Contents

Chapter
Page

AT THE RISING OF THE SUN
3

NOR’EASTER
5

A DRIVE DOWN CAPE
9

FARMING THE SALT SEA
12

With the Captain
12

Weir Fishing
16

Not All Fishing Is From A Boat
20

Not All Fishing Is For Fish
22

“J.F.”
25

AUNT ALICE
30

SOME NIGHT BEFORES
37

SOME PURVEYORS OF NOSTRUMS
43

MODERN HEROES OF THE SEA
49

THE CAPTAINS
52

THE CAPTAINS’ HOUSES
58

Two Captains, Two Sisters
61

East Is West
64

OF CAPE COD FENCES
67

SOME OLD MEETING HOUSE
70

КЕЙП-КОД Это нечто большее

АЛЛАН НИЛ

Материалы, вошедшие в эту книгу, в ином виде публиковались в колонке «Soundside» газеты «Ярмут Реджистер».

Отпечатано в типографии «Реджистер Пресс» Ярмут-Порт Кейп-Код Декабрь 1954 г.

Мы ехали в полном великолепии сентябрьского дня на Кейпе. Это был чудесный мир глубоких синих тонов и зеленых сосен, сверкающих белых песков и солнечного света, который, казалось, пел обо всем вокруг. Я указывал на разные вещи, боясь, что она может их пропустить или не увидеть в них всего того, что видел я.

Она сказала: «Хотела бы я, чтобы ты услышал себя со стороны. Когда ты говоришь о Кейпе, кажется, будто он принадлежит тебе, весь целиком, — и ты относишься ко всем остальным здесь как к своим гостям». На это нечего было ответить, потому что я знал: это правда. И все же я понимал: шансы на то, что через год или около того она сама начнет раздражать какого-нибудь приезжего с материка своей собственнической любовью к этим местам, были выше пятидесяти процентов. Она добавила: «Это действительно очень приятное место, ты же знаешь, особенно в такой день, как сегодня. Но ты объездил весь свет, и отовсюду дороги ведут тебя обратно сюда. Ты никогда не уезжаешь с Кейпа, не протестуя, и мчишься назад, словно боишься, что он исчезнет в твое отсутствие. Что же между тобой и Кейпом?»

И я решил, что все же попробую, и начал:

«Кейп-Код — это нечто большее, и для меня он значит многое...»

Прежде всего, это земля — щедрая и прекрасная земля, а затем — прекрасное и щедрое море, которое ее окружает. И есть особый способ, которым земля и море откликаются на природу и ее переменчивые времена года. Здесь тысячи цветов и тысячи оттенков каждого из них; здесь тысячи настроений, и никогда не знаешь, чего ожидать. Знаешь лишь одно: земля и море здесь, и в них нет ничего скучного.

НА ВОСХОДЕ СОЛНЦА

Это был странный полусвет между вчера и сегодня. Из запутанной сети извилистых дорог можно было следить за фарами машин, которые двигались со всех сторон света к темному очертанию холма. Влажный воздух образовывал сияющие венцы вокруг фар, и их лучи искрились на блестящей, омытой дождем дороге. Иногда машины сворачивали, чтобы объехать ветку или куст, брошенные на их пути ночным штормовым ветром. Иногда свет выхватывал какое-нибудь странное ночное существо, которое юркнуло в заросли у обочины, встревоженное этим неожиданным вторжением в свои владения.

Наконец каждая машина заняла свое место на холме. На главной магистрали внизу, которая змеилась мимо Куивета и Сесуита к Внешнему Кейпу, еще не было движения. Дрожащие линии уличных фонарей, которые издалека мерцали сквозь ветви, казалось, тускнели, когда ночные тени сменялись серебристо-серым цветом. Дождь прекратился, но шторм еще не закончился. Ветер, воющий через залив со стороны Маномета, приводил в замешательство гибкие сосны, гремел ветвями кленов и кустарникового дуба, густо покрытых новыми почками, делая разговор почти невозможным среди людей, которые и без того были заняты тем, что кутались в свои развевающиеся пальто. Залив теперь бушевал, превратившись в белую ярость, с огромными валами, разбивающимися о берег по всей его длине. Можно было слышать их шум, когда они ударялись о пляж. В отличие от залива, озеро внизу выглядело спокойным, холодным, но мирным, и кружащая над ним чайка парила на ветру. Она не шевелила крыльями и не издавала ни звука. Было действительно холодно, и это можно было понять по виду трубача, когда первые ноты великого старого гимна разнеслись над холмами. Хотя солнце еще не показалось на горизонте, небо над ним окрасилось в розовые тона, а быстро несущиеся клочья облаков открыли участки синевы, которых раньше не было. Ветер грубо рвал страницы сборников гимнов, но из группы, сгрудившейся под защитой каменной башни, звуки лились громко и чисто.

Вскоре можно было с уверенностью сказать, что солнце поднялось над морем у Чатема и что день, в конце концов, будет чудесным. Там, за лесами в сторону пролива, деревья начали успокаиваться, и солнечные лучи пронзили облака, играя на них. Вдоль одной стороны залива стал виден длинный низкий выступ Кейпа, словно он только что поднялся из моря; напротив, скалы Маномета выглядели величественно и пурпурно в утреннем свете.

По мере того как светало, воздух становился прозрачнее, и в нем появилась новая мягкость. В этой мягкости и удивительном свежем привкусе чувствовалась весна. Бледная сонливость исчезла с лиц людей, как и со всей земли, а на смену ей пришел новый цвет, который мог быть рожден ветром или этим особенным днем. Наконец машины, которые пробирались вверх по холму сквозь ночные тени, повернули вниз и поехали по извилистым дорогам, где первое солнце уже подсушивало придорожные лужи. Дороги были чисты, сезон был новым, и повсюду можно было видеть символы вечной надежды и обещания.

И вот, наконец, все машины уехали, и Скарго-Хилл остался в одиночестве, чтобы подремать в первые ранние часы яркого нового дня. Внизу на шоссе погасли уличные фонари, а один за другим — и ночные огни в старых белых домах вдоль дороги. Из некоторых домов вверх потянулись первые серые завитки дыма от утреннего очага. И Пасхальное воскресенье на восходе солнца пришло на Кейп.

НОРД-ОСТ

Когда-нибудь в ноябре на Кейпе обязательно случится первый настоящий норд-ост, ставящий эффектную точку в конце осени. Тогда ветры с ревом обрушиваются с северо-востока, взбивая воды Кейпа в белую пену и завывая по углам старых домов. Это те самые ветры, которые гремят вывесками магазинов вдоль Мэйн-стрит, пока проливные дожди бьют по зеркальным витринам, а покупателей и след простыл. Это время проводить в помещении, прижавшись к теплу печи или открытого очага, пока крепкие дома Кейпа оседают под напором ветра, чтобы переждать его. На верхних этажах старые дома мягко поддаются ветру, совершая движения, напоминающие качку корабля в море. Подобно кораблю, они переживут этот шторм, как переживали многие другие на протяжении долгих двух столетий.

Когда норд-ост стихает или переходит в глухой гул, наступает время для Внешнего пляжа — той великолепной полосы береговой линии, которая окаймляет Кейп от Провинстауна до Чатема. Однажды в субботу в ноябре я добрался до пляжа береговой охраны в Носете как раз в тот момент, когда прилив достиг пика, и разнузданная ярость разгневанной Атлантики обрушилась на сушу, создав одно из самых пугающих и внушающих трепет зрелищ Кейпа. Ветер сменился на юго-западный, и солнце пыталось пробиться сквозь облака, но волны громоздились все выше и выше, словно по инерции. Вся поверхность моря представляла собой угрожающую массу истерзанных белых бурунов, которые выбрасывали брызги дымными облаками на сотню футов в воздух. Сами волны достигали высоты более пятидесяти футов и следовали одна за другой с такой дикой интенсивностью, что их было трудно различить. Они с невероятной легкостью подбрасывали массу всякого лесоматериала. У самого берега огромная разбитая баржа перекатывалась с боку на бок и, наконец, была выброшена на пляж, в то время как в ложбинах волн несколько телеграфных столбов и огромное вырванное с корнем дерево подбрасывались так легко, словно были спичками. Берег быстро покрывался данью шторма — необычайной коллекцией предметов всех размеров, цветов и форм, каждый из которых имел свою историю, свое начало, объединенных общим пунктом назначения — внешним пляжем Кейпа. Каждый из них был окутан ватной массой пены, которая извивалась на ветру, переливалась в дрожащем солнечном свете и нагромождалась на пляже, как сугробы снега перед снегоочистителем.

Воздух был полон соли, омытый, свежий и бодрящий, и зов самого пляжа был непреодолим. Осторожно и медленно продвигаясь вперед, я направился на юг вдоль него, а море кусало меня за пятки, и соленые брызги летели в лицо. Это был тот самый пляж, который так хорошо знал Торо и который Генри Бестон так любовно описал в своей книге «Внешний дом»; но даже Бестон, знавший пляж во все времена года и при любой погоде, возможно, не узнал бы его в тот день. Его почти не было видно, ибо почти вся его белая ширина была покрыта разверстыми пастями волн, угрожавших ему. К западу от пляжа соленые болота были полностью затоплены, и вплоть до шоссе 28 вы смотрели на целое море, свинцовое и взбаламученное, что делало весь пейзаж непривычным и странным. Вдоль всего пляжа буруны рвали и разбивались о высокие песчаные дюны. Ходьба стала делом сложным и опасным: море вело себя так, словно было одержимо каким-то злобным умом, с помощью которого могло расставить ловушку для невнимательного. Волны были настолько велики, что, когда они отступали, сотня футов пляжа обнажалась, лишь для того чтобы в следующее мгновение снова оказаться под водой, которая тянулась к вашим ногам и заставляла вас карабкаться вверх по песчаным дюнам в поисках безопасности. Воздух был наполнен непрерывным ревом и шипением моря, но, пройдя немного, можно было предвидеть его следующую атаку по грохоту вала и силе шипения, с которым он проносился по песку.

Ветер сыграл злую шутку с дюнами, изменив не только их форму, но и само положение. В одном месте корабельный рангоут, остаток древнего кораблекрушения, противостоял ветру, который затем вырезал вокруг него огромную вертикальную воронку. Эрозия и ветер оставили огромные столбы песка, балансирующие под собственным весом. Вся избитая полоса пляжа выглядела как миниатюрный, истерзанный Гранд-Каньон. Даже обычно неразрушимая пляжная трава пострадала. Ее корни были обнажены, головки склонены, и по следам на песке можно было угадать дикие метания, которые она была вынуждена совершать по воле ветра. В семи разных местах море прорвалось сквозь барьерный пляж, хлынув через болото к главной дороге. Три из них были глубиной по колено, и когда вы переходили их вброд, вода с огромной силой бурлила вокруг ваших ног. Ходьба стала настоящим испытанием. Наконец показался «Внешний дом», и он чудесным образом не пострадал от шторма. Генри Бестон гордился бы его видом, когда он приютился в дюнах, не заботясь об изменчивом и хаотичном мире вокруг него.

Перейдя вброд еще один прорыв, я оказался у пролива Носет, где море беспрепятственно обрушивалось в сторону материка, а приливные течения обладали особой яростью. Почти час я просидел на крутой дюне и наблюдал, как волны тянутся к суше. Позади меня тонна песка сползла в море с долгим вздохом, который подчеркнул неустойчивость моего положения. Внезапно, однако, солнце во всем своем блеске окончательно пробилось сквозь облака. Тогда ветер показался мягче, и по мере того как прилив отступал, волны становились менее угрожающими. Барашки, теперь сияющие в солнечном свете, приобрели такую красоту, что это совершенно опровергало их разрушительную силу. Над бурунами появилась стая чаек, летящих параллельно берегу и кричащих от вызова, когда они влетали в ложбины волн и вылетали из них. Казалось, они были уверены, что шторм закончился. В нескольких футах вниз по пляжу из-под защиты куста пляжной травы появилась рыжая лисица и осторожно направилась к кромке воды. Она вопросительно понюхала морской воздух, а затем, уже увереннее, потрусила в поисках завтрака. Постепенно огромный широкий пляж показался из отступающего прилива. Он был плоским, влажным и покрытым обломками шторма, но океанский мир возвращался к нормальной жизни. Шторм оставил некоторые следы, которые, возможно, никогда не будут стерты. И он оставил мне воспоминание о дне на Внешнем пляже, которое я никогда не смогу забыть.

ПОЕЗДКА ПО КЕЙПУ

«Да, я был на Кейп-Коде. Доехал до самого Провинстауна и обратно. Там абсолютно ничего нет, понимаете? Только песок да кустарниковая сосна. Как кто-то может там жить или как кто-то может выбрать это место даже для визита — выше моего понимания!»

Каждый житель Кейп-Кода, вероятно, подвергался подобным замечаниям от какого-нибудь «авторитета», который потратил всего полдня, чтобы промчаться по одной стороне Кейпа и обратно по другой, ожидая бог весть каких чудес и представлений, но в итоге ничего не увидев. Это время, когда нужно стиснуть зубы и порадоваться хотя бы тому, что они не вернутся. И все же на минуту хочется показать им, показать, куда вела маленькая улочка, которую они только что так быстро проехали, — к виду, от которого захватывает дух и который полезен для души, показать любую из тысячи вещей, ожидающих тех, кто хочет видеть. Ибо где под солнцем, если не на Кейп-Коде, можно найти такое бесконечное разнообразие ландшафтов и морских пейзажей, сосредоточенных на столь малой площади? Некоторые из новых шоссе, правда, будут неинтересными, но такими они будут везде, ибо построены для века скорости, когда необходимо куда-то спешить и нет времени смотреть по сторонам. Но новые шоссе были спроектированы джентльменами с логарифмическими линейками где-то далеко, и они не имеют ничего общего со старыми дорогами, которые все еще существуют, чтобы дарить радость.

Есть, например, способ добраться до самого низа Кейпа, до Труро и дальше, почти не касаясь главных дорог. Разнообразия хватит на любого. Вы проезжаете курортные поселки, тихие пруды и скрытые озера, фермерские угодья, пляжи, обширные панорамы двух разных морей, плоские равнины и холмистые дюны, соленые луга и пресноводные ручьи, густые сосновые леса и продуваемые ветрами поляны, где сосны и дубы были узловатыми и суровыми, но непокоренными. Вы можете остановиться на минутку, потому что спешить некуда, и прогуляться по особому участку пляжа вдоль залива, где нет коттеджей и людей, а птиц много и они разнообразны. Там залив широко улыбается на запад, туда, где защитная рука гавани Уэлфлит изгибается в море, и на север, где золотой нос острова Лейтенант разрезает воду. Здесь пляж, который можно прочесать, наполненный всяческими сокровищами, тысяча морских романов у ваших ног. Здесь воздух, чистый и свежий, как в начале времен, кружащийся над сине-зеленым заливом, белой полосой берега и соленым болотом, которое на солнце отливает медовым цветом и пронизано венами ярко-синего цвета от высокого прилива.

Покинув пляж, чтобы продолжить путь вниз по Кейпу, вы внезапно попадаете в самый странный пейзаж из всех, где пустоши Уэлфлита и Труро вздымаются из залива в фантастических формах и лишь снисходительно позволяют старой окружной дороге пройти сквозь них — что ей дается нелегко. Холмы были мягко сглажены временем и ветром, и они поднимаются иногда на большую высоту, чтобы затем упасть в защищенные долины, где растут кустарниковые сосны. Это лоскутное одеяло из топографии и цвета, почти задушенное ковром дикой клюквы, которая летом блестит зеленью, а зимой становится алой. Дорога — это американские горки, пересекающие и перекрещивающие железную дорогу, утомительно карабкающиеся вверх и внезапно устремляющиеся вниз, извивающиеся по-змеиному и почти повторяющие себя через пустоши. И за каждым слепым поворотом вы натыкаетесь на очередной захватывающий вид на залив и плоский крюк Провинстауна вдалеке. И всегда вокруг вас песчаные холмы, похожие на огромные океанские волны.

На некоторых холмах стоят дома, настолько ненадежно примостившиеся, что ожидаешь увидеть, как они исчезнут, подобно кораблю в ложбине волн. Иногда дожди рвут склоны и оставляют зазубренные шрамы; иногда ковер из дикой клюквы приподнимается, обнажая песок под ним, розовый на солнце. Телеграфные столбы вдоль шоссе упрямо, но незначительно тянутся через пустоши, черные силуэты, которые приспособились к окружению так, что выглядят так, будто могли быть здесь всегда.

