Англия Браунинга

ИССЛЕДОВАНИЕ АНГЛИЙСКИХ ВЛИЯНИЙ В ТВОРЧЕСТВЕ БРАУНИНГА

ХЕЛЕН АРЧИБАЛЬД КЛАРК Автор книги «Италия Браунинга»

НЬЮ-ЙОРК ИЗДАТЕЛЬСТВО THE BAKER & TAYLOR COMPANY MCMVIII

Авторское право, 1908 г., The Baker & Taylor Company

Published, October, 1908

The Plimpton Press, Норвуд, Массачусетс, США.

Моей коллеге по приятным литературным тропам и подруге многих лет ШАРЛОТТЕ ПОРТЕР

CONTENTS

CHAPTER

PAGE

I.
English Poets, Friends, and Enthusiasms
1

II.
Shakespeare's Portrait
42

III.
A Crucial Period in English History
79

IV.
Social Aspects of English Life
211

V.
Religious Thought in the Nineteenth Century
322

VI.
Art Criticism Inspired by the English Musician, Avison
420

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Browning at 23Frontispiece
 
PAGE
Percy Bysshe Shelley4
John Keats10
William Wordsworth16
Rydal Mount, the Home of Wordsworth22
An English Lane33
First Folio Portrait of Shakespeare60
Charles I in Scene of Impeachment80
Thomas Wentworth, Earl of Strafford88
Charles I114
Whitehall120
Westminster Hall157
The Tower, London170
The Tower, Traitors' Gate183
An English Manor House222
An English Park240
John Bunyan274
An English Inn288
Cardinal Wiseman336
Sacred Heart342
The Nativity351
The Transfiguration366
Handel426
Avison's March446

1

ГЛАВА I

АНГЛИЙСКИЕ ПОЭТЫ, ДРУЗЬЯ И УВЛЕЧЕНИЯ

Любому, кто невзначай попытается вспомнить, что Англия дала Роберту Браунингу в качестве прямого поэтического вдохновения, скорее всего, сразу придет на ум небольшое стихотворение о Шелли «Памятные вещи» (Memorabilia):

I

"Ah, did you once see Shelley plain,

And did he stop and speak to you

And did you speak to him again?

How strange it seems and new!

II

"But you were living before that,

And also you are living after;

And the memory I started at—

My starting moves your laughter!

III

"I crossed a moor, with a name of its own

And a certain use in the world, no doubt,

Yet a hand's-breadth of it shines alone

'Mid the blank miles round about:

2

IV

"For there I picked up on the heather

And there I put inside my breast

A moulted feather, an eagle-feather!

Well, I forget the rest."

Оно облекает в настроение и символ то почти благоговейное восхищение, которое Браунинг питал к поэту в юности и которое он запечатлел за много лет до написания этой маленькой лирической пьесы в прекрасно исполненном отрывке из «Полины».

"Sun-treader, life and light be thine forever!

Thou are gone from us; years go by and spring

Gladdens and the young earth is beautiful,

Yet thy songs come not, other bards arise,

But none like thee: they stand, thy majesties,

Like mighty works which tell some spirit there

Hath sat regardless of neglect and scorn,

Till, its long task completed, it hath risen

And left us, never to return, and all

Rush in to peer and praise when all in vain.

The air seems bright with thy past presence yet,

But thou art still for me as thou hast been

When I have stood with thee as on a throne

With all thy dim creations gathered round

Like mountains, and I felt of mould like them,

And with them creatures of my own were mixed,

Like things, half-lived, catching and giving life.

But thou art still for me who have adored

Tho' single, panting but to hear thy name

3
Which I believed a spell to me alone,

Scarce deeming thou wast as a star to men!

As one should worship long a sacred spring

Scarce worth a moth's flitting, which long grasses cross,

And one small tree embowers droopingly—

Joying to see some wandering insect won

To live in its few rushes, or some locust

To pasture on its boughs, or some wild bird

Stoop for its freshness from the trackless air:

And then should find it but the fountain-head,

Long lost, of some great river washing towns

And towers, and seeing old woods which will live

But by its banks untrod of human foot,

Which, when the great sun sinks, lie quivering

In light as some thing lieth half of life

Before God's foot, waiting a wondrous change;

Then girt with rocks which seek to turn or stay

Its course in vain, for it does ever spread

Like a sea's arm as it goes rolling on,

Being the pulse of some great country—so

Wast thou to me, and art thou to the world!

And I, perchance, half feel a strange regret

That I am not what I have been to thee:

Like a girl one has silently loved long

In her first loneliness in some retreat,

When, late emerged, all gaze and glow to view

Her fresh eyes and soft hair and lips which bloom

Like a mountain berry: doubtless it is sweet

To see her thus adored, but there have been

Moments when all the world was in our praise,

Sweeter than any pride of after hours.

Yet, sun-treader, all hail! From my heart's heart

I bid thee hail! E'en in my wildest dreams,

I proudly feel I would have thrown to dust

4
The wreaths of fame which seemed o'erhanging me,

To see thee for a moment as thou art."

Браунингу было всего четырнадцать, когда Шелли впервые вошел в его литературную жизнь. Часто рассказывали историю о том, как юный Роберт, проходя однажды мимо книжного лотка, заметил в ящике с подержанными книгами потрепанное маленькое издание Шелли с надписью «Атеистические стихи мистера Шелли: большая редкость». Нам сейчас кажется почти невероятным, что это имя было для него совершенно новым и что лишь расспросив букиниста, он узнал, что Шелли написал несколько томов стихов и что он уже умер. Этого случая было достаточно, чтобы пробудить любопытство начинающего поэта, и он не успокоился, пока не стал владельцем произведений Шелли. В те ранние годы их было трудно достать, но настойчивые поиски его матери в конце концов увенчались успехом в магазине Olliers на Вер-стрит в Лондоне. Она принесла ему также три тома Китса, который стал сокровищем, уступающим лишь Шелли.

Перси Биши Шелли

«Идущий по солнцу, да будут жизнь и свет твоими навеки».

Вопрос о влиянии Шелли на искусство Браунинга часто обсуждался. В его ранних поэмах «Полина», «Парацельс» и «Сорделло» много следов шеллиевской музыки и идей, однако Шелли не оказал заметного или длительного влияния на развитие Браунинга как поэта. На личное развитие Браунинга Шелли оказал кратковременное, хотя и довольно сильное влияние. Мы видим юного энтузиаста, исповедующего атеизм своего кумира в том виде, в каком тогда трактовались либеральные взгляды Шелли, и даже становящегося вегетарианцем. Со временем это ученичество исчезло, а на смену ему пришло осознание Браунингом поэтического духа, родственного, но отличного от его собственного. Последний след ученичества проявляется в «Сорделло», когда поэт обращается к Шелли среди аудитории великих мертвецов, которых он собрал, чтобы выслушать историю Сорделло:

—"Stay—thou, spirit, come not near

Now—not this time desert thy cloudy place

To scare me, thus employed, with that pure face!

I need not fear this audience, I make free

With them, but then this is no place for thee!

The thunder-phrase of the Athenian, grown

Up out of memories of Marathon,

Would echo like his own sword's grinding screech

Braying a Persian shield,—the silver speech

Of Sidney's self, the starry paladin,

Turn intense as a trumpet sounding in

The Knights to tilt,—wert thou to hear!"

Шелли появляется в творчестве Браунинга еще раз в прозаическом эссе о Шелли, написанном для тома подложных писем этого поэта, опубликованного в 1851 году. В нем в мастерском абзаце, отражающем необычайную проницательность Браунинга в отношении тайных путей поэтического ума, суммируются характеристики поэта шеллиевского склада. Этот абзац гласит:

«Мы с большей потребностью обращаемся к гению противоположной направленности — субъективному поэту в современной классификации. Одаренный, подобно объективному поэту, более полным восприятием природы и человека, он побуждаем воплощать то, что воспринимает, не столько с оглядкой на множество людей внизу, сколько на Единое над ним, на высший Разум, который постигает все вещи в их абсолютной истине, — конечный взгляд, к которому всегда стремится, пусть и достигая лишь частично, собственная душа поэта. Не то, что видит человек, а то, что видит Бог, — Идеи Платона, семена творения, жгуче лежащие на Божественной Длани, — вот к чему он стремится. Он имеет дело не с сочетанием человечества в действии, а с первоэлементами человечности, и он копает там, где стоит, предпочитая искать их в собственной душе как в ближайшем отражении того абсолютного Разума, согласно интуиции которого он желает воспринимать и говорить. Такой поэт не имеет дела по обыкновению с живописными группировками и бурными метаниями лесных деревьев, но с их корнями и волокнами, обнаженными до мела и камня. Он не пишет картины, чтобы вешать их на стены, а скорее носит их на сетчатке собственных глаз: мы должны глубоко заглянуть в его человеческие глаза, чтобы увидеть на них эти картины. Соответственно, он скорее провидец, чем мастер, и то, что он создает, будет в меньшей степени произведением, чем истечением. Это истечение нельзя легко рассматривать в отрыве от его личности — будучи, по сути, самим сиянием и ароматом его личности, проецируемым из нее, но не отделенным. Поэтому, приближаясь к поэзии, мы неизбежно приближаемся к личности поэта; постигая ее, мы постигаем его, и, конечно, мы не можем любить ее, не любя его. Как ради любви, так и ради понимания мы желаем знать его и, как читатели его поэзии, должны быть также читателями его биографии».

Наконец, маленькая лирическая пьеса «Памятные вещи» передает настроение заветной памяти о «Идущем по солнцу», который в юности указывал ему путь на высотах, а теперь стал сброшенным орлиным пером, хранимым близко к сердцу.

Меньшее, но прочное место Китса в привязанностях поэта проявляется в воинственной лирике «Популярность» — одном из старых боеприпасов, выпущенных из орудий тех, кто находил Браунинга «неясным». Стихотворение является «апологией» любого недооцененного поэта, в котором есть истинная искра, но аллюзия на Китса показывает, что именно он послужил запалом, вызвавшим этот мягкий взрыв против тупиц, которые проходят мимо, не зная и не заботясь о гении, даже если он одной рукой срывает мысли со звезд, а другой отбивается от нужды.

ПОПУЛЯРНОСТЬ

I

Stand still, true poet that you are!

I know you; let me try and draw you.

Some night you'll fail us: when afar

You rise, remember one man saw you,

Knew you, and named a star!

II

My star, God's glow-worm! Why extend

That loving hand of his which leads you,

Yet locks you safe from end to end

Of this dark world, unless he needs you,

Just saves your light to spend?

III

His clenched hand shall unclose at last,

I know, and let out all the beauty:

My poet holds the future fast,

Accepts the coming ages' duty,

Their present for this past.

IV

That day, the earth's feast-master's brow

Shall clear, to God the chalice raising;

9
"Others give best at first, but thou

Forever set'st our table praising,

Keep'st the good wine till now!"

V

Meantime, I'll draw you as you stand,

With few or none to watch and wonder:

I'll say—a fisher, on the sand

By Tyre the old, with ocean-plunder,

A netful, brought to land.

VI

Who has not heard how Tyrian shells

Enclosed the blue, that dye of dyes

Whereof one drop worked miracles,

And colored like Astarte's eyes

Raw silk the merchant sells?

VII

And each bystander of them all

Could criticise, and quote tradition

How depths of blue sublimed some pall

—To get which, pricked a king's ambition;

Worth sceptre, crown and ball.

VIII

Yet there's the dye, in that rough mesh,

The sea has only just o'er-whispered!

Live whelks, each lip's beard dripping fresh

As if they still the water's lisp heard

Thro' foam the rock-weeds thresh.

10

IX

Enough to furnish Solomon

Such hangings for his cedar-house,

That, when gold-robed he took the throne

In that abyss of blue, the Spouse

Might swear his presence shone

X

Most like the centre-spike of gold

Which burns deep in the blue-bell's womb,

What time, with ardors manifold,

The bee goes singing to her groom,

Drunken and overbold.

XI

Mere conchs! not fit for warp or woof!

Till cunning come to pound and squeeze

And clarify,—refine to proof

The liquor filtered by degrees,

While the world stands aloof.

XII

And there's the extract, flasked and fine,

And priced and salable at last!

And Hobbs, Nobbs, Stokes and Nokes combine

To paint the future from the past,

Put blue into their line.

XIII

Hobbs hints blue,—straight he turtle eats:

Nobbs prints blue,—claret crowns his cup:

Nokes outdares Stokes in azure feats,—

Both gorge. Who fished the murex up?

What porridge had John Keats?

Джон Китс

«Кто выловил мурекс? Какую кашу ел Джон Китс?»

Вордсворт, по-видимому, был, так сказать, обратным вдохновением волнующих строк «Потерянный лидер». Сильные симпатии Браунинга к либеральному делу изображены здесь с пылом, который поэтически совершенно опьяняет, но чувствуется, что это едва ли справедливо по отношению к кроткому, образцовому Вордсворту и, возможно, преувеличенно уверенно в отношении позиции Шекспира по этому вопросу. Справедливости ради по отношению к Браунингу следует отметить, как он сам позже почувствовал, что его художественное настроение здесь взяло над ним верх, после чего он принес достойные извинения в письме в ответ на вопрос, имел ли он в виду Вордсворта: «Я могу лишь ответить, с некоторым стыдом и раскаянием, что я, несомненно, имел в виду Вордсворта — но просто как модель; вы знаете, художник берет одну или две поразительные черты в облике своей «модели» и использует их, чтобы дать волю своей фантазии, которая может закончиться достаточно далеко от того доброго человека, который случайно позировал для носа и глаз. Я думал об отказе великого поэта от либерализма в неудачный момент и о последствиях, которые, как я мог видеть, не принесли никакой отдачи. Но стоит лишь назвать мой фантастический портрет Вордсвортом — и сколько еще следовало бы сказать!»

Отступничество Вордсворта от либеральных симпатий — одно из общих мест литературной истории. Было время, когда он фигурировал в своей поэзии как патриотический лидер народа, когда трубными гласами призывал соотечественников «вооружиться и объединиться в защиту своего общего первородства». Но это было в пылу его юности, когда он, Саути и Кольридж метафорически размахивали своими красными колпаками за принципы Французской революции. Разнузданные действия французских революционеров быстро охладили их пыл, и, как ловко выразился Тэн, «через несколько лет все трое, возвращенные в лоно Церкви и Государства, стали: Кольридж — журналистом-питтитом, Вордсворт — распространителем марок, а Саути — поэтом-лауреатом; все — обращенные фанатики, убежденные англикане и нетерпимые консерваторы». «Горсть серебра», за которую патриот в стихотворении якобы оставил дело, включала, помимо должности «распространителя марок», данной ему лордом Лонсдейлом в 1813 году, пенсию в триста фунтов стерлингов в год в 1842 году и звание поэта-лауреата в 1843 году.

Первая из этих должностей была получена так долго спустя после охлаждения «революционного» пыла Вордсворта, вызванного событиями 1793 года, что вряд ли можно сказать, что она повлияла на его перемену взглядов.

Именно во время пребывания Вордсворта во Франции, с ноября 1791 по декабрь 1792 года, его энтузиазм по поводу Французской революции достиг апогея. Как произошла перемена в его чувствах, с большой проницательностью и сочувствием показал Эдвард Дауден в своей книге «Французская революция и английская литература». «Когда была объявлена война между Францией и Англией, натура Вордсворта подверглась самому сильному напряжению, которое он когда-либо испытывал. Он любил свою родную страну, но не мог желать ничего, кроме поражения ее армии. С течением дней ему становилось все труднее поддерживать веру в Революцию. Сначала он отказался от веры в лидеров, но все еще доверял народу, затем народ, казалось, обезумел от опьянения кровью. Он был оттеснен от своей защиты Революции в ее историческом развитии к голой вере в абстрактную идею. Он цеплялся за теории, свободное и радостное движение его симпатий прекратилось; мнения душили спонтанную жизнь духа, эти мнения проверялись и перепроверялись интеллектом, пока, в конце концов, истощенный внутренними спорами, он не отказался от моральных вопросов в отчаянии... только путем рассудка Вордсворт не мог достичь никакого жизненного тела истины. Скорее он чувствовал, что вещи гораздо более ценные, чем политические мнения — природные инстинкты, симпатии, страсти, интуиции — распадаются или денатурируются. Вордсворт начал подозревать аналитический интеллект как источник моральной мудрости. На смену гуманитарным мечтам пришел глубокий интерес к радостям и печалям отдельных мужчин и женщин; через этот интерес он был возвращен к изучению человеческого ума и тех законов, которые связывают работу творческого воображения с игрой страстей. Он снова начал благородно думать о мире и человеческой жизни». Он был, по сути, более последовательным демократом в социальном плане, чем кто-либо, кроме Бернса, из группы поэтов, упомянутых в доблестной компании Браунинга, не исключая даже самого Браунинга.

ПОТЕРЯННЫЙ ЛИДЕР

I

Just for a handful of silver he left us,

Just for a riband to stick in his coat—

Found the one gift of which fortune bereft us,

Lost all the others, she lets us devote;

They, with the gold to give, doled him out silver,

So much was theirs who so little allowed:

How all our copper had gone for his service!

Rags—were they purple, his heart had been proud!

15
We that had loved him so, followed him, honored him,

Lived in his mild and magnificent eye,

Learned his great language, caught his clear accents,

Made him our pattern to live and to die!

Shakespeare was of us, Milton was for us,

Burns, Shelley, were with us,—they watch from their graves!

He alone breaks from the van and the freeman,

—He alone sinks to the rear and the slaves!

II

We shall march prospering,—not thro' his presence

Songs may inspirit us,—not from his lyre;

Deeds will be done,—while he boasts his quiescence,

Still bidding crouch whom the rest bade aspire:

Blot out his name, then, record one lost soul more,

One task more declined, one more footpath untrod,

One more devil's-triumph and sorrow for angels,

One wrong more to man, one more insult to God!

Life's night begins: let him never come back to us!

There would be doubt, hesitation and pain,

Forced praise on our part—the glimmer of twilight,

Never glad confident morning again!

Best fight on well, for we taught him—strike gallantly,

Menace our hearts ere we master his own;

Then let him receive the new knowledge and wait us,

Pardoned in heaven, the first by the throne!

Оправдан ли художник, беря самую сомнительную черту внешности своей модели и выстраивая на ее основе отталкивающий портрет, — вопрос для дискуссии, особенно когда он признает его неполноту. Но мы можем противопоставить этой неполноте яркий огонь энтузиазма по поводу «дела» в стихотворении и тот факт, что Вордсворту это ничуть не повредило. Худшее, что произошло, — это возникновение в наших умах вопроса, касающегося хорошего вкуса Браунинга.

Здесь будет интересно рассказать о чисто личном высказывании на тему известной либеральной позиции Браунинга, написанном им в ответ на вопрос, заданный ряду английских литераторов и напечатанном вместе с другими ответами в томе, отредактированном Эндрю Ридом в 1885 году.

«Почему я либерал».

"'Why?' Because all I haply can and do,

All that I am now, all I hope to be,—

Whence comes it save from fortune setting free

Body and soul the purpose to pursue,

God traced for both? If fetters, not a few,

Of prejudice, convention, fall from me,

These shall I bid men—each in his degree

Also God-guided—bear, and gayly too?

"But little do or can the best of us:

That little is achieved thro' Liberty.

Who then dares hold, emancipated thus,

His fellow shall continue bound? Not I,

Who live, love, labor freely, nor discuss

A brother's right to freedom. That is 'Why.'"

Уильям Вордсворт

«Как вся наша медь ушла на его службу. Лохмотья — будь они пурпурными, его сердце было бы доказано».

Энтузиазм по поводу либеральных взглядов снова и снова проявляется в поэзии Браунинга.

Наиболее полно он рассматривает дело политической свободы в «Страффорде», который будет рассмотрен в третьей главе, но в его стихах разбросано множество намеков, которые с несомненной ясностью доказывают тот факт, что Браунинг жил как «любовник» человека, а не как его «ненавистник». Возьмем, к примеру, «Англичанин в Италии», где саркастический оборот, который он придает последней строфе, ясно показывает, на чьей стороне его симпатии:

—"Such trifles!" you say?

Fortù, in my England at home,

Men meet gravely to-day

And debate, if abolishing Corn-laws

Be righteous and wise!

—If 't were proper, Scirocco should vanish

In black from the skies!

Более обычная нота патриотизма звучит в «Домашних мыслях с моря», где сцены английских побед, предстающие перед поэтом, вызывают гордость за ее военные достижения.

ДОМАШНИЕ МЫСЛИ С МОРЯ

Nobly, nobly Cape Saint Vincent to the North-west died away;

Sunset ran, one glorious blood-red, reeking into Cadiz Bay;

18
Bluish 'mid the burning water, full in face Trafalgar lay;

In the dimmest North-east distance dawned Gibraltar grand and gray;

"Here and here did England help me: how can I help England?"—say,

Whoso turns as I, this evening, turn to God to praise and pray,

While Jove's planet rises yonder, silent over Africa.

В двух случаях Браунинг воспевает английских друзей в своей поэзии. Это стихотворения «Уоринг» и «Май и смерть».

Уоринг, который олицетворяет Альфреда Дометта, является интересной фигурой в колониальной истории, а также второстепенной величиной среди поэтов. Но весьма вероятно, что он не был бы увековечен в стихах Браунинга, как и многие другие близкие друзья поэта, если бы не случай, описанный в стихотворении, который действительно имел место и произвел достаточно сильное впечатление, чтобы вдохновить Браунинга на творческое, если не совсем возвышенное настроение. Этот случай записан в книге Томаса Пауэлла «Живые авторы Англии», который пишет о Дометте: «У нас сохранилось яркое воспоминание о последней встрече с ним. Это было на вечеринке за несколько дней до того, как он отплыл из Англии; его близкий друг, мистер Браунинг, также присутствовал. Случилось так, что последний был представлен в тот вечер впервые молодому автору, который только что появился в литературном мире [самому Пауэллу]. Это, следовательно, помешало двум друзьям поговорить, и они расстались, не имея ни малейшего представления со стороны мистера Браунинга о том, что он видит своего старого друга Дометта в последний раз. Несколько дней спустя, когда он обнаружил, что Дометт отплыл, он выразил в сильных выражениях автору этого очерка самобичевание, которое испытал, предпочтя разговор с незнакомцем разговору со своим старым товарищем».

Это произошло в 1842 году, когда без прощаний Дометт отплыл в Новую Зеландию, где прожил тридцать лет и занимал в то время много важных официальных постов. По возвращении в Англию Браунинг и он снова встретились, и в своей поэме «Ранольф и Амохия», опубликованной годом позже, он написал часто цитируемую строку, так метко оценивающую гений Браунинга: — «Тончайший утвердитель души в песне».

Стихотворение относится к разряду светской поэзии, хотя легкость его носит несколько тяжеловесный характер. Тем не менее, оно представляет большой интерес как зарисовка характера с натуры и, по словам тех, кто имел возможность знать, является превосходным портретом.

20

УОРИНГ

I

I

What's become of Waring

Since he gave us all the slip,

Chose land-travel or seafaring,

Boots and chest or staff and scrip,

Rather than pace up and down

Any longer London town?

II

Who'd have guessed it from his lip

Or his brow's accustomed bearing,

On the night he thus took ship

Or started landward?—little caring

For us, it seems, who supped together

(Friends of his too, I remember)

And walked home thro' the merry weather,

The snowiest in all December.

I left his arm that night myself

For what's-his-name's, the new prose-poet

Who wrote the book there, on the shelf—

How, forsooth, was I to know it

If Waring meant to glide away

Like a ghost at break of day?

Never looked he half so gay!

III

He was prouder than the devil:

How he must have cursed our revel!

Ay and many other meetings,

21
Indoor visits, outdoor greetings,

As up and down he paced this London,

With no work done, but great works undone,

Where scarce twenty knew his name.

Why not, then, have earlier spoken,

Written, bustled? Who's to blame

If your silence kept unbroken?

"True, but there were sundry jottings,

Stray-leaves, fragments, blurs and blottings,

Certain first steps were achieved

Already which"—(is that your meaning?)

"Had well borne out whoe'er believed

In more to come!" But who goes gleaning

Hedgeside chance-glades, while full-sheaved

Stand cornfields by him? Pride, o'erweening

Pride alone, puts forth such claims

O'er the day's distinguished names.

IV

Meantime, how much I loved him,

I find out now I've lost him.

I who cared not if I moved him,

Who could so carelessly accost him,

Henceforth never shall get free

Of his ghostly company,

His eyes that just a little wink

As deep I go into the merit

Of this and that distinguished spirit—

His cheeks' raised color, soon to sink,

As long I dwell on some stupendous

And tremendous (Heaven defend us!)

Monstr'-inform'-ingens-horrend-ous

Demoniaco-seraphic

Penman's latest piece of graphic.

22
Nay, my very wrist grows warm

With his dragging weight of arm.

E'en so, swimmingly appears,

Through one's after-supper musings,

Some lost lady of old years

With her beauteous vain endeavor

And goodness unrepaid as ever;

The face, accustomed to refusings,

We, puppies that we were.... Oh never

Surely, nice of conscience, scrupled

Being aught like false, forsooth, to?

Telling aught but honest truth to?

What a sin, had we centupled

Its possessor's grace and sweetness!

No! she heard in its completeness

Truth, for truth's a weighty matter,

And truth, at issue, we can't flatter!

Well, 'tis done with; she's exempt

From damning us thro' such a sally;

And so she glides, as down a valley,

Taking up with her contempt,

Past our reach; and in, the flowers

Shut her unregarded hours.

Райдал-Маунт, дом Вордсворта

V

Oh, could I have him back once more,

This Waring, but one half-day more!

Back, with the quiet face of yore,

So hungry for acknowledgment

Like mine! I'd fool him to his bent.

Feed, should not he, to heart's content?

I'd say, "to only have conceived,

Planned your great works, apart from progress,

Surpasses little works achieved!"

23
I'd lie so, I should be believed.

I'd make such havoc of the claims

Of the day's distinguished names

To feast him with, as feasts an ogress

Her feverish sharp-toothed gold-crowned child!

Or as one feasts a creature rarely

Captured here, unreconciled

To capture; and completely gives

Its pettish humors license, barely

Requiring that it lives.

VI

Ichabod, Ichabod,

The glory is departed!

Travels Waring East away?

Who, of knowledge, by hearsay,

Reports a man upstarted

Somewhere as a god,

Hordes grown European-hearted,

Millions of the wild made tame

On a sudden at his fame?

In Vishnu-land what Avatar?

Or who in Moscow, toward the Czar,

With the demurest of footfalls

Over the Kremlin's pavement bright

With serpentine and syenite,

Steps, with five other Generals

That simultaneously take snuff,

For each to have pretext enough

And kerchiefwise unfold his sash

Which, softness' self, is yet the stuff

To hold fast where a steel chain snaps,

And leave the grand white neck no gash?

Waring in Moscow, to those rough

24
Cold northern natures born perhaps,

Like the lambwhite maiden dear

From the circle of mute kings

Unable to repress the tear,

Each as his sceptre down he flings,

To Dian's fane at Taurica,

Where now a captive priestess, she alway

Mingles her tender grave Hellenic speech

With theirs, tuned to the hailstone-beaten beach

As pours some pigeon, from the myrrhy lands

Rapt by the whirlblast to fierce Scythian strands

Where breed the swallows, her melodious cry

Amid their barbarous twitter!

In Russia? Never! Spain were fitter!

Ay, most likely 'tis in Spain

That we and Waring meet again

Now, while he turns down that cool narrow lane

Into the blackness, out of grave Madrid

All fire and shine, abrupt as when there's slid

Its stiff gold blazing pall

From some black coffin-lid.

Or, best of all,

I love to think

The leaving us was just a feint;

Back here to London did he slink,

And now works on without a wink

Of sleep, and we are on the brink

Of something great in fresco-paint:

Some garret's ceiling, walls and floor,

Up and down and o'er and o'er

He splashes, as none splashed before

Since great Caldara Polidore.

Or Music means this land of ours

Some favor yet, to pity won

25
By Purcell from his Rosy Bowers,—

"Give me my so-long promised son,

Let Waring end what I begun!"

Then down he creeps and out he steals

Only when the night conceals

His face; in Kent 'tis cherry-time,

Or hops are picking: or at prime

Of March he wanders as, too happy,

Years ago when he was young,

Some mild eve when woods grew sappy

And the early moths had sprung

To life from many a trembling sheath

Woven the warm boughs beneath;

While small birds said to themselves

What should soon be actual song,

And young gnats, by tens and twelves,

Made as if they were the throng

That crowd around and carry aloft

The sound they have nursed, so sweet and pure,

Out of a myriad noises soft,

Into a tone that can endure

Amid the noise of a July noon

When all God's creatures crave their boon,

All at once and all in tune,

And get it, happy as Waring then,

Having first within his ken

What a man might do with men:

And far too glad, in the even-glow,

To mix with the world he meant to take

Into his hand, he told you, so—

And out of it his world to make,

To contract and to expand

As he shut or oped his hand.

Oh Waring, what's to really be?

26
A clear stage and a crowd to see!

Some Garrick, say, out shall not he

The heart of Hamlet's mystery pluck?

Or, where most unclean beasts are rife,

Some Junius—am I right?—shall tuck

His sleeve, and forth with flaying-knife!

Some Chatterton shall have the luck

Of calling Rowley into life!

Some one shall somehow run a muck

With this old world for want of strife

Sound asleep. Contrive, contrive

To rouse us, Waring! Who's alive?

Our men scarce seem in earnest now.

Distinguished names!—but 'tis, somehow,

As if they played at being names

Still more distinguished, like the games

Of children. Turn our sport to earnest

With a visage of the sternest!

Bring the real times back, confessed

Still better than our very best!

II

I

"When I last saw Waring...."

(How all turned to him who spoke!

You saw Waring? Truth or joke?

In land-travel or sea-faring?)

II

"We were sailing by Triest

Where a day or two we harbored:

A sunset was in the West,

When, looking over the vessel's side,

27
One of our company espied

A sudden speck to larboard.

And as a sea-duck flies and swims

At once, so came the light craft up,

With its sole lateen sail that trims

And turns (the water round its rims

Dancing, as round a sinking cup)

And by us like a fish it curled,

And drew itself up close beside,

Its great sail on the instant furled,

And o'er its thwarts a shrill voice cried,

(A neck as bronzed as a Lascar's)

'Buy wine of us, you English Brig?

Or fruit, tobacco and cigars?

A pilot for you to Triest?

Without one, look you ne'er so big,

They'll never let you up the bay!

We natives should know best.'

I turned, and 'just those fellows' way,'

Our captain said, 'The 'long-shore thieves

Are laughing at us in their sleeves.'

III

"In truth, the boy leaned laughing back;

And one, half-hidden by his side

Under the furled sail, soon I spied,

With great grass hat and kerchief black,

Who looked up with his kingly throat,

Said somewhat, while the other shook

His hair back from his eyes to look

Their longest at us; then the boat,

I know not how, turned sharply round,

Laying her whole side on the sea

As a leaping fish does; from the lee

28
Into the weather, cut somehow

Her sparkling path beneath our bow,

And so went off, as with a bound,

Into the rosy and golden half

O' the sky, to overtake the sun

And reach the shore, like the sea-calf

Its singing cave; yet I caught one

Glance ere away the boat quite passed,

And neither time nor toil could mar

Those features: so I saw the last

Of Waring!"—You? Oh, never star

Was lost here but it rose afar!

Look East, where whole new thousands are!

In Vishnu-land what Avatar?

«Май и смерть», пожалуй, более интересна тем проблеском, который она дает об оценке Браунингом английской природы, чем выражением скорби по поводу смерти друга.

МАЙ И СМЕРТЬ

I

I wish that when you died last May,

Charles, there had died along with you

Three parts of spring's delightful things;

Ay, and, for me, the fourth part too.

II

A foolish thought, and worse, perhaps!

There must be many a pair of friends

Who, arm in arm, deserve the warm

Moon-births and the long evening-ends.

29

III

So, for their sake, be May still May!

Let their new time, as mine of old,

Do all it did for me: I bid

Sweet sights and sounds throng manifold.

IV

Only, one little sight, one plant,

Woods have in May, that starts up green

Save a sole streak which, so to speak,

Is spring's blood, spilt its leaves between,—

V

That, they might spare; a certain wood

Might miss the plant; their loss were small:

But I,—whene'er the leaf grows there,

Its drop comes from my heart, that's all.

Единственный по-настоящему восторженный порыв поэта в связи с английской природой он воспевает в своей тоске по английской весне в несравненной маленькой лирической пьесе «Домашние мысли из-за границы».

ДОМАШНИЕ МЫСЛИ ИЗ-ЗА ГРАНИЦЫ

I

Oh, to be in England

Now that April's there,

And whoever wakes in England

Sees, some morning, unaware,

30
That the lowest boughs and the brushwood sheaf

Round the elm-tree bole are in tiny leaf,

While the chaffinch sings on the orchard bough

In England—now!

II

And after April, when May follows,

And the whitethroat builds, and all the swallows!

Hark, where my blossomed pear-tree in the hedge

Leans to the field and scatters on the clover

Blossoms and dewdrops—at the bent spray's edge—

That's the wise thrush; he sings each song twice over

Lest you should think he never could recapture

The first fine careless rapture!

And, though the fields look rough with hoary dew,

All will be gay when noontide wakes anew

The buttercups, the little children's dower

—Far brighter than this gaudy melon-flower!

После этого кажется почти невозможным, что Браунинг сам говорит в «De Gustibus», однако долгая и счастливая жизнь вдали от Англии, несомненно, притупила его чувство красоты английского пейзажа. «De Gustibus» была опубликована через десять лет после «Домашних мыслей из-за границы», когда Италия и он действительно стали «старыми любовниками». Более глубокая причина, чем просто наслаждение ее пейзажами, также отражена в стихотворении: симпатия, разделяемая с миссис Браунинг, к делу итальянской независимости.

31

«DE GUSTIBUS——»

I

Your ghost will walk, you lover of trees,

(If our loves remain)

In an English lane,

By a cornfield-side a-flutter with poppies.

Hark, those two in the hazel coppice—

A boy and a girl, if the good fates please,

Making love, say,—

The happier they!

Draw yourself up from the light of the moon,

And let them pass, as they will too soon,

With the bean-flower's boon,

And the blackbird's tune,

And May, and June!

II

What I love best in all the world

Is a castle, precipice-encurled,

In a gash of the wind-grieved Apennine.

Or look for me, old fellow of mine,

(If I get my head from out the mouth

O' the grave, and loose my spirit's bands,

And come again to the land of lands)—

In a sea-side house to the farther South,

Where the baked cicala dies of drouth,

And one sharp tree—'tis a cypress—stands,

By the many hundred years red-rusted,

Rough iron-spiked, ripe fruit-o'ercrusted,

My sentinel to guard the sands

To the water's edge. For, what expands

Before the house, but the great opaque

32
Blue breadth of sea without a break?

While, in the house, for ever crumbles

Some fragment of the frescoed walls,

From blisters where a scorpion sprawls.

A girl bare-footed brings, and tumbles

Down on the pavement, green-flesh melons,

And says there's news to-day—the king

Was shot at, touched in the liver-wing,

Goes with his Bourbon arm in a sling:

—She hopes they have not caught the felons.

Italy, my Italy!

Queen Mary's saying serves for me—

(When fortune's malice

Lost her—Calais)—

Open my heart and you will see

Graved inside of it, "Italy."

Such lovers old are I and she:

So it always was, so shall ever be!

Два или три английских художника вызвали признание в стихах Браунинга. Есть изысканная вещица под названием «Глухонемые», написанная по скульптурной группе Вулнера, изображающей Констанс и Артура — глухонемых детей сэра Томаса Фэрберна.

ГЛУХОНЕМЫЕ

ГРУППА РАБОТЫ ВУЛНЕРА.

Only the prism's obstruction shows aright

The secret of a sunbeam, breaks its light

Into the jewelled bow from blankest white;

So may a glory from defect arise:

33
Only by Deafness may the vexed Love wreak

Its insuppressive sense on brow and cheek,

Only by Dumbness adequately speak

As favored mouth could never, through the eyes.

Английская улочка

Существует также прекрасное описание в «Приключении Балаустион» «Алкестиды» сэра Фредерика Лейтона.

Вопиющий анахронизм, заставляющий греческую девушку во времена падения Афин описывать английскую картину, не может не быть прощен, поскольку достигнутый художественный эффект столь прекрасен. Поэт вполне убеждает читателя, что сэр Фредерик Лейтон должен был быть каунским художником, если не был им, и что Балаустион или кто-либо другой был квалифицирован, чтобы оценить его картину по достоинству.

"I know, too, a great Kaunian painter, strong

As Herakles, though rosy with a robe

Of grace that softens down the sinewy strength:

And he has made a picture of it all.

There lies Alkestis dead, beneath the sun,

She longed to look her last upon, beside

The sea, which somehow tempts the life in us

To come trip over its white waste of waves,

And try escape from earth, and fleet as free.

Behind the body, I suppose there bends

Old Pheres in his hoary impotence;

And women-wailers, in a corner crouch

—Four, beautiful as you four—yes, indeed!—

Close, each to other, agonizing all,

34
As fastened, in fear's rhythmic sympathy,

To two contending opposite. There strains

The might o' the hero 'gainst his more than match,

—Death, dreadful not in thew and bone, but like

The envenomed substance that exudes some dew

Whereby the merely honest flesh and blood

Will fester up and run to ruin straight,

Ere they can close with, clasp and overcome

The poisonous impalpability

That simulates a form beneath the flow

Of those grey garments; I pronounce that piece

Worthy to set up in our Poikilé!

"And all came,—glory of the golden verse,

And passion of the picture, and that fine

Frank outgush of the human gratitude

Which saved our ship and me, in Syracuse,—

Ay, and the tear or two which slipt perhaps

Away from you, friends, while I told my tale,

—It all came of this play that gained no prize!

Why crown whom Zeus has crowned in soul before?"

Однажды сэр Фредерик Лейтон уже вдохновлял поэта в изысканных строках об Эвридике.

ЭВРИДИКА ОРФЕЮ

КАРТИНА ЛЕЙТОНА

But give them me, the mouth, the eyes, the brow!

Let them once more absorb me! One look now

Will lap me round for ever, not to pass

Out of its light, though darkness lie beyond:

35
Hold me but safe again within the bond

Of one immortal look! All woe that was,

Forgotten, and all terror that may be,

Defied,—no past is mine, no future: look at me!

Как бы прекрасны ни были эти строки, они не производят на меня впечатления полной интерпретации картины Лейтона. Выражение лица Эвридики скорее выражает бездумную доверчивую привязанность — как будто она действительно не осознает или не знает об опасности; в то время как выражение Орфея — это страстная агония, когда он пытается удержать ее.

Хотя английское искусство не могло очаровать поэта так, как итальянское, по вполне достаточной причине, что оно не олицетворяет великую эпоху интеллектуального пробуждения, но какой прекрасной алхимией он коснулся тех немногих художников, которых решил почтить. Несмотря на его явную преданность Италии, выраженную в «De Gustibus», нельзя не почувствовать, что в стихотворениях, упомянутых в этой главе, присутствует тот экстаз симпатии, который достается только самым мощным влияниям в формировании характера. Нечто из того, что я имею в виду, выражено в одном из его последних стихотворений, «Развитие». В нем мы, безусловно, получаем реальный взгляд на юного Роберта Браунинга, ведомого своим мудрым отцом к наслаждениям Гомером, постепенно, где все сначала является истиной, чтобы закончиться разрушительной критикой Вольфа. Несмотря на все это, мечта остается и является реальностью. Ничто не может стереть магию сильного раннего энтузиазма, поскольку «факт все еще удерживался» «Вопреки новому Знанию» в его «сердце сердец».

РАЗВИТИЕ

My Father was a scholar and knew Greek.

When I was five years old, I asked him once

"What do you read about?"

"The siege of Troy."

"What is a siege and what is Troy?"

Whereat

He piled up chairs and tables for a town,

Set me a-top for Priam, called our cat

—Helen, enticed away from home (he said)

By wicked Paris, who couched somewhere close

Under the footstool, being cowardly,

But whom—since she was worth the pains, poor puss—

Towzer and Tray,—our dogs, the Atreidai,—sought

By taking Troy to get possession of

—Always when great Achilles ceased to sulk,

(My pony in the stable)—forth would prance

And put to flight Hector—our page-boy's self.

This taught me who was who and what was what:

So far I rightly understood the case

At five years old: a huge delight it proved

And still proves—thanks to that instructor sage

My Father, who knew better than turn straight

Learning's full flare on weak-eyed ignorance,

Or, worse yet, leave weak eyes to grow sand-blind,

Content with darkness and vacuity.

37
It happened, two or three years afterward,

That—I and playmates playing at Troy's Siege—

My Father came upon our make-believe.

"How would you like to read yourself the tale

Properly told, of which I gave you first

Merely such notion as a boy could bear?

Pope, now, would give you the precise account

Of what, some day, by dint of scholarship,

You'll hear—who knows?—from Homer's very mouth.