Пустоши выглядят как старые земли, которые могли быть свидетелями написания истории. Посягательства цивилизации на них выглядят временными и неуместными, а в песчаных холмах есть нечто вечное. Эти пустоши смотрели на «Мейфлауэр» в 1620 году и чувствовали ноги первопроходцев Майлза Стэндиша и других пилигримов, которые отправились из Провинстауна исследовать берег Труро. На Корн-Хилле они обнаружили тайник с индейской кукурузой, который должен был так много значить для них в их борьбе за выживание. На этих землях они нашли странную могилу белого человека, что указывало на то, что даже европейцы не были новинкой для этих старых холмов. К югу, в Истхеме, у них была первая встреча с индейцами. Именно этот берег залива обеспечил их родниковой водой, пищей и ощущением земли под ногами, уставшими от качки корабля. Ища знакомое, они нашли эти дюны напоминающими Голландию и тщательно собирали и уносили на корабль любую растительность, которая выглядела как родная. Затем, с новым мужеством, они повернулись спиной к дому. Они повернулись спиной к этим пустошам, которые дали им приют. А затем они поплыли на запад, в бессмертие.

ФЕРМЕРСТВО В СОЛЕНОМ МОРЕ

С капитаном

«Оставайся на Кейп-Коде, парень, — однажды посоветовал мне старик. — Зимой не надо бороться со снегом, а в море полно еды для тех, кто будет ее добывать». Капитан был одним из тех, кто добывал ее с помощью одного из тех замечательных кетботов Кейп-Кода, поначалу продавая свой улов коммерчески, а позже — для развлечения летних гостей на чартерных экскурсиях в пролив. Такая поездка была событием, которого ждешь с большим волнением, и неудивительно, что однажды серым утром он застал меня врасплох с моими глупыми вопросами. Я прибыл к старому рыбному сараю на берегу маленькой приливной реки, запыхавшись и опасаясь, что низкое небо и мягкие серые клочья тумана из пролива могут отменить нашу долгожданную поездку. Я нашел капитана сидящим на перевернутом бочонке, раскалывающим наживку из моллюсков и осматривающим крепкие бухты прочных ручных лесок. Как и многие мои друзья на Кейпе, он никогда не был любителем тратить слова, и когда я вошел в ароматную полутьму сарая, он сказал свое «добрый день», быстро взглянув в мою сторону и слегка кивнув головой. (Ничего больше и не требовалось, потому что если бы он не был рад вас видеть, вы бы в первую очередь не получили доступа в храм, где были разложены все драгоценные инструменты его ремесла, где новичок мог запутаться и все испортить, и куда чаще, чем иногда, капитан удалялся, чтобы подумать и найти убежище от женщин и сложностей жизни вдали от берега.)

«Прояснится ли?» — спросил я его, затаив дыхание и боясь ответа.

«Всегда прояснялось», — ответил он серьезно, и с тех пор я никогда не мог заставить себя задать этот вопрос кому-либо еще.

Капитан, конечно, был прав, и прояснилось гораздо раньше, чем кто-либо мог надеяться: первое за многие дни солнце зловеще сияло сквозь серые небеса, прогоняя туман обратно к Нантакету. В то, что казалось мгновением, скверный день превратился в день редкой красоты, и мы были в кетботе с попутным юго-западным ветром, а золотой солнечный свет сверкал на сине-зеленой воде. Был чудесный запах соли, пеньки и выбеленного солнцем дерева рыбных бочек, которые теперь несли только наши надежды. Был и менее привлекательный запах свежей наживки, на которую возлагали свои надежды кружащие и ругающиеся чайки.

Капитан стоял у руля, его сильно загорелое и обветренное лицо казалось почти черным на фоне утреннего неба. Одна щека была сильно раздута, и тонкая струйка табачного сока медленно сочилась из уголка рта. Иногда он небрежно вытирал ее тыльной стороной ладони в самом естественном жесте, а иногда сплевывал в пролив, но ни одна крошечная капля никогда не попадала на безупречные палубы его корабля. Его глаза были как у индейца, острые и проницательные, всегда настороженные, выхватывающие в море и на удаляющемся, окаймленном соснами берегу то, что я так и не научился видеть, хотя знал, что они там есть. Он говорил только тогда, когда действительно было что сказать, и мы знали, что одна вещь, которую он в конечном итоге скажет, будет заключаться в том, что я могу встать за руль. Несмотря на важность этого для меня, было совершенно против правил просить об этой привилегии до того, как она будет предложена, и я уважал этот кодекс. Когда наступал великий момент, капитан направлял мой курс методом указательного пальца, и его собственная оценка наземных и морских ориентиров оказывалась такой же безошибочной, как любой компас. Вскоре он умело и мистически привел нас к рыболовной отмели, которая была его секретом. (Он давал мне четкие указания три лета подряд, которые оказывались такими же разными и противоречивыми, как и четкими, прежде чем я стал достаточно благоразумным, чтобы больше не спрашивать о местонахождении его личной фермы в соленой воде.) Там мы сидели, согретые солнцем, которое посылало вверх маленькие волны тепла от ярких песков Мономои, и с ленивым звоном далекого буя в наших ушах.

Ритмичный звон колокола в сочетании с медленной качкой лодки был почти гипнотическим и при любых других обстоятельствах, кроме хорошей рыбалки, усыпил бы худшего бессонника. Но рыбалка была хорошей, и было редким удовольствием видеть, как бочки быстро наполняются камбалой, морским карасем и таутогом. Казалось, это может продолжаться вечно, чудесное «вечно», постоянное насаживание наживки и вытягивание, и живые звуки шлепанья из бочек. Но солнце неумолимо двигалось на запад, и после еще одного улова пришло время убирать снасти и сниматься с якоря. Затем мы направлялись к далекому берегу пролива, который теперь был лишь туманной пурпурной линией вдалеке. В сторону острова Грейт-Айленд солнце было оранжевым шаром, полным обещания яркого завтра, но воздух внезапно стал холодным, и пришло время достать теплую куртку, которая была тщательно уложена в маленькой каюте. Капитан теперь отказался от своего «жевания» в пользу потертой трубки, и можно было почувствовать его настроение удовлетворения в конце дня, хорошо проведенного так, как он любил его проводить. Мое собственное нежелание покидать отмель смягчалось мыслями об ужине, ожидающем на берегу, и чистой радостью описания нашей рыбацкой удачи бедным, привязанным к земле соседям, которым я с гордостью доставлял свою долю улова. Оглядываясь назад на те летние вечера, я могу поверить, что у тех соседей часто был избыток рыбы. Но они были добры, любезны и хвалебны, и я ни на мгновение не подозревал, что они не разделяют моего волнения и энтузиазма.

Пролив так же непредсказуем, как и любое море, и были дни, когда кетбот качался, напрягался и никогда не стоял на месте. Одна из самых безопасных и мореходных лодок, когда-либо построенных, она, тем не менее, может совершать самые тревожные движения. Но я никогда не мог позволить капитану считать меня сухопутной крысой из-за потворства морской болезни, и никогда не позволял. Я был благодарен за эту подготовку годы спустя, когда огибал мыс Доброй Надежды на войсковом транспорте, который подбрасывало самыми большими волнами, что я когда-либо видел. Огромные суда, входившие в состав конвоя, полностью исчезали на долгие и тревожные мгновения в разверстых ложбинах волн, а я мог оставаться на палубе, смотреть и даже получать от этого удовольствие. Чувствуя качку огромного корабля, когда он пробирался вокруг Африки, было легко отправить мысли кружиться обратно через море к тому маленькому кетботу на проливе. Я мог бы пожелать, однако, чтобы капитан был там и за рулем. Я чувствовал бы себя в большей безопасности.

Ловля вершами

Весна приходит на Кейп медленно. Она приходит нетвердыми шагами, нерешительная и капризная, шаг вперед и полшага назад. Вы ждете, и вы счастливее от этого ожидания, ибо наконец она уделяет земле все свое внимание, и земля обновляется, зеленеет и сияет посреди своих четырех синих морей. Именно синие моря имеют отношение к робости весны. Летом они — кондиционеры, которые обеспечивают Кейпу комфортную температуру, пока близлежащие города материка изнывают от жары. В ноябре их тепло сдерживает зиму, и угроза снега превращается в дождь. Затем, пока они снова не прогреются, в апреле они будут сдерживать весну. Тогда, когда ваше сердце готово к солнечному свету и обещанию весны, может наступить серия серых дней с леденящим порывом влажного воздуха из пролива, и в вашем нетерпении кажется, что суждено быть году без лета. С еще голых ветвей древних вязов стая ворон каркает, бросая вызов катящимся туманам с берега. Первые прилетевшие малиновки уныло прыгают по траве, словно желая оказаться в другом месте, а крокус выглядит храбрым, но почему-то неуместным. Это тот день, когда вы ищете в поле утешительные подтверждения того, что весна действительно на пути. Тогда вы увидите маленькие зеленые почки на живой изгороди из сирени, которых еще вчера не было. Возможно, через открытую дверь серебристо-серого сарая вы увидите мальчика с Кейп-Кода, наносящего последние идеальные и блестящие штрихи на удочку. Но когда вы проходите мимо большого поля, где рыбацкие сети долго были разложены для починки и пропитки креозотом, и обнаруживаете, что их больше нет, вы знаете, что верши выставлены, и, будь то погода или нет, это весна.

Не так давно, стоя на пляжах пролива весной, можно было посмотреть вдоль берега на восток или запад и разглядеть призрачные леса из шестов для верш с их сложной паутиной сетей, простирающейся от мелководья суши до рыбных путей пролива. Они, как и флотилии небольших рыболовецких шхун, которые когда-то выходили из всех наших заливов, чтобы собрать рыбный урожай, когда-то были важной частью экономики Кейпа. Как и рыболовецкие шхуны, количество верш вдоль берега сегодня сократилось, ибо они дороги в обслуживании, как в капитале, так и в требованиях к людям, которые ими управляют, в плане навыков и тяжелой работы. Но рыба все еще там, и все еще весной вдоль берега выставляются некоторые верши, чтобы поймать ее. Верши состоят из длинной направляющей линии из шестов и сетей, которая идет прямо от берега. На внешнем конце направляющей больше рыбных заборов идут под углом к линии шестов, выходящих с суши. Рыба, всегда опасающаяся прибрежных мелководий, следует за направляющей линией сетей наружу, пока не обнаруживает, что у нее нет видимых средств к отступлению, и единственным очевидным способом побега из этой путаницы кажется небольшой проем, который представляется более логичным курсом из-за количества рыб-собратьев, плавающих позади него. Когда они вошли в манящую дыру, они оказываются в загоне, где таинственный лабиринт сетей простирается не только вокруг них, но и под ними, и они обречены.

Едва ли может быть более сладкое пробуждение, чем под «чух-чит-чух» лодок для верш, слышимое через сверкающие воды пролива в конце весны. Когда я рос, я часто бежал к окну, чтобы наблюдать за белым кильватерным следом от их широких корм до самых верш. Когда я узнавал по звуку возвращающихся лодок — с приглушенным теперь звуком двигателя и лодками, низко оседающими под весом полезной нагрузки, — я был пунктуален на причале, чтобы с широко открытыми глазами наблюдать за разгрузкой серебряного урожая. Пытаясь все это время держаться подальше от суетливой разгрузки, сортировки и пересыпки рыбы льдом для отправки в ожидающие города, я в конце концов получал приз — завернутый в газету сверток скумбрии. Восхитительные, смешанные запахи влажной газетной бумаги, соли и таинственных темных регионов моря сопровождали меня вверх по пляжу и домой.

Однажды я взглянул на работу верш поближе, переплыв на шлюпке через строптивые отмели в устье реки туда, где вода мягко плескалась о крепкий белый корпус в сером предрассветном свете. Я последовал за мужчинами через борт в широкий, коренастый, окрашенный в серый цвет рыбацкий бот, который доставит нас к вершам. Чувствуя себя неуклюжим среди взрослых друзей-рыбаков, которые внезапно были полны дел и делали все правильно в нужное время, я сидел тихо и несколько жалко, пока судно пробиралось к сетям. Было холоднее, чем я когда-либо думал, что может быть на проливе, и одолженная непромокаемая одежда, которая защищала меня от соленых брызг, была жесткой и обладала бескомпромиссной холодностью. Но все это было вскоре забыто в волнении от прибытия к таинственным морским заборам в сочетании с великолепием восхода солнца над Чатемом. Тогда вся лодка ожила от деятельности, и очень скоро она ожила от рыбы. Огрубевшими руками рыбаки схватили сети, и из центра загона они вытащили чудесную рыбу в лодку, тяжелую, бурлящую, красивую и жуткую, серебряную и разноцветную орду таутога, трески, скумбрии и пикши, а также странные и неожиданные вещи моря. В вместительном интерьере качающегося, оседающего судна я вскоре был залит ими, по колено и больше, и это было все, что кто-либо мог пожелать на долгое-долгое время. По пути в порт казалось, что их гораздо больше, чем достаточно, — а еще были кальмары. День теперь был теплее — и теперь только благодаря величайшим усилиям я сохранял свою мореходность. Вернувшись к реке, которую с помощью прилива мы навигировали со стилем и без прибегания к шлюпке, я в тот день не задержался, чтобы посмотреть, как улов отправляется в Бостон.

Прошло некоторое время, прежде чем я понял, как сильно мне действительно понравилась моя поездка к вершам, но вскоре я обрел огромное новое восхищение и уважение к людям, которые их возделывали. Сейчас в проливе меньше судов, «чух-чухкающих» к меньшему количеству верш, но все же серым утром в апреле вы можете обнаружить, что сети и длинные стопки серебряных шестов покинули свое сухопутное существование в полях Кейпа, чтобы отправиться на работу на фермы в соленой воде. И все еще через синие воды пролива вы можете услышать музыку маленьких судов на пути к сетям. Тогда вы знаете, что люди Кейпа пожинают урожай для аппетита города — и особенно вы знаете, что это весна.

Не вся рыбалка ведется с лодки

Не вся ловля вершами ведется с лодки. Через Кейп от пролива находится залив Кейп-Код, и там, пользуясь своей необычной океанографией, некоторые изобретательные жители северной стороны имеют другой вид ловли вершами, который, насколько я знаю, уникален. Во многих частях залива отмели во время отлива простираются так далеко от пляжа, что их внешние края во время прилива находятся в пределах рыбных путей. Пользуясь этой особенностью, люди северной стороны устанавливают свои сети на отмелях таким образом, что во время отлива загон верш со всеми его бьющимися пленниками оказывался почти на суше. Чтобы собрать улов, им не нужна была «чухкающая» лодка для верш. Вместо этого они использовали телегу на высоких колесах, запряженную лошадьми, на которой они отправлялись через отмели, чтобы вернуться тяжело нагруженными дневным уловом. В наши дни вы все еще можете увидеть ловлю вершами таким образом, но транспортное средство чаще является ржавеющим «Фордом Т», и он никогда не заменит для меня морских лошадей и их выцветшие синие телеги. Эти телеги были построены для одной цели. Они принадлежали скорее морю, чем суше, и их пилоты заслуживали титула «капитан» так же верно, как и их собратья на глубоководных судах — ибо отмели были коварны каналами, и требуется больше, чем немного знаний, чтобы спланировать рабочую поездку туда и обратно перед лицом наступающего прилива. Я часто наблюдал за этим странным видом рыбалки на северной стороне, следуя за синими телегами к загону, чтобы посмотреть на погрузку рыбного урожая. Однажды была молодая девушка, которая с большим уважением обращалась к своему дедушке как к «капитану», и я не помню, чтобы кто-то думал, что в этом есть что-то смешное. Не было ничего смешного и в ее способностях как «помощника», когда скрипучее путешествие телеги к загону завершалось и начиналась работа по сортировке и погрузке. Она заходила в извивающееся море рыбы со всей невозмутимостью и мастерством эксперта, орудуя лопатой и вилами, и работая ими направо и налево, пока, наконец, телега не наполнялась и морская лошадь не поворачивала к своему родному порту. Если бы я знал, где сейчас та молодая девушка со светлыми волосами и в синих джинсах, я бы сказал ей, насколько удивительно умелой она казалась мне, когда занималась своей работой. Я бы поблагодарил ее, и ее капитана тоже, за незабываемую картину синей телеги с ее сверкающим серебряным грузом, совершающей свой нетвердый путь по отмелям, в то время как позади них ленивые чайки кружились с криками над отбракованной рыбой загона, а в воздухе был чудесный вкус свежего, наступающего прилива.