Learn Greek by all means, read the 'Blind Old Man,

Sweetest of Singers'—tuphlos which means 'blind,'

Hedistos which means 'sweetest.' Time enough!

Try, anyhow, to master him some day;

Until when, take what serves for substitute,

Read Pope, by all means!"

So I ran through Pope,

Enjoyed the tale—what history so true?

Also attacked my Primer, duly drudged,

Grew fitter thus for what was promised next—

The very thing itself, the actual words,

When I could turn—say, Buttmann to account.

Time passed, I ripened somewhat: one fine day,

"Quite ready for the Iliad, nothing less?

There's Heine, where the big books block the shelf:

Don't skip a word, thumb well the Lexicon!"

I thumbed well and skipped nowise till I learned

Who was who, what was what, from Homer's tongue,

And there an end of learning. Had you asked

The all-accomplished scholar, twelve years old,

"Who was it wrote the Iliad?"—what a laugh!

"Why, Homer, all the world knows: of his life

Doubtless some facts exist: it's everywhere:

38
We have not settled, though, his place of birth:

He begged, for certain, and was blind beside:

Seven cites claimed him—Scio, with best right,

Thinks Byron. What he wrote? Those Hymns we have.

Then there's the 'Battle of the Frogs and Mice,'

That's all—unless they dig 'Margites' up

(I'd like that) nothing more remains to know."

Thus did youth spend a comfortable time;

Until—"What's this the Germans say is fact

That Wolf found out first? It's unpleasant work

Their chop and change, unsettling one's belief:

All the same, while we live, we learn, that's sure."

So, I bent brow o'er Prolegomena.

And, after Wolf, a dozen of his like

Proved there was never any Troy at all,

Neither Besiegers nor Besieged,—nay, worse,—

No actual Homer, no authentic text,

No warrant for the fiction I, as fact,

Had treasured in my heart and soul so long—

Ay, mark you! and as fact held still, still hold,

Spite of new knowledge, in my heart of hearts

And soul of souls, fact's essence freed and fixed

From accidental fancy's guardian sheath.

Assuredly thenceforward—thank my stars!—

However it got there, deprive who could—

Wring from the shrine my precious tenantry,

Helen, Ulysses, Hector and his Spouse,

Achilles and his Friend?—though Wolf—ah, Wolf!

Why must he needs come doubting, spoil a dream?

But then "No dream's worth waking"—Browning says:

And here's the reason why I tell thus much

I, now mature man, you anticipate,

39
May blame my Father justifiably

For letting me dream out my nonage thus,

And only by such slow and sure degrees

Permitting me to sift the grain from chaff,

Get truth and falsehood known and named as such.

Why did he ever let me dream at all,

Not bid me taste the story in its strength?

Suppose my childhood was scarce qualified

To rightly understand mythology,

Silence at least was in his power to keep:

I might have—somehow—correspondingly—

Well, who knows by what method, gained my gains,

Been taught, by forthrights not meanderings,

My aim should be to loathe, like Peleus's son,

A lie as Hell's Gate, love my wedded wife,

Like Hector, and so on with all the rest.

Could not I have excogitated this

Without believing such men really were?

That is—he might have put into my hand

The "Ethics"? In translation, if you please,

Exact, no pretty lying that improves,

To suit the modern taste: no more, no less—

The "Ethics": 'tis a treatise I find hard

To read aright now that my hair is grey,

And I can manage the original.

At five years old—how ill had fared its leaves!

Now, growing double o'er the Stagirite,

At least I soil no page with bread and milk,

Nor crumple, dogsear and deface—boys' way.

Эта глава не была бы полной без дани уважения Браунинга собаке Трэю, чьи черты, возможно, не являются специфическими для английских собак, но чье имя является пословично английским. Кроме того, это затрагивает тему, по которой поэт имел сильные чувства. Вивисекцию он ненавидел, и в спорах, которые раздирали научный и филантропический мир в последние годы его жизни, никто не был более решительным противником вивисекции, чем он.

ТРЭЙ

Sing me a hero! Quench my thirst

Of soul, ye bards!

Quoth Bard the first:

"Sir Olaf, the good knight, did don

His helm and eke his habergeon...."

Sir Olaf and his bard——!

"That sin-scathed brow" (quoth Bard the second),

"That eye wide ope as though Fate beckoned

My hero to some steep, beneath

Which precipice smiled tempting death...."

You too without your host have reckoned!

"A beggar-child" (let's hear this third!)

"Sat on a quay's edge: like a bird

Sang to herself at careless play,

'And fell into the stream. Dismay!

Help, you the standers-by!' None stirred.

"Bystanders reason, think of wives

And children ere they risk their lives.

Over the balustrade has bounced

A mere instinctive dog, and pounced

Plumb on the prize. 'How well he dives!

41
"'Up he comes with the child, see, tight

In mouth, alive too, clutched from quite

A depth of ten feet—twelve, I bet!

Good dog! What, off again? There's yet

Another child to save? All right!

"'How strange we saw no other fall!

It's instinct in the animal.

Good dog! But he's a long while under:

If he got drowned I should not wonder—

Strong current, that against the wall!

"'Here he comes, holds in mouth this time

—What may the thing be? Well, that's prime!

Now, did you ever? Reason reigns

In man alone, since all Tray's pains

Have fished—the child's doll from the slime!'

"And so, amid the laughter gay,

Trotted my hero off,—old Tray,—

Till somebody, prerogatived

With reason, reasoned: 'Why he dived,

His brain would show us, I should say.

"'John, go and catch—or, if needs be,

Purchase—that animal for me!

By vivisection, at expense

Of half-an-hour and eighteenpence,

How brain secretes dog's soul, we'll see!'"

42

ГЛАВА II

ПОРТРЕТ ШЕКСПИРА

Однажды и только однажды Браунинг отступил от своего обычая выбирать людей второстепенного значения для участия в своих драматических монологах. В «У «Русалки»» он отваживается на освященную почву задушевного разговора между Шекспиром, Беном Джонсоном и острословами, собиравшимися в классической таверне «Русалка» в Чипсайде, продолжая это дальнейшими взглядами в сокровенные уголки ума Шекспира в монологах «Дом» и «Лавка». Это особенно дерзкий подвиг в случае с Шекспиром, ибо, как знает весь мир, любая попытка соприкоснуться с реальным человеком, Шекспиром, должна, по необходимости, быть соткана из такого «вещества, из которого сделаны сны».

При интерпретации этого портретирования одного великого поэта другим будет интересно взглянуть на фактические данные, насколько они известны, в отношении отношений, существовавших между Шекспиром и Джонсоном. И похвала, и порицание зафиксированы со стороны Джонсона, когда он писал о Шекспире, однако похвала показывает такое нескрываемое восхищение, что порицание меркнет в незначительности. «Ученые носки» Джонсона, о которых упоминает Милтон, вероятно, время от времени подводили критика из-за их веса.

Существует очаровательная история о дружбе между двумя людьми, записанная сэром Николасом Лестрейнджем через несколько лет после смерти Шекспира, который приписал ее доктору Донну. История гласит, что «Шекспир был крестным отцом одного из детей Бена Джонсона, и после крещения, находясь в глубоком раздумье, Джонсон пришел приободрить его и спросил, почему он так меланхоличен. «Нет, право, Бен, — говорит он, — не я, но я долго размышлял, какой подарок был бы наиболее подходящим для моего крестника, и наконец решил». «Умоляю, какой?» — говорит он. «Право, Бен, я дам ему дюжину хороших латинских ложек, а ты переведешь их». Если это нужно воспринимать с долей скепсиса, то есть другая, еще более в честь Шекспира, сообщенная Роу и считающаяся достоверной такими шекспироведами, как Холливелл-Филлипс и Сидни Ли. «Его знакомство с Беном Джонсоном, — пишет Роу, — началось с замечательного проявления человечности и доброты; мистер Джонсон, который в то время был совершенно неизвестен миру, предложил одну из своих пьес актерам, чтобы ее поставили, и люди, в чьи руки она попала, после того как небрежно и высокомерно пролистали ее, уже собирались вернуть ее ему с недобрым ответом, что она не принесет никакой пользы их труппе, когда Шекспир удачно бросил на нее взгляд и нашел в ней нечто настолько хорошее, что сначала взялся прочитать ее до конца, а впоследствии рекомендовать мистера Джонсона и его сочинения публике». Речь шла о знаменитой комедии «Всяк по-своему», которая была поставлена в сентябре 1598 года труппой лорда-камергера, причем сам Шекспир был одним из ведущих актеров в этом случае.

Достоверная история фиксирует театральную войну, в которой Джонсон и Шекспир фигурировали по разные стороны, но если аллюзии в пьесе Джонсона «Поэтастр» были правильно истолкованы, их дружеские отношения не были глубоко нарушены. Проблема началась, прежде всего, с того, что Лондон 1600 года внезапно охватила мода на труппы мальчиков-актеров, набранных главным образом из хористов Королевской капеллы и известных как «Дети капеллы». Они играли в новом театре в Блэкфрайарс с 1597 года, и их популярность стала настолько велика, что фактически угрожала труппе Шекспира и другим труппам взрослых актеров. Как раз в это время у Бена Джонсона была личная ссора со своими коллегами-драматургами Марстоном и Деккером, и, поскольку он не получил сочувствия от актеров, он отомстил, объединив свои силы с силами «Детей капеллы». Они поставили для него в 1600 году его сатиру «Развлечения Синтии», в которой он высмеял Марстона, Деккера и их друзей-актеров. Марстон и Деккер вместе с актерами труппы Шекспира приготовились к ответному удару, но Джонсон, услышав об этом, опередил их своей пьесой «Поэтастр», в которой он не пощадил ни драматургов, ни актеров. Труппа Шекспира продолжила распрю, поставив в театре «Глобус» в следующем году пьесу Деккера и Марстона «Сатиромастикс, или Развязывание юмористического поэта», и, как отмечает Уорд, «ссора теперь стала слишком горячей, чтобы продолжаться». Волнение, однако, продолжалось некоторое время, театралы принимали стороны и с интересом наблюдали за «шумной войной личностей актеров и драматургов», цитируя мистера Ли, который далее указывает, что 10 мая 1601 года Тайный совет обратил внимание мировых судей Мидлсекса на злоупотребления, скрыто направленные актерами «Занавеса» против джентльменов «хороших заслуг и качества», и приказал мировым судьям проверять все пьесы перед их постановкой.

Джонсон сам, наконец, принес извинения в стихах, приложенных к печатным экземплярам «Поэтастра».

"Now for the players 'tis true I tax'd them

And yet but some, and those so sparingly

As all the rest might have sat still unquestioned,

Had they but had the wit or conscience

To think well of themselves. But impotent they

Thought each man's vice belonged to their whole tribe;

And much good do it them. What they have done against me

I am not moved with, if it gave them meat

Or got them clothes, 'tis well: that was their end,

Only amongst them I was sorry for

Some better natures by the rest so drawn

To run in that vile line."

Сидни Ли ловко выводит отношение Шекспира к ссоре в аллюзиях на нее в «Гамлете», где он «протестовал против оскорбительных комментариев о взрослых актерах «обычных» сцен или публичных театров, которые были вложены в уста детей. Розенкранц заявил, что дети «так облаивают [т.е. нападают на] обычные сцены — так они их называют — что многие носящие шпаги боятся гусиных перьев и едва осмеливаются приходить туда [т.е. в публичные театры]». Гамлет в продолжение темы указал, что писатели, которые поощряли моду на «детей-актеров», оказали им плохую услугу, потому что, когда мальчики достигнут мужского возраста, они будут рисковать, если останутся на сцене, теми же оскорблениями и пренебрежением, которые сейчас угрожают их старшим.

«Гамлет. Что они дети? Кто их содержит? Как их сопровождают [т.е. оплачивают]? Будут ли они заниматься качеством [т.е. актерской профессией] не дольше, чем могут петь? Не скажут ли они потом, если сами вырастут в обычных актеров — как это наиболее вероятно, если их средства не лучше — что их писатели поступают с ними неправильно, заставляя их выступать против своей собственной смены?

Розенкранц. Право, было много шума с обеих сторон, и нация не считает грехом подстрекать [т.е. провоцировать] их к спорам; некоторое время не предлагалось денег за аргументы, если только поэт и актер не вступали в драку в этом вопросе».

Это, безусловно, не отражает очень воинственного отношения, поскольку оно просто заступается за взрослых актеров, а не бросает какие-либо оскорбления в адрес детей. Дальнейшие указания на мягкость Шекспира в отношении всего этого дела даны в Прологе к «Троилу и Крессиде», где, как говорит мистер Ли, он сделал конкретную ссылку на борьбу между Беном Джонсоном и актерами в строках

"And hither am I come

A Prologue arm'd, but not in confidence,

Of Authors' pen, or Actors' voyce."

Самое интересное доказательство того, что Шекспир и Джонсон оставались друзьями даже в пылу конфликта, можно получить из самого «Поэтастра», если мы признаем, что Вергилий в пьесе, который выбран миротворцем, олицетворяет Шекспира; а кто так подходит на роль миротворца, как Шекспир, чьи любезные качества, по-видимому, запечатлелись в памяти всех, кто его знал.

Следуя примеру мистера Ли, «Джонсон лично фигурирует в «Поэтастре» под именем Горация. Эпизодически Гораций и его друзья, Тибулл и Галл, восхваляют творчество и гений другого персонажа, Вергилия, в выражениях, настолько близко напоминающих те, которые, как известно, Джонсон применял к Шекспиру, что их можно рассматривать как предназначенные для него (Акт V, Сцена I). Джонсон указывает, что Вергилий благодаря своей проницательной интуиции достиг великих эффектов, к которым другие трудолюбиво стремились через правила искусства.

'His learning labors not the school-like gloss

That most consists of echoing words and terms ...

Nor any long or far-fetched circumstance—

Wrapt in the curious generalities of arts—

But a direct and analytic sum

Of all the worth and first effects of art.

And for his poesy, 'tis so rammed with life

That it shall gather strength of life with being,

And live hereafter, more admired than now.'

Тибулл отдает Вергилию должное за то, что он в своих писаниях с поразительной правдой коснулся каждого превратностей человеческого существования:

'That which he hath writ

Is with such judgment labored and distilled

Through all the needful uses of our lives

That, could a man remember but his lines,

He should not touch at any serious point

But he might breathe his spirit out of him.'

«Наконец, Вергилий в пьесе номинирован Цезарем выступить судьей между Горацием и его клеветниками, и он советует назначить очистительные пилюли для правонарушителей».

Эта аккуратная маленькая цепочка доказательств не имела бы слабого звена, если бы не отрывок в пьесе «Возвращение с Парнаса», поставленной студентами колледжа Св. Иоанна в том же 1601 году. В нем есть диалог между коллегами-актерами Шекспира, Бербеджем и Кемпом. Говоря о университетских драматургах, Кемп говорит:

«Почему вот наш товарищ Шекспир превосходит их всех; да, и Бена Джонсона тоже. О! этот Бен Джонсон — вредный малый. Он вывел Горация, дающего поэтам пилюлю; но наш товарищ Шекспир дал ему такое слабительное, что заставило его испачкать свой авторитет». Бербедж продолжает: «Он действительно проницательный малый». Это, конечно, было воспринято как означающее, что Шекспир активно выступал против Джонсона в войне драматургов и актеров. Но поскольку все остальное указывает, как мы видели, на обратное, с радостью принимаешь лазейку, предложенную мистером Ли. «Слова, процитированные из «Возвращения с Парнаса», едва ли допускают буквальную интерпретацию. Вероятно, «слабительное», которое, как утверждал автор «Возвращения с Парнаса», Шекспир дал Джонсону, означало не более чем то, что Шекспир значительно превзошел Джонсона в общественном мнении». Что это был реальный факт, доказывают строки Леонарда Диггеса, восхищенного современника Шекспира, напечатанные в издании стихотворений Шекспира 1640 года, сравнивающие «Юлия Цезаря» и пьесу Джонсона «Катилина»:

"So have I seen when Cæsar would appear,

And on the stage at half-sword parley were

Brutus and Cassius—oh, how the audience

Were ravish'd, with what wonder they went thence;

When some new day they would not brook a line

Of tedious, though well-labored, Cataline."

Это напоминает знаменитое остроумие, приписываемое Эндимиону Портеру, что «Шекспир был послан с Небес, а Бен — из Колледжа».

Если критика Джонсоном работ Шекспира иногда была не вполне признательной, этот факт можно отнести к различию между ними, здесь так юмористически указанному. «Зимняя сказка» и «Буря» вызвали некоторые сарказмы со стороны Джонсона, первая — из-за ошибки насчет берега Богемии, которую Шекспир позаимствовал у Грина. Джонсон писал во Вступлении к «Варфоломеевской ярмарке»: «Если на Ярмарке нет ни одного слуги-монстра, кто может помочь, говорит он? Ни гнезда Антиков. Он не хочет пугать природу в своих пьесах, как те, кто порождает Сказки, Бури и тому подобные Дроллерии». Аллюзии здесь очень явно относятся к Калибану и сатирам, которые фигурируют на празднике стрижки овец в «Зимней сказке». Самый сильный удар, однако, происходит в «Тимбере» Джонсона, но удары явно наносятся любящей рукой. Он пишет: «Я помню, актеры часто упоминали как честь для Шекспира, что в своем письме, что бы он ни писал, он никогда не зачеркивал ни строки. Мой ответ был: хотел бы я, чтобы он зачеркнул тысячу; — что они сочли злонамеренной речью. Я бы не рассказал об этом потомству, если бы не их невежество, которые выбирают то обстоятельство, чтобы похвалить своего друга, в котором он больше всего ошибался; и чтобы оправдать мою собственную искренность, — ибо я любил этого человека и чту его память, по эту сторону идолопоклонства, как никто другой. Он был, действительно, честен и открытой и свободной натуры; имел отличную фантазию; смелые понятия и нежные выражения; в которых он лился с такой легкостью, что иногда было необходимо, чтобы его остановили; — sufflaminandus erat, как сказал Август о Хатерии. Его остроумие было в его собственной власти; — хотел бы я, чтобы правило его было таким же! Много раз он попадал в те вещи, которые не могли избежать смеха; как когда он сказал от лица Цезаря, кто-то говоря ему, — Цезарь, ты делаешь мне зло; он ответил, — Цезарь никогда не делал зла, кроме как по справедливой причине; и тому подобное; что было смешно. Но он искупил свои пороки своими добродетелями. В нем всегда было больше того, что нужно хвалить, чем того, что нужно прощать».

И даже эта критика полностью опровергается совершенно хвалебными строками, которые Джонсон написал для Первого фолио издания Шекспира, напечатанного в 1623 году, «На память о моем любимом, Авторе мистере Уильяме Шекспире и том, что он оставил нам».

Для того же издания он также написал следующие строки для портрета, воспроизведенного в этом томе, который безопасно рассматривать как Шекспира, которого помнил Бен Джонсон:

«ЧИТАТЕЛЮ

This Figure, that thou here seest put,

It was for gentle Shakespeare cut;

Wherein the Graver had a strife

With Nature, to out-doo the life:

O, could he but have drawne his wit

As well in brasse, as he hath hit

His face; the Print would then surpasse

All, that was ever writ in brasse.

But, since he cannot, Reader, looke

Not on his Picture, but his Booke.

Б. Дж.»

Разговор Шекспира в «У «Русалки»» вырастает из предположения, не затронутого до самой последней строки, что Бен Джонсон называл его «Следующим поэтом», предположение вполне оправданное в свете похвал Бена в его адрес. Стихотворение также отражает любовь и восхищение, которыми Шекспир-человек пользовался у всех, кто оставил хоть какое-то свидетельство своих впечатлений о нем. Что касается портретирования отношения поэта к уму, оно выводится косвенно из его работы. То, что он не желал стать «Следующим поэтом», можно аргументировать тем фактом, что после своего первого порыва написания поэм и сонетов в манере поэтов эпохи, он оставил карьеру джентльмена-поэта, чтобы посвятить себя полностью более независимой, если не столь социально выдающейся, карьере актера-драматурга. «Венера и Адонис» и «Лукреция» были единственными его поэмами, опубликованными под его наблюдением, и единственными работами с посвящением патрону, как это было принято писать в то время.

У меня перед глазами, когда я пишу, недавние факсимиле Clarendon Press «Венеры и Адониса» и «Лукреции», опубликованные соответственно в 1593 и 1594 годах, — прекрасные маленькие кварто с изысканно художественными дизайнами на титульных листах, заставках и инициалах; вполне достойные поэта, который мог иметь виды на Славу. Посвящение к первому гласит: —

«достопочтенному Генри Ризли, графу Саутгемптону и барону Личфилдскому»

Достопочтенный, я не знаю, как я согрешу, посвящая свои неотполированные строки Вашей Светлости, ни как мир осудит меня за выбор столь сильной опоры для поддержки столь слабого бремени, только если Ваша Честь покажется хотя бы довольной, я считаю себя высоко восхваленным и клянусь воспользоваться всеми свободными часами, пока не почту Вас каким-либо великим трудом. Но если первый наследник моего изобретения окажется деформированным, я буду сожалеть, что у него был столь благородный крестный отец: и никогда после не пахать столь бесплодную землю, из страха, что она принесет мне столь плохой урожай, я оставляю это на Ваше Достопочтенное усмотрение, и Вашу Честь — на Ваше сердечное довольство, которое, как я желаю, всегда может отвечать Вашему собственному желанию и надежному ожиданию мира.

Ваш во всем долге Уильям Шекспир».

Второе гласит: —

«ДОСТОПОЧТЕННОМУ, ГЕНРИ Ризли, графу Саутгемптону и барону Личфилдскому»

Любовь, которую я посвящаю Вашей Светлости, без конца: из чего этот Памфлет без начала является излишней Долей. Гарантия, которую я имею в Вашем Достопочтенном расположении, ни достоинство моих необученных Строк не делает его уверенным в принятии. То, что я сделал, — Ваше, то, что я должен сделать, — Ваше, будучи частью всего, что у меня есть, преданно Ваше. Если бы мое достоинство было больше, мой долг показал бы больше, тем временем, как есть, он связан с Вашей Светлостью; Кому я желаю долгой жизни, постоянно удлиняемой всем счастьем.

Ваш во всем долге. Уильям Шекспир».

Больше после этого Шекспир не появляется в свете поэта с патроном. Даже сонеты, некоторые из которых, очевидно, прославляют Саутгемптона, были выпущены пиратским издателем без согласия Шекспира, в то время как его пьесы попадали в печать из рук других пиратов, которые крали их из сценических копий.

Такие намеки были разработаны Браунингом в последовательную характеристику человека, который считает себя упустившим шансы на лауреатство или «Следующего поэта», посвятив себя форме литературного искусства, которая не привлекла бы власть имущих как подходящая ему для какой-либо такой позиции. Такие почести, утверждает он, не достаются драматическому поэту, который никогда не позволял миру проскользнуть внутрь своей груди, а просто изображал радость и печаль жизни, как он видел ее вокруг себя, и с искусством, которое превращает даже печаль в красоту. — «Я сутулюсь? Я срываю цветок, я стою и смотрю? все синее»; — но субъективному, интроспективному поэту, не в ладах с самим собой и со вселенной. Аллюзии, которые Шекспир делает на последнего «Короля», не очень определенны, но, в целом, они подходят Эдмунду Спенсеру, чьи поэмы от начала до конца посвящены людям из высшего общества в придворных кругах. Его работа, кроме того, полна плача и горя в различных ключах, а также полна самораскрытия. Он позволял миру проскользнуть внутрь своей груди почти по любому поводу, и, возможно, можно сказать, что он купил «свой лавр», ибо королеве Елизавете, несомненно, было чрезвычайно приятно видеть себя в облике Королевы Фей, и даже его посвящение «Королевы Фей» ей, привыкшей к лести, должно было звучать как музыка в ее ушах. «Самой высокой, могущественной и великолепной Императрице, прославленной за благочестие, добродетель и все милостивое правление, Елизавете, Милостью Божьей, Королеве Англии, Франции и Ирландии и Вирджинии. Защитнице Веры и т.д. Ее самый смиренный слуга Эдмунд Спенсер со всем смирением Посвящает, представляет и освящает Эти свои труды, Чтобы жить с вечностью ее Славы». В следующем году Спенсер получил пенсию от короны в пятьдесят фунтов в год.

Это осторожный штрих со стороны Браунинга — использовать фразу «Следующий поэт», ибо «лауреатство» в то время не было признанной официальной позицией. Термин «лауреат», по-видимому, использовался для обозначения поэтов, которые достигли славы и Королевской милости, поскольку Нэш говорит о Спенсере в своем «Прошении Пирса Безденежного» в тот же год, когда была опубликована «Королева Фей», как о следующем лауреате.

Первым официально назначенным Поэтом-лауреатом был сам Бен Джонсон, который в 1616 или 1619 году получил этот пост от Якова I, позже ратифицированный Карлом I, который увеличил аннуитет до ста фунтов в год и бочку вина из королевских погребов.

Вероятно, аллюзия «Твой Пилигрим» в двенадцатой строфе «У Русалки» относится к «Возвращению с Парнаса», в котором пилигримы на Парнас, фигурирующие в более ранней пьесе «Паломничество на Парнас», обнаруживают, что мир — довольно мрачное место, как оно описано в этой строфе.

На первый взгляд может показаться, что позиция, занятая Шекспиром в стихотворении, почти слишком скромна, однако при втором размышлении можно вспомнить, что хотя Шекспир имел огромную популярность среди народа, подтверждаемую частотой, с которой ставились его пьесы; что хотя есть примеры того, что его высоко ценили современники, имеющие значение; что хотя его пьесы давались перед Королевой, он не имел всеобщего признания в ученых и придворных кругах, которое было оказано Спенсеру.

Вполне уместно, что действие должно происходить в «Русалке». Нет никаких записей, подтверждающих, что Шекспир когда-либо был там, это правда, но «Русалка» была излюбленным местом Бена Джонсона и его круга острословов, чьи встречи там были увековечены Бомонтом в его поэтическом письме к Джонсону: —

"What things have we seen

Done at the Mermaid? heard words that have been

So nimble and so full of subtle flame,

As if that every one from whence they came

Had meant to put his whole wit in a jest,

And had resolved to live a fool the rest

Of his dull life."

Добавьте к этому то, что Фуллер написал в своих «Достойных людях» (1662): «Много было остроумных поединков между ним и Беном Джонсоном, которых двоих я вижу как испанский большой галеон и английский военный корабль; Мастер Джонсон (как первый) был построен гораздо выше в учености, солиден, но медленен в своих выступлениях. Шекспир, с английским военным кораблем, меньший по объему, но более легкий в плавании, мог поворачиваться со всеми приливами, лавировать и использовать все ветры благодаря быстроте своего остроумия и изобретательности», и есть достаточно поэтических оснований для обстановки «Русалки».

Портрет Шекспира из Первого фолио

«Я сутулюсь? Я срываю цветок. Я стою и смотрю? Все синее».

Финальный штрих дан в намеке на то, что все время Шекспир осознает свое собственное величие, возможно, которое будет признано будущим веком.

Пусть Браунинг сам теперь покажет, что он сделал с этим материалом.

У «РУСАЛКИ»

The figure that thou here seest.... Tut!

Was it for gentle Shakespeare put?

B. Jonson. (Adapted.)

I

I—"Next Poet?" No, my hearties,

I nor am nor fain would be!

Choose your chiefs and pick your parties,

Not one soul revolt to me!

I, forsooth, sow song-sedition?

I, a schism in verse provoke?

I, blown up by bard's ambition,

Burst—your bubble-king? You joke.

61

II

Come, be grave! The sherris mantling

Still about each mouth, mayhap,

Breeds you insight—just a scantling—

Brings me truth out—just a scrap.

Look and tell me! Written, spoken,

Here's my life-long work: and where

—Where's your warrant or my token

I'm the dead king's son and heir?

III

Here's my work: does work discover—

What was rest from work—my life?

Did I live man's hater, lover?

Leave the world at peace, at strife?

Call earth ugliness or beauty?

See things there in large or small?

Use to pay its Lord my duty?

Use to own a lord at all?

IV

Blank of such a record, truly

Here's the work I hand, this scroll,

Yours to take or leave; as duly,

Mine remains the unproffered soul.

So much, no whit more, my debtors—

How should one like me lay claim

To that largess elders, betters

Sell you cheap their souls for—fame?

V

Which of you did I enable

Once to slip inside my breast,

62
There to catalogue and label

What I like least, what love best,

Hope and fear, believe and doubt of,

Seek and shun, respect—deride?

Who has right to make a rout of

Rarities he found inside?

VI

Rarities or, as he'd rather,

Rubbish such as stocks his own:

Need and greed (O strange) the Father

Fashioned not for him alone!

Whence—the comfort set a-strutting,

Whence—the outcry "Haste, behold!

Bard's breast open wide, past shutting,

Shows what brass we took for gold!"

VII

Friends, I doubt not he'd display you

Brass—myself call orichalc,—

Furnish much amusement; pray you

Therefore, be content I balk

Him and you, and bar my portal!

Here's my work outside: opine

What's inside me mean and mortal!

Take your pleasure, leave me mine!

VIII

Which is—not to buy your laurel

As last king did, nothing loth.

Tale adorned and pointed moral

Gained him praise and pity both.

63
Out rushed sighs and groans by dozens,

Forth by scores oaths, curses flew:

Proving you were cater-cousins,

Kith and kindred, king and you!

IX

Whereas do I ne'er so little

(Thanks to sherris) leave ajar

Bosom's gate—no jot nor tittle

Grow we nearer than we are.

Sinning, sorrowing, despairing,

Body-ruined, spirit-wrecked,—

Should I give my woes an airing,—

Where's one plague that claims respect?

X

Have you found your life distasteful?

My life did, and does, smack sweet.

Was your youth of pleasure wasteful?

Mine I saved and hold complete.

Do your joys with age diminish?

When mine fail me, I'll complain.

Must in death your daylight finish?

My sun sets to rise again.

XI

What, like you, he proved—your Pilgrim—

This our world a wilderness,

Earth still grey and heaven still grim,

Not a hand there his might press,

Not a heart his own might throb to,

Men all rogues and women—say,

Dolls which boys' heads duck and bob to,

Grown folk drop or throw away?

64

XII

My experience being other,

How should I contribute verse

Worthy of your king and brother?

Balaam-like I bless, not curse.

I find earth not grey but rosy,

Heaven not grim but fair of hue.

Do I stoop? I pluck a posy.

Do I stand and stare? All's blue.

XIII

Doubtless I am pushed and shoved by

Rogues and fools enough: the more

Good luck mine, I love, am loved by

Some few honest to the core.

Scan the near high, scout the far low!

"But the low come close:" what then?

Simpletons? My match is Marlowe;

Sciolists? My mate is Ben.

XIV

Womankind—"the cat-like nature,

False and fickle, vain and weak"—

What of this sad nomenclature

Suits my tongue, if I must speak?

Does the sex invite, repulse so,

Tempt, betray, by fits and starts?

So becalm but to convulse so,

Decking heads and breaking hearts?

XV

Well may you blaspheme at fortune!

I "threw Venus" (Ben, expound!)

65
Never did I need importune

Her, of all the Olympian round.

Blessings on my benefactress!

Cursings suit—for aught I know—

Those who twitched her by the back tress,

Tugged and thought to turn her—so!

XVI

Therefore, since no leg to stand on

Thus I'm left with,—joy or grief

Be the issue,—I abandon

Hope or care you name me Chief!

Chief and king and Lord's anointed,

I?—who never once have wished

Death before the day appointed:

Lived and liked, not poohed and pished!

XVII

"Ah, but so I shall not enter,

Scroll in hand, the common heart—

Stopped at surface: since at centre

Song should reach Welt-schmerz, world-smart!"

"Enter in the heart?" Its shelly

Cuirass guard mine, fore and aft!

Such song "enters in the belly

And is cast out in the draught."

XVIII

Back then to our sherris-brewage!

"Kingship" quotha? I shall wait—

Waive the present time: some new age ...

But let fools anticipate!

66
Meanwhile greet me—"friend, good fellow,

Gentle Will," my merry men!

As for making Envy yellow

With "Next Poet"—(Manners, Ben!)

Первая строфа «Дома» —

"Shall I sonnet-sing you about myself?

Do I live in a house you would like to see?

Is it scant of gear, has it store of pelf?

'Unlock my heart with a sonnet-key?'"—

сталкивает нас лицом к лицу с бесконечными спорами об автобиографическом значении сонетов Шекспира. Поскольку на эту тему написаны целые тома, здесь невозможно даже сколько-нибудь адекватно рассмотреть различные теории. Участников споров можно в общих чертах разделить на тех, кто усматривает в сонетах сложные автобиографические детали, тех, кто вообще отвергает мысль об их автобиографичности, и тех, кто занимает промежуточную позицию. Среди первых есть две фракции: одна полагает, что начальные сонеты были адресованы лорду Уильяму Герберту, графу Пембруку, а другая — что они были адресованы покровителю Шекспира, графу Саутгемптону. Первая теория восходит к 1832 году, когда ее выдвинул Джеймс Боуден, журналист и биограф Кембла и миссис Сиддонс. У этой теории было много сторонников, и сегодня она ассоциируется с именем Томаса Тайлера, который в своем издании сонетов, опубликованном в 1890 году, заявил, что отождествил «смуглую леди» сонетов с придворной дамой Мэри Фиттон, любовницей графа Пембрука. Эта теория, как и большинство подобных вещей, обладает своей притягательностью, и мало кто может читать сонеты, не поддавшись в той или иной степени ее влиянию. Однако она основана на столь маловероятном предположении, что его можно считать опровергнутым, а именно: что посвящение сонетов их «единственному породителю, мистеру У. Г.» относится к «мистеру Уильяму Герберту». Существовал некий мистер Уильям Холл, впоследствии мастер-печатник и друг Томаса Торпа, издателя сонетов, который гораздо вероятнее является тем лицом, о котором идет речь. Лорд Герберт был слишком важной персоной, чтобы к нему обращались как к «мистеру У. Г.». Как отмечает мистер Ли, когда Торп посвящал книги Герберту, он тщательно следил за тем, чтобы в полной мере подчеркнуть титулы и знатность своего покровителя. Сонеты, как мы уже видели, были опубликованы без санкции Шекспира. В те времена у автора не было никакой защиты, и если рукопись попадала в руки печатника, он мог напечатать ее, если был к тому склонен. Мистер Уильям Холл имел обыкновение выискивать рукописи и до того, как стал печатником, в 1606 году, опубликовал одну из них через Саутвелла, посвящение к которой написал сам: «Добродетельному джентльмену, Мэтью Сондерсу, эсквайру, У. Г. желает долгой жизни и успешного достижения его благих стремлений». «Мало сомнений, — пишет мистер Ли, — что У. Г. из тома Саутвелла был мистер Уильям Холл, который, когда добыл ту рукопись для публикации, был скромным вспомогательным лицом в издательском деле». Подытоживая словами мистера Ли его интересную и убедительную главу о «Томасе Торпе и мистере У. Г.»: «Мистер У. Г., которого Торп описал как «единственного родителя этих последующих сонетов», по всей вероятности, был приобретателем или добытчиком рукописи, который, фигурально выражаясь, вызвал книгу к жизни, либо первым передав рукопись в руки Торпа, либо указав способ, которым можно было приобрести копию. Придавать такое значение слову «родитель» было вполне в духе Торпа. Торп описал свою роль в пиратском предприятии по изданию «Сонетов» как роль «доброжелательного авантюриста в деле выпуска», то есть обнадеженного спекулянта в этой схеме. «Мистер У. Г.», несомненно, сыграл почти столь же важную роль — столь же хорошо известную тогда, как и сейчас в коммерческих операциях, — роль «продавца» собственности, подлежащей эксплуатации».

Теория Саутгемптона возводится в прекрасный воздушный замок Джеральдом Мэсси в его объемной книге о сонетах — чтение поистине занимательное, но слишком изобретательное, чтобы быть убедительным.

Наконец, мистер Ли в своей книге рассматривает предмет беспристрастно и совершенно здраво. Он полагает, что начальные сонеты адресованы графу Саутгемптону, известному как покровитель Шекспира, но предупреждает нас, что преувеличенная преданность была отличительной чертой сонетов той эпохи, и поэтому то, что Шекспир говорит о своем юном покровителе в этих сонетах, не следует воспринимать слишком буквально как выражение чувств поэта, хотя он и признает, что в них может присутствовать нота подлинного чувства. Также он считает, что некоторые сонеты, отражающие настроения меланхолии или чувство греховности, могут раскрывать внутреннее сознание автора. Возможно также, что история о «смуглой леди» имеет под собой некое фактическое основание, хотя он и настаивает: «Нет никаких ключей к личности этой дамы, и спекуляции на эту тему бесполезны». Более того, он считает сомнительным, чтобы все слова в этих сонетах воспринимались с подразумеваемой серьезностью, поскольку этот роман, вероятно, принадлежит лишь к анналам галантности.

Из стихотворения видно, что Браунинг придерживался бескомпромиссно неавтобиографического взгляда на сонеты. В этой позиции современное авторитетное мнение его бы не оправдало, но делает честь его проницательности и сочувствию то, что он не поддался очарованию теории Уильяма Герберта, которая в то время, когда он писал стихотворение, была очень популярна.

В стихотворении «Лавка» («Shop») в некотором роде представлена обратная сторона этой идеи. Если доказано, что поэт-драматург не позволяет себе появляться в своих произведениях, то шаг к тому, чтобы считать, что у него нет индивидуальности вне его творчества, сделать легко. Аллюзии в стихотворении на корыстолюбие «лавочника» кажутся направленными против критики бережливости Шекспира, которая позволила ему купить дом в родных местах и удалиться туда, чтобы прожить несколько лет до конца своей жизни. В некоторых кругах было принято считать, что Шекспир посвятил себя драматической литературе ради денег, как будто это ужасное пятно на его репутации. Превосходство такого независимого духа над духом тех, кто постоянно искал покровителей, было совершенно очевидно для ума Браунинга, иначе он не написал бы этот саркастический кусочек символизма, между строк которого можно прочесть, что Браунинг был на стороне Шекспира.

ДОМ

I

Shall I sonnet-sing you about myself?

Do I live in a house you would like to see?

Is it scant of gear, has it store of pelf?

"Unlock my heart with a sonnet key?"

II

Invite the world, as my betters have done?

"Take notice: this building remains on view,

Its suites of reception every one,

Its private apartment and bedroom too;

III

"For a ticket, apply to the Publisher."

No: thanking the public, I must decline.

A peep through my window, if folk prefer;

But, please you, no foot over threshold of mine!

IV

I have mixed with a crowd and heard free talk

In a foreign land where an earthquake chanced:

And a house stood gaping, nought to balk

Man's eye wherever he gazed or glanced.

V

The whole of the frontage shaven sheer,

The inside gaped: exposed to day,

Right and wrong and common and queer,

Bare, as the palm of your hand, it lay.

72

VI

The owner? Oh, he had been crushed, no doubt!

"Odd tables and chairs for a man of wealth!

What a parcel of musty old books about!

He smoked,—no wonder he lost his health!

VII

"I doubt if he bathed before he dressed.

A brasier?—the pagan, he burned perfumes!

You see it is proved, what the neighbors guessed:

His wife and himself had separate rooms."

VIII

Friends, the goodman of the house at least

Kept house to himself till an earthquake came:

'Tis the fall of its frontage permits you feast

On the inside arrangement you praise or blame.

IX

Outside should suffice for evidence:

And whoso desires to penetrate

Deeper, must dive by the spirit-sense—

No optics like yours, at any rate!

X

"Hoity toity! A street to explore,

Your house the exception! 'With this same key

Shakespeare unlocked his heart,' once more!"

Did Shakespeare? If so, the less Shakespeare he!

ЛАВКА

I

So, friend, your shop was all your house!

Its front, astonishing the street,

73
Invited view from man and mouse

To what diversity of treat

Behind its glass—the single sheet!

II

What gimcracks, genuine Japanese:

Gape-jaw and goggle-eye, the frog;

Dragons, owls, monkeys, beetles, geese;

Some crush-nosed, human-hearted dog:

Queer names, too, such a catalogue!

III

I thought "And he who owns the wealth

Which blocks the window's vastitude,

—Ah, could I peep at him by stealth

Behind his ware, pass shop, intrude

On house itself, what scenes were viewed!

IV

"If wide and showy thus the shop,

What must the habitation prove?

The true house with no name a-top—

The mansion, distant one remove,

Once get him off his traffic-groove!

V

"Pictures he likes, or books perhaps;

And as for buying most and best,

Commend me to these City chaps!

Or else he's social, takes his rest

On Sundays, with a Lord for guest.

VI

"Some suburb-palace, parked about

And gated grandly, built last year:

74
The four-mile walk to keep off gout;

Or big seat sold by bankrupt peer:

But then he takes the rail, that's clear.

VII

"Or, stop! I wager, taste selects

Some out o' the way, some all-unknown

Retreat: the neighborhood suspects

Little that he who rambles lone

Makes Rothschild tremble on his throne!"

VIII

Nowise! Nor Mayfair residence

Fit to receive and entertain,—

Nor Hampstead villa's kind defence

From noise and crowd, from dust and drain,—

Nor country-box was soul's domain!

IX

Nowise! At back of all that spread

Of merchandize, woe's me, I find

A hole i' the wall where, heels by head,

The owner couched, his ware behind,

—In cupboard suited to his mind.

X

For why? He saw no use of life

But, while he drove a roaring trade,

To chuckle "Customers are rife!"

To chafe "So much hard cash outlaid

Yet zero in my profits made!

XI

"This novelty costs pains, but—takes?

Cumbers my counter! Stock no more!

75
This article, no such great shakes,

Fizzes like wildfire? Underscore

The cheap thing—thousands to the fore!"

XII

'Twas lodging best to live most nigh

(Cramp, coffinlike as crib might be)

Receipt of Custom; ear and eye

Wanted no outworld: "Hear and see

The bustle in the shop!" quoth he.

XIII

My fancy of a merchant-prince

Was different. Through his wares we groped

Our darkling way to—not to mince

The matter—no black den where moped

The master if we interloped!

XIV

Shop was shop only: household-stuff?

What did he want with comforts there?

"Walls, ceiling, floor, stay blank and rough,

So goods on sale show rich and rare!

'Sell and scud home' be shop's affair!"

XV

What might he deal in? Gems, suppose!

Since somehow business must be done

At cost of trouble,—see, he throws

You choice of jewels, everyone,

Good, better, best, star, moon and sun!

XVI

Which lies within your power of purse?

This ruby that would tip aright

76
Solomon's sceptre? Oh, your nurse

Wants simply coral, the delight

Of teething baby,—stuff to bite!

XVII

Howe'er your choice fell, straight you took

Your purchase, prompt your money rang

On counter,—scarce the man forsook

His study of the "Times," just swang

Till-ward his hand that stopped the clang,—

XVIII

Then off made buyer with a prize,

Then seller to his "Times" returned;

And so did day wear, wear, till eyes

Brightened apace, for rest was earned:

He locked door long ere candle burned.

XIX

And whither went he? Ask himself,

Not me! To change of scene, I think.

Once sold the ware and pursed the pelf,

Chaffer was scarce his meat and drink,

Nor all his music—money-chink.

XX

Because a man has shop to mind

In time and place, since flesh must live,

Needs spirit lack all life behind,

All stray thoughts, fancies fugitive,

All loves except what trade can give?

XXI

I want to know a butcher paints,

A baker rhymes for his pursuit,

77
Candlestick-maker much acquaints

His soul with song, or, haply mute,

Blows out his brains upon the flute!

XXII

But—shop each day and all day long!

Friend, your good angel slept, your star

Suffered eclipse, fate did you wrong!

From where these sorts of treasures are,

There should our hearts be—Christ, how far!

Эти стихотворения ценны не только тем, что дают интересную интерпретацию характера Шекспира как человека и художника, но и тем, что позволяют заглянуть в позицию Браунинга по отношению к собственному искусству. Он хотел, чтобы его рассматривали прежде всего как драматического художника, представляющего и интерпретирующего души своих персонажей, и он, должно быть, остро чувствовал глупое отношение, которое настаивало на том, чтобы всегда вычитывать «философию Браунинга» во всех его стихах. Тот факт, что его объективный материал касался души, а не внешних действий жизни, несомненно, придал силу предположению, что самого Браунинга можно увидеть во всем, что он пишет. Тем не менее, верно и то, что, хотя большая часть его работ шекспировская по своей драматической интенсивности, он обладал слишком сильной философией жизни, чтобы она не проступала иногда на передний план. Кроме того, он написал много вещей, заведомо личных, как эта глава наглядно иллюстрирует.

До какой интенсивности чувств мог подняться Браунинг, созерцая гений Шекспира, раскрывается в его прямой и откровенной дани уважения. Здесь дышит почти благоговейное отношение к тому единственному, безусловно великому человеку, которого он осмелился изобразить.

ИМЕНА

Shakespeare!—to such name's sounding, what succeeds

Fitly as silence? Falter forth the spell,—

Act follows word, the speaker knows full well;

Nor tampers with its magic more than needs.

Two names there are: That which the Hebrew reads

With his soul only: if from lips it fell,

Echo, back thundered by earth, heaven and hell,

Would own, "Thou didst create us!" Naught impedes

We voice the other name, man's most of might,

Awesomely, lovingly: let awe and love

Mutely await their working, leave to sight

All of the issue as—below—above—

Shakespeare's creation rises: one remove,

Though dread—this finite from that infinite.

79

ГЛАВА III

КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРИОД В ИСТОРИИ АНГЛИИ

«Кого боги хотят погубить, того они сначала лишают разума». Ни к кому в английской истории это не относится более верно, чем к королю Карлу I. Как раз в то время, когда нация чувствовала силу своих крыльев как в Церкви, так и в Государстве, когда отдельные лица отстаивали право на свободу совести в своей форме богослужения, а народ все настойчивее требовал признания своих древних прав и свобод, обеспеченных им, в первую очередь, Великой хартией вольностей, — именно в это время возникает препятствие в лице короля, настолько пропитанного отжившим идеалом божественного права королей, что он слеп к тенденциям эпохи. Стоит ли удивляться, что бушующие воды недовольства поднимались все выше и выше, пока он не был поглощен их яростью.

История правления Карла I полна запутанных деталей, однако ее более широкие аспекты, великие события, которые высекли облик будущего Англии, выделяются на фоне бесконечных распрей. Шли постоянные ссоры между фракциями внутри английской церкви, а также между протестантами и католиками, осложненные недовольством народа, а временами и знати, из-за самодержавной, колеблющейся политики короля.

Среди этих эпохальных событий были: появление пуритан из хаоса междоусобных церковных склок; решительное возвышение голоса народа в Долгом парламенте, где король и народ наконец вступили в открытое столкновение при импичменте самого преданного министра короля, Уэнтуорта, графа Страффорда, инициированном Пимом, великим лидером Палаты общин, что закончилось казнью Страффорда; Великая ремонстрация, прозвучавшая недвусмысленным набатом грядущей революции; и, наконец, импичмент королем Пима, Хэмпдена, Холлиса, Хэзелригга и Строда — один из многих опрометчивых шагов этого монарха, который немедленно ускорил революцию.

Эти катаклизмы внутри страны были еще более усилены шотландским вторжением и ирландским восстанием.

Карл I на сцене импичмента

Неудивительно, что Браунинга привлек этот период английской истории, когда он задумал написать пьесу на английскую тему. Его свободолюбивый ум естественным образом нашел бы подходящее занятие в изображении этой великой английской борьбы за свободу. И все же герой пьесы — не Пим, лидер народа, а Страффорд, сторонник короля. Драматические причины достаточны, чтобы объяснить это. Карьера Страффорда была живописной и трагической, а его личность — столь поразительной, что возможна не одна интерпретация его замечательной жизни.

Интерпретация будет различаться в зависимости от того, является ли человек пристрастным в своей ненависти или восхищении его характером и политикой, или же обладает более широким качеством сочувственного понимания человека и проблем, с которыми ему приходилось иметь дело. Любой, кто придет судить его в этом последнем духе, несомненно, заметит все тонкие черты натуры Страффорда и сопоставит их с его теориями управления для лучшего понимания этого необычайного человека.

Почти излишне говорить, что восприятие Браунингом характера Страффорда было проницательным и сочувственным. Преданность Страффорда своему королю содержала в себе не только элемент верности сюзерену, но и элемент личной любви, что должно было найти особый отклик у Браунинга. Вследствие этого он берет эту черту за ключевую ноту своего изображения Страффорда.

Пьеса в целом точна в своих исторических деталях, хотя воображение поэта добавило много контрфорсов к этой структуре.

Жизнеописания английских государственных деятелей Форстера в «Циклопедии» Ларднера предоставили массу материала, и, кроме того, он был знаком с некоторыми, если не со всеми, материалами Форстера для этих жизнеописаний. Одним из интересных сюрпризов в связи с литературной карьерой Браунинга был факт, обнародованный несколько лет назад, что он фактически помогал Форстеру в подготовке «Жизни Страффорда». Действительно, считается, что он написал ее почти полностью по заметкам Форстера. Доктор Фёрнивалл первым обратил на это внимание, и позже жизнеописание Страффорда было переиздано как «Прозаическое жизнеописание Страффорда Роберта Браунинга». В своем предисловии к этому тому доктор Фёрнивалл, который, среди многих других претензий на известность, был президентом «Лондонского общества Браунинга», пишет: «Трижды в жизни Браунинг говорил мне о своем прозаическом «Жизнеописании Страффорда». В первый раз он сказал лишь — в ходе беседы, — что очень немногие люди имеют представление о том, насколько он помог Джону Форстеру в этом. Во второй раз он подробно рассказал мне, что однажды пришел навестить Форстера и застал его очень больным и обеспокоенным «Жизнью Страффорда», которую он обещал написать немедленно, чтобы завершить том «Жизней выдающихся британских государственных деятелей» для «Кабинет-циклопедии» Ларднера. Форстер закончил «Жизнь Элиота» — первую в томе — и только начал жизнеописание Страффорда, для которого он сделал полные коллекции и выписки; но болезнь взяла свое, он не мог работать, книга должна была быть завершена немедленно, так как она была запланирована в серийном выпуске томов; что ему было делать? «О, — сказал Браунинг, — не беспокойся об этом. Я возьму твои бумаги и сделаю это за тебя». Форстер сердечно поблагодарил своего молодого друга, Браунинг взял бумаги о Страффорде под мышку, ушел, усердно работал, закончил жизнеописание, и оно вышло вовремя в 1836 году, к большому облегчению Форстера, и прошло под его именем». Профессор Гардинер, историк, был того мнения, исходя из внутренних свидетельств, что жизнеописание было в большей степени Браунинга, чем Форстера. Он сказал Фёрниваллу: «Это не историческая концепция характера, а поэтическая. Я уверен, что это не Форстер. Да, там есть ошибки в фактах и датах, но он уловил человека — в основном». В этом мнении Фёрнивалл согласен. О последнем абзаце в истории он восклицает: «Я мог бы поклясться, что это Браунинг»: — Рассматриваемый абзац суммирует характер Страффорда и интересен в этой связи, поскольку дает намеки, хотя и не полную картину Страффорда из драмы.

«Великий урок написан в жизни этого поистине необычайного человека. В карьере Страффорда следует искать оправдание мирового «обращения от тирании к Богу». В нем деспотизм наконец обрел инструмент с умом, чтобы постичь, и решимостью действовать согласно ее принципам во всей их полноте и широте, — и достаточное количество ее целей было достигнуто им, чтобы позволить человечеству «увидеть, как с башни, конец всего». Я не могу разглядеть ни одного ложного шага в общественном поведении Страффорда, ни одного проблеска признания чуждого принципа, ни одного случая отступления от закона его существа, который мог бы оспорить решающий результат эксперимента или объяснить его неудачу. Самое неяркое воображение не встретит затруднений в том, чтобы подхватить прерванный замысел и, полностью ослабив или существенно укрепив незначительную натуру Карла, и предоставив какие-то полдюжины лет иммунитета «изношенному вместилищу» «огненной души» Страффорда, — созерцать затем, для себя, идеальную реализацию схемы «сделать принца самым абсолютным лордом в христианском мире». Сделав это, — пусть оно продолжит тот же курс в отношении благородных мечтаний Элиота или мечтательных стремлений юного Вэйна и применит подобным же образом подходящий механизм к осуществлению проектов, которые сделали темницу одного святым местом, а другого поддержали в его добровольном изгнании. — Результат велик и решителен! Он утверждает, с обновленной силой, те принципы политического поведения, которые выдержали и должны продолжать выдерживать «как истина из века в век»». История в целом лишена того охвата в изображении Уэнтуорта, который можно найти в драме. К. Г. Ферт, комментируя это, справедливо говорит: «Можно почти сказать, что в первом случае Страффорд был представлен таким, каким он казался своим противникам, а во втором — таким, каким он казался самому себе; или что, нарисовав Страффорда таким, каким он был, Браунинг нарисовал его снова таким, каким он хотел быть. В биографии Страффорд показан как человек редких дарований и благородных качеств; однако в своем политическом качестве — лишь сознательным, преданным орудием тирана. В трагедии, с другой стороны, Страффорд является поборником воли короля против воли народа, но все же с нетерпением ожидает окончательного примирения Карла и его подданных и стремится к нему на свой манер. Он любит господина, которому служит, и умирает за него, но когда приходит конец, он может гордо ответить своим обвинителям: «Я любил Англию тоже»».

Пьеса открывается в важный момент возвращения Уэнтуорта в Лондон из Ирландии, где он некоторое время был губернатором. Поводом для его возвращения, согласно Гардинеру, была личная ссора с канцлером Лофтусом из Ирландии. Обоим мужчинам было позволено приехать в Англию, чтобы защитить свое дело, что привело к победе Уэнтуорта. В пьесе Пим говорит: «Да, двор объявляет, что его собственные дела вернули его: я знаю, это король зовет его». Авторитетным источником для этого замечания является жизнеописание Форстера-Браунинга. «В опасности, грозившей от Шотландского ковенанта, Уэнтуорт был единственной надеждой Карла; король послал за ним, сказав, что желает его личного совета и присутствия. Он писал: «Шотландский ковенант начинает распространяться слишком далеко, но, несмотря на все это, я не хочу, чтобы вы подавали вид, что я послал за вами, а притворитесь каким-либо другим деловым поводом»». Несомненно, что с этого времени Уэнтуорт стал самым доверенным советником Карла, то есть настолько, насколько Карл был способен кому-либо доверять. Состояние дел, к которому вернулся Уэнтуорт, представлено в пьесе совершенно живым и человечным образом. Мы знакомимся с главными действующими лицами в борьбе за свои права и привилегии против правительства Карла, встречающимися в доме недалеко от Уайтхолла. Среди «великодушных» людей — Хэмпден, Холлис, младший Вэйн, Радьярд, Файенс — все лидеры «фракции», — пресвитериане, Лаудон и другие члены шотландской комиссии. Для этой открывающей сцены был использован кусочек истории, ибо согласно жизнеописанию Форстера-Браунинга: «Нет сомнений, что тесная переписка с шотландскими комиссарами во главе с лордами Лаудоном и Дамферлингом была начата под руководством Пима и Хэмпдена. Всякий раз, когда необходимость заставляла проводить встречи в Лондоне, они проходили в доме Пима на Грейс-Инн-Лейн». В разговоре между этими людьми политическая ситуация в Англии того времени с точки зрения либеральной партии ярко предстает перед читателем.

В Англии не было парламента десять лет, следовательно, народ не имел права голоса в управлении государством. Растущее недовольство народа тем, что он был лишен своих прав, сосредоточилось на вопросе «корабельной подати». Налоги, взимаемые королем для содержания флота, громко оспаривались со всех сторон. То, что флот был необходимым средством защиты в те угрожающие времена, не вызывает сомнений, но возражения народа основывались на том факте, что король взимал эти налоги по своей собственной власти. «Корабельная подать, — громко заявлялось, — говорит Гардинер, — была неоспоримо налогом, и древние обычаи королевства, недавно воплощенные в Петиции о праве, недвусмысленно провозгласили, что никакой налог не может быть взимаем без согласия парламента. Даже это возражение не было полной мерой зла. Если Карл мог брать эти деньги без согласия парламента, ему не нужно было, если не возникало непредвиденной чрезвычайной ситуации, когда-либо снова созывать парламент. Истинный вопрос заключался в том, формирует ли парламент неотъемлемую часть Конституции или нет». Другие налоги оспаривались на тех же основаниях, и чем решительнее король отказывался созывать парламент, тем сильнее становилось политическое брожение.

Томас Уэнтуорт, граф Страффорд

В то же время религиозное брожение сосредоточилось на ненависти к Лоду, архиепископу Кентерберийскому. Его политика заключалась в том, чтобы подавить оппозицию методам богослужения, принятым тогда Церковью Англии, с помощью ужасов Звездной палаты. Пуритане страдали от приговора, вынесенного трем памфлетистам, Уильяму Прину, Генри Бертону и Джону Баствику, которые выразили свое мнение о церковных практиках с большой откровенностью. Прин призвал благочестивого короля Карла «вершить правосудие над всем епископальным орденом, которым он был ограблен любви Бога и своего народа и который стремился сорвать корону с его головы, чтобы они могли водрузить ее на свои собственные амбициозные головы». Бертон намекнул, что «чем скорее будет упразднена должность епископов, тем лучше будет для нации». Баствик, воспитанный в строжайших принципах пуританизма, закончил свой памфлет «Flagellum Pontificis» («Бич понтифика») этим восклицанием: «Примите к сведению, я настолько далек от того, чтобы бежать или бояться, что решил вести войну против Зверя и каждого намека на Антихриста все дни моей жизни. Если я умру в этой битве, тем скорее я буду отправлен на триумфальной колеснице на небеса; и когда я приду туда, я буду вместе с теми, кто под алтарем, взывать: «Доколе, Господи, святый и истинный, не судишь и не мстишь за кровь нашу живущим на земле?»»

Эти люди были вызваны в Звездную палату по обвинению в клевете. Приговор был предрешен и был настолько возмутительным, что его результатом могло быть только усиление оппозиции. «Навозный червь» Коттингтон, как называет его Браунинг, предложил приговор, который был приведен в исполнение. Людей приговорили к лишению ушей, уплате штрафа в 5000 фунтов стерлингов каждому и пожизненному заключению в замках Карнарвон, Лонсестон и Ланкастер. Финч, не удовлетворившись этим, добавил дикое пожелание, чтобы Прин был заклеймен на щеке буквами S. L., что означало «мятежный клеветник» (seditious libeller), и это также было сделано.

Отчет об исполнении этого приговора почти слишком ужасен, чтобы его читать. Кто-то, кто записал эту сцену, писал: «Настроения людей были различными; некоторые плакали, некоторые смеялись, а некоторые были очень сдержанны». Прин, чьи страдания были самыми большими, ибо он был клеймен, а также лишен ушей, все же был способен на мрачную шутку по поводу букв S. L., выжженных на его щеках. Он назвал их «Stigmata Laudis», «Шрамы Лода», по пути обратно в тюрьму. Популярные демонстрации в пользу заключенных устраивались вдоль всей дороги, когда их везли в соответствующие тюрьмы, где им не разрешалось иметь ни пера, ни чернил, ни книг. Опасаясь, что они могут как-то еще распространять свои еретические доктрины во внешний мир, совет перевел их в еще более отдаленные тюрьмы, на островах Силли, в Гернси и Джерси. Возмездие за такое обращение нашло открытое выражение. «Копия указа Звездной палаты была прибита к доске. Ее углы были отрезаны, как были отрезаны уши жертв Лода в Вестминстере. Широкий чернильный след был проведен вокруг имени Лода. Надпись гласила: «Человек, который сажает святых Божьих в деревянный позорный столб, стоит здесь в чернильном позорном столбе!»»

В Шотландии дела также дошли до кризиса из-за ненависти к Лоду и новому молитвеннику. Король во время своего визита в Шотландию был шокирован неряшливым видом и неряшливым ритуалом Шотландской церкви, которые сильно отражали пережитки пресвитерианства более раннего времени. Король писал шотландским епископам вскоре после своего возвращения в Англию: «Мы, заботясь о благе и мире этой Церкви путем соблюдения в ней доброго и достойного порядка и дисциплины, благодаря чему религия и богослужение Божье могут возрастать, и учитывая, что нет ничего более дефектного в этой Церкви, чем отсутствие Книги общих молитв и единообразной службы, которая должна соблюдаться во всех церквях ее, и отсутствие канонов для единообразия оной, мы настоящим рады уполномочить вас как представительный орган этой Церкви и настоящим желаем и требуем от вас прийти к согласию относительно формы церковной службы, которая должна использоваться в ней, и установить каноны для единообразия дисциплины оной». Лод, который как архиепископ Кентерберийский не имел юрисдикции над шотландскими епископами, сунул свой нос в это дело как секретарь короля. Как говорит Гардинер: «Он передавал инструкции епископам, выражал недовольство действиями, которые шокировали его чувство порядка, и сулил продвижение по службе ревностным. Шотландцы, естественно, обиделись. Они не утруждали себя тем, чтобы различать секретаря и архиепископа. Они просто говорили, что Папа Кентерберийский так же плох, как Папа Римский».

Результатом всего этого стало то, что в мае 1637 года «новый молитвенник» был отправлен в Шотландию, и каждому священнику было приказано купить две копии под страхом объявления вне закона. Последовали беспорядки. Наконец было решено, что нужно раз и навсегда решить, имеет ли король какое-либо право изменять формы богослужения без санкции законодательного собрания. Затем последовал Шотландский ковенант, который провозгласил намерение подписавших его отстаивать религиозную свободу. Отчет о подписании этого ковенанта — один из самых впечатляющих эпизодов во всей истории. Ковенант был доставлен 28 февраля 1638 года в церковь Грейфрайарс, куда были вызваны все джентльмены, присутствовавшие в Эдинбурге. Сцена была описана Гардинером с большим сочувствием.

«В четыре часа серого зимнего вечера дворяне, во главе с графом Сазерлендом, начали подписывать. Затем подошли джентльмены, один за другим, до почти восьми часов. На следующий день священников призвали засвидетельствовать свое одобрение, и до ночи было получено почти триста подписей. Комиссары боро подписывали в то же время.

«На третий день народ Эдинбурга был призван засвидетельствовать свою преданность делу, которое представлял Ковенант. Традиция долго любила рассказывать, как почитаемый пергамент, возвращенный в Грейфрайарс, был разложен на надгробии на церковном кладбище, в то время как плачущие толпы теснились вокруг в количествах, слишком больших, чтобы вместиться в какое-либо здание. Бывают моменты, когда суровая шотландская натура прорывается в энтузиазме, менее страстном, но более долговечном, чем неистовство южной расы. Когда каждый мужчина и женщина выходили вперед по очереди, с правой рукой, поднятой к небу, прежде чем схватить перо, каждый присутствующий там знал, что не будет никакого отступления среди этого братства, пока их религия не будет в безопасности от навязчивого насилия.

«Современные рассказчики могут обратить свое внимание на живописность сцены, на темные скалы утеса Замка напротив кладбища и на серьезные лица вокруг. Люди семнадцатого века не имели мыслей, чтобы тратить их на землю внизу или на небо вверху. То, что они видели, была вера их страны, попираемая ногами, то, что они чувствовали, была радость тех, кто долго был введен в заблуждение и теперь вернулся к Пастырю и Епископу душ своих».

Таковы были условия, которые привели к шотландской войне, так как ни Карл, ни Уэнтуорт не были достаточно мудры, чтобы пойти на уступки ковенантерам.

Обиды против министра короля Уэнтуорта в этой открывающей сцене показаны как усугубляемые тем фактом, что люди «фракции» считают его дезертиром из их дела, а Пим сам является одним из тех, кто не хочет думать, что Уэнтуорт стоит за политику короля.

Историческое основание для этого предположения заключается в том, что Уэнтуорт был одним из лидеров оппозиции в парламенте 1628 года.

Причина этого была во многом личной, из-за обращения с ним Бекингема. Уэнтуорт отказался участвовать в сборе принудительного займа 1626 года и вследствие этого был уволен со своих официальных постов. Когда он далее отказался подписаться на этот заем сам, он был заключен в Маршалси и в Депфорде. Считая себя лично атакованным Бекингемом, он присоединился к оппозиции. И все же, как отмечает Ферт, «как бы яростно он ни нападал на министров короля, он был осторожен, чтобы оправдать короля». Он завершает свой список обид словами: «Это было сделано не королем, а проектировщиками». И снова: «Будем ли мы смотреть на короля или его народ, никогда еще не было более важно для этого великого врача — парламента — достичь истинного согласия между сторонами, чем сейчас. Оба пострадали, оба должны быть исцелены. Одной и той же вещью были уязвлены король и народ. Я говорю истинно как для интересов короля, так и для народа».

Его намерением было найти какие-то средства сотрудничества, которые оставили бы народу его свободу и все же дали бы короне ее прерогативу: «Давайте примем какие угодно законы, должно — нет, будет доверие, оставленное короне».

Любой беспристрастный критик увидит, что Уэнтуорт был лишь наполовину за народ даже в это время. С другой стороны, неудивительно, что люди, всем сердцем и душой за народ, должны считать последующую полную преданность Уэнтуорта делу короля достаточной, чтобы заклеймить его как отступника. Тот факт, что он получил так много официальных достоинств от короля, также придавал окраску предположению, что личные амбиции были ведущим мотивом для него. С истинным драматическим инстинктом Браунинг сосредоточил это чувство и максимально использовал его в отношении партии Пима, в то время как позже в пьесе он уравновешивает его, показывая нам реальность человека Страффорда.

Нет очень достоверного источника для идеи, также выдвинутой в этой первой сцене, что Страффорд и Пим были близкими личными друзьями. Эту историю рассказывает доктор Джеймс Уэлвуд, один из врачей Вильгельма III, который в 1700 году опубликовал том под названием «Мемуары о самых существенных сделках в Англии за последние сто лет, предшествовавших революции 1688 года». Не упоминая никакого источника, он рассказывает следующую историю: «Между мистером Пимом и им [Уэнтуортом] была долгая и близкая дружба, и они шли рука об руку во всем в Палате общин. Но когда сэр Томас Уэнтуорт собирался примириться с двором, он послал за Пимом, чтобы встретиться с ним наедине в Гринвиче; где он начал с подготовленной речи зондировать мистера Пима об опасностях, которым они могли подвергнуться из-за курсов, на которых они находились; и какие преимущества они могли бы иметь, если бы только прислушались к некоторым предложениям, которые, вероятно, были бы сделаны им от двора. Пим, поняв его речь, прервал его этим выражением: «Вам не нужно использовать все это искусство, чтобы сказать мне, что вы хотите оставить нас; но помните, что я вам скажу, вы собираетесь быть погубленным. Но помните, что хотя вы оставляете нас сейчас, я никогда не оставлю вас, пока ваша голова на ваших плечах»».

Хотя это лишь традиция, она была слишком полезным предположением, чтобы не быть использованной. Интенсивность ситуации между лидерами на противоположных сторонах усиливается в десять раз путем введения в поле личного чувства.

Отношение последователей Пима отражается снова в их мнении об ирландском правлении Уэнтуорта. Хотя политика Уэнтуорта казалась успешной в Ирландии, сам факт ее успеха осудил бы ее в глазах народной партии; кроме того, более поздние события выявили ее слабости. Как это выглядело в глазах нефанатичного наблюдателя в то время, можно почерпнуть из следующего письма сэра Томаса Ро королеве Богемии, написанного в 1634 году.

«Лорд-депутат Ирландии творит великие чудеса и правит как король, и научил это королевство показывать нам пример зависти, имея парламенты и зная мудро, как их использовать; ибо они дали королю шесть субсидий, которые составят 240 000 фунтов стерлингов, и они, вероятно, получат свободу, за которую мы боролись, и милость от его Величества, стоящую их дара вдвойне; и что стоит гораздо больше, честь доброго взаимопонимания и любви между королем и народом, что, дай Бог, наши великие умы имели бы глаза, чтобы увидеть. Это великая служба, и чтобы дать вашему Величеству характеристику этого человека — он суров за границей и в делах, и мил в частной беседе; замкнут в своей дружбе, но очень тверд; ужасный судья и сильный враг; слуга, яростно ревностный в целях своего господина, и не небрежный в своих собственных; тот, кто будет иметь то, что он хочет, и хотя обладает большим разумом, он может сделать свою волю еще большей, когда это может послужить ему; стремящийся к славе через кажущееся презрение; тот, кто не может долго оставаться в средней области фортуны, будучи предприимчивым; но будет либо величайшим человеком в Англии, либо гораздо меньшим, чем он есть; наконец, тот, кто может (и его натура подходит для этого, ибо он амбициозен делать то, что другие не будут), сослужить вашему Величеству очень великую службу, если вы сможете его сделать».

Чтобы быть в сочувствии с пьесой на протяжении всего времени и особенно с первой сценой, весь этот исторический фон должен быть в уме, ибо разговор не дает прямой информации, он просто в абсолютно драматической манере раскрывает чувства и мнения людей о ситуации, точно так же, как друзья на званом обеде могли бы обсуждать одну из наших собственных менее напряженных политических ситуаций — все присутствующие прекрасно знакомы с поставленными на карту вопросами.

100

СТРАФФОРД АКТ I

Сцена I. — Дом недалеко от Уайтхолла.

Хэмпден, Холлис, младший Вэйн, Радьярд, Файенс и многие из пресвитерианской партии: Лаудон и другие шотландские комиссары.

Вэйн. Я говорю, если он здесь —

Радьярд. (А он здесь!) —

Холлис. Ради Англии пусть каждый будет тих, не говорите о нем, даже не произносите его имени, пока Пим не присоединится к нам! Радьярд! Генри Вэйн! Одно опрометчивое заключение может решить наш курс, а вместе с ним и судьбу Англии — подумайте — судьбу Англии! Хэмпден, ради Англии они должны быть тихи!

Вэйн. Вы так говорите, Холлис? Что ж, я должен быть тих. Это действительно слишком горько, что один человек, само присутствие любого одного человека, должно приостанавливать объединенные усилия Англии: нет нужды называть его!

Радьярд. Ибо вы его брат, Холлис!

Хэмпден. Стыд вам, Радьярд! Время сказать ему это, когда он забудет Мать нас всех.

Радьярд. Разве я забываю ее?

Хэмпден. Вы говорите пустую ненависть против ее врага: разве это такая странная вещь? Неужели ненависть к Уэнтуорту — это вся помощь, в которой она нуждается?

Пуританин. Филистимлянин шагал, проклиная на ходу: Но Давид — пять гладких камней из ручья в его сумке...

Радьярд. Будьте так же тихи, как Давид!

Файенс. Вот Радьярд не стыдится болтать языком, онемевшим от десяти лет отсутствия парламентов; почему, когда последний заседал, Уэнтуорт сидел с нами!

Радьярд. Будем надеяться на новости о них теперь, когда он возвращается — он, который был в безопасности в Ирландии, как мы думали! — Но я буду ждать прихода Пима.

Вэйн. Теперь, клянусь Небом, они могут быть хладнокровны, кто может, молчаливы, кто хочет — у некоторых есть дар к этому! Уэнтуорт здесь, здесь, и король уже заперся с ним до этого. И когда я думаю обо всем, что прошло с тех пор, как этот человек оставил нас, как его единственная рука отбросила продвигающееся благо Англии и поставила горестное прошлое на его место, возвышая Дагона там, где должен быть Ковчег, — как этот человек сделал твердым непостоянного короля (Хэмпден, я выскажусь!) — во всем, на что он боялся решиться раньше; научил тиранию ее мрачному ремеслу, использованию всех ее инструментов, применять бич, но закручивать кляп так туго, что задушенная агония истекает кровью до смерти; как он превращает Ирландию в частную сцену для обучения младенческих злодейств, новые способы выжимания сокровищ из слез и крови, неслыханные притеснения, взращенные в темноте, чтобы испытать, сколько может вынести человеческая природа — если он умрет под этим, какой вред? если нет, почему, еще один трюк добавлен к остальным, стоящий знания короля, и то, что Ирландия терпит, Англия может научиться терпеть: — как все это время этот человек поставил себя на одну дорогую задачу, приведение Карла к тому, чтобы он все больше и больше наслаждался властью, властью без закона, властью и кровью тоже — могу ли я быть тихим?

Хэмпден. Ради этого вы должны быть тихи.

Вэйн. О Хэмпден, тогда и сейчас! В год, когда он оставил нас, народ в полном парламенте мог вырвать Билль о правах у неохотного короля; а теперь он найдет в темной маленькой комнате скрытное собрание великодушных людей, которые берут на себя дело Англии: Англия здесь!

Хэмпден. И кто отчаивается в Англии?

Радьярд. Я отчаиваюсь, если Уэнтуорт придет править ею. Мне тошно думать, что ее жалкие хозяева, Гамильтон, навозный червь Коттингтон, маньяк Лод, могут быть снова желанны. Я говорю, я отчаиваюсь.

Вэйн. И, Радьярд, я скажу это — что все истинные люди говорят вслед за мной, не громко, но торжественно, и как вы сказали бы молитву! Этот король, который топчет нашу Англию, имеет как раз столько... это может быть страх или хитрость, как велит ему остановиться при каждом новом возмущении; друзья, ему нужна более твердая рука, чтобы сжать его собственную, какой-то голос, чтобы спросить: «Почему дрожишь? Разве я не рядом?» Теперь, тот, кого Англия любила за служение ей, нашел в своем сердце сказать: «Я знаю, где лучше всего железная пятка должна ушибить ее, ибо она опирается на меня, когда вы топчете». Свидетели, вы! Так Уэнтуорт ободрил Карла, так Англия пала. Но поскольку жизнь трудно отнять у Англии...

Многие голоса. Продолжай, Вэйн! Хорошо сказано, Вэйн!

Вэйн. — Кто не забыл Раннимед! —

Голоса. Хорошо и храбро сказано, Вэйн! Продолжай!

Вэйн. — Есть некоторые маленькие признаки в последнее время, что она знает, что земля — не место для нее. Она оглядывается, Уэнтуорт опустил руку, ушел своим путем на другую службу: что, если она восстанет? Нет! Король манит, и рядом с ним стоит тот же плохой человек снова, с той же улыбкой и тем же жестом. Теперь Англия согнется или ухватится за нас и восстанет?

Голоса. Ренегат! Аман! Ахитофел!

Хэмпден. Джентльмены Севера, не так было в ту ночь, когда ваши требования были настоятельно заявлены, и мы провозгласили Лигу и Ковенант, дело Шотландии, дело Англии также: Вэйн там сидел неподвижно всю ночь напролет.

Вэйн. Хэмпден!

Файенс. Стой, Вэйн!

Лаудон. Будьте справедливы и терпеливы, Вэйн!

Вэйн. Помните, как вы советуете терпение, Лаудон! У вас все еще есть парламент и эта ваша Лига, чтобы поддержать его; вы все еще свободны в Шотландии: пока мы братья, надежда для Англии еще есть. Но знаете ли вы, зачем приходит Уэнтуорт? чтобы погасить эту последнюю из надежд? что он приносит войну с собой? Знаете ли вы самого человека? на что он осмеливается?

Лаудон. Мы знаем, все знают — это ничего нового.

Вэйн. И что же нового тогда в призыве к его жизни? Почему, сам Пим — вы, должно быть, слышали — прежде чем Уэнтуорт бросил наше дело, он хотел сначала увидеть Пима; было много других сильных на стороне народа и друзей его, Элиот, который мертв, Радьярд и Хэмпден здесь, но об этих Уэнтуорт не заботился; только Пима он хотел видеть — Пим и он были клятвенно связаны, говорят, жить и умереть вместе; так они встретились в Гринвиче. Уэнтуорт, вы уверены, был долог, достаточно убедителен, аргумент дьявола ничего не потерял на его губах; он хотел, чтобы Пим признал, что патриот не мог играть более чистую роль, чем следовать его курсу; они двое, объединившись, могли бы подавить Англию. Что ж, Пим выслушал его до конца; один взгляд — вы знаете глаз Пима — одно слово было всем: «Вы оставляете нас, Уэнтуорт! Пока ваша голова на плечах, я не оставлю вас».

Хэмпден. Оставил ли он Уэнтуорта тогда? Потеряла ли его Англия? Позволите ли вы ему говорить или вложите свои грубые догадки в его уста? Прочь с этим! Будет у вас Пим или Вэйн?

Голоса. Ждем прибытия Пима! Пим будет говорить.

Хэмпден. Тем временем пусть Лаудон прочтет отчет парламента из Эдинбурга: наша последняя надежда, как говорит Вэйн, в позиции, которую он занимает. Лаудон!

Вэйн. Нет, нет! Молчаливым я могу быть: не безразличным!

Хэмпден. Тогда каждый храните молчание, моля Бога пощадить Его гнев, не отбрасывайте Англию совсем в это ее посещение!

Пуританин. Семь лет мадианитянин загонял Израиль в норы и пещеры. Пока Бог не послал могучего человека,

Пим входит

Даже Гедеона!

Пим. Уэнтуорт пришел: ни болезнь, ни забота, ни измученное тело, ни разрушенная душа, больше, чем ветры и волны, бившие его корабль, не могли удержать его от короля. Он не достиг Уайтхолла: они поспешно созвали там Совет, чтобы не терять времени и найти ему достаточно работы. Где Лаудон? ваш шотландский парламент...

Лаудон. Стоит твердо: мы собирались читать отчеты.

Пим. Король только что распустил ваш парламент.

Лаудон и другие шотландцы. Великий Боже! Клятвопреступник! Поддержи нас, Англия, тогда!

Пим. Король слишком оптимистичен; несомненно, Уэнтуорт здесь; но все же некоторая небольшая форма могла бы быть соблюдена.

Хэмпден. Теперь говори, Вэйн! Радьярд, тебе было много что сказать!

Холлис. Слух ложен, значит...

Пим. Да, двор объявляет, что его собственные дела вернули его: я знаю, это король зовет его. Уэнтуорт вытесняет племя Коттингтонов и Гамильтонов, чья роль сыграна; разговоров достаточно, к этому времени, — милосердных разговоров, думает король: время теперь перевернуть последнюю и кровавую страницу записи, которая, хроникуя великое отчаяние нации, говорит, что они были долго мятежны, и их лорд снисходителен, пока, испробовав все добрые средства, он не обнажил меч на них и не воцарился в мире. Навязывание Лодом своей религии шотландцам было последней нежной записью: новая страница будет гласить, думает король: «Уэнтуорт пропихнул ее на острие меча».

Пуританин. Я исполню твою волю, Пим, волю Англии и Бога — одним ударом!

Пим. Благое дело — все мы говорим, друзья, что это благое дело — исправить Англию. Небо темнеет над нами: давайте вырвем мгновение, прежде чем грянет гром, чтобы сказать, как хорошо проявляется в этом английский дух! Все сделали все, что могли, от льва Элиота, этого великого англичанина, до последнего из присутствующих: и кто, этот последний, когда она будет спасена (ибо ее искупление занимается тускло, очень тускло, но оно занимается — занимается), кто бы отдал за любую цену свою надежду быть названным в одном ряду с Великими Людьми? Мы бы не отдали — нет, мы бы не отказались от этого!

Хэмпден. И одно имя будет дороже всех имен. Когда детей, еще не рожденных, научат этому имени после имен их отцов, — научат, какой несравненный человек...

Пим. ...спас Англию? Что, если этим именем все еще должно быть имя Уэнтуорта?

Радьярд и другие. Мы только что сказали это, Пим! Его смерть спасет ее! Мы сказали это — другого пути нет! Я исполню Божью волю, Пим! Они сразили Иоава и очистили землю.

Вейн. Никаких подлых убийств!

Радьярд. Нет, спокойное возмездие: пусть вся страна восстанет и провозгласит его. Никаких Фелтонов!

Пим. Радьярд, нет! Англия отвергает всех Фелтонов; особенно с тех пор, как Уэнтуорт... Хэмпден, повтори снова о доверии Англии к своим слугам — но я думаю, вы все знаете меня. Тогда, я верю, вопреки прошлому, Уэнтуорт воссоединится с вами, друзья!

Вейн и другие. Уэнтуорт? Отступник! Иуда! Предатель вдвойне! Неужели это Пим...

Пим. ...кто говорит, что Вейн никогда не знал того Уэнтуорта, не любил того человека, не привык прогуливаться с ним, рука об руку, по улицам, глядя на прохожих, и читать в каждом лице островитянина новый довод в пользу Бога против Короля, — никогда не сидел, скажем, в том самом доме, где чело Элиота светлело от благородных мыслей (вы присоединились к нам, Хэмпден, — Холлис, вы тоже), а затем не вел беседы о смерти Гракха...

Вейн. Чтобы составить, мы хорошо это знаем, самую важную статью в Петиции о праве: он составил такую статью за месяц до того, как принял из рук Короля свое Северное президентство, которое этот билль осуждал.

Пим. Слишком верно! Никогда больше, никогда больше мы не ходили вместе! Я шел в основном один. У меня были друзья — все здесь мои верные друзья, — но я никогда не забуду того друга. И все же это не могло не быть настоящим в нем! Вы, Вейн, — вы, Радьярд, не имеете права доверять Уэнтуорту: но разве никто не может надеяться вместе со мной? Хэмпден, осмелится ли Уэнтуорт проливать английскую кровь, как воду?

Хэмпден. Ирландия — это Акелдама.

Пим. Превратит ли он Шотландию в охотничьи угодья, чтобы угодить Королю, теперь, когда он знает Короля? Народ или Король? И этот Король — Карл!

Хэмпден. Пим, все здесь знают тебя: ты не станешь возлагать надежды на беспочвенную мечту. Но назови хоть один поступок Уэнтуорта с тех пор, как он покинул нас...