Не вся рыбалка — ради рыбы

Не так много лет назад, и впервые за более чем столетие, давняя традиция трезвости на Кейп-Коде столкнулась с угрозой, которая была результатом самого любопытного урожая из моря. Это было в дни до и сразу после Великой депрессии, когда неожиданная удача пришла во многие части Кейпа. Узкая полоса суши была окружена морем, а море было путем к свободным землям за водой, которые не участвовали в благородном эксперименте, известном как Закон Вольстеда. Многие «капитаны» Кейпа вдоль побережья снова услышали старый зов предков моря и без колебаний приняли работу по перевозке грузов контрабандного спиртного в удобные маленькие реки и гавани побережья, которые они знали так хорошо. Он играл в опасную игру, отчасти ради денег, отчасти ради чистого удовольствия выиграть своего рода игру в «зайцев и гончих» в морском мастерстве у береговой охраны, и отчасти из убеждения, что закон был достаточно плох, чтобы не заслуживать полного повиновения. Часто существует убеждение, что законы материка не приспособлены к точным потребностям Кейпа. Так случилось, что темными ночами вдоль берега было много активности, а в тусклом свете утра после появлялся серый корпус катера береговой охраны, всегда опаздывающий, но всегда азартный и жаждущий.

Иногда незаконный груз спиртного прятали в мелководье у берега, чтобы забрать его в более позднее время; иногда погоня береговой охраны была достаточно близкой, чтобы чувство приличия указывало на сброс груза перед быстрым побегом в окутывающую темноту пролива. Затем, с типичными капризами приливов Кейпа, огромные кучи мешковины обнажались во время отлива, и с резиновыми сапогами и тачками (и молчаливым пониманием того, что нет необходимости уведомлять власти до утра) люди вдоль берега начинали новый вид урожая из моря. Грузы, которые могли стоить более 100 000 долларов, были разделены, чтобы найти свое место отдыха, наконец, в подвалах и сараях Кейп-Кода. Из-за баррикады импортного — и почти бесценного — шотландского виски новые рыбаки Кейп-Кода сочувственно, но счастливо улыбались засушливым и лишенным выхода к морю Соединенным Штатам. Конечно, многие грузы достигали своих намеченных пунктов назначения через канал. Один отправился в катафалке, который был частью сложной похоронной процессии, и краснолицые полицейские не осознавали этого до двадцати четырех часов после того, как они торжественно и уважительно помогали его легкому проходу вверх по Кейпу и в Бостон.

Жители Кейп-Кода, которые участвовали в сборе мешков из мешковины, полных покрытых соломой бутылок радости, следовали давней традиции пляжного поиска и спасения. Многие были бы недоверчивы к предположению, что любой дар моря не является по праву случаем «кто нашел — тот и взял». Сомнительно, что какая-либо игра «кто нашел — тот и взял» когда-либо проводилась с большим энтузиазмом, пока, наконец, Закон Вольстеда не был отменен и торговля спиртным не прекратилась. Для некоторых это была не самая гордая страница в истории Кейп-Кода, но это была, несомненно, одна из самых интересных.

Есть еще кое-что о Кейпе. Это люди. Были — и будут снова — очень великие, и были, и будут снова довольно посредственные. Есть герои песен и историй, и есть повседневные герои, которые живут храброй и хорошей жизнью, и никто об этом не слышит. Житель Кейп-Кода не из тех, кто трубит в свой рог. Он также не из тех, кто любит спорить. Его ответ на совершение невыносимой грубости — игнорировать его. Вот почему некоторые жители материка возвращаются домой, чтобы читать лекции людям о «холодности» жителей Кейп-Кода. В нем есть присущая целостность, которая, подобно его работе и играм, его дому и здоровью, окрашена землей и морем и солеными бризами, которые проносятся над ними. Земля и море работали над ним так же верно, как он работал над землей и морем. И когда он уезжает, это чтобы мечтать о коттедже у моря и возвращении на землю, которая является домом.

«Дж. Ф.»

Мой хороший друг, Дж. Ф. Смолл, который держал продуктовый магазин в нашей деревне на Кейпе, возможно, не считался великим человеком по сегодняшним стандартам, но я считал его таковым в годы, когда я рос, и буду считать всегда. Он был добрым, честным и эффективным, и у него была философия, которая соответствовала любой ситуации.

Магазин Дж. Ф. был своего рода центром сообщества в те дни, и это был хороший магазин, не один из тех новых, где вы везете маленькую тележку и чувствуете себя глупо и не можете ничего найти, а тот, в котором он любезно и одновременно помогал вам с хорошим товаром и хорошим разговором, и у всех все равно было много времени. Это был хорошо построенный магазин, своего рода греческое возрождение с акцентом Кейп-Кода, тщательно чистый внутри и сияющий снаружи. Только его огромные передние окна и бледно-желтая обшивка отличали его от деревни аккуратных белых домов, которые расположились вокруг него. Чтобы компенсировать это, на его крыше была очаровательная башенка, с которой можно было увидеть пролив. Вдоль передней части магазина была вместительная веранда с двумя большими скамейками. На их реечной спинке была выцветшая реклама биттеров доктора кого-то там, но биттеры уже вышли из моды, и вы вряд ли смогли бы прочитать рекламу в любом случае, потому что скамейки никогда не были пустыми. Они были расставлены как раз так, чтобы ловить приятные бризы из пролива, и они были для отдыха и разговоров.

Внутри магазина и вдоль каждой из двух боковых стен были ряды и ряды узких деревянных полок, которые доходили прямо до декоративного жестяного потолка. На полках была красочная масса консервов, овсянки «Квакер» и чая, и если вы хотели что-то с высоких, Дж. Ф. доставал это для вас багром. Его прицел был ловким и верным, и всегда было искушение попросить что-то из редко востребованных товаров с высоты. Перед каждым из ярусов полок был длинный прилавок, на котором лежали готовые заказы и ежедневные спецпредложения, но особенно там были очень замечательные и дразнящие стеклянные витрины. Стеклянная витрина справа от магазина содержала кукурузные трубки и прессованный табак, шнурки для обуви, рабочие перчатки и рыболовные крючки, все в упорядоченном беспорядке, который делал все легкодоступным. Независимо от того, сколько было продано, этот дисплей всегда казался чудесно неизменным. Но именно стеклянная витрина на левом прилавке всегда привлекала мое внимание, ибо внутри нее в полковых рядах были выставлены все чудеса мира маленького мальчика. Там были гладкие, вьющиеся лакричные кнуты и лакричные палочки в форме сигар; конфеты со вкусом банана в форме бананов, конфеты со вкусом мяты в форме мятных листьев, конфеты из арахисового масла в форме розовых атласных валиков; были мятные конфеты в форме сердца с красными девизами вроде «Я люблю тебя» и «О, ты, малыш», были большие круглые шоколадные «Старомодные», оранжевые и белые «кукурузные зерна» и многие другие предметы, чтобы держать мальчика в мучительной, чудесной нерешительности. Время было ответственно только перед вашим собственным аппетитом, и как только вы принимали решение, пенсовые конфеты тщательно отсчитывались и клались в беспорядке в маленький коричневый пакет с веревочкой вокруг шеи. Только позже, по дороге домой, обнаруживалось, что каким-то образом в пакет было подброшено несколько лишних штук.

В задней части магазина Дж. Ф. был упаковочный прилавок с огромным рулоном мясницкой бумаги и очаровательной веревкой, которая свисала из декоративной железной клетки на высоте потолка. В задней части магазина также были массивные раздвижные двери холодильной камеры, где висели все хорошие куски мяса. А еще там было отверстие для печи, аккуратно замаскированное летом красивой хромолитографией озера Комо, но зимой удерживающее блестящую трубу, которая вела к большой угольной печи. Веселое свечение от этой печи зимой было настоящим притяжением для мужчин деревни, которые, казалось, предпочитали его теплу своих собственных кухонь. Вокруг нее всегда была группа кресел-качалок, и они никогда не были пустыми. Они были для отдыха и разговоров.

Дж. Ф. управлял своим магазином в одиночку, за исключением того, что по мере того, как летнее население начинало расти, он нанимал мальчика для доставки, на лошади с телегой в течение многих лет и, наконец, на небольшом грузовике с названием заведения, скромно провозглашенным на его бортах. Он был нетороплив, и когда он стал успешным, это было почти так, как если бы это было неизбежно, хотя вы знали лучше. Однажды банк Кейпа попросил его войти в состав Совета директоров.

«Я доехал до того блестящего нового здания, — сказал он мне, — и казалось, что даже машина задерживалась по пути. Когда я добрался туда, я просто ходил взад-вперед снаружи и смотрел на банк и думал: «это не место для тебя, Дж. Ф.». Наконец я набрался смелости войти, и они все сидели вокруг стола, ожидая меня. Они представили меня всем вокруг, как будто я был действительно кем-то, а затем они перешли к делу. Я говорю вам, это было не что иное, как неприятности. Казалось, что мне нечего сказать, но я немного подумал об этом, и мне это не понравилось. Мне показалось, что в мире и так полно неприятностей, чтобы я сидел там и слушал о них больше и выносил суждения о людях, которых я даже не знаю. Поэтому, когда все закончилось, я пришел домой и написал им письмо, в котором сказал, что буду рад перестать быть директором, и я никогда не возвращался».

Дж. Ф. подумал минуту, а затем выражение недоумения, недоверия и хорошего настроения появилось на его лице.

«Знаешь что? — сказал он. — На стене той комнаты висит моя большая фотография. Под ней латунная табличка с моим именем и надписью «Бывший директор»!»

Возможно, Дж. Ф. был уже неуместен в двадцатом веке. Его первое, тревожное осознание этого пришло только в тридцатые годы, когда магазин все еще процветал, а жизнь в целом была такой же простой, как всегда.

Именно в тридцатые годы из Вашингтона начало исходить много новых терминов, и Кейп впервые услышал о «маленьких людях» и «забытом человеке». Ни один житель Кейп-Кода не подумал бы о себе или своих соседях как о маленьких людях, и никто на местном уровне, по крайней мере, никогда не был забыт. Дж. Ф. всегда предоставлял кредит и часто давал товары, чтобы помочь соседям пережить трудные моменты плохих лет клюквы или рыбалки. Катастрофа, такая как пожар, была прямой ответственностью всего сообщества. В остальном большинство людей в нашей деревне в те дни помогали себе сами — и никогда не представляли, что есть какой-то другой путь. Тем не менее, колеса правительства начали вращаться, и в Вашингтоне не было сомнений, что Кейп является частью Соединенных Штатов. Каждая почта приносила Дж. Ф. новую форму для заполнения. Это был либо запрос о делах, которые он всегда считал личными, либо набор правил, которым нужно следовать при управлении продуктовым магазином.

Какой бы профессор ни разработал эти бланки, можно было с самого начала побиться об заклад, что он никогда не бывал в сельской лавке. Бедняга Дж. Ф. часами щурился сквозь очки на эти дьявольские бумаги. Иногда он спрашивал моего мнения, но я, будучи еще совсем «зеленым» выпускником колледжа и переполненный идеями о «веке простого человека», понимал в этих бланках не больше, чем он. В конце концов он в недоумении пожимал плечами и сваливал их в кучу на краю прилавка для упаковки товара.

Шли недели, и стопка бланков росла, пока наконец не стала слишком большой для упаковочного прилавка. Тогда их переложили на пол, где они почти скрылись из виду и о них можно было бы забыть, если бы не письма, которые приходили все чаще, а требования в них становились все настойчивее. Через полгода груда правительственной макулатуры стала монументальной, а письма — почти угрожающими.

Однажды из Вашингтона пришло заказное письмо. Оно выглядело очень грозно и очень важно. Дж. Ф. никогда не говорил мне, что было в том письме, но вскоре после прочтения он наклонился, собрал монументальную стопку бланков и положил их на упаковочный прилавок. Он аккуратно и методично завернул их в добротную оберточную бумагу и крепко перевязал бечевкой, свисавшей из маленькой железной клетки под потолком. К огромному свертку он прикрепил конверт, адресованный правительству в Вашингтоне, а внутри конверта лежала записка, написанная его аккуратным, тщательным почерком:

“Dear Sir:

I do not know what it is you want me to do and

I am too old now to take the time to figure it out.

 I give up. I am closing the store.

Respectfully,

J.F. Small”

Подготовив сверток и проверив, пригоден ли он для пересылки, он взял его и прошел мимо стеклянных витрин с конфетами и жевательным табаком, не оглядываясь по пути к почтовому отделению. Продуктовый магазин был закрыт.

Весь товар в магазине был спешно распродан, но Дж. Ф. сохранил здание, стулья, предназначенные для отдыха и бесед, и печь, которая давала тепло зимой. Он также сохранил широкое крыльцо с двумя скамейками, расставленными именно так, чтобы ловить бризы с пролива. Я часто сидел там вместе с ним, глядя сквозь большие окна на чистые, но пустые стеклянные витрины и на призрачные тени, оставленные давно исчезнувшими банками на рядах полок. Мы сидели, курили и разговаривали, а иногда молчали, наблюдая, как мимо проносятся новенькие блестящие автомобили летних отдыхающих, спешащих в новый супермаркет в конце улицы.

ТЕТЯ ЭЛИС

Прямо на углу, где Мейн-стрит встречается с Хай-Бэнк-роуд в Южном Деннисе, стоит маленький серый домик, построенный еще в 1835 году капитаном Элеазаром Никерсоном. Над дверью красуется красивое веерное окно, выделяющее этот домик среди других подобных в деревне. Лозы глицинии пробились сквозь настил крыльца и теснятся вокруг веерного окна, а сирень прижимается к углу дома. Сейчас это пустой и печальный дом, и он уже никогда не будет прежним без тети Элис. Но он будет стоять вдоль Хай-Бэнк еще много лет, его снова будут любить, и он снова услышит смех, потому что он был построен на века. И построен он был с большим мастерством — от внешнего зубчатого декора до прекрасных старинных панелей. Он навсегда останется «домом тети Элис».

Я только что подошел к дверям старой белой церкви в Южном Деннисе после воскресной службы, когда почувствовал, как меня дернули за рукав, и обернулся, чтобы встретить тетю Элис. Она была маленькой, оживленной, и трудно было поверить, что ей около восьмидесяти. Она была опрятна, как с иголочки, в ее глазах мерцали искорки, выдававшие чувство юмора, а в том, как она держалась, чувствовалась огромная внутренняя сила. Она была полна энтузиазма по поводу газеты «Ярмут Реджистер» и хотела предложить свои услуги, чтобы хоть чем-то помочь. Так в восемьдесят лет она стала деревенским корреспондентом газеты: собирала новости, записывала их безупречным английским языком твердым, точным почерком и предваряла их подходящим стихотворением, которое в любое время года звучало как дыхание весны. Проблемы других людей всегда были для нее важнее собственных, и прошло немало времени, прежде чем я узнал о ней побольше. Когда же я узнал, то понял, что моя новая подруга — одна из последних живых представительниц той большой и мужественной группы женщин Кейп-Кода, которые ходили в море.

Многие невесты Кейп-Кода следовали за своими мужьями в море, предпочитая опасности и неудобства такой жизни одиноким ночам на Кейпе, где их вечно преследовал страх получить известие о том, что они пополнили легион женщин, овдовевших из-за моря. Многие рожали детей в море и с какой-то трогательной ревностью пытались превратить мужнины суда в дом. Им было важно быть рядом со своими мужчинами, но, несмотря на все старания украсить быт и сделать все уютным, качающиеся суда были далеки от тех удобных белых коттеджей, в которые они надеялись когда-нибудь вернуться, чтобы жить, всегда видя море, но больше не быть в нем.

Многое из силы тети Элис, должно быть, передалось ей от матери, которая в 1882 году отправилась в Нью-Йорк со своей десятилетней дочерью Элис, сестрой Элис Хелен и огромным количеством багажа, чтобы сесть на трехмачтовый барк мужа «Обед Бакстер» и отправиться на другой край света. Судно направлялось на Восток, перевозя керосин и масло для ламп Китая, и, пока корабль кидало в бурных водах февральского севера, пары масла постоянно просачивались через люки. Это, в сочетании с постоянной качкой, обеспечило всем женщинам тяжелые две недели морской болезни, от которой не было ни лекарства, ни надежды, кроме как перетерпеть и выработать иммунитет. Они справились — и стали такими же морскими волками, как и любой из членов экипажа.