Шум снаружи.

Вейн. Вот! Он идет, и они кричат ему! Уэнтуорт в Уайтхолле, Король обнимает его сейчас, пока мы говорим, а он, чтобы не уступить ему в любезностях, берет на себя весь риск войны, сейчас, пока вы рассказываете нам здесь, как он изменился! Слышите?

Пим. И все же, если это лишь мечта, что Уэнтуорт выбрал их сторону и заставил Короля полюбить ее, как будто ее первым полюбил Лод, а затем Королева; — что он вел их дело спокойно к успеху и сохранил его незапятнанным, так что наши собственные глаза могли созерцать муки наших душ и закрыться в довольстве, что насилие, которое даже право, санкционирующее его, в чем-то портит, не отняло ни капли грации у его безмятежного облика. Только мечта!

Хэмпден. Мы встречаемся здесь, чтобы достичь определенного блага очевидными средствами и поддержать традицию свободных собраний, иначе устаревшую, в этой бедной палате: и не безрезультатно друг встречался с другом, чтобы советоваться и укрепляться, когда, прислушиваясь к биению сердца Англии, мы высказывали ее нужды в ответ на быстрый отклик Шотландии через этих ее делегатов. Остается лишь, чтобы слово стало делом, как оно и станет с Божьей помощью — но с дьявольской помехой, кто сомневается? Ожидали ли мы или нет, что тирания обратит свои орудия угнетения к их использованию? Из чего, предположим, худшее — это Уэнтуорт здесь — должны ли мы прекратить тактику, которая преуспевает в том, чтобы выманить нашего самого грозного врага, позволить раздорам и разобщенности занять ее место? Или считать его присутствие доказательством нашей победы и продолжать использовать старое оружие? Приступим к делу Англии! Финнс, читай список!

Корабельная подать отвергается или выплачивается с яростью в каждом графстве, кроме северных частей, где влияние Уэнтуорта...

Шум.

Вейн. Я, именем Англии, объявляю ее работу, таким образом, законченной! До сих пор, до этого момента, мирная борьба была лучшей. Мы, англичане, имели свободное право думать; до сих пор у нас была тень Парламента в Шотландии. Но все изменилось: они меняют первыми, они пробуют грубую силу вместо закона, они, прежде всего...

Голоса. Хорошо! Довольно разговоров! Старые верные сердца с Вейном!

Вейн. Пока мы не сокрушим Уэнтуорта ради нее, нет дела, которое служит Англии!

Голоса. Вейн за Англию!

Пим. Пим должен быть чем-то для Англии. Я ищу Уэнтуорта, друзья.

Во второй сцене первого акта человек, на которого народная партия обрушивала поношения, появляется, чтобы говорить за себя. Снова необходимо знать исторический фон, чтобы понять весь ход сцены. Уэнтуорт беседует с леди Карлайл, женщиной, прославленной своей красотой и остроумием, любившей дружбу с великими людьми. Различные мнения об этой прекрасной женщине были высказаны теми, кто ее знал. «Ее красота, — пишет один, — приносила ей поклонников всех рангов, придворных, поэтов и государственных деятелей; но она оставалась нетронутой их поклонением». Сэр Тоби Мэтьюз, который предпослал сборнику писем, опубликованному в 1660 году, «Характер превосходнейшей леди, Люси, графини Карлайл», пишет, что она будет «свободно рассуждать о любви и слушать как фантазии, так и силы ее; но если вы непременно захотите довести ее до сведения и смело направите ее к ней самой, она, вероятно, переведет разговор или, по крайней мере, сделает вид, что не понимает его. По чему вы можете узнать ее нрав и ее справедливость; ибо, поскольку она не может любить всерьез, она не хочет ничего получать от любви». По его словам, она наполняла свой ум «галантными фантазиями и высокими и возвышенными мыслями», и, «поскольку ее остроумие было самым выдающимся среди прочих ее великих способностей», даже разговор тех, кто был наиболее известен им, затрагивался. Совершенно иной взгляд на нее дан в письме Вуатюра, написанном мистеру Гордону при отъезде из Англии в 1623 году.

«В одном человеческом существе вы позволили мне увидеть больше сокровищ, чем их там [в Тауэре], и даже больше львов и леопардов. Вам нетрудно будет догадаться после этого, что я говорю о графине Карлайл. Ибо нет никого другого, о ком можно было бы сказать все это добро и зло. Как бы опасно ни было позволять памяти останавливаться на ней, я до сих пор не смог удержать свою от этого, и, честно говоря, я бы не отдал картину ее, которая остается в моем уме, за все самые прекрасные вещи, которые я видел в своей жизни. Должен признаться, что она очаровательная личность, и не было бы женщины под небесами, столь достойной привязанности, если бы она только знала, что это такое, и если бы у нее была такая же чувствительная натура, как разумный ум. Но с тем темпераментом, который, как мы знаем, она обладает, нельзя сказать ничего, кроме того, что она самая милая из всех нехороших вещей и самый восхитительный яд, который когда-либо создавала природа». Сам Браунинг говорит, что сначала набросал ее характер по Мэтьюзу, но, найдя его довольно искусственным, использовал Вуатюра и Уоллера, которые называли ее «яркой Карлайл Двора Небесного». Следует помнить, что она овдовела и была значительно старше во время своей дружбы с Уэнтуортом, чем когда о ней писал Вуатюр, и, вероятно, была более уравновешенной и действительно достойной признательности Уэнтуорта, когда он писал: «Более благородной и более разумной дружбы я никогда не встречал в своей жизни». Отрывок из письма к Лоду указывает на то, что Уэнтуорт прекрасно осознавал практическую выгоду от наличия такого друга, как леди Карлайл, при Дворе. «Я считаю ее светлость весьма значительной. Она часто бывает на месте и чрезвычайно хорошо умеет говорить с преимуществом и духом за тех друзей, которых она признает, а их будет немного. Есть еще кое-что в ее характере: она не хочет казаться тем человеком, которым не является, — прямота, за которую я всегда наблюдал и почитал ее».

Некоторым шоком является известие о том, что еще до того, как эпизод с Уэнтуортом был хорошо завершен, она стала другом его злейшего врага, Пима. Гардинер резюмирует ее характер так справедливо, как никто другой, — и это совсем не противоречит изображению ее Браунингом.

«Леди Карлайл была уже много лет вдовой. Она долгое время была правящей красавицей при Дворе и любила смешивать политические интриги с общением. К политике как к серьезному занятию у нее не было склонности; но в зрелом возрасте она чувствовала женскую гордость, привязывая к себе сильные головы, которыми управлялся мир, как в юности привязывала к себе остроумного придворного или ловкого танцора. Стоило государственному деятелю завести с ней знакомство. Она могла сделать его силой в обществе, а также в Совете, могла выведать секрет, который ему следовало знать, и могла передать другим его предложения с гарантированной верностью. Клевету, которая рассматривала Страффорда, как впоследствии Пима, как ее признанного любовника, можно смело игнорировать. Но нет сомнений, что чисто личные мотивы привязывали ее как к Страффорду, так и к Пиму. Теория монархического правления Страффорда заботила ее так же мало, как теория парламентского правления Пима. Может быть, и в груди Страффорда возникло какое-то смешанное чувство. Было кое-что в том, чтобы иметь союзника при Дворе, готового во все времена защищать его дело с веселым энтузиазмом, предупреждать его о скрытых опасностях и предлагать ему нить того лабиринта, который под названием «сторона Королевы» был для него такой загадкой. Было также, несомненно, важно, что этот защитник был не седовласым государственным деятелем, а женщиной, несмотря на растущие годы, с привлекательной грацией и сверкающей живостью глаз и языка».

114

Карл I

Страффорда самого Браунинг представляет нам больным и изнуренным ответственностью, каким он был по возвращении в Англию в это время. Карлайл тактично дает ему понять, как ему придется столкнуться с критикой других советников по поводу Короля и как даже на доверие непостоянного Короля нельзя положиться. В своей конференции с Королем в этой сцене Страффорд, наконец, завоевывает доверие Короля, как повествует история. Уэнтуорт, ужаснувшись тому, как была спровоцирована война с Шотландией, добивается своего: Парламенты должны быть созваны в Ирландии и Англии. Это даст время для подготовки и в то же время возможность убедить народ в том, что война оправдана изменой Шотландии, тем самым побудив их охотно предоставить субсидии на расходы по войне. Чтобы перейти от пьесы к истории, Комиссары от Шотландского Парламента, графы Лаудон и Дамферлинг, прибыли в Лондон, чтобы просить, чтобы акты Шотландского Парламента могли получить подтверждение от Короля. Этот вопрос был передан комитету из восьми Тайных советников. Были сделаны предложения заключить Шотландских комиссаров в тюрьму; однако Король в конце концов решил распустить их, не ведя с ними переговоров. Шотландское негодование, конечно, было велико по поводу этого разбирательства, и здесь Уэнтуорт вмешался и склонил Короля к своей политике прямого управления Шотландией из Англии. «Он настаивал, — пишет Гардинер, — что Парламент, и только Парламент, был средством, подходящим для этого случая. Лод и Гамильтон оказали ему поддержку. Он добился своего в Комитете. Что было важнее, он добился этого у Короля». И, как выразился один писатель, Лорды были того мнения, что «его Величество должен испытать это еще раз, чтобы он мог оставить свой народ без оправдания и иметь чем оправдать себя перед Богом и миром, что по своей собственной склонности он желал старого пути; но что если его народ не будет радостно, согласно своим обязанностям, встречать его в этом, особенно в этой крайности, когда его королевство и особа находятся в явной опасности, мир может увидеть, что он вынужден, вопреки своей собственной склонности, использовать чрезвычайные средства, а не позволить из-за капризов нескольких фракционных душ потерять свое государство и правительство».

В пьесе, как и в истории, Карл теперь жалует Уэнтуорту графский титул. Вскоре после этого Король, «был готов», говорит Гардинер, «даровать своему верному Министру тот знак своего доверия, в котором он дважды отказывал ранее. 12 января Уэнтуорт получил титул графа Страффорда, а неделю спустя он сменил титул Лорда-наместника Ирландии на более высокое достоинство Лорда-лейтенанта».

В своей конференции с Пимом Страффорд, который в разговоре с Карлайл проявил легкое колебание в сторону народной партии из-за того, что оказался в окружении трудностей, стоит твердо; этот эпизод является поразительной разработкой предания о дружбе между этими двумя людьми.

Влияние Королевы на Карла — последняя нить в этом запутанном клубке человеческой судьбы, выявленная Браунингом в сцене. Парламента, которого хочет Уэнтуорт, она боится, как бы он не попросил о возобновлении преследований католиков. Колеблющийся Карл в одно мгновение готов отречься от своего интервью с Уэнтуортом и действовать только ради того, чтобы угодить Королеве.

Сцена II. — Уайтхолл.

Леди Карлайл и Уэнтуорт

Уэнтуорт. А Король?

Леди Карлайл. Уэнтуорт, обопрись на меня! Садись же! Я расскажу тебе все; эта ужасная усталость убьет тебя.

Уэнтуорт. Нет; — или, Люси, просто твою руку; я не сяду, пока не проясню это с ним: после этого — отдых. Король?

Леди Карлайл. Доверяет тебе.

Уэнтуорт. Почему? Или почему сейчас? — У них добрые глотки, у этих негодяев! Кричат за меня — они!

Леди Карлайл. Ты приехал так странно рано: все же мы приняли меры, чтобы удержать толпу — они кричали за тебя?

Уэнтуорт. Почему бы им не кричать? Разве Король принимает такие меры для себя? К тому же, такой недостаток недовольных, ты говоришь!

Леди Карлайл. Я сказала лишь, что немногие осмеливались придираться к тебе.

Уэнтуорт. Ко мне? К нам, я надеюсь! Король и я! Он, конечно, не расположен позволить мне забрать славу у него за эти недавние дела в Ирландии? Я все еще его инструмент, будь то к добру или к худу? Он доверяет мне тоже!

Леди Карлайл. Король, дорогой Уэнтуорт, намеревается, я сказала, даровать тебе, перед лицом всего Двора...

Уэнтуорт. Весь Двор! Вечно Двор вокруг нас! Сэвил и Холланд, Гамильтон и Вейн вокруг нас, — тогда Король дарует мне — что? Чтобы он хоть раз отложил их в сторону и сказал — «Расскажи мне все свои мысли, Уэнтуорт!»

Леди Карлайл. Ты обещал, что будешь спокоен.

Уэнтуорт. Люси, и я спокоен! Как иначе я сделаю все, ради чего приехал, сломленный, как ты видишь, телом и душой, как я буду служить Королю? Время уходит тем временем, ты не рассказала мне и половины. Его шаги! Нет. Быстрее, тогда, прежде чем я встречусь с ним, — я спокоен — почему Король не доверяет мне?

Леди Карлайл. Он не не доверяет тебе.

Уэнтуорт. Люси, ты можешь помочь мне; ты даже казалась неравнодушной ко мне: одно слово! Это Королева?

Леди Карлайл. Нет, не Королева: партия, которая отравляет уши Королевы, Сэвил и Холланд.

Уэнтуорт. Я знаю, я знаю: старый Вейн тоже, он тоже один из них? Продолжай — и он стал Секретарем. Ну? Или оставь их и переходи прямо к обвинению — обвинению!

Леди Карлайл. О, нет никакого обвинения, никакого точного обвинения; только они насмехаются, преуменьшают — можно сказать, грызут то, что ты делаешь.

Уэнтуорт. Я знаю! Но, Люси, я рассчитывал на тебя с самого начала! — Продолжай! — Был уверен, что если я смогу однажды увидеть этого доброго друга, когда приеду, она уделит час, чтобы помочь ей... кто я такой?

Леди Карлайл. Ты думал обо мне, дорогой Уэнтуорт?

Уэнтуорт. Но продолжай! Партия здесь!

Леди Карлайл. Они не считают твое ирландское правление столь выдающимся...

Уэнтуорт. Единственная вещь, имеющая ценность! Единственная служба, на которую может рассчитывать корона! Все, что удерживает этих самых Вейнов у власти, чтобы досаждать мне — не то чтобы они досаждали, просто некоторых могло бы задеть слышать, как эта служба поносится, единственная поддержка, которая осталась у Короля!

Леди Карлайл. Так говорит Архиепископ.

Уэнтуорт. Ах? Ну, возможно, единственная рука, поднятая в мою защиту, может быть рукой старого Лода! Эти Холланды, значит, эти Сэвилы грызут? Они грызут? — это именно то слово!

Леди Карлайл. Твоя прибыль от Таможни, говорит Бристоль, превышает должную пропорцию: в то время как налог...

Уэнтуорт. Довольно! Это слишком недостойно, — я не так терпелив, как думал. Что делает Пим?

Леди Карлайл. Пим?

Уэнтуорт. Пим и Народ.

Леди Карлайл. О, Фракция! Вымерла — не в счет: никогда больше не будет Парламента.

Уэнтуорт. Скажи это Сэвилу! Ты можешь знать — (да, ты знаешь — существа здесь никогда не забывают!) что в моей ранней жизни я не был... многим из того, что я есть сейчас! Король может принять мое слово по пунктам, касающимся Пима, раньше, чем слово Лорда Сэвила, Люси, или если нет, я велю им разорить самих себя, а не меня, этих Вейнов и Холландов! Я не буду их инструментом, кто мог бы быть другом Пима еще. Но вот Король! Где он?

Леди Карлайл. Только что извещен, что ты прибыл.

Уэнтуорт. И почему не здесь, чтобы встретить меня? Мне сказали, он послал за мной, более того, жаждал меня.

Леди Карлайл. Потому что, — он сейчас... я думаю, сейчас заседает Совет по поводу этого шотландского дела.

Уэнтуорт. Заседает Совет? Они не приняли решительного курса без меня в этом деле?

Леди Карлайл. Я должна сказать...

Уэнтуорт. Война? Они не могли согласиться на это? Не шотландская война? — без консультации со мной — со мной, который здесь, чтобы показать, как это опрометчиво, как легко обойтись без этого? — Ах, ты тоже против меня! Ну, — Король может не торопиться. — Забудь это, Люси! Заботы делают раздражительным: мои тяготят меня (но это секрет) до самой могилы.

Леди Карлайл. На жизнь или смерть я твоя, дорогой друг!

Уходит.

Уэнтуорт. Бессердечные! Но все здесь бессердечны. Иди теперь, оставь Народ! Я не оставлял Народ: они узнают это, когда Король доверится мне! — который доверяет всем остальным сразу, в то время как я не говорил лестно о Вейне и Сэвиле, и мне не доверяют: только спас трон: не подобрал перчатку Королевы красиво, и мне не доверяют. Но он увидит меня сейчас. Уэстон мертв: Королева теперь наполовину англичанка — более англичанка: одно решительное слово сметет этих насекомых с... ступени, которую я так хорошо знаю! Король! Но теперь, чтобы сказать ему... нет — чтобы спросить, что во мне он подозревает: — или лучше начать с доказательства того, что это ужасное шотландское дело — именно то, что я предсказал. Так много сказать, а плоть подводит сейчас, и время пришло, и один ложный шаг никак не исправить. Ты был отомщен, Пим, если бы мог взглянуть на меня.

Входит Пим.

Уэнтуорт. Я мало думал о тебе как раз тогда.

Пим. Нет? Я всегда думаю о тебе, Уэнтуорт.

Уэнтуорт. Старый голос! Я жду Короля, сэр.

Пим. Верно — ты выглядишь таким бледным! Внутри заседает Совет; когда он закончится, он примет тебя.

Уэнтуорт. Сэр, я благодарю вас.

Пим. О, благодари Лода! Ты знаешь, когда Лод берется за церковные дела, дело безнадежно: он не будет долго сегодня: он только намерен доказать сегодня, что мы, англичане, все сумасшедшие, раз хотим приложить руку к резне шотландцев за то, что они служат Богу по обычаям своих отцов: только это!

Уайтхолл

Уэнтуорт. Сэр, приберегите свои шутки для тех, кто ими наслаждается! (Он пользуется их доверием?) Любезно с вашей стороны рассказывать мне, что делает Совет.

Пим. Ты досадуешь, что я должен знать, что он решил начать войну до того, как ты приехал? Нет нужды: ты получишь всю славу, поверь мне!

Уэнтуорт. Совет осмелился — они не осмелились... то есть — я не знаю вас. Прощайте, сэр: времена изменились.

Пим. — С тех пор как мы двое встретились в Гринвиче? Да: какими бы бедными патриотами мы ни были, ты произвел впечатление, которое дает некоторый небольшой возврат за твои подвиги в Ирландии! Действительно изменились, если бы наш друг Элиот мог посмотреть из своей могилы! Ах, Уэнтуорт, одна вещь ради знакомства, просто чтобы решить вопрос; ты, теперь, чувствовал себя прежним с тех пор, как покинул нас?

Уэнтуорт. Сэр!

Пим. Избавь меня от жеста! Ты неправильно понял. Не думай, что я имею в виду, что преимущество на моей стороне. Я собирался сказать, что, со своей стороны, я никогда не чувствовал себя прежним с тех пор — был самим собой с тех пор: ибо, во-первых, видишь ли, я потерял всякое доверие после того события у тех, кто помнит, как я был уверен, что Уэнтуорт превзойдет Элиота на нашей стороне. Прости меня: Сэвил, старый Вейн, Холланд здесь, избегают прямоты: это трюк, который я сохранил.

Уэнтуорт. Как, когда, где Сэвил, Вейн и Холланд говорят, прямо или иначе, вызывало бы мое презрение, все мое презрение, сэр...

Пим. ...не претендовали ли мои бедные мысли на что-то?

Уэнтуорт. Оставь свои мысли! Верь, что Король не доверяет мне из-за их болтовни, всех этих Вейнов и Сэвилов! Реши, ради Бога, что я недоволен Королем!

Пим. Почему, ты можешь быть: я бы был, это я знаю, если бы я был как ты.

Уэнтуорт. Как я?

Пим. Я не очень забочусь о титулах: наш друг Элиот умер не лордом, Хэмпден не лорд, а Сэвил — лорд; но ты заботишься, раз продал свою душу за один. Я не могу думать, поэтому, что покупатель твоей души хорошо сделал, рассмеявшись тебе в лицо с таким полным презрением, когда ты дважды так смиренно молил о его цене, тридцать серебряных монет... я должен сказать, графский титул, которого ты ожидал, все еще ожидаешь, и можешь получить. Твои письма были самыми трогательными! Утешь себя: я только что принес ему молитвы из Шотландии, чтобы их не угнетал Лод, слова, трогательные по-своему: он уделит, будь уверен, столько же внимания, сколько тем, что ты послал.

Уэнтуорт. Ложь, сэр! Кто показал их вам? Предположим так, Король поступил очень хорошо... нет, я был рад, когда мне это показали: я отказался, первый! Джон Пим, ты был моим другом — пощади меня хоть раз!

Пим. О, Уэнтуорт, древний брат моей души, что все должно было прийти к этому!

Уэнтуорт. Оставь меня!

Пим. Мой друг, почему я должен оставить тебя?

Wentworth. To tell Rudyard this,

123And Hampden this!

Пим. Чьи лица когда-то сияли при моем приближении, теперь печальны от сомнения и страха, потому что я надеюсь на тебя — да, Уэнтуорт, ты, который никогда не собираешься губить Англию — ты, который стряхиваешь, с Божьей помощью, непристойный сон в этой Иезекиилевой палате, где он подкрался к тебе впервые, и просыпаешься, собой, своим истинным и должным собой, нашим Лидером, Главой Англии и другом Хэмпдена! Это самый гордый день! Иди, Уэнтуорт! Даже не видись с Королем! Грубая старая комната снова покажется самой собой! Мы оба войдем вместе: ты так давно не видел Хэмпдена: иди: и там Финнс: тебе придется узнать молодого Вейна. Это самый гордый день!

Входит Король. Уэнтуорт выпускает руку Пима.

Карл. Прибыли, милорд? — Этот джентльмен, мы знаем, был вашим старым другом. Шотландцы будут проинформированы о том, что мы решим для их счастья.

Пим уходит.

Вы поторопились, милорд.

Уэнтуорт. Сэр, я пришел...

Карл. Увидеть старого знакомого — нет, это хорошо; помогите нам своим опытом: эта Шотландская Лига и Ковенант распространяются слишком далеко, и у нас есть доказательства, что они интригуют с Францией: Фракция тоже, главой и фронтом которой является ваш друг, подстрекает их, — как он хвастался, очень похоже.

Уэнтуорт. Сэр, доверьтесь мне! Но хоть раз, доверьтесь мне, сэр!

Карл. Что вы можете иметь в виду?

Уэнтуорт. Что вы должны довериться мне, сэр! О — не ради меня! Но это печально, так печально, что из-за недоверия ко мне вы страдаете — вы, кому я бы умер, чтобы служить: сэр, вы думаете, что я бы умер, чтобы служить вам?

Карл. Но встаньте, Уэнтуорт!

Уэнтуорт. Что убедит вас? Что делает Сэвил, чтобы доказать...

Карл. Разве я не доверял вам?

Уэнтуорт. Скажите что угодно, только не это! Вот мое утешение, заметьте: все будет так иначе, когда вы доверитесь мне — как вы и сделаете! Это не было вашей виной, — я был в отъезде, ошибался, был оклеветан, как Король мог знать? Я здесь, сейчас — он намерен довериться мне, сейчас — все пойдет так хорошо!

Карл. Будьте уверены, я доверяю — я слышал, что должен доверять вам: когда вы пришли, ваш друг, графиня, сказала мне...

Уэнтуорт. Нет, — ничего не слушайте — не будьте ни о чем осведомлены обо мне! — вам не говорят, что ваша правая рука служит вам, или ваши дети любят вас!

Карл. Вы любите меня, Уэнтуорт: встаньте!

Уэнтуорт. Я могу говорить теперь. Я не имею права скрывать правду. Это я могу спасти вас: только я. Сэр, что должно быть?

Карл. Поскольку Лод уверен (протоколы внутри) — как бы я ни не хотел проливать кровь моих подданных...

Уэнтуорт. То есть, он хочет войны: что сделано, то сделано!

Карл. Они интриговали с Францией; это ясно Лоду.

Уэнтуорт. Предложил ли Лод какой-либо способ покрыть расходы на войну?

Карл. Он не хотел решать так далеко, пока вы не присоединились к нам.

Уэнтуорт. Самый внимательный! Он уверен, что они интригуют с Францией, эти шотландцы? Народ был бы с нами.

Карл. Пим должен знать.

Уэнтуорт. Народ за нас — если бы Народ был за нас! Сэр, великая мысль приходит, чтобы вознаградить ваше доверие: созовите Парламент! сначала в Ирландии, затем здесь.

Карл. В самом деле?

Уэнтуорт. Это спасет нас! Это отложит войну, даст время исправить их обиды — поговорить с Пимом. Я знаю Фракцию, — Лод так называет ее, — наставник Шотландии: все их планы предполагают отсутствие Парламента: созывая его, вы застаете их врасплох. Представьте доказательства измены Шотландии; затем попросите Англию помочь: даже Пим не откажет.

Карл. Вы бы начали с Ирландии?

Уэнтуорт. Не беспокойтесь об этом: это обязательно преуспеет.

Карл. Вы будете управлять мной. Вам лучше вернуться немедленно: но возьмите это, прежде чем уйдете! Теперь, доверяю ли я вам? Вы граф: мой Друг Друзей: да, пока... Вы не слышите меня!

Уэнтуорт. Скажите это все снова — но еще раз: первое было для музыки: еще раз!

Карл. Страффорд, мой друг, могли быть сообщения, пустые слухи. Отныне касаться Страффорда — значит касаться зеницы моего ока: почему вы смотрите так серьезно?

Wentworth. I am grown young again,

126And foolish. What was it we spoke of?

Карл. Ирландия, Парламент, —

Уэнтуорт. Я могу идти, когда захочу? — Сейчас?

Карл. Вы так скоро устали от нас?

Уэнтуорт. Мой Король! Но вы не будете так сильно ненавидеть Парламент? Я бы служил вам любым способом.

Карл. Вы только что сказали, что это единственный путь.

Уэнтуорт. Сэр, я буду служить вам.

Карл. Страффорд, поберегите себя: вы так больны, как мне говорят.

Уэнтуорт. Это моя душа здорова и процветает сейчас. Этот Парламент — мы созовем его, английский — я позабочусь обо всем. Вам не нужно будет их сильно.

Карл. Если они окажутся строптивыми...

Уэнтуорт. Я буду с вами.

Карл. До того, как они соберутся?

Уэнтуорт. Я приду, или же оставлю эту немощную человечность в пыли. Мое сердце остается с вами, мой Король!

Когда Уэнтуорт уходит, входит Королева.

Карл. Этот человек должен любить меня.

Королева. Все кончено, значит? Почему, он выглядит желтее, чем когда-либо! Ну, по крайней мере, мы не будем вечно слышать о службе — услугах: он оплачен, по крайней мере.

Карл. Не закончено: он обязуется превзойти все, что было сделано в Ирландии.

Королева. Я думала, что ничего больше не нужно делать. Война, Карл — соберет ли он достаточно субсидий?

Карл. Мы нашли средство; он... то есть, я посоветовал... мы решили созвать — в Ирландии — Парламент.

Королева. О, правда! Вы согласны на это? Это первый плод его совета? Но я так и думала.

Карл. Это слишком праздное, Генриетта! Я должен знать лучше. Он напряжет все силы, и однажды установленный прецедент...

Королева. Заметьте, как он уверен в долгом сроке благосклонности! Он увидит следующий, и следующий после того; нет конца Парламентам!

Карл. Ну, это сделано. Он говорит это гладко, несомненно. Если, действительно, Палата общин здесь...

Королева. Здесь! Вы созовете их здесь? Хотела бы я снова быть во Франции, чтобы увидеть Короля!

Карл. Но, Генриетта...

Королева. О, шотландцы видят ясно! Почему они должны терпеть ваше правление?

Карл. Но послушай, милая!

Королева. Пусть Уэнтуорт слушает — вы доверяете ему!

Карл. Я не доверяю, любовь, — я не доверяю так! Парламент никогда не побеспокоит нас... Нет, послушай меня! У меня есть схемы, такие схемы: мы подкупим лидеров: без этого совет Уэнтуорта никогда бы не возобладал надо мной. Возможно, я созываю его, чтобы иметь оправдание для его роспуска навсегда, и чья тогда будет вина? Разве ты не видишь? Иди, дорогая! — смотри, маленькая фея, теперь, которая не может дотянуться до моего плеча! Дорогая, иди!

Во втором акте исторический эпизод, который пронизывает акт, — это созыв и роспуск Короткого Парламента. Только самые важные моменты политической ситуации были схвачены Браунингом. Как и в первом акте, представлена народная партия на частном совещании. Из разговора становится ясно, что чувства накалены против Страффорда, по совету которого был созван Парламент, из-за непомерных требований, предъявленных ему для сбора денег на содержание армии, армии для подавления Шотландии, чье дело было так похоже на его собственное. Народная партия или Фракция предполагала, что Парламент будет средством для исправления длинного списка обид, которые накапливались в течение лет с тех пор, как проводился последний Парламент. Вместо этого Палате общин было намеренно сообщено Карлом, что не будет никаких обсуждений ее требований, пока она не предоставит субсидии, о которых ее просили. Пьеса дает гораздо более живое ощущение негодующих чувств обманутых людей, чем можно получить, прочитав много страниц истории с ее бесконечными мелкими деталями. На это собрание внезапно снова входит Пим и на упреки в его вере в Страффорда отвечает, что Парламент распущен, Король навсегда отверг Страффорда, и отныне Страффорд будет на их стороне, — вывод, не оправданный историей и, конечно, обнаруженный как ошибочный Пимом и его последователями в следующей сцене. Снова есть драматическая необходимость подчеркнуть человеческую сторону жизни даже в по существу политической пьесе, показывая, что дружба и верность Пима к Уэнтуорту не были неопределенными элементами в его характере. В тот момент, когда можно было доказать вне всякого сомнения, что Уэнтуорт в глазах Пима — враг Англии, в тот момент Пим знал, что станет его болезненным долгом сокрушить Уэнтуорта полностью, поэтому Пим должен был ради своей совести сделать величайшее испытание своей веры.

Вторая сцена, как и в первом акте, выявляет другую сторону. Она в основном верна истории, хотя и сильно сжата. История повествует, что после того, как Короткий Парламент был распущен, «голоса были подняты в Уайтхолле в осуждении Страффорда». Его политика сбора субсидий от Парламента провалилась, критика, конечно, была бы сделана по поводу того, что он продвигал войну без надлежащих средств для ее поддержания. Карл сам был также напуган проявлениями народного недовольства и не смог поддержать Уэнтуорта в его политике.

Нортумберленд был назначен главнокомандующим армии, но, помимо того, что у него было мало желания для предприятия, так плохо подготовленного, он был болен в постели и не мог принять командование армией, поэтому Король назначил Страффорда на его место. Намек на Страффорда, каким он появляется в этой сцене, может быть взят у Кларендона, который пишет: «Граф Страффорд едва оправился от тяжелой болезни, но был готов взять на себя ответственность из чистого негодования, видя, как мало людей были готовы служить Королю с той энергией ума, с которой они должны были; но, хорошо зная злонамеренные замыслы, которые были задуманы против него самого, он предпочел бы служить генерал-лейтенантом под началом графа Нортумберленда, чем чтобы тот сложил свои полномочия: и так, с этой и под этой квалификацией, он сделал все возможное, чтобы поспешить на север, прежде чем у него было достаточно сил для путешествия». Браунинг заставляет Короля сказать Страффорду в этом интервью, что он распустил Парламент. Он представляет Страффорда в ужасе от этой новости и вынужденным в этой крайности предложить отчаянную меру обесценивания монеты как средство получения средств. Страффорд действительно советовал это, когда все остальное провалилось, а именно предложенный заем от города и один от испанского правительства, но, согласно истории, он сам голосовал за роспуск Парламента, хотя пьеса точна в возложении необходимости роспуска на дверь старого Вейна. Это была поистине его неразумная ярость, ибо, не будучи в состоянии вынести аргументы Палаты общин, «Он встал, — говорит Гардинер, — чтобы заявить, что Король не примет ничего меньшего, чем двенадцать субсидий, которые он потребовал в своем послании. После этого Комитет разошелся, не придя к решению, отложив дальнейшее рассмотрение вопроса на следующий день». На следующее утро Король, который рано созвал своих советников, «объявил о своем намерении приступить к роспуску. Страффорд, который прибыл поздно, просил, чтобы вопрос был сначала серьезно обсужден и чтобы мнения Советников, которые также были членами Нижней Палаты, были сначала услышаны. Вейн заявил, что нет надежды, что Палата общин «даст хоть пенни». На этом голоса были поданы. Нортумберленд и Холланд были единственными, кто желал предотвратить роспуск. Поддержанный остальными членами Совета, Король поспешил в Палату Лордов и распустил Парламент».

Полностью воображаемым является эпизод в этой сцене, где Пим и его последователи врываются в интервью Уэнтуорта и Короля. Как раз в кульминации скорбной ярости Уэнтуорта на обращение Короля с ним, они приходят, чтобы потребовать Уэнтуорта на свою сторону.

Что вы скажете, что я советовал войну; И если, из-за вашей собственной слабости, или что хуже, эти шотландцы, с Богом в помощь, отгонят меня, вы не встанете между яростным Народом и мной, чтобы сказать... Я знал это! С самого начала я знал это! Никогда не было такого холодного сердца! Помните, что я сказал это — что я никогда не верил вам ни на мгновение! — И, вы любили меня? Вы думали, что ваше вероломство глубоко скрыто, потому что я не мог разделять шепотки с Вейном, с Сэвилом? Что, лицо было в маске? У меня было сердце, чтобы видеть, сэр! Лицо из плоти, но сердце из камня — из гладкого холодного ужасного камня! Да, зовите их! Должен ли я звать за вас? Шотландцы, доведенные до безумия? Или англичане — Пим — должен ли я звать Пима, вашего подданного? О, вы думаете, я оставлю их в неведении обо всем этом? Они не узнают вас? Хэмпден, Пим не узнают?

Входят Пим, Хэмпден, Вейн и др.

Падая на колено. Таким образом, облагодетельствованный вашим милостивым лицом, что может сделать мятежная Лига против вашего слуги, полностью и навсегда вашего? Итак, джентльмены, Королю не оставлено даже привилегии попрощаться со мной, кто спешит спасти Народ — который вы называете своим Народом — от милостей шотландцев и Франции, их друга? К Королю. Серые глаза Пима устремлены на вас, сэр! Ваше удовольствие, джентльмены?

Хэмпден. Король распустил нас — это Короля мы ищем, а не Лорда Страффорда.

Страффорд. — Страффорд, виновный также в совете этой меры. К Королю. (Тише... вы знаете — вы забыли — сэр, я советовал это) Гнусное дело, поистине! Но Король еще увидит причину поблагодарить меня за курс, который теперь, возможно... (Сэр, скажите им так!) — он винит. Ну, выберите более подходящее время, чтобы предъявить свое обвинение: я буду с шотландцами, вы понимаете? Тогда тявкайте на меня! Тем временем, ваше Величество связывает меня этим новым знаком вашего доверия...

Под предлогом искреннего прощания Страффорд провожает Короля к двери, таким образом, чтобы скрыть свое волнение от остальных: когда Король исчезает, они поворачиваются как по одному импульсу к Пиму, который не изменил своей первоначальной позы удивления.

Хэмпден. Оставим этого высокомерного, сильного, порочного человека!

Вэйн и другие. Прочь, Пим! Выходи из этого недостойного места в нашу прежнюю комнату! Он ушел.

[Страффорд, уже готовый последовать за Королем, оглядывается.]

Пим. Не ушел! [Страффорду.] Держи слово! Старое назначение возобновлено: не забудь, мы встретимся снова!

Страффорд. Да будет так! А если за мной последует армия?

Вэйн. Твои друзья примут твою армию!

Пим. Не стану говорить, что ты просчитался, Страффорд: время покажет. Погибнут и тело, и дух! Глупец, притворяться, сомневаться, изображать щепетильную и тонкую сдержанность того, чья доблесть совершит этот подвиг! Какая мне в том доля? Делаю ли я вид, что не вижу зловещего знака над твоей головой, когда Бог заносит над ней свой карающий гром? Страффорд обречен. Никто из вас не смеет тронуть его!

[Пим, Хэмпден и другие уходят.]

Страффорд. Пим, мы встретимся снова!

В заключительном разговоре этой сцены с леди Карлайл удивительно ярко проступает пафос положения Страффорда — человека, который любит своего Короля настолько сильно, что никакое вероломство со стороны Короля не может ни на мгновение поколебать его решимость служить ему.

[Входит леди Карлайл.]

 Ты здесь, дитя?

Леди Карлайл. Тише — я все знаю: тише, Страффорд!

Страффорд. Ах? Ты знаешь? Что ж. Из меня выйдет никудышный солдат, Люси! Мы читали, что все рыцари начинают свои подвиги при наилучших предзнаменованиях; утро, Дама опоясывает мечом Юношу (он всегда очень молод) — звучат трубы, кубки пьют за его здоровье, и, ну что ж, Король благословляет его — тебе не нужно переворачивать страницу романа, чтобы узнать судьбу Ужасного Великана. Действительно, у нас здесь есть прекрасная Дама; но она в стороне, — бедный человек, редко державший копье, и довольно старый, утомленный и далеко не уверенный, что его оруженосцы — не друзья Великана. Все едино: пойдем!

Леди Карлайл. Пойдем?

Страффорд. Какое это имеет значение? Мы умрем славно — как сказано в книге.

Леди Карлайл. В Шотландию? Только не в Шотландию?

Страффорд. Разве я болен, как твой добрый брат, храбрый Нортумберленд? К тому же, кажется, эти стены рушатся на меня.

Леди Карлайл. Страффорд, ветер, подтачивающий эти стены, может подорвать и твой лагерь в Шотландии. Откуда ползет этот ветер? У тебя нет глаз ни для кого, кроме Пима? Посмотри сюда! Порода шелковых тварей скрывается и процветает в твоем презрении. Ты победишь Пима? Старый Вэйн может победить тебя. И ты думаешь бежать от Вэйна? Бросайся на шотландцев! Действуй благородно! Легкая усмешка Вэйна испытает успех, подправит похвалу, намекнет на слабый результат: усмешка Вэйна достанет тебя и там. — Ты не слушаешь!

Страффорд. О, я бросаю это! В этом есть судьба: я здесь все бросаю. Не забочусь о том, что старый Вэйн или Холланд делают против меня! Так бессмысленно сопротивляться! Ни в коем случае не говори мне, что они делают!

Леди Карлайл. Но, Страффорд...

Страффорд. К тому же, мне нужна борьба, настоящая борьба; эта мелкая дворцовая война вредит мне: мне станет лучше, когда я буду вне ее.

Леди Карлайл. Почему ты улыбаешься?

Страффорд. Я начал бояться их, дитя! Сначала я мог бы разорвать ему горло, старому Вэйну, когда он косился на меня, пробираясь в покои Королевы. Господи, теряешь мужество! Я часто хотел сказать: «Не клевещи на меня перед ней!»

Леди Карлайл. Но Король...

Страффорд. Король стоял там, это было не так давно, — там; и шепот, Люси: «Будь моим другом из друзей!» — Мой Король! Я бы...

Леди Карлайл. ...Умер за него?

Страффорд. Поклялся ему в верности, Люси: я могу умереть за него.

Леди Карлайл. Но не уезжай, Страффорд! Ты должен отказаться от этого похода на шотландцев! Умереть, зачем умирать? Карл никогда не любил тебя.

Страффорд. И никогда не полюбит. Он не из тех, кто больше заботится о людях оттого, что они несчастны.

Леди Карлайл. Тогда зачем умирать за такого господина?

Страффорд. Ты, которая первой сказала мне, как он хорош — когда я должен был оставить верных друзей, чтобы найти более верного друга! — которая привела меня сюда из Ирландии, — «Мне стоило только показаться, и Карл прогнал бы Вэйна, Сэвила и остальных» — ты, дитя, спрашиваешь меня об этом?

Леди Карлайл. (Если он всем сердцем привязался к Карлу!) Тогда, друг, я больше не увижу тебя.

Страффорд. Да, Люси. Есть один человек, с которым я должен встретиться.

Леди Карлайл. (Король! Как спасти его от Короля? Моя душа — та, что одолжила из своего запаса очаровательную маскировку, в которую облачен Король, — он увидит мою душу!) Страффорд, я лучше скажу, если ты не будешь смотреть на меня: я действительно никогда не думала говорить, но ты ведь погибнешь, это так верно! Если бы ты только знал, каково это — нести, мой друг, один образ, запечатленный внутри тебя, превращающий в пустоту остальное имперское великолепие твоего разума, — слабость, но драгоценнейшая, — как изъян в алмазе, который должен был бы сформировать какое-то милое лицо, еще не созданное, и тем временем хранимое там, чтобы природа навсегда не утратила свою милостивую мысль!

Страффорд. Когда это могло быть? Нет! И все же... это был тот день, когда мы ждали в приемной, пока Холланд покинет тронный зал?

Леди Карлайл. Что?

Страффорд. — То, что я описал тебе свою любовь к Карлу?

Леди Карлайл. (Ах, нет — нельзя отвлекать его от такой любви! О, пусть он любит Короля и умрет! Это в прошлом. Я не стану служить ему хуже из-за этой одной короткой и страстной надежды, теперь навсегда безмолвной!) И ты действительно собираешься в Шотландию? Желаю тебе добра: ты должен быть очень уверен в вере Короля, ибо Пим и вся его шайка не будут бездействовать — не говоря уже о Вэйне!

Страффорд. Если Пим занят — ты можешь написать о Пиме.

Леди Карлайл. К чему, раз есть твой Король, чтобы принять твою сторону? Он может терпеть советы Вэйна; но Пим — думаешь, он позволит Пиму...

Страффорд. Дитя, твои волосы блестящее, чем у Королевы!

Леди Карлайл. Это просьба о локоне?

Страффорд. Шотландия — этот утомительный путь!

Леди Карлайл. Постой, дай я поправлю. — Соперницы, Страффорд?

Страффорд [показывая орден Подвязки]. Он повесил его сюда: обвей свой вокруг него, дитя!

Леди Карлайл. Нет — нет — в другой раз — я так легкомысленна! И намечается маскарад. Прощай. Двор скучен; сделай что-нибудь, чтобы оживить нас в Шотландии: мы ждем этого от тебя.

Страффорд. Я не подведу в Шотландии.

Леди Карлайл. Преуспевай — если будешь иногда думать обо мне!

Страффорд. Как думать о нем и не о тебе? О тебе, последнем луче (золотом) в вечере моей удачи.

Леди Карлайл. Страффорд... Что ж, когда у вечера последний луч, у ночи — первая звезда.

[Она уходит.]

Страффорд. Этот ее голос — иногда можно подумать, что у нее есть сердце! Его голос тоже мягкий. Только Бог может спасти его теперь. Будь Ты у его постели, на его пути! Его пути! Где путь Англии? Расходящийся широко и не соединяющийся снова с тропой, по которой должны следовать мои ноги — куда? Весь этот заброшенный путь среди гробниц! Далеко — далеко — пока... Что, они потом соединяются, эти пути? Ибо, огромный в сумерках, там — Пим, с которым нужно встретиться! Почему же, у меня есть враг, с которым нужно схватиться, и битва, которую нужно выиграть, достойная моей души! Что, они бросают вызов Королю, а Король будет нуждаться в Страффорде в час нужды? Разве я не здесь? Не на рыночной площади, теснимый грубыми ремесленниками, такими гордыми поймать взгляд Вентворта! Они ложатся голодными, но улыбаются: «Ну, это должно когда-нибудь закончиться: разве он не наблюдает ради нас?» Не там! Но в Уайтхолле, в окрашенном гробе, в... Никого не проклинай сегодня вечером! Только одно имя они будут проклинать на всех тех улицах сегодня вечером. Чья вина? Разве я создавал королей? Установил первым человека, чтобы представлять множество, получать всю любовь от их имени — вытеснить их таким образом, пока вы не полюбите человека, а не короля — человека с мягким голосом и печальными глазами, которые посылают меня прочь. — Навстречу кровавому морю, которое несется передо мной: с одной звездой в качестве проводника. У ночи есть своя первая, высшая, покинутая звезда.

В течение третьего акта заседает Долгий парламент, и Пим произносит свою великую речь, обвиняя Вентворта.

Положение дел во время этого парламента было почти отчаянным для Карла и Вентворта. Дела с шотландской войной шли неважно, и Вентворт все больше впадал в немилость. Англии теперь угрожало шотландское вторжение. Тем не менее, даже перед лицом этой опасности было невозможно собрать деньги на содержание армии. Англичане подозревали, что дело шотландцев — это их собственное дело. Всеобщее требование созыва парламента больше нельзя было игнорировать; поэтому Король созвал его на третье ноября. Как отмечает Ферт: «Для Страффорда это означало крах, но он едва осознавал всю величину опасности, в которой находился. 8 октября шотландские комиссары в публичном документе заклеймили его как подстрекателя и заявили, что намерены настаивать на его наказании».

«Как только парламент открылся, Карл обнаружил, что для его службы необходимо снова иметь Страффорда рядом, и вызвал его в Лондон. Есть свидетельства, что друзья убеждали его переправиться в Ирландию, где армия оставалась ему преданной, или уехать в иностранные королевства, пока более благоприятная погода здесь не пригласит его домой. Маркиз Гамильтон советовал ему бежать, но, как сказал Гамильтон Королю, граф был слишком великодушен, чтобы бояться. Хотя он осознавал опасность послушания, он отправился в Лондон, чтобы поддержать своего Господина».

Враждебность придворной партии к Страффорду затрагивается в первой сцене, а во второй — возвращение Страффорда, не подозревающего о великом ударе, который его ожидает. Он действительно обдумывал удар со своей стороны. Согласно Ферту, он чувствовал, что «оставался один отчаянный ресурс. Интриги парламентских лидеров с шотландцами стали известны Страффорду, и он решил обвинить их в государственной измене. Он мог доказать, что Пим и его друзья тайно общались с мятежниками и пригласили их ввести шотландскую армию в Англию. Страффорд прибыл в Лондон в понедельник, 9 ноября 1640 года, и провел вторник, отдыхая после путешествия. Утром в среду, 11-го числа, он занял свое место в Палате лордов, но не нанес удара». В тот день он был обвинен в государственной измене Пимом. Рассказ Гардинера здесь обладает почти такой же драматической силой, как и пьеса.

«В сопровождении толпы одобряющих членов парламента Пим доставил послание. Пока лорды все еще обсуждали эту необычную просьбу об аресте до того, как было предъявлено обвинение, новость об импичменте была доставлена Страффорду. «Я пойду, — гордо сказал он, — и посмотрю в лицо своим обвинителям». С надменным видом и нахмуренным челом он прошагал по залу Палаты к своему почетному месту. Среди пэров были те, кто не желал позволить ему говорить, опасаясь, что он обвинит их в соучастии с шотландцами. Лорды в целом чувствовали себя даже более лично оскорбленными его методом правления, чем Палата общин. Со всех сторон раздавались крики: «Удалить! Удалить!» Как только он ушел, был принят приказ об отстранении лорда-лейтенанта от его места в Палате и заключении его под стражу джентльмена-ашера. Затем его вызвали и велели встать на колени, пока зачитывался приказ. Он попросил разрешения говорить, но в его просьбе было сурово отказано. Максвелл, ашер Черного жезла, забрал у него меч и вывел из Палаты. Толпа снаружи безжалостно смотрела на падшего министра: «Ни один человек не снял перед ним шляпу, перед тем, кому тем утром величайшие в Англии стояли бы с непокрытой головой». «В чем дело?» — спрашивали они. «Пустяковое дело, уверяю вас», — ответил Страффорд с вынужденной легкомысленностью. «Да, действительно, — ответил прохожий, — государственная измена — это пустяковое дело».

Этот отрывок описывает сцену настолько похоже на пьесу, что можно с уверенностью сказать, что Гардинер здесь находился под влиянием Браунинга, поскольку история была написана много лет спустя после пьесы.

Сцена II. — Уайтхолл.

Королева и леди Карлайл.

Королева. Этого не может быть.

Леди Карлайл. Это так.

Королева. Но ведь Палата едва собралась.

Леди Карлайл. Они собрались ради этого.

Королева. Нет, нет! Собраться, чтобы объявить импичмент лорду Страффорду? Это шутка.

Леди Карлайл. Горькая.

Королева. Подумай! Это Палата, которую мы созвали так неохотно, которую ничто, кроме катастрофического исхода войны, не убедило нас созвать. Они, несомненно, выместят всю свою злобу на нас; но старый путь — начинать с разговоров о жалобах: у них есть свои жалобы, чтобы занять себя.

Леди Карлайл. Пим начал свою речь.

Королева. Где Вэйн? — То есть, Пим объявит импичмент лорду Страффорду, если тот покинет свое президентство; он в Йорке, мы знаем, с тех пор как шотландцы разбили его: почему он должен покидать Йорк?

Леди Карлайл. Потому что Король послал за ним.

Королева. Ах — но если Король послал за ним, он дал ему понять, что мы были вынуждены созвать парламент — шаг, против которого Страффорд, теперь, когда я вспоминаю, был яростно настроен.

Леди Карлайл. Политика ускользнула от него: сначала повергнуть парламенты в прах, затем поставить их на ноги и дать им меч: но это пустые разговоры. Король посылал за Страффордом? Он приедет.

Королева. И что мне делать?

Леди Карлайл. Что делать? Потерпи неудачу, мадам! Будь разорена ради него! Какая разница как, лишь бы осталось в записи, что ты предприняла попытку, хотя бы одну?

Королева. Король в Теобалдсе!

Леди Карлайл. Пошли за ним немедленно: он должен распустить Палату.

Королева. Подожди, пока Вэйн узнает правду об этом сообщении: тогда...

Леди Карлайл. — Будет мало значить, что сделает Король. Страффорд, который отдает свою руку и разбивает свое сердце ради тебя!

[Входит сэр Г. Вэйн.]

Вэйн. Палата общин, мадам, заседает при закрытых дверях. Огромные дебаты, нет недостатка в шуме; но ничего, я полагаю, касающегося Страффорда: Пим, безусловно, еще не говорил.

Королева [леди Карлайл]. Ты слышишь?

Леди Карлайл. Я не слышу, чтобы за Королем послали!

Вэйн. Сэвил сможет рассказать вам больше.

[Входит Холланд.]

Королева. Последние новости, Холланд?

Холланд. Пим бушует, как огонь. Вся Палата намерена вместе последовать за ним в Уайтхолл и заставить Короля выдать Страффорда.

Королева. Страффорда?

Холланд. Если они ограничатся Страффордом! Говорят также о Лоде, Коттингтоне и Уиндебанке. Пим не упустил ни одного из них — я хотел бы, чтобы вы слышали, как бушует Пим!

Королева. Вэйн, иди найди Короля! Скажи Королю, Вэйн, что народ следует за Пимом, чтобы бросить нам вызов в Уайтхолле!

[Входит Сэвил.]

Сэвил. Не в Уайтхолл — они идут к лордам: они ищут возмездия над Страффордом у его пэров — законный путь, как они его называют.

Королева. (Подожди, Вэйн!)

Сэвил. Но пословица дает долгую жизнь тем, кому угрожают. Страффорд может так легко спасти себя: помните, в Йорке, в его собственной стране: чего ему бояться? Палата общин только хочет запугать его, чтобы он не покидал Йорк. Конечно, он не приедет.

Королева. Люси, он не приедет!

Леди Карлайл. Еще раз, Король послал за Страффордом. Он приедет.

Вэйн. О, несомненно! И привезет с собой разрушение: это в его духе. Что, как не его приезд, испортило весь план Конуэя? Король должен принимать его советы, выбирать его друзей, быть полностью управляемым им! Каков результат? Север, который должен был восстать, Ирландия, чтобы помочь, — что из этого вышло? На мой скромный взгляд, испуг — не такое уж чудовищное наказание.

Леди Карлайл. Испуг? Пим потерпит неудачу хуже, чем Страффорд, если думает запугать его. [Королеве.] Вы не спасете его тогда?

Сэвил. Когда будет предъявлено хоть какое-то обвинение, Король лучше всего будет знать, как спасти его: и ясно, что пока Страффорд не страдает от этого дела, Король может извлечь выгоду: это под вопросом, без того чтобы докучать вам жалобами на корабельную подать!

Королева [леди Карлайл]. Если мы распустим их, кто заплатит армии? Защитит нас от наглых шотландцев?

Леди Карлайл. По правде говоря, я не знаю, мадам. Судьба Страффорда мало меня волнует: вы хотели узнать, какой курс спасет его: я повинуюсь вам.

Вэйн. Заметьте также, не может быть более справедливого повода для полной мести — (Страффорд мстителен) — чем та, что у него будет против его старого друга Пима.

Королева. Почему, он потребует возмездия над Пимом!

Вэйн. И Страффорд, кто он такой, чтобы избежать невредимым среди случайностей, которые преследуют всех остальных? Я, со своей стороны, ожидал бы некоторого замешательства, если бы Король так полностью доверился мне и был так за это отблагодарен.

Холланд. Он останется в Йорке: все уляжется: он вернется не хуже, немного смиренным, благодарным за место под таким же хорошим человеком. О, мы обойдемся без того, чтобы видеть Страффорда месяц или два!

[Входит Страффорд.]

Королева. Ты здесь!

Страффорд. Король послал за мной, мадам.

Королева. Сэр, Король...

Страффорд. Срочное дело, которое касается Короля! [Леди Карлайл.] Почему, Люси, что сейчас происходит, что все это бормотание и пожимание плечами, видишь, начинается при моем появлении? Они не говорят!

Леди Карлайл. Это приветствие! Ибо мы гордимся тобой — счастливы и горды иметь тебя с нами, Страффорд! Ты был верен в Дареме: ты хорошо там справился! Если бы тебя не остановили, ты мог бы... мы говорили, даже сейчас, наша надежда на тебя!

Вэйн [леди Карлайл]. Королева хотела бы поговорить с вами.

Страффорд. Кто-нибудь из вас, его слуг здесь, соблаговолит сообщить о моем присутствии Королю?

Сэвил. Срочное дело?

Страффорд. Ничего, что касается вас, лорд Сэвил! Скажем, это была какая-то предательская, подлая, жалкая интрига с шотландцами — вы бы, по крайней мере, остались свободны! (Они наполовину угадывают мою цель!) Мадам, увижу ли я Короля? Служба, которую я хотел бы оказать, сильно касается его благополучия.

Королева. Но Его Величество, мой лорд, может быть не здесь, может...

Страффорд. Его важность, тогда, должна служить оправданием для этого ухода, мадам, и для горя, которое это причиняет лорду Сэвилу здесь.

Королева [которая беседовала с Вэйном и Холландом]. Король увидит вас, сэр! [Леди Карлайл.] Запомни: худшее, что мог сделать Пим, уже сделано: он объявил импичмент графу или нашел графа слишком сильным для себя к этому времени. Давайте не будем выглядеть осведомленными! Мы не должны принести добра Страффорду, но обезобразить себя стыдом в глазах мира. [Страффорду.] Его Величеству есть о чем поговорить с вами.

Страффорд. Время тоже уходит! [Леди Карлайл.] Нет способа убрать их? А Она — что она шепчет? Знает ли она мою цель? Что она думает об этом? Убери их!

Королева [леди Карлайл]. Он пришел, чтобы сбить Пима с толку — он думает, что опасность далеко: не говори ему ни слова об этом! Время для помощи придет; мы не будем тогда в стороне. Займи его, Люси — ты, самообладающая и спокойная! [Страффорду.] Чтобы избавить вашу светлость от некоторого ожидания, я сама сообщу Королю. [Леди Карлайл.] Берегись!

[Королева, Вэйн, Холланд и Сэвил уходят.]

Страффорд. Она знает?

Леди Карлайл. Скажи мне, Страффорд!

Страффорд. Потом! Этот момент — величайший момент всего времени. Она знает мою цель?

Леди Карлайл. Полностью: только что она велела мне скрыть это от тебя.

Страффорд. Быстрее, дорогое дитя, весь план?

Леди Карлайл. (Ах, он хотел бы узнать, потворствуют ли они действиям Пима! Если бы они могли хоть раз предупредить Короля! Но сейчас нет времени для лжи.) Страффорд, все известно.

Страффорд. Известно и одобрено?

Леди Карлайл. Едва ли не одобрено.

Страффорд. А Король — скажи, Король тоже согласен?

Леди Карлайл. Король еще не проинформирован, но не посмеет вмешаться.

Страффорд. К чему тогда ждать его? Он санкционирует это! Я ждал, дитя, скажи ему, долго! Это терзало меня до глубины души — это ожидание здесь. Ты знаешь его, на Короля нельзя рассчитывать. Скажи ему, я долго ждал!

Леди Карлайл. (Что он может иметь в виду? Радоваться пустоте Короля?)

Страффорд. Я знал, что они будут рады этому, — все кончено, я знал, что они будут рады: но он бы придумал, Королева и он, чтобы испортить, помогая этому, создание ангела.

Леди Карлайл. (Он сумасшедший?) Дорогой Страффорд, ты не привык выглядеть таким счастливым.

Страффорд. Милая, я полностью испробовал послушание. Я принял дикий план Короля: конечно, прежде чем я смог добраться до своей армии, Конуэй разрушил его. Я собрал обломки вместе, поднял все небо и землю и сразился бы с шотландцами: Король сразу же заключил с ними перемирие. Тогда, Люси, тогда, дорогое дитя, Бог вложил мне в голову любить, служить, умереть за Карла, но никогда больше не подчиняться ему! Пока он терпел их наглость в Рипоне, я напал на них в Дареме. Но ты скажешь Королю, что я ждал? Вся приемная заполнена моими сторонниками.

Леди Карлайл. Страффорд — Страффорд, что это за дерзкий поступок, на который ты намекаешь?

Страффорд. Нет, нет! Это здесь, не дерзость, если бы ты знала? Все здесь!

[Вынимая бумаги из-за пазухи.]

Полное доказательство, видишь, достаточное доказательство — знает ли Королева, что у меня есть такие уличающие доказательства? Бедфорд и Эссекс, Брук, Уорик, Сэвил (ты заметила Сэвила? ту ухмылку, которую я испортил?), Сэй, Мандевиль — проданы шотландцам, телом и душой, Пимом!

Леди Карлайл. Великие небеса!

Страффорд. От Сэвила и его лордов до Пима и его негодяев, раздавлены! — Пим не отразит удар, и Сэвил не ускользнет от него! Шайка и Кабала — я раздавлю их!

Леди Карлайл. И ты идешь — Страффорд, — и теперь ты идешь?

Страффорд. — Не о работе на заднем плане, обещаю тебе! Я иду прямо в Палату лордов, чтобы потребовать этих негодяев. Мэйнваринг!

Леди Карлайл. Постой — постой, Страффорд!

Страффорд. Она вернется, Королева — какой-то свой маленький проект! Нет времени терять: Король, возможно, пугается.

Леди Карлайл. Пим силен, помни!

Страффорд. Очень силен, как и подобает главе Фракции — без обид для Хэмпдена, Вэйна, Радьярда и моего любящего Холлиса: все они сегодня вечером окажутся в Тауэре в справедливом равенстве. Брайан! Мэйнваринг!

[Входит много его сторонников.]

Пэры сейчас дебатируют (счастливый случай) о шотландской войне; мой визит уместен. Когда все будет кончено, Брайан, ты отправляйся в Ирландию: эти депеши, заметь, Брайан, для заместителя, а эти для Ормонда: нам нужна армия здесь — моя армия, собранная с такими затратами, которая должна была принести столько пользы и все это время была бездействующей! Неважно, мы найдем ей применение. Уиллис... или, нет — ты! Ты, друг, поторопись в Йорк: доставь это, немедленно... Или — лучше останься для приличия, сам увидишь новости, которые везешь. Ты останешься со мной, чтобы выполнить приказ парламента, Мэйнваринг! Помоги схватить этих мелких негодяев, позаботься, чтобы никто не сбежал через задние двери: я не хочу, чтобы хоть один сбежал, помни — ни один! Я кажусь мстительным, Люси? Знала бы ты, на что осмеливаются эти люди!

Леди Карлайл. Это так много, на что они осмеливаются!

Страффорд. Я доказал это давно; теперь моя очередь. Следи зорко, Горинг, за горожанами! Наблюдай, кто укрывает кого-либо из выводка, который разбегается: убедись, что они поплатятся за это! Наши казны скудны. И ты, дитя, тоже, получишь свое задание; доставь это Лоду. Лод не будет последним в твоей похвале: «Тщательно!» — закричит он! — Глупо, быть таким радостным! Эта жизнь весела и сияюща, в конце концов: стоит того, Люси, иметь таких врагов, как мои, просто ради блаженства раздавить их. Сегодняшний день стоит того, чтобы жить.

Леди Карлайл. Этот краснеющий лоб! Ты кажешься...

Страффорд. Что ж — разве нет? Я хотел бы быть здоровым — я не мог не быть здоровым в такой день! И, когда этот день закончится, не имеет большого значения, как долго измученное тело подчиняет душу в Страффорде.

Леди Карлайл. Благородный Страффорд!

Страффорд. Никаких прощаний! Увидимся скоро, завтра — первым делом. — Если Она придет, чтобы остановить меня!

Леди Карлайл. Иди — это ничего — только мое сердце, которое переполняется: так было и раньше: иди, Страффорд!

Страффорд. Сегодня вечером, тогда, пусть будет так. Я должен увидеть Его: ты, следующая после Него. Я расскажу, как выглядел Пим. Следуйте за мной, друзья! Вы, джентльмены, увидите зрелище в этот час, о котором будете говорить всю жизнь. Близко за мной! «Мой друг из друзей!»

[Страффорд и остальные уходят.]

Леди Карлайл. Король — всегда Король! Никакой мысли о другом, чье маленькое слово открывает ему Короля — одно слово от меня, которое я все же не произношу! Ах, избавила ли я Страффорда от муки, и буду ли я искать награды за пределами этой памяти? Конечно, тоже, каким-то образом он стал лучше от моей любви. Нет, нет — он не выглядел бы таким радостным — я поверю, что его глаз никогда не сверкал бы так, если бы я не молилась за него так долго, так долго.

Сцена III. — Прихожая Палаты лордов.

Многие из пресвитерианской партии. Сторонники Страффорда и т. д.

Группа пресвитериан. — 1. Я говорю вам, он ударил Максвелла: Максвелл пытался остановить графа: он ударил его и прошел мимо. 2. Бойтесь, как можете, сохраняйте хорошее лицо перед этими задирами. 3. Страффорд здесь первый, с великой армией за спиной! 4. Несомненно. Я хотел бы, чтобы Пим поторопился: это Брайан, тише — галантный указывает.

Сторонники Страффорда. — 1. Заметьте этих достойных, сейчас! 2. Хорошее собрание! «Где труп, там будут орлы» — что там дальше? 3. Вместо орлов скажи вороны.

Пресвитерианин. Назад, господа!

Один из сторонников Страффорда. Мы в Женеве?

Пресвитерианин. Нет, и не в Ирландии; нам позволено дышать.

Один из сторонников Страффорда. В самом деле? Посмотрите, как мы привилегированы, что служим «Королю Пиму»! Там есть Кто-то в Уайтхолле, кто скрывается в тени; но Пим расхаживает...

Пресвитерианин. Ближе.

Сторонник Страффорда. Выше, мы надеемся увидеть его. [Своим спутникам.] Я должен взять Сент-Джона под стражу; был ли он среди негодяев только что, которые последовали за Пимом внутрь?

Другой. Тот изможденный человек, разговаривающий с Радьярдом. Ожидал ли граф Пима по пятам так быстро? Мне это не нравится.

[Входит Максвелл.]

Другой. Почему, человек, они бросаются в сеть! Вот Максвелл — Ха, Максвелл? Как братья собираются вокруг этого парня! Чувствуешь ли ты еще руку графа на своем плече, Максвелл?

Максвелл. Господа, назад! Здесь происходит великое дело.

Сторонник Страффорда [другому]. Граф за работой! [Максвеллу.] Скажи, Максвелл, какое великое дело! Говори! [Пресвитерианину.] Друг, я питаю к тебе доброту! Друг, я видел тебя с Сент-Джоном: О, тупость! Носить такой воротник и никогда не вспоминать голову Сент-Джона на блюде? Как, чума, не смеяться?

Другой. Скажи, Максвелл, какое великое дело!

Другой. Нет, подожди: шутка будет в том, чтобы подождать.

Первый. И кто должен терпеть этих скромных лицемеров? Ты бы поклялся, что они пришли... Пришли... так же, как мы пришли!

[Пуританин входит поспешно и не замечая сторонников Страффорда.]

Пуританин. Как идет работа? Пим...

Сторонник Страффорда. Секрет раскрыт наконец. Ага, падаль учуяли! Добро пожаловать, ворона первая! Пируй весело, ты с мигающим глазом! «Король Пим пал!»

Пуританин. Пим?

Сторонник Страффорда. Пим!

Пресвитерианин. Только Пим?

Многие сторонники Страффорда. Нет, брат, не только Пим; Вэйн тоже, Радьярд тоже, Хэмпден, Сент-Джон тоже!

Пресвитерианин. Мой разум предчувствует: может ли это быть правдой?

Другой. Потеряно! Потеряно!

Сторонник Страффорда. Скажем ли мы правду, Максвелл?

Пуританин. Гордость перед разрушением, надменный дух идет перед падением.

Многие сторонники Страффорда. Ах, теперь! Самое то! Слово вовремя! Золотое яблоко в серебряной картине, чтобы поприветствовать Пима, когда он проходит!

[Двери сзади начинают открываться, шум и свет исходят оттуда.]

Максвелл. Назад, все!

Многие пресвитериане. Я держусь Пима! И я!

Сторонники Страффорда. Теперь за текст! Он идет! Быстрее!

Пуританин. Как перестал угнетатель! Господь сломал посох нечестивых! Скипетр правителей, тот, кто поражал народ в гневе непрерывным ударом, кто правил народами в своем гневе — он преследуем, и никто не мешает!

[Двери открываются, и Страффорд выходит в величайшем беспорядке, среди криков изнутри: «Очистить Палату!»]

Страффорд. Импичмент мне! Пим! Я никогда не ударил, я думаю, преступника в этот спокойный оскорбительный рот, когда он провозгласил — рот Пима провозгласил меня... Богом! Было ли это слово, только слово, которое удерживало возмутительную кровь в моем сердце — которое бьется! Которое бьется! Одно слово — «Предатель», сказал ли он, склоняя этот глаз, полный горького огня, на меня?

Максвелл. От имени Палаты общин их слуга требует меч лорда Страффорда.

Страффорд. Что ты сказал?

Максвелл. Палата общин велела мне просить меч вашей светлости.

Страффорд. Пойдемте: следуйте за мной, джентльмены! Выньте свои мечи тоже: рубите любого, кто преграждает нам путь. На службе Короля! Максвелл, очисти путь!

[Пресвитериане готовятся помешать его проходу.]

Страффорд. Я остаюсь: Король сам увидит меня здесь. Ваши таблички, парень! [Мэйнварингу.] Отдай это Королю! Да, Максвелл, на следующие полчаса, пусть будет так! Нет, ты возьмешь мой меч!

[Максвелл делает шаг, чтобы взять его.]

Или, нет — не это! Их кровь, возможно, может смыть все до сих пор, все до этого — не это! Почему, друг, ты видишь, когда Король кладет твою голову под мою ногу, это не окупит того. Идите, все вы!

Максвелл. Я смею, мой лорд, ослушаться: никто не двигается!

Страффорд. Этот нежный Максвелл! — Не трогай его, Брайан! [Пресвитерианам.] Какой из вас, псов, доставит это, избежит участи своего товарища. Никто не спасает свою жизнь? Никто?

[Крики изнутри: «Страффорд!»]

Слингсби, я любил тебя, по крайней мере: поторопись! Заколи меня! У меня нет времени сказать тебе почему. Ты тогда, мой Брайан! Мэйнваринг, ты тогда! Это потому, что я говорил так поспешно в Аллертоне? Король расстроил меня. [Пресвитерианам.] Вы! — Даже вы? Если я переживу это, Король обязательно возьмет ваши головы, вы знаете! Но что, если я не смогу прожить эту минуту? Пим, который там со своей преследующей улыбкой!

[Более громкие крики: «Страффорд!»]

Король! Я беспокоил его, стоял на пути его переговоров, был единственным великим препятствием к миру, врагом Шотландии: и он послал за мной, из Йорка, моя безопасность гарантирована — подготовив парламент — я вижу! И в Уайтхолле Королева шепталась с Вэйном — я вижу ловушку!

[Срывая орден Подвязки.]

Я топчу безделушку под ногами и выбрасываю память из себя. Один удар, сейчас!

[Его собственные сторонники обезоруживают его. Возобновленные крики: «Страффорд!»]

Англия! Я вижу твою руку в этом и уступаю. Молю вас теперь — Пим ждет меня — молю вас теперь!

[Страффорд достигает дверей: они широко открываются. Хэмпден и толпа обнаружены, и у барьера Пим стоит в стороне. Когда Страффорд опускается на колени, сцена закрывается.]

Вестминстер-холл

История четвертого акта касается дальнейших эпизодов суда над Страффордом, особенно изменения в процедуре от импичмента к биллю об опале против Страффорда. Детали этого великого суда сложны и не могут быть прослежены во всех их разветвлениях здесь. Существовала опасность, что импичмент не пройдет. Страффорд сам чувствовал уверенность, что по закону его действия не могут быть признаны предательскими.

После блестящей защиты Страффорда было решено внести билль об опале. Новые доказательства против Страффорда, содержащиеся в некоторых заметках, которые младший Вэйн нашел среди бумаг своего отца, были использованы для усиления обвинения в государственной измене. В этих заметках Страффорд советовал Королю действовать «свободно и освобожденным от всех правил правления» и напоминал ему, что в Ирландии есть армия, готовая усмирить Королевство. Эти заметки были найдены по чистой случайности. Младший Вэйн, который только что был посвящен в рыцари и собирался жениться, одолжил ключи своего отца, чтобы поискать некоторые юридические документы. В своих поисках он наткнулся на эти заметки, сделанные на комитете, который встретился сразу после роспуска короткого парламента. Он сделал копию и отнес ее Пиму, который также сделал копию.

Согласно Бэйли, «секрет» изменения от импичмента к биллю заключался в том, чтобы «предотвратить слушание адвокатов графа, которые заявляют, что еще нет закона, по которому он может быть приговорен к смерти за что-либо, в чем его обвиняют, и поэтому их намерение этим биллем — восполнить дефект законов в этом отношении». К этому можно добавить мнение члена Палаты общин: «Если Палата общин продолжит требовать суда лордов, без сомнения, они оправдают его, так как нет действующего закона, по которому можно было бы осудить его за государственную измену. Поэтому Палата общин полна решимости отказаться от юрисдикции лордов и действовать против него через билль об опале, посредством которого он будет приговорен к смерти за государственную измену, которая теперь должна быть объявлена».

Одним из главных результатов этой смены процедуры, подчеркнутой Браунингом в напряженной сцене между Пимом и Карлом, стало полное изменение отношения короля к суду над Страффордом. Как выразился Бэйли: «Если бы Палата общин продолжала действовать прежним путем преследования, король мог бы оставаться сторонним наблюдателем и лишь взирать на то, как Страффорду отсекают голову; но теперь они представили билль, который вынудит короля либо стать нашим орудием и формальным глашатаем его смерти, либо сделать то, чего мир не знает».

Ради усиления драматического эффекта Браунинг вновь отступил от истории, сделав Пима движущей силой билля об опале, а Хэмпдена — его сторонником, тогда как в действительности они были против изменения процедуры и полагали, что импичмент можно было довести до конца.

Неумолимая, карающая сила Пима в пьесе, преследующего заклятого врага Англии — каким он считал Уэнтуорта — до самой смерти, как только он убеждается, что того требует благо Англии, была бы ослаблена, если бы его представили сторонником политики, от которой отказались, а не той, что увенчалась успехом. Но Пим намекает, что откажется от билля, если король не даст слово ратифицировать его, и далее Пим заявляет: если король не ратифицирует билль, его следующим шагом будет выступление против самого короля.

Входят Хэмпден и Вейн.

Вейн. О Хэмпден, спаси этого великого, заблуждающегося человека! Заступись за Страффорда перед Пимом! Я заметил: он не дрогнул, когда мы все обрушились на него с обвинениями: стоило тебе лишь вздохнуть — и он обратил на тебя свои добрые, спокойные глаза.

[Входят Пим, генеральный солиситор Сент-Джон, управители суда, Финнс, Радьярд и др.]

Радьярд. Ужасно! До сих пор все сердца были с вами: я выхожу из дела. Слишком ужасно! Но мы неверно понимаем вашу цель, Пим: вы не можете вырвать последнюю опору у тонущего человека.

Финнс. Он говорит об этом с Сент-Джоном — смотрите, как спокойно! [Остальным пресвитерианам.] Вы присоединитесь к нам? Страффорд, может, и заслуживает худшего, но этот новый курс чудовищен. Вейн, наберись мужества! Этот его билль об опале не получит ни одной подписи честного человека.

Вейн. Подумайте, Пим! Взгляните на свой билль, на ваш собственный билль: что это такое? Вы не можете привлечь графа ни по одному обвинению — никто не скажет, что закон держит его в руках по какому-либо обвинению; и поэтому вы решаете узнать общее мнение о его виновности, как будто закона не существует и мы собрались, чтобы создать его. Вы предлагаете Парламенту высказать свое суждение по поводу этой мертворожденной массы полуподтвержденных утверждений, сомнительных намеков, которые еще предстоит прояснить, искажений — да, и диких вымыслов. Каждого человека избавляют от задачи сформулировать хоть одно конкретное обвинение против Страффорда: ему достаточно увидеть в нем врага Англии.

Пим. Справедливое сомнение! Я слышал, как некоторых называли врагами Англии с меньшими основаниями.

Вейн. Пожалейте меня! Вы ведь заставили меня думать, что я ваш друг! Я, который убил Страффорда, как мне избавиться от этого воспоминания?

Пим. Я отпускаю тебе грехи, Вейн. Не беспокойся ни о чем, что ты сделал!

Вейн. Джон Хэмпден, только не этот билль! Отвергните этот билль! Он шатается, проходя через это испытание: позвольте ему уйти, не бросайте новый огонь перед ним! Заступитесь за нас! Когда говорил Страффорд, ваши глаза были полны слез!

Хэмпден. Англия говорит громче: кто мы такие, чтобы играть в великодушных прощающих за ее счет, благородно отказываться от преимуществ и, если он победит нас, аплодировать его мастерству?

Вейн. Он был вашим другом.

Пим. Я уже слышал это прежде.

Финнс. И Англия доверяет вам.

Хэмпден. Позор тому, кто использует возможность служить ей, доверенную ему, в своих низменных целях — кто хочет выглядеть благородно и откровенно за ее счет!

Финнс. Я никогда не думал, что до этого дойдет.

Пим. А я свыкся с этой мыслью, Финнс — ходил, сидел и спал с этой мыслью перед глазами. Я совершил такие дела, будучи избранным человеком, который должен уничтожить предателя. Вы же взяли эту мысль, чтобы поиграть с ней, как с легким стимулом, чтобы придать достоинство праздной жизни смутной перспективой грядущих свершений, но всегда с успокаивающей, твердой верой, что все в конце концов странным образом уладится.

Финнс. Если бы мы выдвинули более весомое обвинение!

Пим. Вы говорите, что это мелкие обвинения: можем ли мы вообще дойти до настоящего обвинения? Там он в безопасности, в твердыне тирании. Вероотступничество — не преступление, предательство — не преступление: щеки горят, кровь бурлит, когда произносишь эти слова, но где сила, чтобы отомстить за них? Мы должны заставить обстоятельства служить нам — недосмотр заплатит за главный грех, который насмехается над нами.

Радьярд. Но этот беспрецедентный путь, этот билль!

Пим. Этим мы разгоняем облака прецедентов и обычаев и сразу призываем великий маяк, который Бог зажег во всех — совесть каждого сердца — осветить вину Страффорда: пусть каждый человек положит руку на грудь и судит!

Вейн. Я вижу только Страффорда и не переступлю через его труп ради всего остального!

Радьярд и другие. Простите его! Он присоединится к нам, теперь, когда понял, что король считает наградой! И помилование должно быть вашим. Вы сами должны принести Страффорду помилование от Палаты общин.

Пим. Встретиться с ним? Со Страффордом? Нам предстоит встретиться еще раз? Пусть будет так! И все же — пророчество казалось наполовину исполненным, когда на суде, пока он смотрел, моя юность, наша дружба, разные мысли вернулись разом и оставили меня на время... Это очень печально! Завтра мы обсудим пункты закона с Лейном — завтра?

Вейн. Не раньше завтрашнего дня — так что времени достаточно! Я знал, что вы смягчитесь!

Пим. На следующий день, Хэзелриг, вы представите билль об его опале. Молитесь за меня!

Сцена III. Уайтхолл.

Король.

Карл. Мой верный слуга! Так неотразимо защищаться — скрывая все, что могло бы скомпрометировать нас! Мы поступили с ним менее благородно. Что ж, будущее должно возместить прошлое. Она долго медлит. Я понимаю тебя, Страффорд, теперь! План — безумный план Карлайл — он одобрит его, боюсь, из любви ко мне. Это было слишком поспешно: прежде чем армия по-настоящему выступит в поход, он будет на свободе: неважно. Что ж, Карлайл?

Входит Пим.

Пим. Не бойтесь меня, сэр: моя миссия на этот раз — спасти.

Карл. Так врываться ко мне! Без предупреждения!

Пим. Я хотел бы поговорить о Страффорде.

Карл. Ни слова больше о Страффорде! Я слишком много слышал от вас.

Пим. Я говорил, сэр, от имени народа; выслушаете ли вы слово от меня лично?

Карл. О Страффорде? (Так прилив уже поворачивает? Укротили ли мы наглого крикуна? — Красноречие Страффорда быстро действует.) Лорд Страффорд, сэр, сам за себя сказал.

Пим. Достаточно. Я хотел бы уведомить вас о новом курсе, который берет народ: суд провалился.

Карл. Да, да: мы в курсе, сэр: за вашу роль в этом найдутся средства отблагодарить вас.

Пим. Прошу вас, прочтите этот список! Я хотел бы узнать из ваших собственных уст — (это дело, которое меня очень касается) — если два сословия из нас согласятся на смерть Страффорда на основаниях, изложенных в этом пергаменте, сможете ли вы, сэр, решиться дать свое согласие на это. Этот билль составлен мной. Если вы решите, сэр, что выраженная воля Англии должна направлять ваше суждение, то до конца следующей недели такая воля проявит себя. Если нет — я отброшу эту меру.

Карл. Значит, вы можете помешать внесению этого билля?

Пим. Могу.

Карл. Он мой друг, сэр: я поступил с ним несправедливо: заметьте, если бы я не поступил с ним несправедливо, это могло бы быть. Вы думаете, потому что вы ненавидите графа... (не отворачивайтесь, мы знаем, что вы ненавидите его) — никто другой не мог любить Страффорда: но он спас меня, некоторые утверждают. Подумайте о его гордости! И знаете ли вы одну странную, одну страшную вещь? Мы все использовали этого человека, как будто он наш поденщик, у которого нет источника счастливых мыслей, кроме нас; и все же у Страффорда есть жена и дети, домашние заботы, как будто нас никогда и не было. Ах, сэр, вы тронуты, даже вы, одинокий человек, женатый на своем деле — на Англии, если хотите!

Пим. Да — думай, душа моя — на Англии! Не отступай!

Карл. Предотвратите этот билль, сэр! Весь ваш курс кажется справедливым до сих пор. Почему, в конце концов, я должен подписать ордер на его смерть! Вы сказали много такого, над чем я размышляю; я никогда не намеревался, право, чтобы Страффорд служил мне дольше. Я принимаю совет Палаты общин; но этот билль — ваш, и не достоин своего лидера: не заботьтесь, сэр, об этом, однако! Я совсем забуду, что вы упоминали его мне. Вы довольны?

Пим. Послушайте меня, сэр! Элиот однажды положил свою иссохшую, белую руку мне на лоб; Уэнтуорт — его больше нет! — говорил целыми ночами, а я был рядом с ним; Хэмпден любит меня: сэр, как я могу дышать и не желать Англии добра, и ее королю добра?

Карл. Я благодарю вас, сэр, который оставляет этому королю его слугу. Спасибо, сэр!

Пим. Позвольте мне сказать! — Кто, может быть, больше не заговорит; чей дух жаждет прохладной ночи после этого утомительного дня: — Кто не хотел бы, чтобы моя душа стала еще больнее в новом деле, более роковом, более величественном, более полном для Англии крайнего благополучия или горя. Я думал, сэр, если бы я мог оказаться с вами после этого суда, наедине, как человек с человеком — я мог бы сказать что-то, предупредить вас, умолить вас, спасти — заметьте меня, король Карл, спасти — вас! Но Бог должен сделать это. И все же я предупреждаю вас, сэр — (с увядшими глазами Страффорда, все еще полными на мне) — пока не возник более глубокий вопрос — «Как долго многие должны терпеть одного», заверьте меня, сэр, если Англия даст согласие на смерть Страффорда, вы не будете вмешиваться! Или...

Карл. Бог оставил меня. Я в сети и не могу пошевелиться. Пусть все будет так, как вы говорите!

Входит леди Карлайл.