Шкипер, отец тети Элис, сделал все возможное, чтобы воссоздать для своей семьи нормальную жизнь на борту судна. Каюты были обустроены максимально похоже на гостиную дома на Кейп-Коде, вплоть до фисгармонии, которая служила для развлечения в течение недели и как церковный орган для регулярных воскресных служб на борту. Там были ковры, удобные кресла и настоящие кровати, а для детей — собака и аквариум с золотыми рыбками. На верхней полке главной каюты стоял ряд красивых хрустальных банок, из которых детям ежедневно выдавали порцию разноцветных леденцов. Образование не было заброшено: на борт взяли большой запас школьных учебников, по которым дети под присмотром матери и отца выполняли ежедневные уроки. Каждое утро капитан проводил короткую религиозную службу, а каждый вечер семья читала Библию при свете масляной лампы, которая раскачивалась вместе с судном, идущим на запад. Когда школьные и домашние дела были закончены, дети заворачивались в одеяла и смотрели, как холодные воды скользят мимо носа корабля. Они с жадностью высматривали на горизонте другие паруса, и наступал волнующий момент, когда другие американские суда приближались, чтобы обменяться навигационными новостями, сплетнями о родных портах и друзьях с Кейпа.

Тетя Элис покинула Нью-Йорк в день рождения Вашингтона, и прошло более трех долгих месяцев, прежде чем корабль увидел землю. И это была довольно мрачная и неприветливая громада острова Рождества, а не мягкие и знакомые очертания берега Кейп-Кода. Как и многие другие путешественники после них, они, должно быть, чувствовали, что магия «Рождества» — это неверное название. Но впереди были другие земли, каждая со своими сюрпризами. У мыса Ява-Хед дикая и шумная толпа почти нагих местных торговцев облепила судно, предлагая живых кур и свежие фрукты, и как только девочки преодолели страх перед их странным видом, они были полны благодарности за перемену в меню.

«Обед Бакстер» прибыл в Шанхай 25 июня, через четыре месяца после выхода из Нью-Йорка. Шум и суматоха этого порта в любом случае поразили бы жену и двух маленьких дочерей с Кейп-Кода, но ситуация осложнялась тем, что внезапная болезнь капитана отправила его в больницу, оставив семью в одиночестве. Стойкость Кейп-Кода проявилась тогда, как ей предстояло проявиться еще не раз. Миссис Бакстер собрала двоих детей и сняла номер в одной из городских гостиниц. Оттуда они посещали больницу и находили время для осмотра достопримечательностей. Каким это должно было быть испытанием, когда матери приходилось действовать бесстрашно, чтобы скрыть свои худшие опасения от детей! И все это в стране, находящейся за многие тысячи миль от мирной Мейн-стрит в Южном Деннисе, полной странных видов, звуков и запахов. Когда они шли по улицам, орды нищих, пугливо болтая, дергали их за одежду и толкали, так что требовался величайший самоконтроль, чтобы не показать страха. Однажды первый помощник капитана пришел в такую ярость от того, что его толкали, что толкнул китайца назад. Кули упал в лодку, сломал шею и умер, а помощника арестовали и отправили в тюрьму. В ожидании суда он заразился страшной холерой, свирепствовавшей в городе, и умер. Теперь отец-капитан был болен, первый помощник мертв, и три женщины с Кейпа остались еще более одинокими, чем прежде.

Наконец капитан, хотя и был явно далек от выздоровления, был выписан из больницы, и семья воссоединилась. Стоя в гавани в ожидании попутного ветра, они пережили настоящий тайфун, который нанес ущерб судам в порту, но, к счастью, не повредил «Обед Бакстер». Ища укрытия от тайфуна, в гавань вошли другие американские капитаны. Они, должно быть, показались семье из Южного Денниса очень желанными гостями. Там был мистер Тэтчер из Ярмута и мистер Эндрюс из Вудс-Хоула (в конце концов, Вудс-Хул находился всего в двух днях езды на повозке от Денниса), и вместе с другими американцами, объединенные морским товариществом, они образовали американское соседство в гавани Шанхая. Было много визитов, обмена сплетнями и подарками, а поскольку благоприятный ветер задерживался, появилась возможность снова сойти на берег, на этот раз с друзьями и в более благоприятных обстоятельствах. Были осмотры достопримечательностей, охота за сувенирами — восточными безделушками, которые когда-нибудь украсят каминную полку в маленькой гостиной дома, и поездки на рикшах за никель, по сравнению с которыми ежегодное появление карусели в Хайаннисе казалось скучным и дорогим.

Забрав остаток груза в Гонконге для обратного пути, «Обед Бакстер» взял курс домой. В Яванском море произошло одно из величайших извержений вулканов современности, которое придало небу странный, ярко-оранжевый оттенок, так что каждый день был похож на вечный закат. Девочки занимались тем, что вычерпывали корзинами пемзу и лаву из моря, которое на многие мили было серым от вулканических обломков. (Когда я в последний раз навещал тетю Элис, у нее у кухонной раковины лежал кусок этой пемзы, и она говорила, что он отлично подходит для чистки кастрюль и сковородок.) «Обед Бакстер» бороздил Южные моря, проходя через яростные штормы и высокие волны, и через штилевые полосы, когда корабль висел без движения на зеркальной глади моря. А затем, когда до дома оставались еще тысячи миль, судно постигла настоящая трагедия — смерть капитана.

Теперь овдовевшая мать и две маленькие дочери столкнулись с настоящим испытанием мужества и самообладания. Корабль находился под командованием второго помощника, который лишь недавно был повышен капитаном из рядовых матросов. Однако он хорошо усвоил свои уроки, и ничего не оставалось, как плыть дальше. Мать тети Элис твердо стояла на одном: останки ее мужа не должны быть преданы морю, они должны покоиться там, где он сам хотел бы покоиться — на холме в Южном Деннисе. Понимающий экипаж подготовил тело, как мог, и после короткой религиозной службы обитый флагом гроб был закреплен на палубе для долгого пути домой. Затем, спустя почти год отсутствия, «Обед Бакстер» с флагом, приспущенным в знак траура по ушедшему шкиперу, прибыл в Нью-Йорк. Теперь матери предстояло организовать поездку обратно на Кейп, где ей нужно было начать новую жизнь на берегу. Они пересекли бескрайнее и алчное море, дошли до другого края света и вернулись обратно на маленьком судне, которое, если не считать мастерства у руля, было во власти ветра. Они столкнулись с тайфуном и вулканом, дикими волнами и безжизненным штилем, болезнями и смертью, и сотней моментов ужаса перед неизвестностью. Но жизнь продолжалась, и вы благодарили Бога, что все обошлось, ибо в морском сообществе море унесло так много жизней и принесло столько трагедий, что жители Кейпа встречали удары судьбы так же храбро, как их крепкие суда противостояли яростным морям мира. Это была часть той силы, которую я чувствовал в тете Элис с нашей первой встречи. Это была сила, проистекающая из глубокой веры в Бога и в Его чувство целесообразности всего сущего — в эпоху, когда жизнь была нелегкой и выживали только сильные.

Но наряду с духовной силой у тети Элис было много других качеств. В восемьдесят лет ее единственной нетерпимостью было отношение к людям, которые настолько озабочены своей старостью, что не видят чудесного мира вокруг себя, и особенно природных чудес Кейп-Кода, его земли и четырех морей. Она любила свет, смех и музыку, и они были так же важны для нее в восемьдесят, как и в восемь лет, когда она танцевала и пела для развлечения своего отца-моряка. Однажды, когда местная группа ставила спектакль в Либерти-холле в Южном Деннисе, я по глупости выразил удивление, когда она сказала мне, что посетила оба представления и была среди первых зрителей. «Как же, — воскликнула она! — Неужели ты думаешь, что я могла сидеть дома, ничего не делая, пока через дорогу происходило такое событие?» Но она никогда не могла просто «ничего не делать». Пока она мыла посуду, ее ум был занят сочинением маленьких стишков, а когда домашние дела были закончены, она занималась обширной перепиской, или новостью для «Ярмут Реджистер», или, возможно, разбирала свои воспоминания о морском путешествии, глядя на картину маслом с изображением «Обед Бакстер», которая висела в ее гостиной. Она могла предаваться воспоминаниям о былых днях, когда посещала первый класс новой средней школы в Южном Деннисе, или о том, как они с мужем пели дуэтом на службах в старой белой церкви на Мейн-стрит, но она никогда не жила прошлым, потому что была слишком заинтересована тем, что принесет завтрашний день.

Маленький домик на углу Мейн-стрит и Хай-Бэнк в Южном Деннисе теперь пуст и одинок, и скоро начнут проявляться признаки того, что некому «привести его в порядок». Я скучаю по своим визитам в старый дом, но я всегда буду помнить — и с благодарностью — прекрасную дружбу, которая дала мне многое для воспоминаний и понимание того характера, который вел жителей Кейпа к достижению величия по всему миру.

НЕКОТОРЫЕ «НОЧИ НАКАНУНЕ»

Если есть что-то, чем житель Кейпа всегда гордился превыше всего, так это его независимость. Пусть на материке принимают какие угодно решения и придерживаются любых условностей, которые им нравятся, житель Кейпа сам примет решение по вопросам, прежде чем подписываться под ними. Это традиция, которая досталась нелегко и которая еще на заре американской истории требовала жертв, героизма и затрат навыков и богатств людей, как на суше, так и на море. В 1776 году несколько городов Кейпа собрались и дали свое одобрение Декларации независимости от Великобритании за месяц до того, как официальная Декларация была издана в тот памятный и давний день Четвертого июля. Известие о Декларации в первое Четвертое число стало поводом для почти всеобщей великой радости и празднования по всему Кейпу, и дух независимости, царивший в ту ночь, царил и в последующих празднованиях вплоть до настоящего времени. «Ночь накануне Четвертого» приобрела на Кейпе совершенно особый и уникальный колорит. Ее ближайшим аналогом на материке был бы старомодный Хэллоуин в эпоху до «сладость или гадость», вместе с празднованием Свободы и Независимости, которое имело некоторые черты вседозволенности. Это была ночь, когда неистовый звон церковных колоколов в полночь третьего июля возвещал начало ночи веселья и шалостей, на которые уходил целый год планирования. По крайней мере, некоторые из сыновей «Сынов свободы» объявляли себя на одну ночь вне закона. Облеченные властью становились законной добычей в «Ночь накануне», и им, а также более ворчливым или менее популярным жителям деревни, всегда выпадала сомнительная честь первыми обнаружить свои нужники перевернутыми среди грохота и вспышек гигантских петард и звука бегущих революционных ног по песчаным улицам деревни. Первые лучи рассвета открывали все еще дымящиеся пепелища костров на Мейн-стрит и жуткие фигуры, сожженные в виде чучел. Они открывали таинственно перемещенные вывески магазинов и нелепое зрелище карет и повозок, хитроумно водруженных в опасном положении на крыши деревенских домов. Первый свет праздника также открывал формирование парада «ужастиков», который начинался на Мейн-стрит и вился через всю деревню на радость маленьким детям, чьи глаза были тяжелы от бессонной ночи ожидания. Теперь они были вооружены припасенными петардами, и самым большим героем среди них был тот, кто придумал самый громкий взрыв. «Ужастики» носили фантастические маски и старую одежду и ехали в древних и дряхлых транспортных средствах города, которые были одолжены или присвоены путем ночной реквизиции.

Парад «ужастиков» знаменовал конец ночи свободы и неразберихи и уступал место более официальным празднованиям дня. Затем следовал характерный для Кейпа клэмбэйк с чудесным ароматом дымящихся морских водорослей и моллюсков, заменяющим едкий запах запала и пороха. Затем следовали концерты духовых оркестров, где красиво одетые музыканты трубили «Звездно-полосатый флаг» изо всех сил, заменяя звук взрывающихся петард. Там, где они не справлялись, почти преуспевали неизбежные речи приезжих политиков и местных патриотов. (Это было хорошее время для низовой агитации, и тема, предоставляемая Четвертым июля, не могла быть более популярной.) С наступлением темноты многие деревни устраивали официальный фейерверк, ракеты и красивые композиции, где внезапно из темноты появлялись в пылающих красках безошибочно узнаваемые портреты Вашингтона и Линкольна, флейты и барабаны «Духа семьдесят шестого года», и, наконец, среди последних «охов» и «ахов» восхищенно счастливой и уставшей толпы — сама «Старая слава», еще более красивая и гордая, чем когда-либо, развевающаяся на механическом бризе мягкой июльской ночи. Это были великие и счастливые дни, то, чего ждали и о чем говорили много месяцев. Но как бы ни был хорош день, как бы ни было хорошо организовано празднование, именно история о выходках «Ночи накануне» всегда жила дольше всех. Ибо именно тогда облеченных властью часто склоняли закрыть глаза на бушующий дух независимости — и лидерство на время переходило в руки жизнерадостных молодых людей города, которых часто возглавлял «Плохой мальчик» города.

В большинстве деревень был свой «Плохой мальчик», так же как был свой дурак. Обычно это был переросток, великовозрастный правонарушитель, вечный подросток, который, тем не менее, обладал изобретательностью в придумывании уникальных возмутительных выходок, что делало его объектом своего рода извращенного восхищения. В деревне, где я вырос, титул «Плохого мальчика» был повсеместно присвоен Генри.

Генри, несмотря на широкую полосу откровенной порочности, был человеком несомненного обаяния и обладателем, когда он хотел ими воспользоваться, необычайного природного остроумия, навыков и интеллекта. Он был хорошим работником на рыболовном судне, опытным каменщиком, плотником выше среднего, острословом и рассказчиком, и, к взаимному несчастью для него самого и общества в целом, он также был редким мастером по части бутылки и стакана. Мудрый работодатель платил Генри жалованье только по самому завершении работы, если вообще рассчитывал увидеть его снова. Это полностью устраивало Генри, который осознавал свою слабость и с величайшим уважением относился к работодателям, которые поступали с ним соответствующим образом. Ибо когда для Генри наконец наступал день получки, за ним следовала неделя или более выдающегося празднования, так же верно, как ночь сменяет день. Одно такое празднование закончилось его возвращением из Нью-Йорка в такси с обезьяной и попугаем в качестве попутчиков. Направив водителя к аккуратному белому дому, Генри попросил его подождать, пока он зайдет внутрь за деньгами, чтобы оплатить проезд. Водитель был явно впечатлен легкими манерами и дружелюбием Генри, но после того, как прошло несколько минут без признаков пассажира, водитель поспешил к двери дома. Пожилая и благородная леди с Кейпа ответила на поспешный стук.

— Где ваш муж? — потребовал таксист.

— Мой муж? — отозвалась добрая леди. — Мой муж умер двенадцать лет назад!

Конечно, так оно и было, и ничего нельзя было поделать. Генри, зная, что его соседи по Кейпу не очень-то любят запирать двери, небрежно вошел через парадную и, оставшись незамеченным, быстро вышел через заднюю дверь в безопасность соседних лесов и знакомых мест.

Эпизоды с Генри обычно происходили в весенние и летние месяцы, потому что он планировал проводить холодные дни в Барнстейбле, наслаждаясь теплом, едой и гостеприимством окружной тюрьмы. Его там всегда ждали в это время, и он почти никогда не менял распорядок. Он был популярен среди сокамерников и тюремного персонала, и, если его преступления и были частыми, они всегда носили сравнительно незначительный характер. Однажды, правда, он предал правила гостеприимства, и можно поверить, что его хозяева, должно быть, отнеслись к этому крайне неодобрительно. Это был тот случай, когда Генри, отбыв один из многих сроков, вышел в шумную весну Кейпа, выглядя значительно плотнее, чем обычно. Это было неудивительно. Милей или около того по дороге он вытащил тюремное одеяло из-под своего раздутого пальто и продал его по дешевке ничего не подозревающему домовладельцу. На эти средства он раздобыл бутылку и начал празднование своего освобождения.

Генри, чей дух независимости не знал границ и который знал лучше, тем не менее, придерживался мнения, что некий деревенский констебль, который тогда был единственной силой закона и порядка в деревне, был единственной причиной его различных «преследований». В деревне на долгие годы жизнь превратилась в постоянную игру в кошки-мышки между ними. Констебль, вероятно, был хорошим человеком, который в городе, где почти не было преступности, вряд ли был призван быть храбрым, но у него было почти непреодолимое чувство важности собственной должности, и, вероятно, именно эта черта сделала его вечной мишенью для гуляк «Ночи накануне Четвертого». В ту ночь его дом на пустынной окраине деревни превращался в вооруженный лагерь, в то время как он, с тщательно отполированным значком власти на груди и дробовиком на коленях, готовился противостоять нападению, которое никогда не переставало материализоваться и никогда не переставало иметь успех. Его нужник легко опрокидывался, как лист перед бурей, петарды гремели под его верандой и под самым окном, где он сидел в темноте. Каждый раз, когда он выглядывал из-за занавески, нападение начиналось заново. Наконец, когда первый серый свет Дня независимости просачивался через восточное небо, его вешали в виде чучела в его собственном дворе.

Генри, конечно, обычно был во главе атакующих сил, и именно Генри, конечно, пришла в голову идея устроить нашему констеблю памятную поездку в одну из «Ночей накануне Четвертого». На деревенском кладбище в те дни покоился древний городской катафалк, любопытное конное транспортное средство, которое по форме напоминало сложный гроб на колесах, а его стены и крыша были полностью стеклянными. Так случилось, что в одну из «Ночей накануне» катафалк тихо подкатили к дому констебля, и его, яростно, но бесполезно протестующего, поместили внутрь, слушая, как тяжелая защелка закрывается над ним, невольного пленника в стеклянной клетке на колесах. Затем с великой церемонией, на манер Тимберлейна, вернувшегося с войн, процессия со своим пленником проследовала по деревенским улицам. Когда, наконец, завоевателям надоела забава, констебля бросили посреди Мейн-стрит, где первый свет дня и самые ранние жители деревни обнаружили его в его стеклянной тюрьме. Закон и порядок были восстановлены, и его освободили, чтобы он попытался восстановить свое утраченное достоинство. Он так и не сделал этого по-настоящему, но он усвоил, что, когда некоторые жители Кейп-Кода выходили праздновать свою независимость, они действительно имели это в виду. Ибо с тех пор, во второй половине дня «Ночи накануне», нашего констебля можно было увидеть едущим на своем «Форде» модели Т в общем направлении канала, ни разу не оглянувшись в сторону нашей деревни. Утром пятого числа он снова был с нами, его значок был свежевычищен, а дубинка наготове, чтобы поддерживать закон и порядок еще год — или, по крайней мере, еще 364 дня.

Генри никогда не служил бы образцом поведения на Кейпе, и его добрые соседи осуждали его многочисленные проступки. Но его преступления были в основном мелкими, и они имели фальстафовский колорит, что сделало его своего рода легендой. В то или иное время вы могли найти его двойника в любой деревне Кейпа, и в те дни, когда плохие фильмы не были заменены плохими звуковыми фильмами, и когда радио даже не подозревало о телевидении, последние выходки Генри обеспечивали довольно хороший разговор в течение долгих зимних вечеров на Кейпе. Конечно, празднование Дня независимости не было бы прежним без него.

НЕКОТОРЫЕ ТОРГОВЦЫ ЦЕЛЕБНЫМИ СРЕДСТВАМИ

Посмотрите на любой экземпляр «Реджистер» пятидесяти-семидесятипятилетней давности, и вы обнаружите, что, если верить рекламе, тогда почти не было недуга человека или зверя, который не имел бы лекарства. В старых газетных колонках вы найдете рекламу «Хоп Биттерс» — «Друг и надежда немощных» («никакое не мерзкое, одурманенное, пьяное снадобье, а чистейшее и лучшее лекарство из когда-либо созданных»), «Сарсапарели Худа» («надежный тонизирующий препарат, который возбуждает печень к действию»), «Эликсира для бороды Дайка» («гарантированно заставляет расти роскошные усы или отращивать волосы на лысых головах за 20–30 дней») и сотни серных тоников для женщин, страдающих от «общей слабости и хрупкого здоровья». Для джентльменов был «Вольтаический пояс доктора Дая», с помощью которого «электричество» могло «восстановить здоровье, бодрость и мужественность», а для всех, особенно весной, было множество имбирных составов. Имбирь, который прибывал на клиперах с Востока, был особенно любимым ингредиентом весенних тоников, который часто комбинировали с другими ингредиентами, достаточными, чтобы взбодрить любого. Например, был «Имбирный состав Сэнфорда», на этикетке которого было отмечено, что к прекрасному имбирю был добавлен «настоящий французский бренди, что делает его намного превосходящим все другие препараты на рынке». Поскольку содержание алкоголя было должным образом указано как 67%, он, должно быть, действительно был превосходным, и неудивительно, если большие слои населения могли быть почти чрезмерно взбодрены к весне.

Кейп не остался в стороне от гонки за создание величайшего из всех «специфических средств». Врач из Хайанниса разработал формулу «Кастории Флетчера», до сих пор любимого домашнего средства, по которому дети плачут — или из-за которого — все эти долгие годы. И частью воспоминаний о весне для многих жителей Кейп-Кода является маленькая бутылочка, полная невкусной коричневой жидкости под названием «Скорое облегчение», которая до сих пор покоится в глубине многих аптечек Кейп-Кода. Это замечательное средство, которое, судя по этикетке, было одинаково эффективным как при внутреннем, так и при наружном применении, должно быть, вызывало содрогание у многих детей Кейпа, прежде чем они спешили к комфорту мягкой пуховой постели и радости горячего мыльного камня в фланелевом мешочке, чтобы отогнать весеннюю сырость, просачивающуюся в неотапливаемые комнаты наверху.

«Скорое облегчение» было изобретением Уильяма Ф. Кенни из Южного Ярмута, и многие жители Кейпа сегодня хранят ясную память о человеке с рыжеватыми бакенбардами, который носил черную сумку, полную маленьких бутылочек, и чьи визиты были такими же регулярными, как весна. Конечно, «Скорое облегчение» было лишь побочным занятием мистера Кенни, который, помимо того, что был производителем, был изобретателем, деревенским ювелиром и заведующим телеграфным отделением в Южном Ярмуте. Кроме того, у него была студия тинтипов, и многие альбомы Кейпа заполнены фотографиями красавиц и кавалеров, которые позировали перед сломанной греческой колонной в его студии. Тем не менее, настолько чувствительны вкусовые рецепторы жителей Кейп-Кода, что в основном жива память именно о «Скором облегчении».

Широкая популярность собственного специфического средства Кейпа сыграла свою роль в том, что доставила новому священнику города Ярмут несколько неприятных моментов. Его первая служба проходила хорошо, и было ясно, что он привлек пристальное внимание всех своих прихожан. Затем он перешел к своей молитве, на которую потратил значительную подготовку. Все шло хорошо, пока он торжественно не провозгласил: «и всем нашим больным принеси скорое облегчение». Эти слова чуть не обрушили церковь с совершенно неожиданной и непредвиденной реакцией. Добрый пастор, должно быть, был крайне озадачен, пока ему наконец не открыли тот факт, что он, сам того не ведая, сделал своего рода рекламу местной панацее.

Был и другой вид рекламы, и, возможно, он был предшественником всех тех ужасных рекламных джинглов, которым мы подвергаемся сегодня. У него был своего рода завораживающий звон, и можно быть уверенным, что все дети Кейпа в этом районе были с ним знакомы:

“Speedy Relief is my belief

And so it is of many.

Put up in bottles

With little cork stopples

And sold by William F. Kenney.”

Менее популярными, но имеющими свое твердое ядро сторонников, были «Биттерс тети Софи», которые варили в маленьком домике на углу Аппер-Каунти-роуд и Депо-стрит. Тетя Софи была прирожденным художником в качестве варщика трав и зелий, ибо она была седьмой дочерью седьмой дочери, а что еще нужно, чтобы наделить кого-то всевозможными особыми силами. Что-то потерялось? Соседи спрашивали об этом тетю Софи, и, скорее всего, она могла сказать им, где искать. Прежде всего, она выглядела так, как сама себя создала, и вела себя так же, ибо, собирая травы в своем дворе, она вела серьезные разговоры с облезлым выводком кур, которые клевали вокруг нее, и они, казалось, внимательно слушали каждое ее слово. Излишне говорить, что малышня по пути из школы делала большой крюк вокруг дома тети Софи. Но молодые люди по пути в море — и молодые девушки, больные любовью к ним, — приходили к ней за своими «предсказаниями» и уходили, удивляясь перспективе своего «будущего». Обычно они также уходили с бутылкой горьких на вкус биттеров, которые весной попадали во многие кладовые Кейпа.

Какими бы колоритными они ни были, независимые торговцы целебными средствами определенно проигрывали деревенским аптекам, которые были, есть и, весьма вероятно, всегда будут сердцем каждой деревни Кейпа. Здесь, в холодную темную февральскую ночь, находишь единственный свет и единственное тепло на в остальном тихой и пустынной Мейн-стрит. Здесь, летом, царит приятная суматоха и неразбериха, с длинной очередью малышни, поглощающей мороженое так, как малышня всегда это делала с момента появления мороженого. А вокруг стоек с разноцветными почтовыми открытками собираются люди постарше, легко одетые, но загорелые и счастливые, лишь на мгновение озадаченные проблемой выбора наиболее подходящей открытки для тети Эллы. Здесь бесконечное разнообразие журналов с красочными обложками, которые лишь слегка преувеличивают приключения, которые можно найти внутри. Скорее всего, некоторые из них так и не были проданы, но где-то есть кто-то, кому нравится заходить в магазин, чтобы просматривать их каждый месяц. Многие пользуются этой благотворительной библиотечной услугой, и редкий аптекарь Кейпа стал бы возражать. Ибо зимние ночи тихи и длинны, и компания, даже внимательно читающая компания, не так уж плоха. Зимой аптека — это место, куда можно пойти «вверх по улице». Там можно почувствовать медленный, впавший в спячку пульс города, услышать оценку местных и национальных проблем, и горе кандидату, который не посетит все аптеки. Аптекарь Кейпа — это врач, библиотекарь, поставщик, банкир, почтмейстер во внеурочное время, хороший слушатель, психиатр, модератор и хранитель местного форума, где свобода выражения мнения является священным правом и где рождаются новости, которые успевают устареть до того, как будет доставлена ежедневная газета. В наши дни почти во всех аптеках есть фармацевт, который научился расшифровывать неразборчивые каракули местного врача и готовить спасительные чудо-лекарства для больных. Но так было не всегда, и даже сейчас полки заполнены некоторыми старомодными средствами, у которых есть свои ревностные сторонники.

Однажды в одной деревне Кейпа была аптека без фармацевта, и когда поблизости открылось современное заведение, которое могло им похвастаться, это не имело большого значения. Среди постоянной клиентуры было мало, если вообще были, перебежчиков. Поздно вечером, даже летней ночью, это был единственный свет на Мейн-стрит, а липкие сандей, которые выдавали в ее кафе-мороженом, были для всей малышни деревни самым главным событием дня. По сегодняшним меркам это был довольно маленький и темный магазин. Беспорядок его витрин, которые почти никогда не менялись из года в год, сдерживал свет, а от старой печи, которая была утешением зимой, запах керосина сохранялся до самого лета. Там была обширная библиотека, которую почти никогда не беспокоили покупкой, — и был владелец, который был моим очень хорошим другом, а также стюардом в белом халате нашего клуба любителей мороженого. Не было ничего, чего бы он для нас не сделал за все годы нашего взросления, и его присутствие в деревенской аптеке придавало оттенок стабильности сообществу, которое уже начало претерпевать радикальные изменения под влиянием все большего числа летних жителей, обнаруживших его очарование. Он никогда не был никем иным, как добрым и отзывчивым, и когда мы были достаточно взрослыми, чтобы распознать сильный запах «лекарства», которое он иногда отпускал себе в тени задней комнаты, мы старались не упоминать об этом и только надеялись, что скоро ему станет лучше. Однажды, правда, я чуть не подвел его.

Годами он заказывал для нас воскресную «Нью-Йорк Таймс», и годами мы платили за нее пятнадцать центов. Затем я случайно обнаружил, что в магазине в соседней деревне та же газета стоит десять центов. Пять центов тогда были ценой рожка мороженого, и это казалось действительно очень важным.

— А вы знали, что за «Таймс» вы берете пятнадцать центов, в то время как такой-то вверх по улице берет только десять? — спросил я его однажды. Он всегда признавал приветствие или разговор характерным поднятием бровей, так что когда он не считал ответ необходимым, вы знали, что он все равно вас услышал. На этот раз брови поднялись сразу, и ответ последовал быстро:

— Это факт? — У меня был момент слабости, и я пожалел, что завел этот разговор, ибо даже пять центов не были оправданием для того, чтобы обидеть старого друга. Но, стоя на своем, я ответил: — Да, это факт.

Но теперь меня угостили серией выражений лица, которые сделали бы честь Бэрримору. Начав с поднятых бровей, его лицо прошло через всю гамму, от недоверия к болезненному удивлению и полному недоумению, пока, наконец, почесав редеющие волосы, он не посмотрел мне прямо в глаза и не сказал:

— Ну, теперь... разве они не глупые! — Я знал, когда я проиграл, и заплатил пятнадцать центов тогда, и еще много воскресений после.

Годы спустя, когда у всего мира должны были быть «Форды» в будущем, и даже пятнадцатицентовая воскресная газета была лишь воспоминанием, я зашел к своему другу в один из последних раз, но, возможно, самый удовлетворительный. Я отсутствовал на Кейпе четыре года, в далеких местах за морем, и облик большей части земли изменился, и многое на земле уже никогда не будет прежним. Даже Кейп-Код претерпел изменения в военные годы, и с довольно сильными эмоциями я прошел мимо загроможденных витрин аптеки и вошел в заведение моего друга. К счастью, он был там, немного старше и немного седее, но все же там, за прилавком в своем привычном белом халате. Его брови поднялись в привычном приветствии, и, возможно, он дольше обычного задержал взгляд, отвлекшись от мытья стаканов из-под содовой. Но когда через мгновение он заговорил, это было с величайшей небрежностью. — Привет, Аллан, — сказал он медленно. — Что будешь? Колу?

Тогда я понял, что не вся земля изменилась, и я был рад этому, чувствуя, как воспоминание о четырех уродливых годах тихо ускользает в тени маленького магазина. Затем, как было принято, он присоединился ко мне с колой, и мы подхватили нити нашего разговора ровно там, где временно прервали их в августе 1941 года. Было хорошо снова быть дома.

СОВРЕМЕННЫЕ ГЕРОИ МОРЯ

Февраль на Кейпе или где-либо еще на севере — это плохой месяц, промежуточный месяц, который обрушивает на вас все невзгоды погоды, когда ваше сопротивление слабее всего, швыряя холодные ветры, слякоть и дождь, серость и сырость, достаточные, чтобы почти заставить вас забыть, что весна не так уж далеко. Февраль может принести порочный вид дня, который неизвестен ни в каком другом месяце, день, когда Мейн-стрит пустынна и заколочена, когда ураганные ветры хлещут деревья и нагромождают огромные буруны на берег, а вы жметесь в помещении и благодарны за тепло, сухость и занятие, которое не зовет вас наружу. Февраль принес такую ночь и последовал за ней таким днем семнадцатого и восемнадцатого числа 1952 года. Ветер выл с ураганной силой, шел снег и дождь. Телефонные провода кричали о своем сопротивлении, и, слушая свои радиоприемники, которые могли заглушить ярость природы, жители Кейпа впервые услышали названия «ФОРТ МЕРСЕР» и «ПЕНДЛТОН».

Никто, кто не был тогда на Кейп-Коде, не может оценить ужас и героизм той ночи и утра. Никто, кто был тогда на Кейпе, никогда не забудет гордость, которую мы испытывали за людей Береговой охраны, ни ту особую гордость за тех гвардейцев, которые были «кейперами», продолжая ту же великую традицию, что и их предки, которые ходили в море. Даже сейчас трудно разобраться в фактах той ужасной ночи, когда произошло невероятное и два танкера-систершипа разломились пополам у Чатема, превратившись в четыре отдельных судна-призрака, каждое с частичным экипажем, и каждое во власти пятидесятифутовых волн, которые с каждым порывом яростного ветра грозили потопить их.