Леди Карлайл. Он любит вас — сияя от радости, потому что вы послали меня! Он хотел бы избавить вас от всей боли! Он никогда не мечтал, что вы предадите своего слугу в день бедствия — нет, смотрите, ваш план вернулся! Это его великодушное сердце! Ему это не нужно — или, нуждаясь в этом, он презирает путь, который мог бы подвергнуть вас опасности — вас, сэр, кого Страффорд из глубины души... [Увидев Пима.] Хорошая встреча! Никакого страха за Страффорда! Все, что есть истинного и храброго на вашей стороне, поможет нам: мы теперь сильнее, чем когда-либо. Ха — что это, сэр? Не все хорошо! Какой пергамент у вас там?

Пим. Сэр, многое спасено для нас обоих.

Леди Карлайл. Этот билль! Ваши губы бледнеют — вы не смогли бы прочесть мне ни строчки, ваш голос так дрожал бы!

Пим. Еще не отступник! Великое слово перешло от Англии к моей душе, и я восстал. Конец очень близок.

Леди Карлайл. Я должна спасти его! Все остальные отступили; осталась только я. Небеса сделают руку такой же сильной, как сердце. Тогда пусть оба умрут!

В последнем акте Браунинг обратился к своему воображению больше, чем в любой другой части пьесы. Страффорд в тюрьме в Тауэре — это центр, вокруг которого заставляют вращаться все остальные элементы драмы. Первый проблеск человека в чисто человеческом качестве дан во второй сцене со Страффордом и его детьми. По всем свидетельствам, маленькая Энн была не по годам развитым ребенком, и Браунинг набросал ее образ соответственно. Сцена подобна лучу солнца в сгущающемся мраке.

Искренняя скорбь, которую испытывал исторический Карл по поводу той роли, которую он сыграл в гибели Страффорда, раскрывается в интервью между Страффордом и Карлом, который представлен приходящим в тюрьму переодетым. Страффорд, надеявшийся на помилование от короля, узнает от Холлиса в присутствии короля, что король подписал его смертный приговор. Он принимает этот удар с замечанием, которое история приписывает ему.

"Put not your trust

In princes, neither in the sons of men,

In whom is no salvation!"

История рассказывает нам о двух попытках спасти Страффорда. Одной из них была попытка подкупить Бальфура, чтобы тот позволил ему бежать из Тауэра. Этот намек поэт развил в эпизод, где Карл вызывает Бальфура и умоляет его немедленно отправиться в Парламент, сказать, что он удовлетворит все требования и что он решил помиловать Страффорда. История, однако, не говорит, что леди Карлайл была замешана в каком-либо плане спасения Страффорда, которому Браунинг придает такое большое значение. Согласно Гардинеру, она к этому времени уже расточала свои милости Пиму. Преданность истине со стороны Браунинга здесь полностью разрушила бы внутреннее единство пьесы. Карлайл, женщина, готовая посвятить себя крайней нужде Страффорда, в то время как Страффорд более или менее равнодушен к ней, — это художественное дополнение к Страффорду, человеку, преданному неотзывчивому королю. Провал побега из-за вмешательства Пима — это финальная драматическая кульминация, сталкивающая лицом к лицу не столько двух отдельных людей, сколько два принципа правления, за которые воевала Англия: монархический и парламентский. До последнего Страффорд верен королю и королевской идее, в то время как Пим, подавляя свои человеческие чувства, спокойно созерцает жертву не только Страффорда, но даже короля, если того потребует нужда Англии.

В этот высший момент агонии, когда Страффорд и Пим встречаются лицом к лицу, оба человека осознают непреходящую любовь друг к другу, несмотря на все их земные разногласия. «Великий поэт нашего времени», — пишет Гардинер, — «облекая примиряющий дух девятнадцатого века в слова, которые никогда не могли быть произнесены в семнадцатом, высказал высокое пожелание. На его странице воображаемый Пим, вспоминая воображаемую дружбу, с надеждой смотрит вперед на воссоединение в лучшем и более светлом мире».

Сцена II. Тауэр.

Страффорд сидит со своими детьми. Они поют.

O bell'andare / Per barca in mare, / Verso la sera / Di Primavera!

Уильям. Лодка все это время плывет в широком лунном свете —

Verso la sera / Di Primavera!

И лодка вырывается из-под луны в теневую даль; только все еще слышишь плеск весла —

Verso la sera,

И слабее, и слабее, а потом все совсем исчезло, музыка, свет и все, как потерянная звезда.

Энн. Но ты должен спать, отец; ты должен был спать.

Страффорд. Я сплю, Энн; или если нет — ты должна знать, что есть такая вещь, как...

Уильям. Ты слишком устал, чтобы спать?

Страффорд. Это придет со временем и будет длиться весь день, в том старом тихом доме, о котором я рассказывал вам: мы спим там в безопасности.

Энн. Почему не в Ирландии?

Страффорд. Нет! Слишком много снов! — Эта песня для Венеции, Уильям: ты знаешь, как Венеция выглядит на карте — острова, которые материк едва может отпустить?

Уильям. Ты был в Венеции, отец?

Страффорд. Я был молод тогда.

Уильям. Город без короля; вот почему мне нравится даже песня, которая пришла из Венеции.

Страффорд. Уильям!

Уильям. О, я знаю почему! Энн, ты любишь короля? Но я однажды сам увижу Венецию.

Страффорд. Увидишь много земель, мальчик — Англию в последнюю очередь, — так ты полюбишь ее больше всего.

Тауэр, Лондон

Уильям. Почему люди говорят, что ты стремился погубить ее тогда?

Страффорд. Ах, — они говорят это.

Уильям. Почему?

Страффорд. Полагаю, им нужны слова, чтобы говорить, как вам — чтобы петь.

Энн. Но они сочиняют песни, кроме того: вчера вечером я слышала одну на улице внизу, которая называла тебя... О, эти имена!

Уильям. Не обращай на них внимания, отец! Они скоро перестали, когда я закричал на них.

Страффорд. Мы так скоро будем вне этого, мой мальчик! Это того не стоит: кто обращает внимание на глупую песню?

Уильям. Ну, не король.

Страффорд. Что ж: это была судьба лучших; и все же — почему бы не чувствовать уверенность, что Время, которое в сумерках приходит исправить все фантастические капризы дня, снова низвергнет на низкую землю постыдный Срок и снова поднимет Гения на его орбиту — что Время восстановит меня в правах?

Энн. (Будем петь, Уильям? Он не выглядит так, когда мы поем.)

Страффорд. Для Ирландии кое-что сделано: слишком мало, но достаточно, чтобы показать, что могло бы быть.

Уильям. (У меня нет сердца петь сейчас! Энн, как очень грустно он выглядит! О, я так ненавижу короля за все, что он говорит!)

Страффорд. Бросил их! Что, обычные песни будут гласить, что я бросил народ? Ничего больше? Да, Слава, этот суетливый писец, без сомнения, сделает паузу, повернувшись глухим ухом к своим тысячам рабов, шумных, чтобы быть зачисленными, — зарегистрирует любопытные глоссы, тонкие замечания, остроумные разъяснения, которые хотелось бы видеть рядом с той простой надписью Имени — Патриот Пим или Отступник Страффорд!

[Дети робко возобновляют свою песню, но обрывают ее.]

Входят Холлис и сопровождающий.

Страффорд. Нет, — Холлис? Вовремя! — Кто он?

Холлис. Тот, кто должен присутствовать.

Страффорд. Ах — я понимаю. Они не позволят мне видеть бедного Лода одного. Как политично! Они приучат меня постепенно к одиночеству: и, как раз когда вы вошли, я был озабочен тем, какую жизнь вести, когда Страффорд «даже не констебль на службе короля». Есть ли какой-нибудь способ не заснуть? Что бы вы сделали после этой суеты, Холлис, на моем месте?

Холлис. Страффорд!

Страффорд. Заметьте, не то чтобы Пим и вы не нашли бы мне достаточно новостей — новостей, которые я буду слышать под айвовым деревом у пруда в Уэнтуорте. Гаррард должен быть снова нанят моим новостником. Или, лучший проект сейчас — что, если, когда все будет завершено и Святые будут править, и работа Сената пойдет как по маслу, — что, если я рискну однажды, незамеченным, прогуляться по городу, заметить, как Пим, ваш трибун, любит Уайтхолл, тихо зайти в таверну, услышать обсуждение вопроса, например, было ли имя Страффорда Джон или Джеймс — и чтобы ко мне обратились — я, который сам почти забуду!

Холлис. Я хотел бы сказать...

Страффорд. Тогда вы скажете, — не сейчас. Я хочу прямо сейчас услышать звук собственного языка. Это место полно призраков.

Холлис. Нет, вы должны выслушать меня, Страффорд!

Страффорд. О, охотно! Только одна редкая вещь еще, — министр! Кто будет советовать королю, станет его Сеяном, Ришелье и прочим, и при этом будет иметь здоровье — детей, насколько я знаю — моя терпеливая пара предателей! Ах, — но, Уильям — разве его щека не становится худой?

Уильям. Это ты выглядишь худым, отец!

Страффорд. Прогулка по ветреным холмам все исправит.

Холлис. Вы не можете, конечно, забыть, что над вами тюремная крыша, Страффорд?

Страффорд. Нет, ну, нет. Я не хотел бы касаться этого в первую очередь. Я оставил это вам. Что ж, Холлис? Скажите сразу, король не может найти времени, чтобы освободить меня! Маскарад в Теобальдсе?

Холлис. Погодите: никакое такое дело не задерживает его.

Страффорд. Верно: к чему такое большое дело? У королевы может болеть губа. Что ж: когда он пожелает, — только я хочу воздуха: плоть раздражает быть взаперти так долго.

Холлис. Король — я несу его послание, Страффорд: прошу вас, позвольте мне сказать!

Страффорд. Иди, Уильям! Энн, попробуй снова свою песню!

[Дети удаляются.]

Они будут верны, друг, во всяком случае. Я знаю ваше послание: вам нечего нового сказать мне: с самого начала я догадывался о многом. Я знаю, вместо того чтобы прийти сюда самому, ведя меня публично за руку, король предпочитает оставить дверь приоткрытой, как будто я сбегаю — велит мне плестись, пока толпа глазеет на какое-то зрелище, подготовленное на другой стороне реки! Дайте сразу его приказ об освобождении! Я слышал также о некоторых плохих маневрах, чтобы избежать предоставления помилования на свой собственный риск; сначала он должен поболтать немного с лордами, должен поговорить немного с Палатой общин сначала, быть огорченным, что я злоупотребил его доверием, и далеко не обвинять их, и... Где приказ?

Холлис. Пощадите меня!

Страффорд. Почему, он не хочет, чтобы я улизнул? В старом дублете и высокой шляпе, как у Прина? Быть контрабандой переправленным во Францию, может быть? Холлис, это ради моих детей! Это ради них я сначала согласился стоять день за днем и давать вашим пуританам лучшие слова, быть терпеливым, говорить, когда призывают, соблюдать их правила и не возвращать им сразу их ложь! Что в том мальчике моем, что он должен оказаться сыном тюремного беглеца? Я останусь, и он останется со мной. Карл должен знать об этом, у него тоже есть дети! [Поворачиваясь к спутнику Холлиса.] Сэр, вы сочувствуете мне! Нет нужды скрывать это лицо! Хотя оно смотрело на меня с судейского кресла... Я знаю странно, что где-то оно смотрело на меня... Ваш приход имеет мое прощение, нет, мою благодарность: ибо есть один, кто не приходит.

Холлис. Которого простите, как того, кому суждено умереть!

Страффорд. Верно, все умирают, и всем нужно прощение: я прощаю его от всей души.

Холлис. Это чудо мира: Страффорд, вы должны умереть!

Страффорд. Сэр, если ваша цель — освободить меня, эта бессердечная шутка портит многое. Ха! Слезы, в самом деле? Мы закончим это! Видите эту бумагу, теплую — почувствуйте — теплую от того, что лежала рядом с моим сердцем! Чья рука там? Чье обещание? Читайте, и громко, чтобы Бог услышал! «Страффорд не понесет никакого вреда» — читайте, я говорю! «Ни в лице, ни в чести, ни в имуществе» —

Холлис. Король...

Страффорд. Я мог бы развенчать его одним дыханием! Вы сидите там, где сидел Лаудон, который пришел пророчествовать о верном конце и предложить мне милость Пима, если я отрекусь от короля: и я твердо стоял на вере короля. Король, который живет...

Холлис. Чтобы подписать ордер на вашу смерть.

Страффорд. «Не полагайтесь на князей, ни на сынов человеческих, в которых нет спасения!»

Холлис. Уповайте на Бога! Эшафот подготовлен: они ждут вас: он согласился. Оставьте землю позади!

Карл. Вы не хотели бы видеть меня, Страффорд, у ваших ног! Это было вырвано у меня! Только не проклинайте меня!

Холлис [Страффорду]. Как вы надеетесь на милость и прощение в своей нужде, будьте милосердны к этому самому несчастному человеку.

[Голоса изнутри.]

Verso la sera / Di Primavera

Страффорд. Вы будете добры к этим детям, сэр? Я знаю, вы не поверите ей, даже если королева подумает, что они пошли в того, кого редко видели. Я намеревался, чтобы мой сын жил чуждым этим делам: но вы так совершенно лишены друзей! Он тоже должен служить вам — не будете ли вы добры к нему? Или, погодите, сэр, не обещайте — не клянитесь! Вы, Холлис — сделайте все, что можете для меня! У меня нет души, которой можно доверять: Уэнсфорд мертв, и вы получили Рэдклиффа в безопасности, очередь Лауда следующая: у меня было мало времени в последнее время для моих дел, но я доверяю любому из вас, самому Пиму — никто не мог причинить им вреда: есть еще младенец. Эти утомительные заботы! Ваше Величество могли бы избавить их от них. Нет — простите меня, мой король! Я забыл ваше воспитание, испытания, много искушений, некоторую слабость: вырвалось раздраженное слово — оно ушло: я благословляю вас в конце. Вы знаете, все между вами и мной: что миру до этого? Прощайте!

Карл [у двери]. Бальфур! Бальфур!

Входит Бальфур.

Парламент! — идите к ним: я удовлетворяю все требования. Их заседания будут постоянными: скажите им, чтобы они оставили свои деньги, если хотят: я буду приходить к ним за каждым пальто, которое ношу, и каждым куском хлеба, который ем: только я выбираю помиловать Страффорда. Как королева выберет! — Вы никогда не слышали, как народ воет от крови, кроме того!

Бальфур. Ваше Величество может услышать их сейчас: стены едва могут сдержать их ропот: прошу вас, удалитесь!

Карл. Возьмите все войска, Бальфур!

Бальфур. Там около ста тысяч человек толпы.

Карл. Идемте со мной, Страффорд! Вы, по крайней мере, не будете бояться!

Страффорд. Бальфур, ничего не говорите миру об этом! Я заклинаю вас, как умирающий человек, забудьте, что вы взирали на эту агонию одного... одного... или если... почему вы можете сказать, Бальфур, король был огорчен: это не позор для него: да, вы можете сказать, что он даже плакал, Бальфур, и что я легче шел к плахе из-за этого. Я буду идти легко, сэр! Земля исчезает, небеса открываются передо мной: я буду стоять следующим перед Божьим престолом: момент близок, когда человеку в первый и последний раз дано право обнажить все свое сердце перед его Создателем, право прояснить долгую ошибку жизни и выбрать одно счастье навсегда. Со всей смертностью вокруг меня, Карл, внезапным крушением, осадком насильственной смерти — что, если, несмотря на открывающуюся песню ангелов, проникнет одна молитва за вас? Будьте спасены через меня! Свидетельствуйте, никто не мог предотвратить мою смерть! Ведите! Пока он не проснулся — лучше сейчас! Все должно быть готово: вы сказали, Бальфур, толпа начала роптать? Они опоздают на проповедь в Сент-Антолине! Сейчас! Но ступайте мягко — дети играют в соседней комнате. Идите вперед! Я следую —

Входит леди Карлайл со многими сопровождающими.

Леди Карлайл. Мне! Следуйте за мной, Страффорд, и будьте спасены! Король? [Королю.] Что ж — как вы приказали, они выстроены снаружи, конвой... [Видя состояние короля.] [Страффорду.] Вы знаете все, значит! Почему я думала, что лучше всего, чтобы король спас вас, — Карл один; это позор, что вы должны быть обязаны мне чем-то. Или нет, не позор! Страффорд, вы не почувствуете стыда от того, что спасены мной?

Холлис. Все правда! О Страффорд, она спасает вас! Все ее дело! Дело этой леди! И лодка готова? Вы, друг, Биллингсли, без сомнения. Поговорите с ней, Страффорд! Видите, как она дрожит, ожидая вашего голоса! Миру еще предстоит узнать свою самую храбрую историю.

Леди Карлайл. Поговорим потом! Долгих ночей во Франции достаточно, чтобы сидеть под виноградными лозами и говорить о доме.

Страффорд. Вы любите меня, дитя? Ах, Страффорда можно любить так же, как Вейна! Я мог бы сбежать, значит?

Леди Карлайл. Скорее! Продвигайте факелы, Брайан!

Страффорд. Я умру. Меня называют гордым: но Англия не имела права, когда она столкнулась со мной — ее сила с моей — найти выбранного врага трусом. Девушка, я боролся с ней до конца, я пал, я теперь ее, и я умру. Кроме того, наблюдатели! Элиот повсюду в этом месте, с его самым невозмутимым челом.

Леди Карлайл. Страффорд!

Страффорд. Я думаю, если бы вы могли знать, как сильно я люблю вас, вы были бы вознаграждены, мой друг!

Леди Карлайл. Тогда, ради меня!

Страффорд. Даже ради вашей милой любви я остаюсь.

Холлис. Ради них!

Страффорд. Чтобы оставить пятно? Оставьте меня! Девушка, потакайте мне и позвольте мне умереть!

Леди Карлайл. Прикажите ему бежать — проснись, король! Прикажите ему бежать!

Страффорд. Верно, я пойду! Умереть и бросить короля? Я не отступлю от последней службы.

Леди Карлайл. Страффорд!

Страффорд. И, в конце концов, что для меня позор? Давайте пойдем, дитя! Что это должно закончиться таким образом! Ведите их! Но я чувствую себя странно: это не должно было закончиться таким образом.

Леди Карлайл. Опритесь — опритесь на меня!

Страффорд. Мой король! О, если бы он доверился мне — своему другу из друзей!

Леди Карлайл. Я могу поддержать его, Холлис!

Страффорд. Не так! Эти ворота — я мечтал о них, об этих самых воротах.

Леди Карлайл. Они открываются на реку: наша добрая лодка пришвартована внизу, наши друзья там.

Страффорд. Те же самые: только с чем-то зловещим и темным, роковым, неизбежным.

Леди Карлайл. Страффорд! Страффорд!

Страффорд. Не через эти ворота! Я чувствую, что будет там! Я мечтал об этом, я говорю вам: не трогайте их!

Леди Карлайл. Чтобы спасти короля, — Страффорд, чтобы спасти короля!

[Когда Страффорд открывает дверь, обнаруживается Пим с Хэмпденом, Вейном и др. Страффорд отступает; Пим медленно следует и противостоит ему.]

Пим. Хорошо ли я сделал? Говори, Англия! Ради чьего единственного блага я все еще трудился, не считаясь с собственным сердцем, — для кого моя юность была сделана бесплодной, моя зрелость — растраченной, чтобы принести в жертву ее — этого друга, этого Уэнтуорта здесь — который ходил в юности со мной, любил меня, может быть, и которого, за его отступничество от дела Англии, я преследовал всеми средствами (доверяя, что она освятит все средства) вплоть до плахи, которая ждет его. И говоря это, я не чувствую более горькой боли, чем та, что чувствовал впервые, в час, когда поклялся, что Уэнтуорт может оставить нас, но я никогда не оставлю его: я оставляю его сейчас. Я сдаю свой пост (будь свидетелем, Бог!) Англии, которая возложила его на меня. Я выполнил ее волю — плохо, неверно, может быть, с дурными последствиями — ибо я слаб, человек: все же я сделал все, что мог, по-человечески, не колеблясь ни на мгновение. Это сделано. И сказав это, если я скажу... да, я скажу, что никогда не любил никого, кроме одного человека — Давид не больше Ионафана! Даже так, я люблю его сейчас: и ищу свою главную долю в том мире, где великие сердца, сбившиеся с пути, обращаются снова, (скоро, может быть, и, конечно, будет скоро: моя миссия окончена, я не буду жить долго,) — да, здесь я знаю, я говорю — я смею и должен, об Англии и ее великой награде, как обо всем, что я ищу там; но в глубине сердца, поверьте, я думаю о том, чтобы совсем ускользнуть, чтобы еще раз прогуляться с Уэнтуортом — другом моей юности, очищенным от всех ошибок, славно обновленным, и Элиот не будет винить нас. Тогда действительно... Это не встреча, Уэнтуорт! Слезы наворачиваются слишком горячие. Тонкий туман — это кровь? — окутывает лицо, которое я когда-то любил. Тогда пусть встреча будет!

Страффорд. Я тоже любил Англию; тогда мы встретимся, Пим. Так же хорошо умереть сейчас! Юность — единственное время, чтобы думать и решать великий курс: зрелость с действием следует; но это утомительно, изменять всю нашу жизнь в старости — время прошло, сила ушла! Так же хорошо умереть сейчас. Когда мы встретимся, Пим, я хотел бы быть исправленным — не сейчас! Лучше умереть. Тогда если есть какая-то вина, вина тоже умирает, задушенная. Бедный седой маленький Лауд может досмотреть свой сон о совершенной Церкви в каком-нибудь глухом углу. И никого не осталось. Я доверяю короля теперь полностью вам, Пим! И все же, я не знаю: меня там не будет: друзья подводят — если они у него есть. И он слаб, и любит королеву, и... О, моя судьба — ничто — ничто! Но не эта ужасная голова — не эта!

Пим. Если Англия объявит такую волю мне...

Страффорд. Пим, вы помогаете Англии! Я, которому суждено умереть, что я должен видеть! Это здесь — все здесь! Боже мой, позволь мне только выдохнуть, в одном огненном слове, как ты будешь мучить его, насыщая ад! Что? Англия, которой вы помогаете, станет через вас зеленым и гниющим склепом, оставленным нашим детям... у некоторых из нас есть дети, Пим — некоторые, кто, без этого, все еще должны всегда носить потемневший лоб, слишком серьезный взгляд и никогда не быть по-настоящему молодыми! Ни слова? Что, если я прокляну вас? Пошлю сильное проклятие, одетое от моего сердца, окутанное ужасом, пока она не станет способна со своим белым лицом ходить по миру, пугая добрые натуры от вашего дела и вас — затем сесть с вами во главе стола, собрание для молитвы... О, говорите, только говорите! ... Подкрасться и тихо следовать за каждым домой, вы, вы, вы, будьте гнездящейся заботой для каждого, с которой можно спать, — едва стоная в своих снах. Она грызет так тихо, — пока, вот, он вздрагивает, уходит с наполовину съеденным сердцем! О, разве вы отделаетесь меньшим, если она мой ребенок? Вы не скажете ни слова — мне — Ему?

Пим. Если Англия объявит такую волю мне...

Страффорд. Нет, не ради Англии сейчас, не ради Небес сейчас, — смотрите, Пим, ради меня, меня, кто преклоняет колени перед вами! Вот, я поблагодарю вас за смерть, мой друг! Это встреча: позвольте мне любить вас!

Пим. Англия, — я твой! Ты требуешь этой службы? Я повинуюсь тебе до конца.

Страффорд. О Боже, я умру первым — я умру первым!

Живая картина кавалерских настроений дана в «Кавалерских мелодиях», которые должны служить убедительным доказательством того, что Браунинг не всегда вкладывает себя в свою работу. Их можно сравнить со словами, положенными на марш Эвисона, приведенными в последней главе, которые представляют столь же сочувственно «круглоголовые» настроения.

I. МАРШИРУЯ ВМЕСТЕ

I

Kentish Sir Byng stood for his King,

Bidding the crop-headed Parliament swing:

183
And, pressing a troop unable to stoop

And see the rogues flourish and honest folk droop,

Marched them along, fifty-score strong,

Great-hearted gentlemen, singing this song.

Тауэр: Ворота предателей

II

God for King Charles! Pym and such carles

To the Devil that prompts 'em their treasonous parles!

Cavaliers, up! Lips from the cup,

Hands from the pasty, nor bite take nor sup

Till you're—

Chorus.—Marching along, fifty-score strong,

Great-hearted gentlemen, singing this song.

III

Hampden to hell, and his obsequies' knell

Serve Hazelrig, Fiennes, and young Harry as well!

England, good cheer! Rupert is near!

Kentish and loyalists, keep we not here

Chorus.—Marching along, fifty-score strong,

Great-hearted gentlemen, singing this song?

IV

Then, God for King Charles! Pym and his snarls

To the Devil that pricks on such pestilent carles!

Hold by the right, you double your might;

So, onward to Nottingham, fresh for the fight,

Chorus.—March we along, fifty-score strong,

Great-hearted gentlemen, singing this song!

184

II. ДАЙТЕ ВЫПИТЬ

I

King Charles, and who'll do him right now?

King Charles, and who's ripe for fight now?

Give a rouse: here's, in hell's despite now,

King Charles!

II

Who gave me the goods that went since?

Who raised me the house that sank once?

Who helped me to gold I spent since?

Who found me in wine you drank once?

Chorus.—King Charles, and who'll do him right now?

King Charles, and who's ripe for fight now?

Give a rouse: here's, in hell's despite now,

King Charles!

III

To whom used my boy George quaff else,

By the old fool's side that begot him?

For whom did he cheer and laugh else,

While Noll's damned troopers shot him?

Chorus.—King Charles, and who'll do him right now?

King Charles, and who's ripe for fight now?

Give a rouse: here's, in hell's despite now,

King Charles!

185

III. САПОГИ И СЕДЛО

I

Boot, saddle, to horse, and away!

Rescue my castle before the hot day

Brightens to blue from its silvery grey,

Chorus.—"Boot, saddle, to horse, and away!"

II

Ride past the suburbs, asleep as you'd say;

Many's the friend there, will listen and pray

"God's luck to gallants that strike up the lay—"

Chorus.—"Boot, saddle, to horse, and away!"

III

Forty miles off, like a roebuck at bay,

Flouts Castle Brancepeth the Roundheads' array:

Who laughs, "Good fellows ere this, by my fay,"

Chorus.—"Boot, saddle, to horse, and away!"

IV

Who? My wife Gertrude; that, honest and gay,

Laughs when you talk of surrendering, "Nay!

I've better counsellors; what counsel they?"

Chorus.—"Boot, saddle, to horse, and away!"

Хотя «Мартин Релф» не иллюстрирует рассматриваемый предмет, он включен сюда из-за проблеска, который он дает об эпизоде, интересном в английской истории, хотя и лишенном серьезных последствий, поскольку он ознаменовал последнюю неудачную борьбу умирающего дела.

Воображаемый инцидент восстания во времена Георга II составляет фон «Мартина Релфа», суть истории заключается в пожизненной агонии упреков, которую испытывал Мартин, позволивший своей зависти и ревности победить себя в решающий момент. История попытки Чарльза Эдварда вернуть корону Англии, поддержанной несколькими тысячами горцев, его окончательного поражения в битве при Каллодене и упадка якобитства с тех пор не нуждается в рассказе. Обращение со шпионами, как показано здесь, является общим местом военного времени, но то, что помилование, оправдывающее обвиняемого, не дошло до места назначения вовремя из-за ревности единственного человека, который видел, как оно приближается, придает эпизоду трагический оттенок, поднимая его в атмосферу особого индивидуального пафоса.

МАРТИН РЕЛФ

My grandfather says he remembers he saw, when a youngster long ago,

On a bright May day, a strange old man, with a beard as white as snow,

Stand on the hill outside our town like a monument of woe,

And, striking his bare bald head the while, sob out the reason—so!

If I last as long at Methuselah I shall never forgive myself:

But—God forgive me, that I pray, unhappy Martin Relph,

187As coward, coward I call him—him, yes, him! Away from me!

Get you behind the man I am now, you man that I used to be!

What can have sewed my mouth up, set me a-stare, all eyes, no tongue?

People have urged "You visit a scare too hard on a lad so young!

You were taken aback, poor boy," they urge, "no time to regain your wits:

Besides it had maybe cost you life." Ay, there is the cap which fits!

So, cap me, the coward,—thus! No fear! A cuff on the brow does good:

The feel of it hinders a worm inside which bores at the brain for food.

See now, there certainly seems excuse: for a moment, I trust, dear friends,

The fault was but folly, no fault of mine, or if mine, I have made amends!

For, every day that is first of May, on the hill-top, here stand I,

Martin Relph, and I strike my brow, and publish the reason why,

When there gathers a crowd to mock the fool. No fool, friends, since the bite

Of a worm inside is worse to bear: pray God I have balked him quite!

I'll tell you. Certainly much excuse! It came of the way they cooped

Us peasantry up in a ring just here, close huddling because tight-hooped

188By the red-coats round us villagers all: they meant we should see the sight

And take the example,—see, not speak, for speech was the Captain's right.

"You clowns on the slope, beware!" cried he: "This woman about to die

Gives by her fate fair warning to such acquaintance as play the spy.

Henceforth who meddle with matters of state above them perhaps will learn

That peasants should stick to their plough-tail, leave to the King the King's concern.

"Here's a quarrel that sets the land on fire, between King George and his foes:

What call has a man of your kind—much less, a woman—to interpose?

Yet you needs must be meddling, folk like you, not foes—so much the worse!

The many and loyal should keep themselves unmixed with the few perverse.

"Is the counsel hard to follow? I gave it you plainly a month ago,

And where was the good? The rebels have learned just all that they need to know.

Not a month since in we quietly marched: a week, and they had the news,

From a list complete of our rank and file to a note of our caps and shoes.

"All about all we did and all we were doing and like to do!

Only, I catch a letter by luck, and capture who wrote it, too.

189Some of you men look black enough, but the milk-white face demure

Betokens the finger foul with ink: 'tis a woman who writes, be sure!

"Is it 'Dearie, how much I miss your mouth!'—good natural stuff, she pens?

Some sprinkle of that, for a blind, of course: with talk about cocks and hens,

How 'robin has built on the apple-tree, and our creeper which came to grief

Through the frost, we feared, is twining afresh round casement in famous leaf.'

"But all for a blind! She soon glides frank into 'Horrid the place is grown

With Officers here and Privates there, no nook we may call our own:

And Farmer Giles has a tribe to house, and lodging will be to seek

For the second Company sure to come ('tis whispered) on Monday week.'

"And so to the end of the chapter! There! The murder you see, was out:

Easy to guess how the change of mind in the rebels was brought about!

Safe in the trap would they now lie snug, had treachery made no sign:

But treachery meets a just reward, no matter if fools malign!

"That traitors had played us false, was proved—sent news which fell so pat:

And the murder was out—this letter of love, the sender of this sent that!

190'Tis an ugly job, though, all the same—a hateful, to have to deal

With a case of the kind, when a woman's in fault: we soldiers need nerves of steel!

"So, I gave her a chance, despatched post-haste a message to Vincent Parkes

Whom she wrote to; easy to find he was, since one of the King's own clerks,

Ay, kept by the King's own gold in the town close by where the rebels camp:

A sort of a lawyer, just the man to betray our sort—the scamp!

"'If her writing is simple and honest and only the lover-like stuff it looks,

And if you yourself are a loyalist, nor down in the rebels' books,

Come quick,' said I, 'and in person prove you are each of you clear of crime,

Or martial law must take its course: this day next week's the time!'

"Next week is now: does he come? Not he! Clean gone, our clerk, in a trice!

He has left his sweetheart here in the lurch: no need of a warning twice!

His own neck free, but his partner's fast in the noose still, here she stands

To pay for her fault. 'Tis an ugly job: but soldiers obey commands.

"And hearken wherefore I make a speech! Should any acquaintance share

The folly that led to the fault that is now to be punished, let fools beware!

191
Look black, if you please, but keep hands white: and, above all else, keep wives—

Or sweethearts or what they may be—from ink! Not a word now, on your lives!"

Black? but the Pit's own pitch was white to the Captain's face—the brute

With the bloated cheeks and the bulgy nose and the bloodshot eyes to suit!

He was muddled with wine, they say: more like, he was out of his wits with fear;

He had but a handful of men, that's true,—a riot might cost him dear.

And all that time stood Rosamund Page, with pinioned arms and face

Bandaged about, on the turf marked out for the party's firing-place.

I hope she was wholly with God: I hope 'twas His angel stretched a hand

To steady her so, like the shape of stone you see in our church-aisle stand.

I hope there was no vain fancy pierced the bandage to vex her eyes,

No face within which she missed without, no questions and no replies—

"Why did you leave me to die?"—"Because...." Oh, fiends, too soon you grin

At merely a moment of hell, like that—such heaven as hell ended in!

Let mine end too! He gave the word, up went the guns in a line.

Those heaped on the hill were blind as dumb,—for, of all eyes, only mine

192
Looked over the heads of the foremost rank. Some fell on their knees in prayer,

Some sank to the earth, but all shut eyes, with a sole exception there.

That was myself, who had stolen up last, had sidled behind the group:

I am highest of all on the hill-top, there stand fixed while the others stoop!

From head to foot in a serpent's twine am I tightened: I touch ground?

No more than a gibbet's rigid corpse which the fetters rust around!

Can I speak, can I breathe, can I burst—aught else but see, see, only see?

And see I do—for there comes in sight—a man, it sure must be!—

Who staggeringly, stumblingly rises, falls, rises, at random flings his weight

On and on, anyhow onward—a man that's mad he arrives too late!

Else why does he wave a something white high-flourished above his head?

Why does not he call, cry,—curse the fool!—why throw up his arms instead?

O take his fist in your own face, fool! Why does not yourself shout "Stay!

Here's a man comes rushing, might and main, with something he's mad to say?"

And a minute, only a moment, to have hell-fire boil up in your brain,

193
And ere you can judge things right, choose heaven,—time's over, repentance vain!

They level: a volley, a smoke and the clearing of smoke: I see no more

Of the man smoke hid, nor his frantic arms, nor the something white he bore.

But stretched on the field, some half-mile off, is an object. Surely dumb,

Deaf, blind were we struck, that nobody heard, not one of us saw him come!

Has he fainted through fright? One may well believe! What is it he holds so fast?

Turn him over, examine the face! Heyday! What, Vincent Parkes at last?

Dead! dead as she, by the self-same shot: one bullet has ended both,

Her in the body and him in the soul. They laugh at our plighted troth.

"Till death us do part?" Till death us do join past parting—that sounds like

Betrothal indeed! O Vincent Parkes, what need has my fist to strike?

I helped you: thus were you dead and wed: one bound, and your soul reached hers!

There is clenched in your hand the thing, signed, sealed, the paper which plain avers

She is innocent, innocent, plain as print, with the King's Arms broad engraved:

No one can hear, but if any one high on the hill can see, she's saved!

194And torn his garb and bloody his lips with heart-break—plain it grew

How the week's delay had been brought about: each guess at the end proved true.

It was hard to get at the folk in power: such waste of time! and then

Such pleading and praying, with, all the while, his lamb in the lion's den!

And at length when he wrung their pardon out, no end to the stupid forms—

The license and leave: I make no doubt—what wonder if passion warms

The pulse in a man if you play with his heart?—he was something hasty in speech;

Anyhow, none would quicken the work: he had to beseech, beseech!

And the thing once signed, sealed, safe in his grasp,—what followed but fresh delays?

For the floods were out, he was forced to take such a roundabout of ways!

And 'twas "Halt there!" at every turn of the road, since he had to cross the thick

Of the red-coats: what did they care for him and his "Quick, for God's sake, quick!"

Horse? but he had one: had it how long? till the first knave smirked "You brag

Yourself a friend of the King's? then lend to a King's friend here your nag!"

Money to buy another? Why, piece by piece they plundered him still,

With their "Wait you must;—no help: if aught can help you, a guinea will!"

195And a borough there was—I forget the name—whose Mayor must have the bench

Of Justices ranged to clear a doubt: for "Vincent," thinks he, sounds French!

It well may have driven him daft, God knows! all man can certainly know

Is—rushing and falling and rising, at last he arrived in a horror—so!

When a word, cry, gasp, would have rescued both! Ay bite me! The worm begins

At his work once more. Had cowardice proved—that only—my sin of sins!

Friends, look you here! Suppose ... suppose.... But mad I am, needs must be!

Judas the Damned would never have dared such a sin as I dream! For, see!

Suppose I had sneakingly loved her myself, my wretched self, and dreamed

In the heart of me "She were better dead than happy and his!"—while gleamed

A light from hell as I spied the pair in a perfectest embrace,

He the savior and she the saved,—bliss born of the very murder-place!

No! Say I was scared, friends! Call me fool and coward, but nothing worse!

Jeer at the fool and gibe at the coward! 'Twas ever the coward's curse

That fear breeds fancies in such: such take their shadow for substance still,

—A fiend at their back. I liked poor Parkes,—loved Vincent, if you will!

196And her—why, I said "Good morrow" to her, "Good even," and nothing more:

The neighborly way! She was just to me as fifty had been before.

So, coward it is and coward shall be! There's a friend, now! Thanks! A drink

Of water I wanted: and now I can walk, get home by myself, I think.

Это стихотворение об инциденте из жизни Клайва также включено из-за его английского исторического сеттинга.

Замечательная карьера Роберта Клайва не может быть рассмотрена здесь. Достаточно освежить в памяти несколько основных событий его жизни. Он родился в Шропшире в 1725 году. Он поступил на службу в Ост-Индскую компанию в восемнадцать лет и был отправлен в Мадрас. Здесь, из-за того, что он влез в долги и оказался под угрозой потери своего места, он дважды пытался застрелиться. Пистолет, однако, не выстрелил, и он проникся идеей, что его ждет великая судьба. Его чувство полностью реализовалось, как показывает его последующая карьера в Индии. К двадцати семи годам, когда он вернулся в Англию, он сделал англичан первой военной силой в Индии. По возвращении в Индию (1755-59) он сделал дальнейший шаг и обеспечил англичанам политическое превосходство. Наконец, во время своего последнего визита он увенчал свои ранние подвиги, поставив английское господство на более прочную основу честности, чем это было раньше.

Инцидент, рассказанный в стихотворении стариком, Браунинг услышал от миссис Джеймсон, которая незадолго до этого услышала его от Маколея в Лэнсдаун-хаусе. Маколей упоминает об этом в своем эссе: «О своем личном мужестве он, будучи еще писарем [клерком], дал убедительное доказательство отчаянной дуэлью с военным задирой, который был ужасом форта Сент-Дэвид».

Старый джентльмен в стихотворении, очевидно, немного перепутал даты, ибо он говорит, что этот инцидент произошел, когда Клайву был двадцать один год, и он представляет его совершающим самоубийство двадцать пять лет спустя. Клайву на самом деле было сорок девять, когда он лишил себя жизни.

КЛАЙВ

I and Clive were friends—and why not? Friends! I think you laugh, my lad.

Clive it was gave England India, while your father gives—egad,

England nothing but the graceless boy who lures him on to speak—

"Well, Sir, you and Clive were comrades—" with a tongue thrust in your cheek!

Very true: in my eyes, your eyes, all the world's eyes, Clive was man,

198
I was, am and ever shall be—mouse, nay, mouse of all its clan

Sorriest sample, if you take the kitchen's estimate for fame;

While the man Clive—he fought Plassy, spoiled the clever foreign game,

Conquered and annexed and Englished!

 Never mind! As o'er my punch

(You away) I sit of evenings,—silence, save for biscuit-crunch,

Black, unbroken,—thought grows busy, thrids each pathway of old years,

Notes this forthright, that meander, till the long-past life appears

Like an outspread map of country plodded through, each mile and rood,

Once, and well remembered still: I'm startled in my solitude

Ever and anon by—what's the sudden mocking light that breaks

On me as I slap the table till no rummer-glass but shakes

While I ask—aloud, I do believe, God help me!—"Was it thus?

Can it be that so I faltered, stopped when just one step for us—"

(Us,—you were not born, I grant, but surely some day born would be)

"—One bold step had gained a province" (figurative talk, you see)

"Got no end of wealth and honor,—yet I stood stock still no less?"

—"For I was not Clive," you comment: but it needs no Clive to guess

Wealth were handy, honor ticklish, did no writing on the wall

Warn me "Trespasser, 'ware man-traps!" Him who braves that notice—call

199
Hero! none of such heroics suit myself who read plain words,

Doff my hat, and leap no barrier. Scripture says the land's the Lord's:

Louts them—what avail the thousand, noisy in a smock-frocked ring,

All-agog to have me trespass, clear the fence, be Clive their king?

Higher warrant must you show me ere I set one foot before

T'other in that dark direction, though I stand for evermore

Poor as Job and meek as Moses. Evermore? No! By-and-by

Job grows rich and Moses valiant, Clive turns out less wise than I.

Don't object "Why call him friend, then?" Power is power, my boy, and still

Marks a man,—God's gift magnific, exercised for good or ill.