Срочные сообщения сначала объявили, что «Форт Мерсер» в беде, в тридцати милях от маяка Чатем. Наконец было объявлено, что он разломился пополам. Тем временем радар Чатема показал два больших объекта примерно в пяти милях от берега. Это, как выяснилось, был «Пендлтон», который разломился надвое несколько часов назад и из-за сломанной рации не смог передать о своем бедственном положении. Даже Береговая охрана, которая оперативно направила каждое доступное судно к месту происшествия из мест, столь отдаленных, как Портленд, не могла некоторое время принять невероятный факт, что два пятисотдвадцатифутовых танкера разломились в пределах сорока миль и нескольких часов. Даже на коварных отмелях Мономои не было прецедента для такой аварии. Также маловероятно, что некоторые другие жуткие происшествия той ночи когда-либо повторятся. Например, спустя некоторое время после того, как «Форт Мерсер» разломился надвое, сильные ветры подхватили отделившийся нос и пригрозили с огромной силой бросить его в кормовую часть. Кормовая часть, к счастью, все еще имела работающие двигатели, и был немедленно отдан приказ «Полный назад». Сломанная корма отреагировала как раз вовремя, чтобы спасти «Мерсер» от ужасного и, вероятно, фатального столкновения с собственным носом.

Из сотен храбрых людей, которые ответили на призыв Береговой охраны к долгу в ту февральскую ночь, никто не проявил большего мужества и большего морского мастерства, чем персонал станции Чатем-Лайт. Именно они без колебаний спустили две свои тридцатишестифутовые открытые лодки в ужасный кошмар Чатем-Барс. Пятидесятифутовые волны, тридцатишестифутовые открытые лодки, видимость ноль, околоураганные ветры, горький холод со слякотью и снегом и чернота ночи. Малые лодки находились под командованием парней из Чатема, Дональда Х. Бэнгса и Бернарда К. Веббера. Бэнгс, после монументального путешествия через внешнюю отмель к морю за ней, первым установил контакт с «Пендлтоном». Веббер, благодаря чистой силе воли и помощи Божьей, заставил свою лодку пробиться через подавляющие волны к кормовой части «Пендлтона». Там, благодаря самому искусному маневрированию, он снял тридцать трех выживших после крушения. Его путь к месту крушения и обратно был совершен с ним самим, привязанным к штурвалу, и его экипажем, вцепившимся в дно лодки, чтобы их не смыло за борт. Лобовое стекло было разбито по пути, и вода свободно омывала лодку и ее экипаж. Как Вебберу удалось доставить свою сильно перегруженную лодку обратно в безопасность и на берег, никогда не будет известно, но он сделал это. А тем временем другие суда спасали экипаж «Форта Мерсер». Великий шторм, который легко мог унести жизни восьмидесяти четырех человек, унес четырнадцать — тяжелая потеря, но та, которая была бы намного тяжелее без бдительных глаз и мастерства Береговой охраны.

Существует долгая история дружеского соперничества между рыбаками Кейпа и Береговой охраной. «Кейперы», которые часто чувствуют себя на воде так же дома, как и на суше, склонны критиковать лоск и новомодные методы государственной службы. Но в ту февральскую ночь критики не было. Шляпы рыбаков были сняты в знак уважения к храброму морскому мастерству, свидетелями которого они стали. На многих обветренных лицах Чатема глаза были влажными, когда наконец стало известно, что «парни добрались».

Позже были медали, врученные на церемонии в Вашингтоне. Но ни одна из них не сияла бы так ярко, как то новое место, которое береговые гвардейцы нашли в сердцах своих соотечественников с Кейпа.

КАПИТАНЫ

Когда капитаны Кейпа возвращались домой из моря, это было осуществлением мечты о безопасности и нормальной семейной жизни, ради которой они боролись со стихией и переносили бесчисленные лишения. Позади них простирались безграничные мили открытого океана, моря, которое унесло так много друзей и родственников. В великие дни клиперов, между 1840 и 1870 годами, белые камни на кладбищах с пометкой «Погиб в море» умножились настолько, что незнакомцу сегодня показалось бы, что жители Кейп-Кода почти никогда не жили достаточно долго, чтобы умереть естественной смертью. В 1840 году было подсчитано, что в округе проживало более тысячи «морских вдов». Те, кто вернулся домой, чтобы наконец остаться на берегу, сделали это со смирением и благодарением в своих сердцах.

Иногда трудно вспомнить, что жизнь капитана дальнего плавания была бизнесом, и мрачным, одиноким бизнесом, в котором капитаны были заняты, чтобы заработать на жизнь своим семьям. Они выбрали такой путь, потому что море было у их порога, и в их крови, и в направлении, в котором лежали их таланты. Конечно, было в этом что-то от сильного зова приключений, и они были равны ему, ибо они были умны, храбры и настоящие пионеры. Ни один порт в мире не был вне их досягаемости, и на клиперах с чудесными названиями («Ред Джекет», «Флаинг Клауд», «Уайлд Хантер» и остальные) они достигали их и возвращались, не раз, а десятки раз, опоясывая земной шар и уменьшая его размеры во славу своей страны. Но для большинства именно видение окончательной гавани в какой-нибудь деревне Кейпа, с женой и семьей, и достаточным количеством денег для безопасности, поддерживало капитанов все долгие одинокие годы в море.

Именно в судовых документах и переписке капитанов просвечивает врожденная тоска по дому, и способами, которые в своей тонкости делают ее еще более пронзительной. Так, река на другом конце света «выглядит немного как наша собственная река Басс», а далекая береговая линия «заставляет меня думать о возвышенностях дома». Возможно, капитан практикуется в каллиграфии на запасной странице своего журнала. Тогда вы увидите, что имена, которые он писал снова и снова, — это имена жены и детей или его родной деревни на Кейпе. Многие использовали свое свободное время, чтобы мечтать о доме, который они однажды построят на берегу, и в блокнотах часто встречаются рисунки домов мечты, многие из которых стали реальностью в деревне Кейпа.

Иногда контроль ослабевает, и в минуты ностальгии он пишет от чистого сердца, прямо и без прикрас. Один капитан из Денниса пишет своим судовладельцам: «Пожалуйста, пришлите кого-нибудь, чтобы принять судно, когда мы прибудем в Сан-Франциско, так как я уже более трех лет не видел дома и семьи и больше не могу быть вдали от них». Иногда, когда дела шли особенно плохо, замечания капитана прорывались даже в графу «Примечания» судового журнала, как в этой записи, сделанной известным капитаном с Кейп-Кода на сороковой день плавания в Тихом океане: «О, если бы мне оказаться в какой-нибудь глуши, где я никогда больше не увижу корабля. Если кто-то из бедняг и устал от всего, так это я, до смерти уставший ходить в море».

Перелистывая пожелтевшие страницы, оставленные капитанами, чувствуешь, что они могли избавиться от неотступных мыслей о доме и семье лишь тогда, когда у них был веский повод испытывать огромную гордость за свое судно и те испытания, которые оно им предлагало. Стоило им побить рекорд скорости пересечения моря, триумфально обойти более быстроходное судно, точно определить местоположение посреди океана «на глаз» или пройти через извилистые проливы, где более робкие люди говорили, что «это невозможно», как гордость за честно выполненную работу становилась компенсацией за утомительные, одинокие часы вдали от дома.

Многие капитаны так и не осуществили свою мечту о выходе на берег, но многим это удалось, и на деньги, заработанные в рейсах, они построили свои прекрасные дома вдоль Мэйн-стрит. В них пошла самая экзотическая древесина тропиков, превращенная в изящные панели судовыми плотниками, которые любили чувствовать дерево и умели играть на нем свою собственную музыку. А в обшитые панелями комнаты отправились реликвии их сотен тысяч морских миль: подставки из тика и стулья из розового дерева, столы, инкрустированные мозаикой и слоновой костью, тончайший фарфор и хрусталь, обои из Франции и ковры из Бельгии, а также бесчисленное множество всякой всячины, которая во все времена привлекала коллекционеров сувениров. Часто вещей было так много, что они не помещались в доме и перекочевывали на чердак, где покоились в капитанских морских сундуках, которые держали «наготове» на всякий случай. В каждом доме был такой избыток восточных шелков и вышивки, что многие девушки, желавшие надеть на танцы что-то действительно необычное, предпочитали купить отрез ситца в деревенской лавке. Но когда все диковинки и сувениры были расставлены по дому капитана, почетное место на стене гостиной всегда отводилось картине маслом, изображавшей судно капитана, какой-нибудь далекий художник запечатлел его входящим в порт Неаполя, Калькутты или Сингапура. Ведь капитаны никогда не могли полностью расстаться с прекрасными крылатыми кораблями, которые благополучно доставили их домой.

Из своих домов капитаны несли благодарность и смирение в белые церкви Кейпа, многие из которых они помогли построить и которым оказывали активную поддержку. Все капитаны проводили регулярные воскресные службы на борту судна, в хорошую или плохую погоду, и многие ежедневно читали Библию, которую хранили в своей каюте и в которой часто находили утешение. Вряд ли кто-то был так всецело предан попечению Всевышнего, как капитан с Кейп-Кода, отправляющийся в море. Посещение церкви привносило в их жизнь на берегу тот же вдохновляющий порядок, который они поддерживали у штурвала своих крылатых судов. В каждом молельном доме Кейпа можно было увидеть лица тех, кто давно ушел, но остался в памяти, когда капитаны возвращались домой. Эти морские аристократы вызывали трепет у молодежи, а их возвращение было поводом для радости у взрослых, ведь едва ли найдется семья, которая не имела бы какой-то связи с синими водами, простирающимися от Кейпа. И вот они приходили в церкви — внушительные фигуры в воскресном черном, часто с великолепными бородами и усами, всегда с характерной, слегка покачивающейся походкой, которая выделяла их среди соседей, привязанных к земле.

Капитаны умели и отдыхать. В каждой деревне создавались братства, и они принимали в них активное участие. Проводились рысистые бега по установленным маршрутам, таким как дорожка, которая когда-то огибала гавань Уичмир, или ипподром в Западном Деннисе. А еще были лихие гонки на санях по снегу, например, по Южной Мэйн-стрит в Южном Ярмуте до самой реки, когда гривы лошадей развевались, бороды почтенных джентльменов были подставлены ветру, звенели бубенцы, а нетронутые снега былых времен хрустели под копытами лучших лошадей капитанов. Иметь быструю лошадь было для них почти так же важно, как иметь быстрое судно. И в каждой деревне было любимое место сбора, где зимой они сидели вокруг раскаленной печи, курили трубку и сыпали байками о далеких краях, которые были им настолько знакомы, что ни один мальчишка с Кейпа не мог бы испытывать трудностей с географией. Летом для отдыха находились другие занятия. Тогда наступало время подкрасить, проконопатить и спустить на воду небольшие лодки, которые они всегда держали под рукой. На них можно было порыбачить в щедрых родных водах, почувствовать старую, знакомую морскую зыбь и немного помечтать.

Но капитаны не для того сходили на берег, чтобы жить в праздности. Почти сразу они с головой окунались в тяжелую работу на суше, пуская в дело с трудом заработанные в море деньги. Биографии капитанов Кейпа показывают, что они были такими же мастерами торговли, как и капитанами своих судов. Список впечатляет: президенты банков и их основатели, президенты железных дорог (ибо они понимали мудрость объединения усилий с жалкими стальными лентами, которые уже переманивали грузы с моря), основатели мануфактур, таких как гигантские соляные заводы Кейпа и обувная фабрика на 100 рабочих в Западном Деннисе, производители и экспортеры клюквы, судостроители и судовладельцы — они были активны во всем и часто добивались на суше таких же успехов, как и в море.

Когда капитаны возвращались из моря домой, их ждала насыщенная и хорошая жизнь, и было хорошо быть дома. И для общин, чью жизнь они так сильно обогатили, было хорошо, что капитаны вернулись.

Была узкая полоска земли, было море, омывающее ее, и были люди, которые развили в себе многие черты родного края. Они строили с изобретательностью и любовью, и в чистых линиях их заборов, домов и мест поклонения было что-то от земли и моря, и от того, какими людьми они были.

ДОМА КАПИТАНОВ

В доме на Кейп-Коде часто скрыто больше, чем кажется на первый взгляд. Прежде всего, это атмосфера, которую заметит даже самый нечувствительный человек, если останется с домом наедине. Однажды я оказался в руках весьма необычного агента по недвижимости, который вызвался показать мне дом, который, как она настаивала, она ни при каких обстоятельствах мне не продаст. Формально он был «выставлен на продажу», но, по ее словам, это был «недобрый дом», и она не хотела, чтобы он достался мне. Она не могла толком объяснить, почему у нее возникло такое чувство, но, стоя в его передней гостиной, среди фисгармонии, восковых цветов и викторианского беспорядка, я внезапно ощутил то же, что и она. Это было никак не связано со скрипучей дверью наверх, которая то открывалась, то закрывалась, хотя снаружи, казалось, не было ветра. Нет, просто весь яркий солнечный свет, струящийся из окон, никак не мог развеять ощущение тревоги и печали в этом бедном маленьком домике. Каждая тяжелая портьера, казалось, хранила вздохи, а каждое искаженное зеркало отражало слезы несчастливых времен. Это был дом капитана, потому что во дворе стоял знакомый символ — симметричная ель, но с этим домом было что-то не так, и даже сейчас кажется, что ему суждено никогда не иметь постоянного жильца. К счастью, вскоре я нашел свой собственный кусочек Кейп-Кода с домом типа «половинка», в котором по крайней мере два прекрасных капитана из Денниса нашли утешение со своими семьями. Я сразу понял, что это был счастливый дом, где солнце светило сквозь грубые старые стекла, как будто всерьез, и где звучал детский смех, и хватало любви и привязанности, чтобы заполнить его маленькие комнаты. Называйте это атмосферой, духами или как хотите, но в ощущении старого дома есть что-то особенное.

Да и конструктивно любой старый дом может поведать историю своего прошлого. На Кейпе это особенно актуально, когда делались пристройки для растущей семьи или когда дом переезжал через поле или через весь город, чтобы оказаться в более удачном месте. Ведь жители Кейп-Кода считали свой дом таким же движимым имуществом, как и судно, и с самого начала их строили так, чтобы можно было сняться с якоря и перевезти его с величайшей легкостью. Даже по сей день в отчете города Деннис среди полицейских обязанностей ежегодно значится от 15 до 20 зданий, «сопровождаемых через город». Мой собственный дом не стал исключением. За долгие годы службы к нему были пристроены три флигеля, и по крайней мере один раз его переносили на новое место. Теперь он идет вразрез с традициями Кейпа, выходя фасадом на север, а не на юг, но поскольку семейная комната теперь открыта солнцу и освежающим юго-западным летним бризам, этот разрыв с традицией кажется практичным. Легко проследить структурные изменения, которые произошли в доме, чтобы удовлетворить вкусы последующих поколений. Это и устранение перегородки «родильной комнаты» для создания большей гостиной, и установка больших окон поколением, которое не хотело возиться с мытьем старых маленьких стекол, и перенос лестницы для удобства и безопасности, и многие другие изменения, которые обнаруживает небольшое «детективное» расследование. Недавно, в ходе реконструкции, я обнаружил в одной из новых стен бревна, густо покрытые солью. Очевидно, они были взяты со старых соляных заводов на реке. Когда соляные заводы были заброшены, бережливость жителей Кейпа пустила их древесину в дело во многих домах, иногда к отчаянию плотников, которые обнаруживают, что гвоздь в такой древесине быстро ржавеет. Но дерево определенно указывает на период реконструкции стены.

Древесина с более интересной историей была найдена не так давно в капитанском доме на реке Басс, большом «Красном доме». Мистер Джон Сирс выполнял плотницкие работы во флигеле «Красного дома», когда был озадачен, наткнувшись на чердаке на несколько обугленных балок. Сначала он пытался вспомнить какой-нибудь древний пожар в «Красном доме», пока не вспомнил историю, которую слышал в детстве. Похоже, что шхуна с Кейпа, груженная южной древесиной, пробиралась вдоль побережья в 1812 году, когда внезапно была атакована британским судном. Находясь недалеко от берега, невооруженный американский экипаж выбросил судно на берег и ушел в лес. Британцы отправили на берег отряд, чтобы поджечь севшее на мель судно, а затем уплыли. Американский экипаж наблюдал за их уходом, а затем выбежал из леса, чтобы потушить пожар. Они сняли судно с мели во время прилива и продолжили путь вдоль побережья к реке Басс. Часть груза была опалена и обуглена, но это была прочная и крепкая древесина, которую нельзя было тратить впустую на Кейп-Коде, и она вполне годилась для чердачной балки, где ее никто никогда не увидит. Так что здесь, в «Красном доме» на реке Басс, плотник нашел прочные балки, которые прошли через бой в войне 1812 года, и еще один старый дом раскрыл некоторые секреты своего романтического прошлого.

Два капитана, две сестры

Сразу за Коув-роуд в Южном Деннисе, там, где бухта Никерсона вдается от реки к белой церкви на холме, стоят два больших белых дома. Они обращены в разные стороны, но их задние двери удобно расположены друг к другу, и их соединяет тропинка через поле. Оба дома были построены в 1849 году: северный — для капитана Обеда Бакстера Уэлдена, южный — для капитана Эллиса Норриса. Капитаны были женаты на сестрах, и именно они первыми протоптали соседскую тропинку между двумя домами — традиция, которая никогда не менялась. Дом капитана Уэлдена сейчас принадлежит его внучке, мисс Анне Никерсон, а дом капитана Норриса — миссис Э. С. Ларивьер, которая назвала свой дом «Лестница шкипера».

Лестница капитана Норриса необычна не только своей красотой и мастерством исполнения, но и тем, что, возможно, это единственная лестница на Кейпе, которая была полностью построена в море. Капитан Норрис был шкипером «Мэгги Белль», и вскоре после постройки дома он начал планировать свою необычную лестницу, которая на самом деле была построена в море на борту его судна. Это был почти невероятный подвиг — сделать это вдали от дома. Измерения должны были быть точными, чтобы лестница вписалась в стену переднего холла его дома в Южном Деннисе. Незакрытая сторона лестницы (она была построена в виде изящной спиральной кривой) была отделана одной доской, которую долгие часы подвергали воздействию пара, а затем с бесконечным терпением и осторожностью придали ей сложную, извилистую форму лестницы. Наконец лестница была закончена, и судно смогло удобно выгрузить ее у подножия Коув-роуд, откуда повозка с шиком доставила ее к дому. Там она была оперативно установлена и остается там по сей день, чтобы все могли ее видеть — идеальное соответствие, вещь совершенной красоты, лестница, вызывающая восхищение, право слово.

На Кейпе много красивых лестниц, и они каким-то образом стали синонимом процветания владельца дома. Однако ни одна из них не привлекает меня так, как простая красота лестницы шкипера. Помимо самих ступеней, это может быть связано с той маленькой тропинкой, которая, несмотря на смену жильцов, вьется сквозь столетие от дома к дому и ни разу не была заброшена. Таков обычай соседей на Кейпе.

Маленькая тропинка заканчивается усадьбой капитана Уэлдена. Этот прекрасный старый дом живописно расположен на холме с видом на извилистую Мэйн-стрит деревни, бухту реки Басс и церковь капитана на холме. Это идеальный пример влияния классической греческой архитектуры на строительство на Кейпе в прошлом веке, и он так искусно вписан в окружающие насаждения, что кажется, будто он был здесь всегда. Если вы пройдете через качающиеся передние ворота, то пройдете мимо прекрасных английских самшитов, которым уже больше века и которые являются одними из самых больших на Кейпе. Эти и другие прекрасные деревья, красивая обшивка внутри дома и оригинальные обои с золотым тиснением, доставленные клипером из Франции в Южный Деннис, — лишь некоторые из достопримечательностей этого прекрасного белого дома. И, как и у всех домов на Кейпе, у него есть своя история.

Капитан Уэлден был капитаном каботажной шхуны «Роберт Грэм Данн». Он был еще одним из галантных людей Южного Денниса, выбравших морскую карьеру, которая принесла успех ему самому и славу его деревне. К сожалению, эта карьера оборвалась, когда в возрасте шестидесяти четырех лет он заразился желтой лихорадкой во Флориде и умер на борту своего судна в Пенсаколе. С той же тоской, которую испытывали все жители Кейп-Кода вдали от дома, капитан умер с единственным словом «дом» на устах — и первый помощник «Данна» был полон решимости доставить тело доброго капитана в его любимую деревню для погребения. Но это были восьмидесятые годы девятнадцатого века, и те же суеверия, которые заставляли жителей Кейп-Кода хоронить жертв оспы в уединенном месте (в убеждении, что это остановит распространение болезни), внушали экипажу ужас перед заражением страшной лихорадкой. Они взбунтовались при одной мысли о том, чтобы везти тело капитана домой.

Первый помощник «Данна», должно быть, был мужественным, верным и решительным человеком, ибо в конце концов мятеж на корабле был подавлен, и в металлическом гробу весом более тонны останки капитана начали печальное путешествие обратно на Кейп. Капитан Уэлден скончался от лихорадки в День поминовения 1888 года, а 4 июля был похоронен в Южном Деннисе, недалеко от дома, который он так любил. Двенадцать капитанов несли тяжелый гроб. Это была прекрасная дань памяти человеку, чей большой белый дом на обочине дороги до сих пор украшает маленькую деревню в самом сердце Кейпа.

Восток — это Запад

Недалеко от домов двух сестер, рядом с Аппер-Каунти-роуд, стоит очаровательная старая усадьба капитана Алфеуса Бейкера-младшего. Это белый дом в стиле Кейп-Код, опрятный, уютный и изящный, и сейчас он, должно быть, выглядит почти так же, как и столетие назад. Старые деревья отбрасывают на него изящный узор теней в летнем солнечном свете, и от него всегда веет дружелюбием и безмятежностью. Дом вряд ли заметит поток машин, проносящихся мимо его двора в летние месяцы, но дом и сам доволен собой, и носит вид того, что «нет ничего нового под солнцем». Не нужно даже видеть сокровища внутри него, чтобы понять, что это космополитичный дом, довольный теперь тем, что видит свои сны о красочном прошлом.

«Краткий путеводитель по Америке», опубликованный в 1875 году, отмахивается от Кейпа как от «дикой и пустынной», но интересной части Атлантического побережья, — и это при том, что значительные страницы посвящены описанию «чудес» Лоуренса и Лоуэлла. Любопытно, что когда путеводитель описывал полуостров как «дикий и пустынный», возможно, потому, что он действительно вел жизнь, совершенно отличную от жизни на материке, сами жители Кейп-Кода были одними из самых космополитичных людей на земле. Для них расстояния измерялись днями пути в море, а дни ничего не значили в погоне за состоянием. Благодаря чудесному клиперу и синим морям, которые всегда были достаточно близко, чтобы их можно было увидеть с крыши любого дома, мир был у их порога. Лучшая иллюстрация этого, которая также проливает свет на характер жителей Кейпа, — это широко известная анекдотическая история о капитане из центральной части Кейпа, который много раз путешествовал вокруг света, но никогда не совершал двенадцатимильную поездку на повозке в Чатем. Когда кто-то, кто, должно быть, был жителем материка, спрашивал его: «Как же так?», он отвечал: «У меня просто никогда не было там дел». Но у капитанов были дела в Сингапуре и Гонконге, на Яве и в Индии, и во всех важных портах по всему миру, и туда они плавали часто. В то время, когда писался «Краткий путеводитель», капитан Бейкер из Южного Денниса, будучи еще в тридцатилетнем возрасте, уже совершил несколько рейсов на Восток.

Однажды, возвращаясь из Гонконга, капитан Бейкер привез на Кейп двух китайцев и одну молодую китаянку. Женщину поселили в усадьбе Бейкеров в качестве няни для детей Бейкеров, и для тех немногих, кто оставался дома, в Южный Деннис пришло прикосновение Востока. Няня была способной и привлекательной, и, очевидно, ее маленькие подопечные были к ней привязаны. Можно только догадываться о ее мыслях, когда она стояла на берегу реки Басс, глядя на запад, на заходящее солнце; или когда она шла по извилистой Мэйн-стрит, которая, должно быть, казалась такой тихой и бесцветной после ярких красок и громких криков Гонконга. И можно только догадываться о мыслях жителей города, которые смотрели сквозь занавешенные окна степенных белых домов на странную фигуру в восточном наряде, идущую по их улицам. Хочется надеяться, что они приняли ее в свои сердца, и, если люди в деревне тогда были такими же, как сегодня, можно с уверенностью сказать, что так оно и было. Но однажды в апреле, прежде чем Кейп взорвался мириадами красок кореопсиса и ракитника, сирени и маргариток, люпина и всех чудесных признаков весны, которые могли бы соперничать с красками Китая, она заболела и умерла в маленькой задней гостиной дома Бейкеров.

В Южном Деннисе, на старом кладбище на холме, рядом с мемориалами Бейкеров, стоит простой белый камень с надписью: «Китайская женщина; привезена из Гонконга капитаном Алфеусом Бейкером-младшим; 5 апреля 1872 года, 31 год». Неподалеку находится памятник памяти капитана Бейкера с надписью: «Солнце его зашло, пока еще был день». Ибо капитан пережил китайскую женщину всего на два года и умер в возрасте тридцати шести лет. Как ни странно, он тоже умер на чужбине и был похоронен в Сурабае, на Яве, где еще один белый памятник отмечает его последнее пристанище.

Старое кладбище на холме в Южном Деннисе — это тихое место упокоения, за которым присматривают кедры-стражи и возвышающийся шпиль церкви капитана. Летом здесь стоит экзотический аромат диких роз, папоротника, душистой травы и сосны. Это очень по-кейп-кодски, и, стоя у участка Бейкеров в июньском солнечном свете, чувствуешь, что Восток очень далеко. И все же, если отправиться в сияющие моря и оседлать крылья клиперов, Гонконг был ближе, чем Чатем — по крайней мере, если у вас были там дела.

О ЗАБОРАХ КЕЙП-КОДА

Иногда, катаясь по шоссе и проселочным дорогам Кейпа, вы настолько проникаетесь общим впечатлением уникальности и красоты, что упускаете из виду некоторые более тонкие детали, которые в них вложены. К таким деталям относится забор Кейп-Кода — очень важная часть нашего ландшафта, но та, которую часто не замечают. Заборы Кейпа добавляют ощущение безопасности, независимости и уюта, которые присущи всем домам Кейпа. Они были продуктом эпохи ручного мастерства и художественного воображения, и многие из них были спроектированы и даже вырезаны на борту судна, во всех четырех уголках земли. Излишне говорить, что они не имеют ничего общего с жалкими продуктами массового производства, которые маркируются как «заборы Кейп-Кода» и продаются за прилавками универмагов за много миль от Кейпа.

С появлением летних отдыхающих штакетник пережил популярный ренессанс, и они выглядят очень органично вокруг старых или восстановленных коттеджей Кейпа. Когда наступает июнь, заборы образуют красивый фон для множества плетистых роз, которые ниспадают на них красочными каскадами. Летние жители также часто используют частокол из расщепленных реек, который, безусловно, использовался на раннем Кейпе, но никогда не был так широко распространен, как другие типы. На северной стороне были досадные, но красивые полевые камни, которые по мере расчистки земли складывались в извилистые стены, добавляя столько шарма этой местности. Когда девятнадцатый век подходил к концу, земля была в безопасности, а процветание капитанов ощущалось в деревнях, пришло время заняться наведением порядка и украшением суровой простоты прежних времен. Тогда особняки стали более вычурными, как и заборы. Вы можете увидеть их по всей деревне, особенно на Мэйн-стрит, например, очень красивый кованый забор, который окружает особняк капитана Обеда Бейкера в моей родной деревне Западный Деннис. Сложность заборов стала таким же символом богатства и важности владельцев в общине, как и сами дома. К счастью, всем им каким-то образом удалось сохранить стандарт хорошего вкуса и подлинный колорит Кейп-Кода, что делает их одновременно подходящими и привлекательными.

То, что стало декоративным, когда-то было чрезвычайно полезным, что может объяснить частоту, с которой вы будете видеть заборы на деревенских улицах. «Хорошие заборы делают хороших соседей» — это не выражение Кейпа! С мужьями и сыновьями, находящимися в открытой Атлантике или только Богу весть где, на Кейпе не было склонности препятствовать добрососедству. Далекие от того, чтобы быть защитой от соседей, заборы Кейпа в первую очередь строились как барьер от четвероногих незваных гостей. Ведь в старые времена говядина, баранина и свинина доставлялись в деревни «на копытах». Большие стада крупного рогатого скота и свиней регулярно прогоняли по деревенским улицам, по всему Кейпу. В каждой из деревень мясник выбирал свои покупки, а затем стадо гнали дальше, пока последнее животное не было продано. Маршрут и примерный график таких перегонов появлялись в колонках «Регистра» заранее, чтобы города могли быть готовы к их приему. Должно быть, это был день большого волнения, когда вихри песка, поднимающиеся с окраин деревни, возвещали о приближении стада свиней или скота, которые вскоре пройдут по Мэйн-стрит под крики погонщиков и восторженные вопли маленьких мальчиков, которые были неофициальными эскортами стад через город. Без сомнения, были тревожные моменты для домовладельцев вдоль пути, которые могли быть благодарны за прочные заборы, стоявшие между толкающимися, бодающимися животными и их драгоценными клумбами и огородами.

Теперь заборы снова стали чисто декоративными, а регулярный перегон скота был заменен на упакованные в целлофан куски мяса в сетевых магазинах. Но некоторые заборы все еще имеют функцию, и один из них — мой любимый: выкрашенные в белый цвет, с навершиями в форме желудей, точеные вручную столбы, которые поддерживают три солидные перекладины. По всему Кейпу есть много прекрасных примеров этого замечательного забора, и они хороши не только своими чистыми линиями, которые так хорошо сочетаются с ландшафтом, но и тем, что на них было чудесно сидеть, наблюдая за проходящим мимо представлением — в дни, когда можно было найти время для того, чтобы просто посидеть, и получить от этого удовольствие. В деревне на Кейпе, где я вырос, был такой прекрасный забор, рядом с почтовым отделением, и он обычно поддерживал дюжину мужчин и мальчиков, сидящих, как скворцы на телефонном проводе, все в ряд, и производящих столько же шума. Это был местный форум. Здесь в полной мере наслаждались благами свободы слова, и каждый высказывал свое мнение, сидя на одном уровне со своим соседом, имея целый длинный забор на выбор, и ни одно место не было лучше другого. Это было чисто мужское общество, с вырезанием по дереву, руганью, сплевыванием и немалым количеством рассказов. Здесь существовал неписаный закон о том, чтобы принимать даже самые невероятные байки с полным доверием, и при такой свободе рассказы иногда становились очень уж невероятными. Но я верил каждому из них и, честно говоря, верю до сих пор. Более того, если бы этот забор не уступил прогрессу много лет назад, я был бы там сейчас, слушая с широко открытыми глазами, пока летнее солнце грело мою спину, а босые пальцы ног зарывались в песчаную почву — ведь, сидя на заборе с навершиями-желудями, пальцы ног могли как раз достать до земли, и это было приятное чувство.

О НЕКОТОРЫХ СТАРЫХ МОЛЕЛЬНЫХ ДОМАХ

Пожалуй, ни одно творение рук человеческих не усиливает красоту деревни на Кейпе так сильно, как сверкающие белые церкви, чьи шпили безошибочно указывают на синие небеса и служат ориентирами для жителей Кейп-Кода в море и на суше. Их можно найти на видном месте в центре каждой из старых деревень, и, по сути, именно благодаря их присутствию деревни и росли. Ведь ранние молельные дома были не только центрами поклонения, но и центрами управления и всей общественной деятельности. Расстояния между деревнями исчислялись как расстояния между молельными домами, и до недавнего времени было много дорожных знаков, направляющих путешественников к тому или иному из них, что является свидетельством важности церкви для жизни города.

Ранние колонисты Кейпа были простыми, но очень набожными людьми, и, учитывая трудности, которые они перенесли при освоении новой земли, неудивительно, что они обращались к своему Богу за помощью и в знак благодарности за Его щедрость в новых условиях. Во многих случаях они строили свои церкви раньше, чем свои дома, и пользовались ими. Кто-то, посетивший Кейп, заметил, что «здесь слишком много церквей, чтобы хоть одна из них могла процветать», но в то или иное время каждая из них была заполнена до отказа. Поселенцы приходили в церковь по выбору и по необходимости, и по мере того, как земля процветала, фермеры, торговцы и капитаны приходили со смирением и благодарностью, щедро жертвуя на поддержку прекрасных белых зданий, которые были символом их преданности христианству. Они пережили волны свободомыслия, «выходцев из церкви», квакеров, плохие и хорошие времена, и они все еще стоят, памятник, высеченный в дереве, лучшим мечтам человека, их простые, достойные и честные линии — живое свидетельство характера людей Кейпа, которые их построили. К счастью, по обычаю предков, жители Кейпа до сих пор собираются в церквях по воскресеньям, и здесь нет ни одной, которая стояла бы пустой и заброшенной.