You've your boot now on my hearth-rug, tread what was a tiger's skin:

Rarely such a royal monster as I lodged the bullet in!

True, he murdered half a village, so his own death came to pass;

Still, for size and beauty, cunning, courage—ah, the brute he was!

Why, that Clive,—that youth, that greenhorn, that quill-driving clerk, in fine,—

He sustained a siege in Arcot.... But the world knows! Pass the wine.

Where did I break off at? How bring Clive in? Oh, you mentioned "fear"!

Just so: and, said I, that minds me of a story you shall hear.

We were friends then, Clive and I: so, when the clouds, about the orb

200
Late supreme, encroaching slowly, surely, threatened to absorb

Ray by ray its noontide brilliance,—friendship might, with steadier eye

Drawing near, bear what had burned else, now no blaze—all majesty.

Too much bee's-wing floats my figure? Well, suppose a castle's new:

None presume to climb its ramparts, none find foothold sure for shoe

'Twixt those squares and squares of granite plating the impervious pile

As his scale-mail's warty iron cuirasses a crocodile.

Reels that castle thunder-smitten, storm-dismantled? From without

Scrambling up by crack and crevice, every cockney prates about

Towers—the heap he kicks now! turrets—just the measure of his cane!

Will that do? Observe moreover—(same similitude again)—

Such a castle seldom crumbles by sheer stress of cannonade:

'Tis when foes are foiled and fighting's finished that vile rains invade,

Grass o'ergrows, o'ergrows till night-birds congregating find no holes

Fit to build in like the topmost sockets made for banner-poles.

So Clive crumbled slow in London—crashed at last.

 A week before,

Dining with him,—after trying churchyard-chat of days of yore,—

Both of us stopped, tired as tombstones, head-piece, foot-piece, when they lean

201
Each to other, drowsed in fog-smoke, o'er a coffined Past between.

As I saw his head sink heavy, guessed the soul's extinguishment

By the glazing eyeball, noticed how the furtive fingers went

Where a drug-box skulked behind the honest liquor,—"One more throw

Try for Clive!" thought I: "Let's venture some good rattling question!" So—

"Come, Clive, tell us"—out I blurted—"what to tell in turn, years hence,

When my boy—suppose I have one—asks me on what evidence

I maintain my friend of Plassy proved a warrior every whit

Worth your Alexanders, Cæsars, Marlboroughs and—what said Pitt?—

Frederick the Fierce himself! Clive told me once"—I want to say—

"Which feat out of all those famous doings bore the bell away

—In his own calm estimation, mark you, not the mob's rough guess—

Which stood foremost as evincing what Clive called courageousness!

Come! what moment of the minute, what speck-center in the wide

Circle of the action saw your mortal fairly deified?

(Let alone that filthy sleep-stuff, swallow bold this wholesome Port!)

If a friend has leave to question,—when were you most brave, in short?"

Up he arched his brows o' the instant—formidably Clive again.

202
"When was I most brave? I'd answer, were the instance half as plain

As another instance that's a brain-lodged crystal—curse it!—here

Freezing when my memory touches—ugh!—the time I felt most fear.

Ugh! I cannot say for certain if I showed fear—anyhow,

Fear I felt, and, very likely, shuddered, since I shiver now."

"Fear!" smiled I. "Well, that's the rarer: that's a specimen to seek,

Ticket up in one's museum, Mind-Freaks, Lord Clive's Fear, Unique!"

Down his brows dropped. On the table painfully he pored as though

Tracing, in the stains and streaks there, thoughts encrusted long ago.

When he spoke 'twas like a lawyer reading word by word some will,

Some blind jungle of a statement,—beating on and on until

Out there leaps fierce life to fight with.

 "This fell in my factor-days.

Desk-drudge, slaving at St. David's, one must game, or drink, or craze.

I chose gaming: and,—because your high-flown gamesters hardly take

Umbrage at a factor's elbow if the factor pays his stake,—

I was winked at in a circle where the company was choice,

Captain This and Major That, men high of color, loud of voice,

Yet indulgent, condescending to the modest juvenile

203
Who not merely risked but lost his hard-earned guineas with a smile.

"Down I sat to cards, one evening,—had for my antagonist

Somebody whose name's a secret—you'll know why—so, if you list,

Call him Cock o' the Walk, my scarlet son of Mars from head to heel!

Play commenced: and, whether Cocky fancied that a clerk must feel

Quite sufficient honor came of bending over one green baize,

I the scribe with him the warrior,—guessed no penman dared to raise

Shadow of objection should the honor stay but playing end

More or less abruptly,—whether disinclined he grew to spend

Practice strictly scientific on a booby born to stare

At—not ask of—lace-and-ruffles if the hand they hide plays fair,—

Anyhow, I marked a movement when he bade me 'Cut!'

 "I rose.

'Such the new manœuvre, Captain? I'm a novice: knowledge grows.

What, you force a card, you cheat, Sir?'

 "Never did a thunder-clap

Cause emotion, startle Thyrsis locked with Chloe in his lap,

As my word and gesture (down I flung my cards to join the pack)

Fired the man of arms, whose visage, simply red before, turned black.

"When he found his voice, he stammered 'That expression once again!'

204"'Well, you forced a card and cheated!'

 "'Possibly a factor's brain,

Busied with his all-important balance of accounts, may deem

Weighing words superfluous trouble: cheat to clerkly ears may seem

Just the joke for friends to venture: but we are not friends, you see!

When a gentleman is joked with,—if he's good at repartee,

He rejoins, as do I—Sirrah, on your knees, withdraw in full!

Beg my pardon, or be sure a kindly bullet through your skull

Lets in light and teaches manners to what brain it finds! Choose quick—

Have your life snuffed out or, kneeling, pray me trim yon candle-wick!'

"'Well, you cheated!'

 "Then outbroke a howl from all the friends around.

To his feet sprang each in fury, fists were clenched and teeth were ground.

'End it! no time like the present! Captain, yours were our disgrace!

No delay, begin and finish! Stand back, leave the pair a space!

Let civilians be instructed: henceforth simply ply the pen,

Fly the sword! This clerk's no swordsman? Suit him with a pistol, then!

Even odds! A dozen paces 'twixt the most and least expert

Make a dwarf a giant's equal: nay, the dwarf, if he's alert,

Likelier hits the broader target!'

205 "Up we stood accordingly.

As they handed me the weapon, such was my soul's thirst to try

Then and there conclusions with this bully, tread on and stamp out

Every spark of his existence, that,—crept close to, curled about

By that toying tempting teasing fool-fore-finger's middle joint,—

Don't you guess?—the trigger yielded. Gone my chance! and at the point

Of such prime success moreover: scarce an inch above his head

Went my ball to hit the wainscot. He was living, I was dead.

"Up he marched in flaming triumph—'twas his right, mind!—up, within

Just an arm's length. 'Now, my clerkling,' chuckled Cocky with a grin

As the levelled piece quite touched me, 'Now, Sir Counting-House, repeat

That expression which I told you proved bad manners! Did I cheat?'

"'Cheat you did, you knew you cheated, and, this moment, know as well.

As for me, my homely breeding bids you—fire and go to Hell!'

"Twice the muzzle touched my forehead. Heavy barrel, flurried wrist,

Either spoils a steady lifting. Thrice: then, 'Laugh at Hell who list,

206
I can't! God's no fable either. Did this boy's eye wink once? No!

There's no standing him and Hell and God all three against me,—so,

I did cheat!'

 "And down he threw the pistol, out rushed—by the door

Possibly, but, as for knowledge if by chimney, roof or floor,

He effected disappearance—I'll engage no glance was sent

That way by a single starer, such a blank astonishment

Swallowed up their senses: as for speaking—mute they stood as mice.

"Mute not long, though! Such reaction, such a hubbub in a trice!

'Rogue and rascal! Who'd have thought it? What's to be expected next,

When His Majesty's Commission serves a sharper as pretext

For.... But where's the need of wasting time now? Nought requires delay:

Punishment the Service cries for: let disgrace be wiped away

Publicly, in good broad daylight! Resignation? No, indeed

Drum and fife must play the Rogue's March, rank and file be free to speed

Tardy marching on the rogue's part by appliance in the rear

—Kicks administered shall right this wronged civilian,—never fear,

Mister Clive, for—though a clerk—you bore yourself—suppose we say—

Just as would beseem a soldier!'

 "'Gentlemen, attention—pray!

First, one word!'

207 "I passed each speaker severally in review.

When I had precise their number, names and styles, and fully knew

Over whom my supervision thenceforth must extend,—why, then——

"'Some five minutes since, my life lay—as you all saw, gentlemen—

At the mercy of your friend there. Not a single voice was raised

In arrest of judgment, not one tongue—before my powder blazed—

Ventured "Can it be the youngster blundered, really seemed to mark

Some irregular proceeding? We conjecture in the dark,

Guess at random,—still, for sake of fair play—what if for a freak,

In a fit of absence,—such things have been!—if our friend proved weak

—What's the phrase?—corrected fortune! Look into the case, at least!"

Who dared interpose between the altar's victim and the priest?

Yet he spared me! You eleven! Whosoever, all or each,

To the disadvantage of the man who spared me, utters speech

—To his face, behind his back,—that speaker has to do with me:

Me who promise, if positions change and mine the chance should be,

Not to imitate your friend and waive advantage!'

 "Twenty-five

Years ago this matter happened: and 'tis certain," added Clive,

208
"Never, to my knowledge, did Sir Cocky have a single breath

Breathed against him: lips were closed throughout his life, or since his death,

For if he be dead or living I can tell no more than you.

All I know is—Cocky had one chance more; how he used it,—grew

Out of such unlucky habits, or relapsed, and back again

Brought the late-ejected devil with a score more in his train,—

That's for you to judge. Reprieval I procured, at any rate.

Ugh—the memory of that minute's fear makes gooseflesh rise! Why prate

Longer? You've my story, there's your instance: fear I did, you see!"

"Well"—I hardly kept from laughing—"if I see it, thanks must be

Wholly to your Lordship's candor. Not that—in a common case—

When a bully caught at cheating thrusts a pistol in one's face,

I should underrate, believe me, such a trial to the nerve!

'Tis no joke, at one-and-twenty, for a youth to stand nor swerve.

Fear I naturally look for—unless, of all men alive,

I am forced to make exception when I come to Robert Clive.

Since at Arcot, Plassy, elsewhere, he and death—the whole world knows—

Came to somewhat closer quarters."

 Quarters? Had we come to blows,

Clive and I, you had not wondered—up he sprang so, out he rapped

Such a round of oaths—no matter! I'll endeavor to adapt

To our modern usage words he—well, 'twas friendly license—flung

At me like so many fire-balls, fast as he could wag his tongue.

209"You—a soldier? You—at Plassy? Yours the faculty to nick

Instantaneously occasion when your foe, if lightning-quick,

—At his mercy, at his malice,—has you, through some stupid inch

Undefended in your bulwark? Thus laid open,—not to flinch

—That needs courage, you'll concede me. Then, look here! Suppose the man,

Checking his advance, his weapon still extended, not a span

Distant from my temple,—curse him!—quietly had bade me 'There!

Keep your life, calumniator!—worthless life I freely spare:

Mine you freely would have taken—murdered me and my good fame

Both at once—and all the better! Go, and thank your own bad aim

Which permits me to forgive you!' What if, with such words as these,

He had cast away his weapon? How should I have borne me, please?

Nay, I'll spare you pains and tell you. This, and only this, remained—

Pick his weapon up and use it on myself. I so had gained

Sleep the earlier, leaving England probably to pay on still

Rent and taxes for half India, tenant at the Frenchman's will."

"Such the turn," said I, "the matter takes with you? Then I abate

—No, by not one jot nor tittle,—of your act my estimate.

Fear—I wish I could detect there: courage fronts me, plain enough—

Call it desperation, madness—never mind! for here's in rough

210
Why, had mine been such a trial, fear had overcome disgrace.

True, disgrace were hard to bear: but such a rush against God's face

—None of that for me, Lord Plassy, since I go to church at times,

Say the creed my mother taught me! Many years in foreign climes

Rub some marks away—not all, though! We poor sinners reach life's brink,

Overlook what rolls beneath it, recklessly enough, but think

There's advantage in what's left us—ground to stand on, time to call

'Lord, have mercy!' ere we topple over—do not leap, that's all!"

Oh, he made no answer,—re-absorbed into his cloud. I caught

Something like "Yes—courage: only fools will call it fear."

 If aught

Comfort you, my great unhappy hero Clive, in that I heard,

Next week, how your own hand dealt you doom, and uttered just the word

"Fearfully courageous!"—this, be sure, and nothing else I groaned.

I'm no Clive, nor parson either: Clive's worst deed—we'll hope condoned.

211

ГЛАВА IV

СОЦИАЛЬНЫЕ АСПЕКТЫ АНГЛИЙСКОЙ ЖИЗНИ

Поэзия Браунинга не представляет столь полной панорамы фаз общественной жизни в Англии, как в Италии, возможно, потому, что английскому характеру присущи уравновешенность и основательность, которые не способствуют проявлению столь большого разнообразия настроений, какое можно встретить у своеобразного артистического темперамента итальянцев, особенно эпохи Возрождения. Даже такие беспорядочные события, как убийства, имеют свои философские последствия, которые показывают их полезность в божественном мироустройстве, в то время как несчастные любовные истории оказывают столь благотворное влияние на характер, что они лишаются значительной доли своей трагической скорби. Существует целая группа любовных стихотворений без определенного места действия, которые можно было бы счесть английскими по духу. Не требуется большого воображения, чтобы представить себе влюбленного, поющего столь возвышенную песнь в «Одном способе любви», как англичанина:—

I

212
All June I bound the rose in sheaves.

Now, rose by rose, I strip the leaves

And strew them where Pauline may pass.

She will not turn aside? Alas!

Let them lie. Suppose they die?

The chance was they might take her eye.

II

How many a month I strove to suit

These stubborn fingers to the lute!

To-day I venture all I know.

She will not hear my music? So!

Break the string; fold music's wing:

Suppose Pauline had bade me sing!

III

My whole life long I learned to love.

This hour my utmost art I prove

And speak my passion—heaven or hell?

She will not give me heaven? 'Tis well!

Lose who may—I still can say,

Those who win heaven, blest are they!

И разве это обращение с «хорошенькой женщиной» не является в высшей степени английским?

ХОРОШЕНЬКАЯ ЖЕНЩИНА

I

That fawn-skin-dappled hair of hers,

And the blue eye

Dear and dewy,

And that infantine fresh air of hers!

213

II

To think men cannot take you, Sweet,

And enfold you,

Ay, and hold you,

And so keep you what they make you, Sweet!

III

You like us for a glance, you know—

For a word's sake

Or a sword's sake,

All's the same, whate'er the chance, you know.

IV

And in turn we make you ours, we say—

You and youth too,

Eyes and mouth too,

All the face composed of flowers, we say.

V

All's our own, to make the most of, Sweet—

Sing and say for,

Watch and pray for,

Keep a secret or go boast of, Sweet!

VI

But for loving, why, you would not, Sweet,

Though we prayed you,

Paid you, brayed you

In a mortar—for you could not, Sweet!

VII

So, we leave the sweet face fondly there:

Be its beauty

Its sole duty!

Let all hope of grace beyond, lie there!

214

VIII

And while the face lies quiet there,

Who shall wonder

That I ponder

A conclusion? I will try it there.

IX

As,—why must one, for the love foregone,

Scout mere liking?

Thunder-striking

Earth,—the heaven, we looked above for, gone!

X

Why, with beauty, needs there money be,

Love with liking?

Crush the fly-king

In his gauze, because no honey-bee?

XI

May not liking be so simple-sweet,

If love grew there

'Twould undo there

All that breaks the cheek to dimples sweet?

XII

Is the creature too imperfect, say?

Would you mend it

And so end it?

Since not all addition perfects aye!

XIII

Or is it of its kind, perhaps,

Just perfection—

Whence, rejection

Of a grace not to its mind, perhaps?

215

XIV

Shall we burn up, tread that face at once

Into tinder,

And so hinder

Sparks from kindling all the place at once?

XV

Or else kiss away one's soul on her?

Your love-fancies!

—A sick man sees

Truer, when his hot eyes roll on her!

XVI

Thus the craftsman thinks to grace the rose,—

Plucks a mould-flower

For his gold flower,

Uses fine things that efface the rose:

XVII

Rosy rubies make its cup more rose,

Precious metals

Ape the petals,—

Last, some old king locks it up, morose!

XVIII

Then how grace a rose? I know a way!

Leave it, rather.

Must you gather?

Smell, kiss, wear it—at last, throw away!

«Последнюю прогулку верхом» можно привести как еще один пример философии, которую англичанин, или, во всяком случае, Браунинг, может извлечь из более или менее болезненного эпизода.

216

ПОСЛЕДНЯЯ ПРОГУЛКА ВЕРХОМ

I

I said—Then, dearest, since 'tis so,

Since now at length my fate I know,

Since nothing all my love avails,

Since all my life seemed meant for, fails,

Since this was written and needs must be—

My whole heart rises up to bless

Your name in pride and thankfulness!

Take back the hope you gave,—I claim

Only a memory of the same,

—And this beside, if you will not blame,

Your leave for one more last ride with me.

II

My mistress bent that brow of hers;

Those deep dark eyes where pride demurs

When pity would be softening through,

Fixed me a breathing-while or two

With life or death in the balance: right!

The blood replenished me again;

My last thought was at least not vain:

I and my mistress, side by side

Shall be together, breathe and ride,

So, one day more am I deified.

Who knows but the world may end to-night?

III

Hush! if you saw some western cloud

All billowy-bosomed, over-bowed

By many benedictions—sun's—

And moon's and evening-star's at once217—

And so, you, looking and loving best,

Conscious grew, your passion drew

Cloud, sunset, moonrise, star-shine too,

Down on you, near and yet more near,

Till flesh must fade for heaven was here!—

Thus leant she and lingered—joy and fear!

Thus lay she a moment on my breast.

IV

Then we began to ride. My soul

Smoothed itself out, a long-cramped scroll

Freshening and fluttering in the wind.

Past hopes already lay behind.

What need to strive with a life awry?

Had I said that, had I done this,

So might I gain, so might I miss.

Might she have loved me? just as well

She might have hated, who can tell!

Where had I been now if the worst befell?

And here we are riding, she and I.

V

Fail I alone, in words and deeds?

Why, all men strive and who succeeds?

We rode; it seemed my spirit flew,

Saw other regions, cities new,

As the world rushed by on either side.

I thought,—All labor, yet no less

Bear up beneath their unsuccess.

Look at the end of work, contrast

The petty done, the undone vast,

This present of theirs with the hopeful past!

I hoped she would love me; here we ride.

218

VI

What hand and brain went ever paired?

What heart alike conceived and dared?

What act proved all its thought had been?

What will but felt the fleshly screen?

We ride and I see her bosom heave.

There's many a crown for who can reach.

Ten lines, a stateman's life in each!

The flag stuck on a heap of bones,

A soldier's doing! what atones?

They scratch his name on the Abbey-stones.

My riding is better, by their leave.

VII

What does it all mean, poet? Well,

Your brains beat into rhythm, you tell

What we felt only; you expressed

You hold things beautiful the best,

And pace them in rhyme so, side by side.

'Tis something, nay 'tis much: but then,

Have you yourself what's best for men?

Are you—poor, sick, old ere your time—

Nearer one whit your own sublime

Than we who never have turned a rhyme?

Sing, riding's a joy! For me, I ride.

VIII

And you, great sculptor—so, you gave

A score of years to Art, her slave,

And that's your Venus, whence we turn

To yonder girl that fords the burn!

You acquiesce, and shall I repine?

What, man of music, you grown grey

With notes and nothing else to say,

219
Is this your sole praise from a friend,

"Greatly his opera's strains intend,

But in music we know how fashions end!"

I gave my youth; but we ride, in fine.

IX

Who knows what's fit for us? Had fate

Proposed bliss here should sublimate

My being—had I signed the bond—

Still one must lead some life beyond,

Have a bliss to die with, dim-descried.

This foot once planted on the goal,

This glory-garland round my soul,

Could I descry such? Try and test!

I sink back shuddering from the quest.

Earth being so good, would heaven seem best?

Now, heaven and she are beyond this ride.

X

And yet—she has not spoke so long!

What if heaven be that, fair and strong

At life's best, with our eyes upturned

Whither life's flower is first discerned,

We, fixed so, ever should so abide?

What if we still ride on, we two

With life for ever old yet new,

Changed not in kind but in degree,

The instant made eternity,—

And heaven just prove that I and she

Ride, ride together, for ever ride?

«Жена Джеймса Ли» также английская по духу, как достаточно ясно указывает английское имя, хотя действие происходит за пределами Англии. Эта жена переживает агонию из-за неверного мужа, но она не замышляет мести ни ему, ни другим женщинам, которые его привлекают. Она понимает, что его натура не глубока и не серьезна, как ее собственная, и в своем высшем порыве она видит, что ее собственная натура возвысилась благодаря ее искреннему и верному чувству, что это приобретение для нее самой является ее наградой, или станет ею в каком-то будущем состоянии. Строфы, выражающие эту мысль, — одни из самых прекрасных в поэме.

СРЕДИ СКАЛ

I

Oh, good gigantic smile o' the brown old earth,

This autumn morning! How he sets his bones

To bask i' the sun, and thrusts out knees and feet

For the ripple to run over in its mirth;

Listening the while, where on the heap of stones

The white breast of the sea-lark twitters sweet.

II

That is the doctrine, simple, ancient, true;

Such is life's trial, as old earth smiles and knows.

If you loved only what were worth your love,

Love were clear gain, and wholly well for you:

Make the low nature better by your throes!

Give earth yourself, go up for gain above!

221

Две из более длинных поэм имеют отчетливо английские декорации: «Пятно на гербе» и «Альбом постоялого двора»; в то время как из более коротких «Нед Брэттс» имеет английскую тему, а «Халберт и Хоб», хотя и не основана на английском сюжете, была помещена Браунингом в английскую мизансцену.

В «Пятне» мы получаем представление об аристократической Англии XVIII века. Поместье, которым управлял лорд Трешем, было одним из тех типичных сельских королевств, которые веками были столь заметной чертой английской жизни и которые благодаря собраниям знати, часто проходившим в их стенах, оказывали мощное влияние на политическую жизнь. Пьеса открывается разговором группы слуг, составлявших домохозяйство этих величественных заведений. Не было редкостью, чтобы слуги знатных людей допускались к близости с семьей, как это было в случае с Джерардом. Они часто были людьми высшего сорта, которых едва ли можно было классифицировать как слуг в том смысле, который, к сожалению, придается этому слову сегодня.

Помимо дома и парка, которые фигурируют в пьесе, такое поместье имело много акров земли, отведенных под сельское хозяйство — часть ее, называемая доменом, возделывалась в пользу владельца, а часть земли находилась в вилланстве, которую несвободные арендаторы, называемые вилланами, могли обрабатывать для себя. Вся эта земля могла быть одним большим участком, или домен мог быть отделен от остальной. Мертон говорит об их доменах, соприкасающихся друг с другом. Над вилланами председательствовал бейлиф, который строго следил за тем, чтобы они выполняли свою работу пунктуально. Его обязанности были многочисленны, ибо он руководил пахотой, посевом и жатвой, выдавал семена, следил за урожаем, собирал и присматривал за скотом и лошадьми. Церковь, мельница и постоялый двор часто включались в такое поместье.

Английская усадьба

Гордость своим древним происхождением была, конечно, свойственна знатным семьям, хотя, вероятно, немногие из них могли похвастаться, как Трешем, тем, что на их гербе не было пятна. Некоторые писатели даже заявляли, что большинство дворян происходят от торговцев. Согласно одному из них: «Основная масса нашего пэрства сравнительно современна, что касается титулов; но оно не менее благородно от того, что было пополнено в столь значительной степени из рядов почетного труда. В старые времена богатство и торговля Лондона, которыми управляли энергичные и предприимчивые люди, были плодовитым источником пэрств. Так, графство Корнуоллис было основано Томасом Корнуоллисом, купцом из Чипсайда; графство Эссекс — Уильямом Кейпелом, суконщиком; а графство Крейвен — Уильямом Крейвеном, купцом-портным. Современный граф Уорик происходит не от «делателя королей», а от Уильяма Гревилла, торговца шерстью; в то время как современные герцоги Нортумберлендские находят своего главу не в Перси, а в Хью Смитсоне, почтенном лондонском аптекаре. Основатели семей Дартмут, Рэднор, Дьюси и Помфрет были соответственно скорняком, шелковым фабрикантом, купцом-портным и каледонским купцом; в то время как основатели пэрств Танкервиль, Дормер и Ковентри были галантерейщиками. Предки графа Ромни и лорда Дадли и Уорда были ювелирами и часовщиками; а лорд Дакр был банкиром во времена правления Карла I, как лорд Оверстоун — во времена правления королевы Виктории. Эдвард Осборн, основатель герцогства Лидс, был учеником Уильяма Хьюэта, богатого суконщика на Лондонском мосту, чью единственную дочь он мужественно спас от утопления, прыгнув за ней в Темзу, и в конце концов женился на ней. Среди других пэрств, основанных торговлей, — Фицуильям, Ли, Петр, Каупер, Дарнли, Хилл и Каррингтон».

Возможно, можно сказать, что воображаемый дом Трешема находит свое самое близкое соответствие в семье Сидни, на протяжении многих поколений владельцах Пенсхерста, с традиционным характером, согласно которому мужчины были все храбрыми, а женщины — все чистыми. Сэр Филип Сидни сам был образцом всех добродетелей семьи, в то время как забота его отца о его надлежащем воспитании была не похожа на заботу Трешема о Милдред. По словам недавнего писателя: «Самый известный отпрыск этого кентского дома был прежде всего моральным и интеллектуальным продуктом Пенсхерст-Плейс. В парке до сих пор можно увидеть аллею деревьев, под которой отец во время своих послеобеденных прогулок с мальчиком проверял его запоминание утренних уроков, выученных с наставником. Там же он внушал юноше те максимы для ведения жизни, которые впоследствии были подчеркнуты в переписке, до сих пор сохранившейся в архивах Пенсхерста».

«Филип должен был начинать каждый день с вознесения своего разума к Всевышнему в сердечной молитве, а также прочувствованного переваривания всего, о чем он молился. Он также должен был, рано или поздно, быть послушным другим, чтобы в должное время другие могли повиноваться ему. Секрет всякого успеха заключался в умеренной диете с редким употреблением вина. Мрачного чела, однако, следовало избегать. Скорее юноша должен был предаваться веселью, чтобы не выродиться от своего отца. Прежде всего он должен был беречь свой ум от язвительных слов, или, по правде говоря, от слишком большого разговора любого рода. Разве природа не оградила язык зубами, а губы волосами как поводьями и уздечками против вольного использования языка. Учитывая это, он должен был быть уверен, что не скажет неправды даже в мелочах; ибо это был дурной обычай, и не могло быть большего упрека джентльмену, чем считаться лжецом. Noblesse oblige составляло лейтмотив устных и письменных наставлений, которыми будущий сэр Филип Сидни был отечески снабжен. От своей матери, леди Мэри Дадли, мальчик также должен был помнить, что он благородной крови. Пусть он остерегается, поэтому, из-за лени и порока, считаться пятном на своем роде».

Более того, братские и сестринские отношения Трешема и Милдред не похожи на отношения сэра Филипа Сидни и его сестры Мэри. Они учились и работали вместе в большом сочувствии, нарушенном только трагической судьбой сэра Филипа. Хотя образование женщин в те дни было преимущественно домашним, с поверхностным знанием достижений, все же были исключительные девушки, которые стремились к знаниям и которые становились блестящими женщинами. Милдред под опекой своего брата обещала стать одной из таких.

Идеалы Сидни, это правда, были идеалами шестнадцатого века. Идеалы восемнадцатого века были пословично низкими. Англия тогда еще не оправилась от легкомыслия, начавшегося после Реставрации. Вялость и неверие среди духовенства, а также распущенность нравов в обществе были печально известны, но эта дегенерация не могла быть всеобщей. Всегда есть несколько Ноев и их семей, оставшихся, чтобы снова заселить мир праведностью после потопа вырождения, и Браунинг совершенно прав в своем изображении рыцаря восемнадцатого века sans peur et sans reproche, который защищает честь своего дома своим мечом из-за своих высоких моральных идеалов. Кроме того, методистское возрождение, возглавляемое Уэсли, постоянно набирало силу. Оно затронуло не только людей среднего и низшего классов, спасая их от грубости ума и манер, но оно повлияло на установленную церковь к лучшему и оставило свой след на высших классах. «Религия, долго презираемая и порицаемая титулованными и великими», — пишет Уизроу, — «начала получать признание и поддержку со стороны людей, занимающих высокое положение в советах нации. Многие дамы высокого ранга стали набожными христианами. Новый элемент сдержанности, принуждающий по крайней мере к некоторому внешнему уважению к приличиям жизни и соблюдению религии, ощущался при дворе, где слишком долго царили коррупция и влияние через заднее крыльцо».

Как и все его рода, независимо от века, Трешем более чем доволен мыслью о союзе между своим домом и благородным домом, к которому принадлежал Мертон. Юность Милдред не была препятствием, ибо браки часто заключались в те дни между маленькими мальчиками и девочками. Дедушка и бабушка автора по английской линии поженились в возрасте шестнадцати и пятнадцати лет соответственно в пределах девятнадцатого века.

Первые две сцены пьесы представляют эпизоды, полностью иллюстрирующие жизнь, которую вели «сливки общества».

АКТ I

Сцена I. — Интерьер домика в парке лорда Трешема. Множество слуг столпились у окна, откуда, как предполагается, открывается вид на вход в его особняк.

Джерард, смотритель, спиной к столу, на котором стоят фляги и т. д.

1-й слуга. Ну же! Толкайтесь, друзья, а потом вы повалите меня! — Зачем? Кто-нибудь слышит шаг бегущего или топот коня, или скрип колес кареты? Прибыл ли граф или хотя бы его младший герольд? Но ни в ком из вас нет воспитания, кроме Джерарда вон там: здесь еще есть полместа, старый Джерард!

Джерард. Оставьте свои любезности, мой друг. Здесь мое место.

2-й слуга. Ну, Джерард, выкладывай! Что делает тебя угрюмым в этот день из всех дней в году? Сегодня тот молодой, богатый, щедрый, красивый граф Мертон, которого одного только и прочат в пару к нашей леди Милдред по всей округе, приезжает сюда во всем блеске, чтобы просить руки сестры нашего господина?

Джерард. Ну и что?

2-й слуга. Ну и что? Как это — что? Ты, с которым она говорит, если встречает, твоя милость, улыбается, когда ты раздвигаешь ветви, чтобы пропустить ее через лесные тропинки, ты, всегда любимчик за свои никакие заслуги, ты слышал эти три дня, как граф Мертон просит положить свое сердце, и дом, и обширные земли к ногам леди Милдред: и пока мы втискиваемся в мышиную нору, чтобы не пропустить ни одного поклона самого последнего пажа в его свите, ты сидишь в стороне — «вот граф», говорю я — «ну и что», говоришь ты!

3-й слуга. Готов поспорить, он позволил обоим лебедям быть прирученными для леди Милдред, чтобы они проплыли через водопад и достигли реки!

Джерард. Ральф! Разве завтра не мой день инспекции для тебя и твоих ястребов?

4-й слуга. Оставьте Джерарда! Он грубоват, как приклад его резного черного арбалета. Ха, смотрите теперь, пока мы спорим с ним, смотрите! Хорошо сделано, ну разве это не начало, теперь, с целью?

1-й слуга. Наши слуги выглядят так изысканно — это утешение. Господи, как Ричард держится со своим белым посохом! Разве какой-нибудь негодяй сзади не ткнет его, чтобы он выпрямился?

4-й слуга. Он просто кланяется, дурак! Человек графа согнул нас ниже вот на столько.

1-й слуга. Это утешение. Вот это кавалькада!

3-й слуга. Я не вижу, почему Ричард и его отряд шелковых и серебряных лакеев там должны находить свои надушенные персоны столь незаменимыми в праздничные дни! Опозорило бы это нашу семью, если бы я, например, стоял — в правой руке выводок шведских ястребов, свора борзых в левой?

Джерард. — С Хью, дровосеком, в качестве поддержки, в его правой руке — сучкорез, в левой — ножницы для кустарника!

3-й слуга. Прочь от тебя, краб! Что дальше, что дальше? Граф!

1-й слуга. О Уолтер, конюх, наши лошади, соответствуют ли они лошадям графа? Увы, та первая пара из шести — они бьют копытом землю — Ах Уолтер! и та скотина прямо на своих задних ногах у колеса!

6-й слуга. Да — да! Ты, Филип, особый мастер, я слышал, по супам и соусам: что тебе лошадь? Замечаешь того зверя, которого они так хитро втиснули в середину? — тогда, Филип, заметь еще вот что; у него нет ноги, чтобы стоять!

1-й слуга. Нет? Это утешение.

2-й слуга. Тише, повар! Граф сходит. Ну, Джерард, посмотри хотя бы на графа! Иди, вот это статный мужчина, я надеюсь! Почему, Ральф, ни у одного сокола, поляка или шведа, нет более звездного глаза.

3-й слуга. Его глаза голубые: но оставь моих ястребов в покое!

4-й слуга. Такой молодой, и все же такой высокий и статный!

5-й слуга. Вот сам лорд Трешем! Вот теперь — вот каким должен быть дворянин! Он старше, серьезнее, величественнее, он больше похож на главу дома.

2-й слуга. Но ты бы не хотел, чтобы мальчик — а кто такой граф рядом с ним? — слишком рано обладал этой величественностью?

1-й слуга. Наш господин берет его за руку — Ричард и его белый посох в движении — назад отступают наши люди — (тш! — там Тимоти наверняка запутается в своих лентах, и у Питера проклятая розетка отрывается!) — Наконец я вижу спину нашего лорда и его друга; и вся прекрасная яркая компания смыкается вокруг них — они входят!

[Спрыгивая с оконной скамьи и направляясь к столу и его кувшинам.]

Здоровья, долгой жизни, великой радости нашему лорду Трешему и его дому!

6-й слуга. Мой отец первым возил его отца ко двору, после дня его свадьбы — да, возил!

2-й слуга. Боже благослови лорда Трешема, леди Милдред и графа! Сюда, Джерард, подавай свой кубок!

Джерард. Пейте, мальчики! Не обращайте на меня внимания — со мной не все в порядке — пейте!

2-й слуга [в сторону]. Он расстроен теперь, что позволил представлению ускользнуть! [Джерарду.] Помни, что граф возвращается этим путем.

Джерард. Этим путем?

2-й слуга. Именно так.

Джерард. Тогда мой путь здесь.

[Уходит.]

2-й слуга. Старый Джерард скоро умрет — запомните, я сказал это! Он привык заботиться о самой ничтожной вещи, которая касалась чести дома, ни один глаз, кроме его, не мог видеть в чем дело: и по поводу дела, имеющего едва ли четверть этой важности, Джерард извел бы плоть и кости в заботах о том, что это правильно, а то нет, такой пункт приличия, и такая мера по правилу — он знал такие тонкости, ни один герольд больше: а теперь — вы видите его настроение: он умрет!

2-й слуга. Боже помоги ему! Кто идет в большой зал для слуг, чтобы услышать, что происходит внутри? Они бы последовали за лордом Трешемом в салон.

3-й слуга. Я!

4-й слуга. Я! Оставьте Фрэнка в покое, чтобы он уловил у двери какой-нибудь намек на то, как идут переговоры внутри! Процветания великому дому еще раз! Вот последняя капля!

1-й слуга. Получай! Мальчики, ура!

232

Сцена II. — Салон в особняке.

Входят лорд Трешем, лорд Мертон, Остин и Гвендолен.

Трешем. Я приветствую вас, лорд Мертон, еще раз, под этим моим родовым кровом. Ваше имя — благородное среди благороднейших само по себе, но принимающее в вашей персоне, как утверждает слава, новую цену и блеск, — (как тот драгоценный камень, который вы носите, переданный от сотни рыцарских грудей, свежеотчеканенный и оправленный и закрепленный своим последним владельцем, кажется, разгорается в сердце) — ваше имя заслужило бы вам приветствие!

Мертон. Спасибо!

Трешем. — Но добавьте к этому достоинство, грацию и благородство вашего предложения об объединении обоих наших домов еще теснее, чем уважение объединяет их сейчас — добавьте это, и вы должны даровать еще одну милость, и не самую малую — думать о том приветствии, которое я должен дать; — оно дано! Мой лорд, мой единственный брат, Остин: он человек короля. Наша кузина, леди Гвендолен — помолвлена с Остином: все они ваши.

Мертон. Я благодарю вас — меньше за выраженные похвалы, которые ваша печать, и только она, подтверждает — запрещает мне отбрасывать от себя... к сердцу я принимаю вашу похвалу... но похвала меньше требует моей благодарности, чем снисходительная проницательность, которую она подразумевает в отношении того, что должно быть самым важным для того, кто приходит, как я, с голым разрешением просить, взвешенными и измеренными бесстрастными словами, дар, который, если он будет так же спокойно отвергнут, он должен отозвать, с отчаянием на щеке, с отчаянием в душе. Что я осмеливаюсь просить твердо, почти смело, почти с уверенностью этот дар, я должен поблагодарить вас. Да, лорд Трешем, я люблю вашу сестру — как вы хотели бы, чтобы любили эту леди... о больше, больше я люблю ее! Богатство, ранг, все, что мир думает обо мне, они ваши, вы знаете, чтобы держать или расстаться с ними, по вашему выбору — но даруйте мое истинное я, меня без акра земли, куска золота, имени вчерашнего дня, даруйте мне эту леди, и вы... Смерть или жизнь?

Гвендолен [в сторону Остину]. Ну, это любовь, Остин!

Остин. Он такой молодой!

Гвендолен. Молодой? Достаточно старый, я думаю, чтобы наполовину догадаться, что он никогда не получил бы входа сюда, если бы весь этот страх и трепет были нужны.

Остин. Тише! Он краснеет.

Гвендолен. Заметь его, Остин; это настоящая любовь! Наша должна начаться снова.

Трешем. Мы присядем, мой лорд. Всегда с лучшей заслугой идет робость. Я могу говорить прямо и не быть превратно понятым. То, что я полностью удовлетворен вами по этому случаю, когда глаз сокола был бы тусклым по сравнению с моим в поиске недостатков, это кое-что. Рука Милдред принадлежит ей, чтобы дать или отказать.

Мертон. Но вы, вы даруете мое прошение? У меня есть ваше слово, если ее?

Трешем. Мое лучшее слово, если ее поощряет вас. Я верю, что так и будет. Вы видели леди Милдред, кстати?

Мертон. Я... я... наши два домена, помните, соприкасаются; я привык бродить беззаботно за своей подстреленной дичью: цапля, поднятая глубоко в моих лесах, протащила свое сломанное крыло через чащи и поляны на милю в ваших, — или еще какой-нибудь плохо прирученный ястреб совершил полет и заманил меня за собой с дерева на дерево, я не заметил куда. Я наткнулся на чудесную красоту леди непреднамеренно, и — и тогда... я видел ее.

Гвендолен [в сторону Остину]. Заметь этот способ запинаться, говоря это, что, когда леди проходила, он, имея глаза, видел ее! Ты бы сказал — «В такой-то день я осмотрел ее, с головы до ног; заметил красное, где красного не должно было быть, снаружи ее локтя; но был доволен в целом». Пусть такой непочтительный разговор будет уроком на будущее!

Трешем. Что сказать, может быть сказано кратко. Она никогда не знала материнской заботы; я стою и за отца тоже. Ее красота не чужда вам, кажется — вы не можете знать доброе и нежное сердце, его девичье доверие и его женскую постоянность, как чистое, но страстное, как спокойное, но доброе, как серьезное, но радостное, как сдержанное, но свободное как свет, где друзья — как пропитанное знаниями, которые мир больше всего ценит, но самое простое, но... можно было бы знать, что я говорил о Милдред — так мы, братья, говорим!

Мертон. Я благодарю вас.

Трешем. Одним словом, контроль не для этой леди; но ее желание угодить мне опережает в своей тонкости мою способность быть довольным: она сама создает потребность, которую намеревается удовлетворить. Мое сердце предпочитает ваше прошение ей, как если бы оно было его собственным. Могу ли я сказать больше?

Мертон. Больше нет — спасибо, спасибо — больше нет!

Трешем. Это дело тогда обсуждено...

Мертон. — Мы не будем тратить дыхание ни на что менее ценное. Я под крышей, которая держит ее: пока я думал об этом, моя речь к вам блуждала — как она не должна делать, так как от того, как вы благоволите ко мне, я стою или падаю. Я молю вас позволить мне откланяться!

Трешем. С меньшим сожалением это позволено, что снова мы встретимся, я надеюсь, так скоро.

Мертон. Мы? снова? — Ах да, простите меня — когда вы... вы увенчаете свою доброту, немедленно известив меня, когда... если... леди назначит день для меня, чтобы ждать вас — и ее.