В ранние времена на Кейпе деятельность всей недели была направлена на субботу, и ее соблюдение занимало гораздо больше времени, чем час или два, отведенные на это сейчас. Воскресенье во всех деревнях начиналось в субботу вечером, когда развлечения и обязанности будничной недели наконец и совершенно определенно откладывались в сторону. В субботу после обеда кухни Кейпа были теплыми и ароматными от запаха недельной выпечки, часть которой впервые пробовали за субботним ужином, когда сочные печеные бобы и черный хлеб традиционно появлялись на кухонном столе. И воскресный завтрак был почти таким же традиционным: разогретые бобы часто сопровождались рыбными котлетами из местной трески, которую доставали из прохладного погреба или кладовой Кейпа, где она была засолена в местной соли. Завтрак закончен, и одежда для воскресного похода в церковь достается из недельного заточения, обычно к полному отчаянию младших членов семьи, которые по их скованным позам, несчастному виду и ерзанию могли бы быть в кандалах, а не в накрахмаленных рубашках, черных покупных костюмах и — самое отвратительное из всего — начищенных до блеска, сковывающих движения ботинках. Настолько скованно чувствовали себя молодые люди без повседневной свободы своей будничной одежды, что у них не было ни вкуса, ни желания играть, даже если бы это было разрешено. Поэтому они сидели, скованно, вместе с другими членами семьи, как будто ожидая суда, пока в без пятнадцати одиннадцать не раздавались властные звуки большого церковного колокола. Тогда начиналось великое движение по узким, извилистым улочкам, и каждый дом опустошал своих очень степенных и формальных членов, направляя их на улицы, ведущие к их общей цели — молельному дому. Там они находили своих более дальних соседей, собирающихся снаружи с лошадьми и повозками, которые были надежно привязаны в близлежащих сараях, и в пределах слышимости прекрасных старых гимнов, которые вскоре должны были разноситься через открытые окна.

Автомобилист сегодня на Кейп-Коде со временем начнет искать знакомые ориентиры. Белый шпиль, возвышающийся над соснами, указывает на присутствие деревни, и каждая из них имеет свои отличительные черты. Для путешественника, возвращающегося домой на Кейп, нет более желанного зрелища, чем старый позолоченный флюгер, который примостился над молельным домом Уэст-Пэриш в Западном Барнстейбле. Когда с нового шоссе Мид-Кейп вы впервые замечаете эту величественную птицу, сияющую золотом, яркую и торжествующую над деревьями, вы понимаете, что вы действительно на Кейпе и что старый друг продолжает так же бдительно следить за землей и морем сегодня, как и во времена Американской революции и до нее. Ведь флюгер венчает шпиль старейшего здания конгрегационалистской церкви во всей Америке. Это прекрасное сооружение, которое служило городу Барнстейбл молельным домом в самые судьбоносные дни американской истории, и благодаря дальновидности некоторых жителей Кейп-Кода оно сейчас восстанавливается до своего полного и первоначального великолепия. Внешний вид церкви уже восстановлен, и теперь она стала точно такой же, какой была знакома коммодору Джону Персивалю, главному судье Лемуэлю Шоу, Джеймсу Отису и множеству других великих мужчин и женщин округа в те дни, когда величие, казалось, касалось всех, кто был в поле зрения дюн и соленых болот Барнстейбла. Место для молельного дома нельзя было выбрать лучше, и сегодня, более чем когда-либо, старая церковь на небольшом возвышении, где встречаются обсаженные деревьями дороги Кейпа, является зданием великой красоты и достоинства, привлекающим внимание.

Как бы красиво ни выглядела недавно отреставрированная церковь снаружи, именно незаконченный интерьер доказывает мудрость программы реставрации. Взгляд вверх, на купол молельного дома с его огромными балками и уникальными изогнутыми стропилами, — это потрясающий опыт. Стоя там, невозможно не почувствовать связь с историческим прошлым, с самыми истоками Америки. И вы поражаетесь мастерству и изобретательности строителей, которые вырезали эти огромные бревна из местных лесов, которые выдерживали их под грузом целый год, чтобы достичь желаемой изогнутой формы, которые построили каркас, который сегодня так же крепок и надежен, как и всегда, и который упрямо сопротивлялся посягательствам проходящей моды. Рабочие, которые отвечают за реставрацию, были затронуты магией этого места. Они с большим уважением говорят о тех давних строителях Кейпа и с энтузиазмом указывают на многие способы, которыми историческое сооружение возвращается к жизни.

Чуть дальше по дороге, в сторону больших болот и живописных дюн, которые простираются к Сэнди-Нек, Кингс-Хайвей продолжает свой извилистый путь от Западного Барнстейбла вниз по Кейпу. Это улица зеленых лужаек и исторических домов, цветущих кустарников и ухоженных садов, которые процветают в хорошей черной земле Северной стороны. Там так много всего, что даже самый наблюдательный может пройти мимо, не заметив, мирной старой белой церкви на углу Рандеву-лейн в Барнстейбле. Среди теней от древних деревьев церковь безмятежно дремлет в летнем солнечном свете, и трудно представить, что это именно то место, где в 1774 году произошел один из самых необычных и дерзких ударов за свободу во всей нашей истории.

Третья баптистская церковь Барнстейбла была образована в 1842 году после того, как она приобрела за 77 долларов второе здание суда Барнстейбла, которое было построено в 1774 году. Старое деревянное здание было заброшено округом после возведения нового гранитного здания суда, и баптисты сочли его вполне подходящим для своих нужд. Здание было развернуто от шоссе лицом к Рандеву-лейн, и были внесены некоторые изменения, чтобы сделать его более подходящим для молельного дома. Сегодня бронзовая табличка внутри церкви гласит, что «это здание было зданием суда, где Королевский суд был вынужден прекратить свои заседания группой патриотов в сентябре 1774 года».

Марш «Корпуса народа» на Барнстейбл 27 сентября 1774 года произошел в результате Акта парламента, который в те беспокойные дни, казалось, делал все возможное, чтобы оттолкнуть своих колонистов. Новый акт провозглашал, что присяжные, доселе выбираемые выборными должностными лицами, теперь должны выбираться собственным представителем Короны, шерифом. При такой системе было очевидно, что Корона будет контролировать всю местную систему правосудия, и те, кто представал перед судом и был известен как несимпатизирующий Короне, получали очень короткий срок. Патриоты решили, что для эффективного выражения протеста против такого акта они должны закрыть суды низшей инстанции, чтобы никакие апелляции не доходили до «укомплектованных» судов высшей инстанции. Для выполнения этой цели большая группа людей собралась в Сэндвиче в ночь на 26 сентября 1774 года. Там они спланировали на завтра то, что, должно быть, было первой линией пикета на Кейпе.

Утром 27 сентября недавно сформированный «Корпус народа» двинулся к старому зданию суда в Барнстейбле. Они шли пешком и верхом, с всадниками во главе, и через каждую деревню, которую они проходили, их число увеличивалось. Когда они проходили мимо дома главного судьи Отиса, они почтительно снимали шляпы в знак приветствия и опережали его до суда, где, в количестве 1500 человек, они ожидали открытия суда. Воздух на Рандеву-лейн, должно быть, был заряжен напряжением и ожиданием, когда, наконец, главный судья и его помощники во главе с шерифом, с обнаженным мечом и жезлом власти, приблизились к беспрецедентной группе, которая преградила им путь к двери здания суда. Судья Отис, выяснив дело группы, приказал им разойтись. Через своего лидера, Натаниэля Фримена из Сэндвича, они ответили: «Мы благодарим вашу честь за то, что вы выполнили свой долг; мы будем продолжать выполнять наш». И они продолжали, пока судья не покинул место происшествия и не было установлено, что заседания не будет. До конца дня отряд патриотов, кроме того, получил письменное согласие судей в том, что они не будут выполнять вызывающий возражения Акт парламента, который вдохновил марш.

Если «Корпус народа» стал первой линией пикета на Кейпе, то он также был самым организованным из всех когда-либо и где-либо существовавших. В своей подготовке к маршу на Барнстейбл они запретили использование ненормативной лексики и алкоголя. Они были хорошо дисциплинированы и полностью находились под контролем своих демократически избранных лидеров. Группа на Рандеву-лейн в то сентябрьское утро не была «вооруженной чернью»; она состояла из некоторых поистине великих людей Колонии, выражающих эффективный, но уважительный протест против несправедливости, которая угрожала свободам, ради которых они пересекли широкую Атлантику. Это было в духе людей Кейпа — решать свои собственные проблемы по-своему. Два года спустя Колонии приняли Декларацию независимости. Жители Кейп-Кода выбрали свой путь в маленькой белой церкви в Барнстейбле.

Из окна своего старого дома в Западном Деннисе я смотрю через синюю бухту реки Басс туда, где на холме в Южном Деннисе возвышается белая церковь капитана. Она яркая, мирная и значимая. Летом она обрамлена кружевными ветвями вязов на ближнем берегу; зимой она — маяк света в сером пейзаже. Я наблюдал, как пурпурные тени ночи мягко сползают с ее стен на весеннем рассвете; и я наблюдал, как осенний закат золотит ее шпиль полированным золотом. Хорошо, что она там, где стоит и смотрит через бухту уже больше столетия.

Считалось, что Деннис повзрослел, когда в 1795 году южной части города был предоставлен собственный молельный дом, который должен был быть возведен в Южном Деннисе. Сначала новый молельный дом обеспечивался священниками из других церквей, но к 1817 году преподобный Джон Сэнфорд был призван в качестве собственного пастора, чтобы служить церковной общине из двадцати девяти человек. Восемнадцать лет спустя церковь стала слишком мала, чтобы вместить растущий приход. Тогда же в людях уже пробуждалось вдохновение страны, которая повзрослела, когда поспешные, довольно грубые здания другой эпохи должны были быть заменены архитектурой, которая была более выразительно американской. Поэтому в 1835 году было решено снести старое здание и построить прекрасную новую церковь на том же месте. Была надежда, что аукцион по продаже церковных скамей в сочетании с добровольным трудом жителей деревни будет достаточным, чтобы хотя бы начать строительство. К счастью для всех нас, было еще дело с бобами.

Мужчины прихода встретились в холодный январский день, чтобы обдумать способы финансирования новой церкви. Это был тот день, который мог обескуражить любые действия, и предложения о финансовой помощи были нерешительными и редкими. Совершенно разочарованный, один из них выскользнул из собрания и вернулся к теплу своего собственного очага, чтобы обдумать это дело. Наконец, его осенило, и, позвав жену, он спросил ее, может ли она обеспечить обед для всех, кто присутствует на собрании. «Ибо», — сказал он, — «если эти люди пойдут домой обедать, они никогда не вернутся, и на этом все закончится». Услышав проблему, добрая жена принялась за работу. К счастью, недельная выпечка была почти нетронутой в кладовой, и по меркам Кейпа в 1835 году было совсем не необычно, что там хранилось двадцать пять пирогов. Но это было еще не все — был индийский пудинг и печеные бобы в изобилии, жаждущие компании огромных буханок черного хлеба, которые вскоре дымящимися вышли из печи. Все, что нужно было, чтобы завершить обед, сам запах которого мог наполнить любого человека чувством благополучия — и щедрости — это кофе. И вскоре она приготовила кофе, обжигающе горячий, переливающийся через край из самого большого сосуда в доме. В мгновение ока полный обед был доставлен на собрание, где его эффект был таков, что мужчины прихода обрели второе дыхание и начали перебивать друг друга в щедрости. Была собрана огромная сумма в 6000 долларов, достаточная для постройки новой церкви, и некоторые из мужчин стали настолько полны энтузиазма, что не могли дождаться, чтобы добраться до банка и снять свои деньги.

Так была построена белая церковь там, на холме, и она тогда не сильно отличалась от здания, в которое посетитель вошел бы сегодня. Те же башенные часы и те же часы в аудитории, когда их не охватывали временные приступы темперамента, которые являются привилегией возраста, показывали бы то же старое время, в то время как та же люстра с ее прекрасными травлеными плафонами излучала бы то же теплое свечение над белыми стенами и скамьями, требующими прямой осанки. И свет, как всегда, блестел бы от сторон старого серебра, оригинального набора для причастия. Теперь с передней части церкви, а не с балкона, как раньше, доносились бы звуки органной музыки от инструмента, который выполняет свою воскресную обязанность уже почти сто лет в той же церкви, а до этого сто лет выполнял ее в другом месте. Это, скорее всего, старейший орган, все еще находящийся в регулярном использовании в Америке, и не просто по совпадению его часто используют для исполнения гимнов, в которых есть свежее, соленое дыхание моря. Таблички предлагают длинные списки имен капитанов Южного Денниса, которые были членами церкви. Сейчас, как и тогда, среди прихожан, которым «Он дает хранение огней вдоль берега», есть Никерсоны, Тэтчеры, Кроуэллы, Бейкеры и Келли, и есть новые лица и новые имена. Многие последовали совету своего первого пастора: «читайте и понимайте историю ваших благочестивых предков, которым, как никому под небесами, причитаются высшие почести». И все они помогали, и с радостью, сохранить этот великолепный символ веры предков живым и значимым. Так происходит и по всему Кейпу, вверх и вниз по нему, везде, где белая церковь маячит у деревенской улицы, а ее благородный шпиль указывает на синие небеса.

Когда вы закончите с этим, вы только начнете. Вы говорите о ряде вещей, которые являются вашими, и это самая маленькая часть картины. Видели ли вы Кейп на Рождество? Тогда ночи черны, и рождественские огни сияют ярче, а в свежем ночном воздухе ярко сияют и звезды. Деревни — это равномерно расположенные острова огней вдоль шоссе, веселые и смелые острова, и вы чувствуете, что здесь, или в любом из маленьких домов, которые смотрят сквозь незашторенные окна и зелень на улицы, нашлось бы место в гостинице. Знаете ли вы Кейп летом? Тогда на Мэйн-стрит царит внезапная суета, и вы считаете номерные знаки из каждого штата Союза. Это время солнечного света, загара и позолоты, и мягкой, мечтательной дымки августа. Это розы, ниспадающие через заборы, и веселый звон льда в запотевших стаканах. Это синее небо и белые облака, и синие воды и белые паруса, и гул подвесных моторов на реке... Это дополнительные клерки в магазинах и веселый звон раздутых кассовых аппаратов, и, что еще лучше, крики и смех детей, когда они плещутся в теплых водах Кейпа, пока шипящие брызги разбиваются о них, и солнце поджаривает их, и они свободны. Видели ли вы рассвет над Чатем-Барс? Или видели, как он садится со Сент-Эндрюс или Сансет-Хилл? А как насчет лесной дороги, которая вьется вдоль Шоуми-Хилл, где вы можете наблюдать, как старый город Сэндвич дремлет в летний полдень, где вы смотрите через тихий мельничный пруд и его белые церковные шпили на синий залив и скалы Маномета. Наблюдали ли вы одно из чудес природы в Херринг-Ран в Брюстере в апрельский день; или стояли у тихого внутреннего пруда в Харвиче осенним вечером и наблюдали, как шлейфы тумана поднимаются с воды, чтобы исполнить изящный балет, пока Кейп начинает спать? Следовали ли вы по любой из сотни манящих дорог к любым сокровищам, которые они могут открыть? Когда вы сделаете все это, вы начнете узнавать часть этого. Однажды, когда вы пересечете мост через канал, ваше сердце начнет светлеть, и напряжение материка уйдет. Земля приобретет удивительную знакомость, и вы поймете, что вы дома, и это все, что нужно.

Бумага в этой книге была произведена компанией Strathmore Paper Company из Западного Спрингфилда, штат Массачусетс. Шрифт — Devinne и Caslon. Обложка выполнена Луи Марини из Colmar Press, Уолластон, штат Массачусетс.

Примечания транскрибера

Замеченные опечатки были исправлены без уведомления.

Непоследовательность в дефисах и сложных словах сохранена в том виде, в каком она была напечатана.

Хотя в оригинальной публикации не было оглавления, для этой электронной книги оно было добавлено.