Трешем. Как только я буду ознакомлен с ее мыслями о вашем предложении — как бы они ни склонялись — посланник принесет вам результат.

Мертон. Вы не можете привязать меня больше к себе, мой лорд. Прощайте, пока мы не возобновим... я верю, возобновим беседу, чтобы никогда больше не расставаться.

Трешем. Так тому и быть!

Мертон. Вы, леди, вы, сэр, примите мое смиренное приветствие!

Гвендолен и Остин. Спасибо!

Трешем. Внутри!

[Слуги входят. Трешем провожает Мертона к двери. Тем временем Остин замечает,

Здесь у меня преимущество перед графом, признайтесь теперь! Я бы не думал, что все безопасно, потому что брат моей леди был моим другом! Почему, он уверен в ней — «скажите вы, да» — «Она не скажет, нет», — к чему это ведет кроме? Я должен был молить брата, «произнесите эту речь, ради Неба убедите ее в этом — вставьте это — не забудьте, как вы бы спасли меня, ту другую вещь, — затем запишите, что она говорит, и как она выглядит, и если она улыбается, и» (вполголоса) «Только пусть она примет меня, а вы и весь мир откажите мне, если осмелитесь!»

Гвендолен. Таким путем ты бы пошел, друг Остин? Какой позор, что я была твоей кузиной, кротко с самого начала твоей невестой, и весь этот пыл ушел впустую! Ты знаешь, что говоришь разумно сегодня? Граф — дурак.

Остин. Вот Торольд. Скажи ему это!

Трешем [возвращаясь]. Ну, голоса, голоса! Тсс! Леди прежде всего! Как он кажется? — не кажется ли он... ну, вера дает обману смертельный удар, когда бы они ни вступили в бой! Долой обман, вверх с верой! Как кажется граф? Имя! Герб! Если бы вы знали их ценность, как вы никогда не узнаете! ну — граф?

Гвендолен. Он молод.

Трешем. Кто она? Младенец, кроме сердца и мозга. Молодой! Милдред четырнадцать, заметьте! И вы... Остин, сколько ей лет?

Гвендолен. Вот вам такт! Я имела в виду, что быть молодым — хорошее оправдание, если кто-то обвинит его...

Трешем. Ну?

Гвендолен. — В недостатке ума.

Трешем. Ему не хватило ума? Где бы ему не хватило ума, если угодно?

Гвендолен. В том, чтобы стоять прямее, чем жезл стюарда, и произносить вам утомительнейшую речь, вместо того чтобы проскользнуть на мою сторону и тихо прошептать мне на ухо: «Милая леди, ваш кузен там причинит мне вред, о котором он мало мечтает: он поглощен, я вижу, моим старым именем и славой — будьте уверены, он оставит мою Милдред, когда его лучший рассказ обо мне закончится, в полной уверенности, что я ношу парик моего деда по обеим щекам. Я пропал, если ваша любезность не соблаговолит»...

Трешем. ... «Дать лучший из лучших рассказов, самой себе, обо мне и моих недостатках». Вы правы! Он должен был сказать то, что теперь я говорю за него. Вон то золотое существо, вы поможете нам всем? Вот Остин собирается поручиться за многое, но вы — вы... то, что знает только Остин! Поднимайтесь, все трое: она в библиотеке, без сомнения, ибо день быстро проходит. Идите вперед!

Гвендолен. Остин, как мы должны —!

Трешем. Должны что? Должны говорить правду, злобный язык! Обнаружьте один недостаток в нем! Я вызываю вас!

Гвендолен. Колдовство — это недостаток в нем, ибо вы околдованы.

Трешем. Что нам срочно нужно получить, это чтобы она скоро приняла его — скажем, завтра — самое позднее послезавтра.

Гвендолен. Никогда не учите меня!

Трешем. Идите! — Он не в ваших добрых милостях, так как, право слово, он не стоял так, как будто собирался взять нас штурмом своими совершенствами! Вы за спокойную, мужественно уверенную подобающую уверенность! — Заставьте ее сказать «завтра», и я дам вам... я дам вам черную Урганду, чтобы ее испортили баловством и улитками. Хотите? Идите!

История любви Милдред и Мертона — общечеловеческая, и не принадлежит ни одной стране или ни одному периоду цивилизации больше, чем другому, но отношение всех актеров в трагедии принадлежит отчетливо той фазе моральной культуры, которую мы видели проиллюстрированной в юности сэра Филипа Сидни, и характерно для английских способов мышления всякий раз, когда их моральная сила выходит на первый план, как, например, в пуританской мысли кромвелевской эпохи.

Пьеса в некотором смысле является проблемной, хотя для большинства современных читателей трагедия ее финала — слишком ужасное следствие греха. Драматически и психически, однако, трагедия гораздо более неизбежна, чем трагедия Ромео и Джульетты, о любви которых естественно думать в той же связи. Катастрофа в пьесе Шекспира почти механически подталкивается к своему завершению через простое внешнее заблуждение, которое легко можно было предотвратить. Джульетта ясно видела, где Милдред не видит, что верность глубокой и истинной любви должна торжествовать над всеми второстепенными соображениями, так что в ее случае трагедия ни в коем случае не является следствием ее слепоты. В «Пятне» отсутствие восприятия истинных ценностей в жизни делает невозможным для Милдред или Трешема действовать иначе, чем они действовали. Но, решив свою проблему в соответствии со своими взглядами, новый свет более славного дня занимается над ними.

Идеал, которым Трешем живет, движется и существует, — это гордость рождения, с честью и целомудрием в качестве его девизов. В то же время идол его жизни — его сестра Милдред, за которой он наблюдал с отцовской и материнской заботой. Когда удар по его идеалу приходит от рук этой горячо любимой сестры, неудивительно, что его разум почти покидает его. Величайшая агония, возможная для человеческой души, — это иметь свои идеалы, саму пищу, которая была поддержкой ее существования, полностью разрушенными. Идеал может быть неправильным или беспристрастным, и сквозь разруху и руины может забрезжить более широкое видение, но, если натура не является удивительно развитой, буря, которая разражается, когда идеал разбит, является подавляющей.

Было бы одинаково верно и для Милдред, что, воспитанная, как она была, и как молодые английские девушки обычно воспитываются, в большой чистоте, даже невежестве обо всем, что касается жизни, чувство ее греха было бы настолько подавляющим, что ослепило бы ее к любым возможным средствам искупления, кроме самых крайних. И действительно, разве нельзя сказать, что только те, кто может видеть, как Мертон и Гвендолен, что подлинная и верная любовь не является менее любовью, потому что, в конвенциональном смысле, она согрешила, — только те признали бы, как Трешем, действительно, делает после того, как он убил Мертона, насколько совершенной была любовь Милдред и Мертона. Грех процветает только тогда, когда неискренность наряжается в одежду любви, и в целом хорошо, что человеческие существа должны иметь постоянное чувство своей собственной и чужой неискренности, и проверять себя своей готовностью признать свою любовь перед Богом и людьми. Есть много Милдред, но мало Мертонов. Неудивительно, что Диккенс писал с таким энтузиазмом об этой пьесе, что он не знал любви, подобной любви Милдред и Мертона, никакой страсти, подобной ей.

Английский парк

Не нужно обсуждать, были ли возможны убийства в английской социальной жизни. Они возможны во всей жизни во все времена, пока мужчины и женщины позволяют своим страстям подавлять свой разум. Последний акт, однако, иллюстрирует английскую уравновешенность, о которой уже упоминалось; Трешем восстанавливает свое равновесие с расширенным видением, его спасение совершено, его душа пробуждена.

АКТ III

Сцена I. — Конец аллеи тисовых деревьев под окном Милдред. Свет виден через центральное красное стекло.

Входит Трешем через деревья.

Снова здесь! Но я не могу потерять себя. Пустошь — фруктовый сад — я пересек поляны и лощины и лесистые тропы, которые вели в зеленые дебри дикого леса, сбивая с толку мой мальчишеский авантюрный шаг. И теперь они стремятся сюда, рано или поздно; чернейшая тень разрывается, густые стволы деревьев широко открываются, и тусклая башня, от которой я бежал, снова предстает перед моим шагом: сама река положила свою руку на меня и привела меня к этому ненавистному месту. Что ж, тогда я больше не буду избегать их воли: делайте свою волю со мной! О, горько! Вырастить возвышающуюся схему счастья и увидеть ее разрушенной — было бы ничем: все люди надеются и видят свои надежды разрушенными, и скорбят некоторое время, и надеются снова. Но я... надеяться, что из такого рода, как наш, не возникнет ужасное чудовище, подобное этому, было бы так же, как если бы я надеялся, что из этих старых союзников против суверенного дня, детей более старых и еще более старых предков, чьи живые коралловые ягоды падали, как сейчас на меня, на многие баронские сюрко когда-то, на многие женские намитки — не произойдет дерева-яда, чтобы просунуть, из ада свой корень, сюда и туда свои странные змеиные руки. Зачем я пришел сюда? Что я должен делать? [Бьет колокол.] Колокол? Полночь! и это в полночь... Ах, я улавливаю — леса, река, равнины, я улавливаю ваш смысл теперь, и я повинуюсь вам! Тсс! Это дерево послужит.

[Он отступает за одно из деревьев. После паузы входит Мертон, закутанный в плащ, как прежде.]

Мертон. Не время! Выбей свой последний сладострастный удар надежды и страха, мое сердце! Я думал, часы в часовне пробили, когда я пробирался через папоротники. И так я больше не увижу восходящей мою звезду любви! О, неважно о прошлом! Тем более восхитительная задача — наблюдать, как Милдред оживает: вырывать, шип за шипом, все следы грубого запретного пути, на который моя опрометчивая любовь заманила ее! Каждый день должен видеть какой-то ее страх стертым, какую-то надежду обновленной: тогда будут сюрпризы, непредвиденные радости в запасе. Я не буду сожалеть о прошлом.

[Свет помещен наверху в пурпурном стекле.]

И смотри, мой сигнал поднимается, звезда Милдред! Я никогда не видел ее прекраснее, чем сейчас, когда она поднимается в последний раз. Если она заходит, то это для того, чтобы могло взойти обнадеживающее солнце.

[Когда он готовится взобраться на последнее дерево аллеи, Трешем хватает его за руку.]

Убери руки — крестьянин, за твой захват! Вот золото. Это была моя безумная причуда. Я сказал, что сорву ветку с белоцветущего кустарника под окном там. Возьми это и держи язык за зубами.

Трешем. В лунный свет вон там, иди со мной! Из тени!

Мертон. Я вооружен, дурак!

Трешем. Да или нет? Ты выйдешь на свет или нет? Моя рука на твоем горле — откажись!

Мертон. Этот голос! Где я слышал... нет — тот был мягким и медленным. Я пойду с тобой.

[Они продвигаются.]

Трешем. Ты вооружен: это хорошо. Объяви свое имя: кто ты?

Мертон. (Трешем! — она потеряна!)

Трешем. О, молчишь? Ты знаешь, ты ведешь себя точно так, как, в любопытных снах, которые у меня были, преступники, эта дикая земля полна ими, выглядят, когда их обнаруживают, все еще твой вид выглядел! Браво держит уверенное лицо, вор болтлив и правдоподобен, но молча раб похоти съеживался, когда я представлял это перед человеком. Твое имя!

Мертон. Я заклинаю лорда Трешема — да, целуя его ногу, если бы я мог преуспеть — чтобы он ради своего собственного блага воздержался спрашивать мое имя! Как небо над нами, его будущее благополучие или горе зависит от моего молчания! Тщетно! Я читаю твое белое неумолимое лицо. Знай меня, лорд Трешем!

[Он сбрасывает свои маскировки.]

Трешем. Мертон! [После паузы.] Вынимай теперь!

Мертон. Выслушай меня, но сначала скажи!

Трешем. Ни одного малейшего слова на твою жизнь! Будь уверен, что я задушу в твоем горле малейшее слово, которое сообщает мне, как ты живешь и все же кажешься тем, чем кажешься! Без сомнения, это ты научил Милдред все еще сохранять это лицо и грешить. Мы должны соединить руки в неистовом сочувствии, если бы ты однажды научил меня тому, чему нельзя научить, объяснил, как ты можешь жить так, и так лгать. С Божьей помощью я сохраняю, вопреки моему чувству, старую веру — жизнь, подобная твоей, все еще невозможна. Теперь вынимай!

Мертон. Не ради себя я умоляю о слушании — ради тебя, и больше всего, ради нее!

Трешем. Ха-ха, что я должен знать о твоих путях? Негодяй, подобный тебе, как нужно разжечь его гнев? Удар? — это гордость, без сомнения, для него! Один отталкивает его, не так ли? Или ставит ногу на его рот, или плюет ему в лицо! Иди! Что из этого, или все это?

Мертон. Между ним, мной и Милдред, Небо будет судьей! Могу ли я избежать этого? Воля ваша, мой лорд!

[Он вынимает меч и, после нескольких выпадов, падает.]

Трешем. Ты не ранен?

Мертон. Ты выслушаешь меня теперь!

Трешем. Но вставай!

Мертон. Ах, Трешем, разве я не говорю «ты выслушаешь меня теперь!» И что дает человеку право говорить в свою защиту перед своим ближним, кроме — я полагаю — мысли, что вскоре он может получить разрешение говорить перед своим Богом всю свою защиту?

Трешем. Не ранен? Этого не может быть! Ты не сделал никакой попытки сопротивляться мне. Где мой меч достал тебя? Почему не ответил на мои выпады? Ранен где?

Мертон. Мой лорд —

Трешем. Как он молод!

Мертон. Лорд Трешем, я очень молод, и все же я запутал другие жизни со своей. Позволь мне говорить, и поверь моей речи! Что когда я умру перед тобой вскоре, —

Трешем. Можешь ли ты остаться здесь, пока я вернусь с помощью?

Мертон. О, останься со мной! Когда я был меньше чем мальчик, я причинил тебе тяжкий вред и не знал этого — клянусь честью, не знал этого! Однажды узнав, я не мог найти того, что казалось лучшим способом исправить тебя, чем тот, который я предпринял: моя жизнь — ты чувствуешь, как меньше чем ничто было бы дарение тебе жизни, которую ты отнял! Но я думал, что мой путь лучше — только ради тебя и нее: и так как ты решил иначе, хотел бы я иметь бесконечность жизней, чтобы предложить тебе! Теперь скажи — наставь меня — думай! Можешь ли ты, из кратких минут, которые у меня остались, восполнить мое возмещение? О думай — думай! Ибо я должен выжать частичное — осмелюсь ли я сказать, прощение у тебя, прежде чем я умру?

Трешем. Я прощаю тебя.

Мертон. Подожди и обдумай это великое слово! Потому что, если ты простишь меня, я буду надеяться поговорить с тобой о — Милдред!

Трешем. Мертон, поспешность и гнев погубили нас. Не тебе следует говорить мне как о новости, что ты молод, бездумен, неспособен вспомнить прошлое. Будь же твое прощение таким же полным, как мое собственное!

Мертон. Ах, Трешем, что удар меча и капля крови или две должны привести ко всему этому! Почему, это был мой самый страх перед тобой, моя любовь к тебе — (какая страсть подобна мальчишеской к кому-то вроде тебя?) — что погубило меня! Я мечтал о тебе — ты, всесторонне одаренный, ухаживаемый везде, ученый и джентльмен. Я горел желанием связать себя с тобой: но я был молод, и твоя превосходящая репутация держала меня так далеко! О, зачем вся эта любовь? С меньшим количеством любви, мой славный вчерашний день похвалы и самых нежных слов и самых добрых взглядов, имел бы место, возможно, шесть месяцев назад. Даже сейчас, как счастливы мы были бы! И все же я знаю, мысль об этом ускользнула от тебя, Трешем! Позволь мне посмотреть тебе в лицо; я чувствую, что оно изменилось надо мной: но мои глаза остекленели. Где? где?

[Когда он пытается подняться, его глаз ловит лампу.]

Ах, Милдред! Что будет делать Милдред? Трешем, ее жизнь связана с жизнью, которая быстро истекает кровью! Я буду жить — должен жить, там, если ты только повернешь меня, я буду жить и спасу ее! Трешем — о, если бы ты только слышал! Если бы ты только слышал! Какое право было у тебя поставить бездумную ногу на ее жизнь и мою, а затем сказать, когда мы погибаем: «Если бы я подумал, все пошло бы иначе?» Мы согрешили и умираем: никогда не греши ты, лорд Трешем! ибо ты умрешь, и Бог будет судить тебя.

Трешем. Да, будь доволен! Этот процесс начат.

Мертон. А она сидит там и ждет меня! Теперь скажи ей — ты, никто другой, — скажи: я видел, как он умирал, и он прошептал: «Я люблю ее». Ты не знаешь, что значат эти три коротких слова! Скажи: любовь к ней низвергает меня в кровавую пропасть смерти вместе с воспоминаниями... Я говорю ей, не тебе, у которой не было жалости и не будет раскаяния, которая, быть может, замышляешь ее... Умри вместе со мной, дорогая Милдред! Это так просто, и ты избежишь стольких невзгод! Могу ли я лежать в покое, зная, что тебе были сказаны грубые слова, причинены еще более грубые поступки? Бессердечные люди завладеют моим сердцем, а я, скованный погребальным саваном и червями, буду, быть может, осознавать каждый удар — о Боже! — по этим губам, не в силах сорвать с преступника полосу за полосой! Умри, Милдред! Оставь им их достойный мир! Для Бога мы достаточно хороши, даже если мир отвергает нас.

[Слышен свист.

Трешем. Эй, Джерард!

Входят Джерард, Остин и Гвендолен с фонарями.

Ни слова! Вы видите, что сделано. Я не вынесу больше ни одного голоса.

Мертон. Свет — свет повсюду, и я иду к нему. Трешем, разве я не говорил тебе — разве ты не обещал передать мои слова Милдред?

Трешем. Я передам ей эти слова.

Мертон. Сейчас?

Трешем. Сейчас. Поднимите тело, а мне оставьте голову.

[Когда они наполовину поднимают Мертона, он внезапно оборачивается.

Мертон. Я знал, что они повернули меня: не отворачивайте меня от нее! Вот! Оставайтесь! Вот!

[Умирает.

Гвендолен [после паузы]. Остин, оставайся здесь с Торольдом, пока Джерард не придет с помощью: затем проводи его в его комнату. Я должна пойти к Милдред.

Трешем. Гвендолен, я слышу каждое твое слово. Ты слышала, как он просил меня передать его послание? Ты слышала мое обещание? Я, и только я, увижу Милдред.

Гвендолен. Она умрет.

Трешем. О нет, она не умрет! Я не смею надеяться, что она умрет. С чего ты взяла, что она умрет? Ведь Остин с тобой!

Остин. Если бы мы только успели до того, как вы начали сражаться!

Трешем. Никакого боя не было. Он позволил мне зарезать его — мальчишка! Я доверяю тело вам и Джерарду — вот так! Теперь несите его впереди меня.

Остин. Куда нести его?

Трешем. О, в мою комнату! Когда мы встретимся там в следующий раз, мы будем друзьями.

[Они уносят тело Мертона.

 Она умрет, Гвендолен?

Гвендолен. Куда ты меня ведешь?

Трешем. Он упал прямо здесь. Теперь ответь мне. Сможешь ли ты когда-нибудь в своей жизни — ты, которая не имеешь никакого отношения к судьбе Мертона, теперь, когда ты видела его грудь на дерне, — сможешь ли ты когда-нибудь пройти здесь, если сможешь этого избежать? Когда вы с Остином будете бродить рука об руку по нашим родовым землям, не будет ли тень всегда лежать на лугу и пустоши — иная тень, чем та, когда ночь закрывает лесную опушку со всеми ее шепотами? Но сможешь ли ты когда-нибудь забыть его грудь настолько, чтобы беспечно пересечь этот окровавленный дерн под аллеей черных тисов? Вот и хорошо! Ты поворачиваешь голову: а я тогда?

Гвендолен. Что сделано, то сделано. Моя забота — о живых. Торольд, крепись под этим бременем: предстоит еще много такого, к чему нужно приложить усилия!

Трешем. Дорогие и древние деревья, которые посадили мои предки и которые я так любил! Что я сделал, что, подобно какому-то легендарному преступлению былых времен, это выпустило на волю Фурию, ведущую теперь свой жалкий танец среди вас всех? О, никогда больше ветры не будут вторить в ваших вершинах грандиозным антифоном, вопрошая и отвечая в хвале Богу! Теперь вы принадлежите ей, а не мне! Прощайте — прощайте!

Сцена II. Комната Милдред.

Милдред одна.

Он не идет! Я слышала о тех, кто казался беспомощным в процветании, — вы думали, что горе может сразить их, когда оно пожелает; однако они так собирали свои рассеянные силы при первой же его угрозе, что приказывали ему нанести удар и стояли, насмехаясь над его тончайшим искусством. О, со мной не так! Первое горе обрушилось, и остальные падают на него, а не на меня: иначе разве я вынесла бы, что Генри не идет? — не приходит именно в эту первую ночь из стольких ночей? Любовь окончена. Если бы он сидел сейчас, как всего несколько часов назад, на том месте, мы бы больше не любили — не придумывали бы тысячи счастливых способов скрыть любовь от не знающих любви. Думаю, я могла бы привести какой-то довод в свою защиту перед Торольдом; он жаждал малейшего намека на оправдание: но нет, первый стыд прошел, пусть падает все, что может. Нет Генри! А я просто сижу и обдумываю утреннее событие снова и снова. Должно быть, я выскользнула из самой себя. Милдред, потерявшая своего возлюбленного, — о, я не смею смотреть на такое горе! Я съеживаюсь, уходя от него! Это она, Милдред, разобьет свое сердце, не я! Мир покидает меня: только Генри остался у меня — остался? Когда я потеряла его, ведь он не приходит, а я сижу, одурев... О Небеса, прервите это худшее, чем мука, это безумное равнодушие любым способом или любым посланником!

Трешем [снаружи]. Милдред!

Милдред. Войди! Небеса слышат меня! [Входит Трешем.] Ты? Один? О, только не проклинай больше!

Трешем. Милдред, я должен присесть. Вот — садись!

Милдред. Скажи это, Торольд — не смотри проклятием! Выскажи все, с чем пришел! Что со мной будет? О, произнеси ту мысль, от которой твой лоб и щеки так бледны!

Трешем. Мою мысль?

Милдред. Всю ее!

Трешем. Как мы бродили — годы назад — за теми кувшинками, пока всплеск, не знаю как, не застал нас врасплох; и ты не смела ни идти вперед, ни вернуться назад: так мы и стояли, смеясь и плача, пока не пришел Джерард — оказавшись в безопасности на дерне, ты еще и громче всех кричала, что в последний раз дотянулась до желанной добычи! Как праздны мысли некоторых людей, умирающих людей! Милдред...

Милдред. Ты называешь меня по имени ласковее, чем даже вчера: что это значит?

Трешем. Это так тяготит мой разум, что я сегодня утром взял на себя не свое дело! Я мог бы... конечно, я должен быть рад или огорчен, доволен или нет каждой мелочью, которая касается тебя. Я могу с израненным сердцем даже упрекнуть тебя, Милдред; я сделал больше: простишь ли ты меня?

Милдред. Торольд? Ты издеваешься? Или нет... и все же ты велишь мне... сказать это слово!

Трешем. Прости меня, Милдред! — ты молчишь, милая?

Милдред [вскакивая]. Почему Генри Мертон не приходит сегодня вечером? Ты тоже молчишь?

[Отбрасывая плащ и указывая на свои ножны, которые пусты.

Ах, это говорит за тебя! Ты убил Генри Мертона! Теперь продолжай! Что я должна простить? Это и все остальное? Что ж, я прощаю тебя — думаю, что прощаю. Торольд, как же ты, должно быть, несчастен!

Трешем. Он просил меня сказать тебе...

Милдред. То, что я запрещаю тебе произносить! Столько всего, что ты мог бы рассказать и не хочешь — как ты убил его... но нет! Ты скажешь мне, что он любил меня, никогда больше, чем истекая кровью там: должна ли я сказать «в самом деле» на это? Довольно! Я прощаю тебя.

Трешем. Ты не можешь, Милдред! За резкие слова — да: но этот последний поступок судит Другой, чей приговор я жду в сомнении, унынии и страхе.

Милдред. О, верно! Мне нечего прощать! Верно! Ты разом освобождаешь мою душу от всех забот. Смерть делает меня уверенной в нем навсегда! Ты расскажешь мне его последние слова? Он сам скажет их мне и примет мой ответ — не словами, а прочитав сам сердце, которое я должна была прочесть ему поздно, которое смерть...

Трешем. Смерть? Ты тоже умираешь? Хорошо сказано Гвендолен! Я не смел надеяться, что ты умрешь: но она была уверена в этом.

Милдред. Скажи Гвендолен, что я любила ее, и скажи Остину...

Трешем. Его ты любила: а меня?

Милдред. Ах, Торольд! Разве не опрометчиво было погасить ту кровь, пылающую юностью, надеждой и любовью ко мне — которую ты тоже любил, и все же позволил сидеть здесь, ожидая его прихода, пока ты убивал его? О, несомненно, ты позволил ему произнести его бедную мальчишескую речь — сделать все возможное, чтобы обезоружить твой гнев и дать мне отсрочку! — ты позволил ему попытаться рассказать историю нашей любви и неведения, и краткого безумия, и долгого отчаяния — ты позволил ему молить обо всем этом, потому что твой кодекс чести велит тебе выслушать, прежде чем ударить: но в конце, когда он взглянул в твои глаза, ища жизни, — ты сразил его!

Трешем. Нет! Нет! Если бы я только выслушал его — если бы я позволил ему сказать половину правды — меньше — если бы я долго смотрел на него, я бы отступился! Ведь пока он лежал там, с лунным светом на его раскрасневшейся щеке, я собрал всю историю до того, как он ее рассказал: я увидел сквозь неспокойную поверхность его и твоего преступления глубину непоколебимой чистоты; если бы я только взглянул, там, где все казалось мутнейшим, блеснул бы какой-то вход к спокойствию внизу; я не хотел взглянуть: мое наказание близко. Вот, Милдред, правда! А ты — продолжай — ты проклинаешь меня?

Милдред. Как я смею приближаться к тем Небесам, которые не велели ни одному живому существу отчаиваться, которым не нужен кодекс, чтобы уберечь свою благодать от пятна, но которые велят самому презренному червю, что обращается к ним, отступиться и быть прощенным, — я — не прощаю, но благословляю тебя, Торольд, из глубины души моей!

[Падает ему на шею.

Вот! Не думай слишком много о прошлом! Облако, которое рассеялось, все равно было облаком, пока стояло между моим другом и тобой; ты ранила его в его тени: но разве это так неисправимо? У меня есть его сердце, знаешь ли; я могу распорядиться им: я отдаю его тебе! Оно любит тебя, как мое любит! Подтверди мои слова, Генри!

[Умирает.

Трешем. Желаю тебе радости, Возлюбленная! Я счастлив в твоей полной радости!

Гвендолен [снаружи]. Милдред! Трешем! [Входя с Остином.] Торольд, я больше не могла сдерживаться. Ах, она падает в обморок! Это хорошо.

Трешем. О, гораздо лучше, чем это!

Гвендолен. Она мертва! Позволь мне разжать ее руки!

Трешем. Она обвила ими мою шею, благословила меня и затем умерла: ты позволишь им остаться так, Гвендолен!

Остин. Оставь ее и позаботься о нем! Что с тобой, Торольд?

Гвендолен. Белый, как она, и еще белее! Остин! Скорее — с этой стороны!

Остин. Пена сочится сквозь его сжатые зубы; обе губы, где они не прокушены, черны: говори, дорогой Торольд!

Трешем. Что-то давит на мою шею помимо ее тяжести: спасибо: я бы упал, если бы не ты, Остин, я верю! — вот, вот, скоро пройдет! — ах, — я забыл: я умираю.

Гвендолен. Торольд — Торольд — почему это произошло?

Трешем. Я сказал, как только выпил яд, что земля больше не будет для меня землей, жизнь ушла из всей жизни. Есть слепые пути, по которым измученный игрок в этом мире-маскараде выбывает, позволяя главной маске пройти через приметный портал: я прошел — только что прошел!

Гвендолен. Не оставляй его, Остин! Смерть близко.

Трешем. Лицо Милдред уже стало спокойнее. Я вижу тебя, Остин — чувствую тебя: вот моя рука, вложи свою в нее — ты, Гвендолен, свою тоже! Вы теперь лорд и леди — вы Трешемы; имя и слава ваши: вы держите наш герб. Остин, никакого пятна на нем! Ты видишь, как кровь должна смыть одно пятно: первое пятно пришло, и пришла первая кровь. Для тщеславного мира все снова червленое: нет дела тщеславному миру, откуда была взята эта краснота!

Остин. Никакого пятна не будет!

Трешем. Я говорил это: однако оно появилось. Если оно появится, месть принадлежит Богу, а не человеку. Помни обо мне!

[Умирает.

Гвендолен [выпуская безжизненную руку]. Ах, Торольд, мы можем только — помнить тебя!

В «Неде Браттсе» Браунинг дал поразительную картину влияния, оказанного Баньяном на некоторых его нечестивых современников. Поэт взял подсказки для сюжета у самого Баньяна, который рассказывает его следующим образом в «Жизни и смерти мистера Бэдмена».

«На летних выездных сессиях суда в Хертфорде, пока судья сидел на скамье, входит этот старый Тод в зеленом костюме, с кожаным поясом в руке, с открытой грудью и весь в поту, как будто бежал, спасая жизнь; и, войдя, он громко произнес следующее: «Милорд, — сказал он, — вот самый отъявленный негодяй, который дышит на лице земли. Я был вором с детства: когда я был еще маленьким, я предавался грабежам в садах и совершению других подобных злых дел, и с тех пор я оставался вором. Милорд, за все эти годы в радиусе стольких-то миль от этого места не было совершено ни одного ограбления, в котором я либо не участвовал, либо не был посвящен». Судья подумал, что этот человек сумасшедший, но после некоторого совещания с мировыми судьями они согласились предать его суду; и так они и сделали по нескольким уголовным делам; во всех из них он чистосердечно признался виновным и был повешен вместе со своей женой в то же самое время».

Браунингу пришла счастливая мысль поместить этот эпизод в Бедфорд, среди мест трудов и заключения Баньяна. Сам Баньян был предан суду на Бедфордских выездных сессиях по обвинению в проповеди того, чего не следовало, или, согласно некоторым источникам, в проповеди без рукоположения, и был приговорен к двенадцати годам тюремного заключения в Бедфордской тюрьме. Одно время считалось, что он написал «Путь паломника» во время этого заключения, но доктор Браун в своей биографии Баньяна предположил, что эта книга была начата только во время более позднего и короткого заключения в 1675–1676 годах в городской тюрьме и долговом доме на Бедфордском мосту. Доктор Браун предполагает, что часть книги, написанная в тюрьме, заканчивается там, где Христианин и Уповающий расстаются с пастухами на Счастливых горах. «В этот момент обозначен перерыв в повествовании — «Так я проснулся от своего сна»; оно возобновляется словами — «И я спал, и видел сон снова, и видел тех же двух паломников, спускающихся с гор по большой дороге к городу». Уже с вершины высокой горы под названием «Ясная» был виден Небесный град; опасности еще предстояло встретить; но достичь этой высокой горы и увидеть нечто похожее на ворота и часть славы этого места было достижением и стимулом». Там Баньян мог сделать паузу. Несколько лет спустя было написано паломничество Христианы.

Браунинг, однако, принимает предание о том, что книга была написана во время двенадцатилетнего заключения, и использует историю о том, что Баньян в это время содержал себя, изготавливая шнурки для обуви с наконечниками. Он вводит также маленькую слепую дочь, которой, как говорили, Баньян был предан. Поэт, очевидно, также находился под впечатлением, что выездные сессии суда проводились в здании суда, но есть веские основания полагать, что в то время они проводились в часовне Херн. От этого здания сейчас ничего не осталось, но оно располагалось в юго-западном углу церковного двора Святого Павла и иногда называлось часовней Школьного дома.

Нед Браттс и его жена, конечно, не знали, что они на самом деле жили в стране «Пути паломника». На это лишь недавно указал А. Дж. Фостер из викариата Вуттон, Бедфордшир. Он был паломником из Элстоу, деревни, где родился Баньян недалеко от Бедфорда, через всю окружающую местность и определил многие места, красивые и иные, которые, как он верит, были превращены в воображении Баньяна в Прекрасный Дом, Счастливые горы, Ярмарку Тщеславия и так далее, почти через все сцены путешествия Христианина.

Прекрасный Дом он отождествляет с Хоутон-хаусом в поместье Дам-Элленс-Бери. Это один из самых интересных загородных домов Англии из-за его связи с сестрой сэра Филипа Сидни, Мэри Сидни. После смерти ее мужа, лорда Пембрука, Яков I подарил ей королевское поместье Дам-Элленс-Бери, и, как принято считать, под руководством Иниго Джонса был построен Хоутон-хаус. Сейчас он в руинах и покрыт плющом. Деревья выросли внутри самих руин. Тем не менее, это одно из самых красивых мест в Бедфордшире. «Во времена Баньяна, — пишет мистер Фостер, — мы можем предположить, что северный склон Хоутон-парка представлял собой серию террас, поднимающихся одна над другой и разбитых в строгом садовом стиле того времени. Лестница или, может быть, крутая тропинка вели с одной террасы на другую, и постепенно вид на Бедфордскую равнину открывался путешественнику по мере того, как он поднимался все выше и выше».

Из Хоутон-хауса открывается вид на Чилтерн-Хиллз. Мистер Фостер придерживается мнения, что Баньян имел в виду этот вид, когда описывал Христианина, смотрящего с крыши Прекрасного Дома на юг в сторону Счастливых гор. Он пишет: «Одна из главных дорог в Лондон из Бедфорда, и та, которая, кроме того, проходит через Элстоу, пересекает холмы всего в миле с небольшим к востоку от Хоутон-хауса, и Баньян в своих частых поездках в Лондон, несомненно, часто проезжал по этой дороге. Все в этом направлении было, следовательно, для него знакомой землей. Многие приятные прогулки или поездки возвращались к нему через память, когда он брал перо, чтобы описать Холм Затруднений с его крутой тропой и беседкой, и Прекрасный Дом с его гостевой комнатой, большой верхней комнатой, выходящей на восток, кабинетом и арсеналом».

«Много раз Баньян, путешествуя, смотрел на юг на синие Чилтерны, и когда пришло время, он собрал воедино все, что видел, как рамку, в которую он должен был поместить своего странствующего паломника».

Как бы приятно ни было следовать с мистером Фостером его путешествием по реальным сценам «Пути паломника», наш главный интерес в настоящее время состоит в том, чтобы наблюдать, как легкое воображение Браунинга представило обращение Неда и его жены под впечатлением, произведенным на них книгой Баньяна.

НЕД БРАТТС

'T was Bedford Special Assize, one daft Midsummer's Day:

A broiling blasting June,—was never its like, men say.

Corn stood sheaf-ripe already, and trees looked yellow as that;

Ponds drained dust-dry, the cattle lay foaming around each flat.

Inside town, dogs went mad, and folk kept bibbing beer

While the parsons prayed for rain. 'T was horrible, yes—but queer:

Queer—for the sun laughed gay, yet nobody moved a hand

To work one stroke at his trade: as given to understand

That all was come to a stop, work and such worldly ways,

And the world's old self about to end in a merry blaze.

Midsummer's Day moreover was the first of Bedford Fair,

With Bedford Town's tag-rag and bobtail a-bowsing there.

But the Court House, Quality crammed: through doors ope, windows wide,

High on the Bench you saw sit Lordships side by side.

There frowned Chief Justice Jukes, fumed learned Brother Small,

And fretted their fellow Judge: like threshers, one and all,

Of a reek with laying down the law in a furnace. Why?

Because their lungs breathed flame—the regular crowd forbye261—

From gentry pouring in—quite a nosegay, to be sure!

How else could they pass the time, six mortal hours endure

Till night should extinguish day, when matters might haply mend?

Meanwhile no bad resource was—watching begin and end

Some trial for life and death, in a brisk five minutes' space,

And betting which knave would 'scape, which hang, from his sort of face.

So, their Lordships toiled and moiled, and a deal of work was done

(I warrant) to justify the mirth of the crazy sun

As this and t'other lout, struck dumb at the sudden show

Of red robes and white wigs, boggled nor answered "Boh!"

When asked why he, Tom Styles, should not—because Jack Nokes

Had stolen the horse—be hanged: for Judges must have their jokes,

And louts must make allowance—let's say, for some blue fly

Which punctured a dewy scalp where the frizzles stuck awry—

Else Tom had fleered scot-free, so nearly over and done

Was the main of the job. Full-measure, the gentles enjoyed their fun,

As a twenty-five were tried, rank puritans caught at prayer

In a cow-house and laid by the heels,—have at 'em, devil may care!—

And ten were prescribed the whip, and ten a brand on the cheek,

And five a slit of the nose—just leaving enough to tweak.

Well, things at jolly high-tide, amusement steeped in fire,

While noon smote fierce the roof's red tiles to heart's desire,

The Court a-simmer with smoke, one ferment of oozy flesh,

262
One spirituous humming musk mount-mounting until its mesh

Entoiled all heads in a fluster, and Serjeant Postlethwayte

—Dashing the wig oblique as he mopped his oily pate—

Cried "Silence, or I grow grease! No loophole lets in air?

Jurymen,—Guilty, Death! Gainsay me if you dare!"

—Things at this pitch, I say,—what hubbub without the doors?

What laughs, shrieks, hoots and yells, what rudest of uproars?

Bounce through the barrier throng a bulk comes rolling vast!

Thumps, kicks,—no manner of use!—spite of them rolls at last

Into the midst a ball which, bursting, brings to view

Publican Black Ned Bratts and Tabby his big wife too:

Both in a muck-sweat, both ... were never such eyes uplift

At the sight of yawning hell, such nostrils—snouts that sniffed

Sulphur, such mouths a-gape ready to swallow flame!

Horrified, hideous, frank fiend-faces! yet, all the same,

Mixed with a certain ... eh? how shall I dare style—mirth

The desperate grin of the guest that, could they break from earth,

Heaven was above, and hell might rage in impotence

Below the saved, the saved!

 "Confound you! (no offence!)

Out of our way,—push, wife! Yonder their Worships be!"

Ned Bratts has reached the bar, and "Hey, my Lords," roars he,

"A Jury of life and death, Judges the prime of the land,

Constables, javelineers,—all met, if I understand,

263
To decide so knotty a point as whether 't was Jack or Joan

Robbed the henroost, pinched the pig, hit the King's Arms with a stone,

Dropped the baby down the well, left the tithesman in the lurch,

Or, three whole Sundays running, not once attended church!

What a pother—do these deserve the parish-stocks or whip,

More or less brow to brand, much or little nose to snip,—

When, in our Public, plain stand we—that's we stand here,

I and my Tab, brass-bold, brick-built of beef and beer,

—Do not we, slut? Step forth and show your beauty, jade!

Wife of my bosom—that's the word now! What a trade

We drove! None said us nay: nobody loved his life

So little as wag a tongue against us,—did they, wife?

Yet they knew us all the while, in their hearts, for what we are

—Worst couple, rogue and quean, unhanged—search near and far!

Eh, Tab? The pedler, now—o'er his noggin—who warned a mate

To cut and run, nor risk his pack where its loss of weight

Was the least to dread,—aha, how we two laughed a-good

As, stealing round the midden, he came on where I stood

With billet poised and raised,—you, ready with the rope,—

Ah, but that's past, that's sin repented of, we hope!

Men knew us for that same, yet safe and sound stood we!

The lily-livered knaves knew too (I've balked a d——)

Our keeping the 'Pied Bull' was just a mere pretence:

Too slow the pounds make food, drink, lodging, from out the pence!

There's not a stoppage to travel has chanced, this ten long year,

No break into hall or grange, no lifting of nag or steer,

Not a single roguery, from the clipping of a purse

264
To the cutting of a throat, but paid us toll. Od's curse!

When Gipsy Smouch made bold to cheat us of our due,

—Eh, Tab? the Squire's strong-box we helped the rascal to—

I think he pulled a face, next Sessions' swinging-time!

He danced the jig that needs no floor,—and, here's the prime,

'T was Scroggs that houghed the mare! Ay, those were busy days!

"Well, there we flourished brave, like scripture-trees called bays,

Faring high, drinking hard, in money up to head

—Not to say, boots and shoes, when ... Zounds, I nearly said—

Lord, to unlearn one's language! How shall we labor, wife?

Have you, fast hold, the Book? Grasp, grip it, for your life!

See, sirs, here's life, salvation! Here's—hold but out my breath—

When did I speak so long without once swearing? 'Sdeath,

No, nor unhelped by ale since man and boy! And yet

All yesterday I had to keep my whistle wet

While reading Tab this Book: book? don't say 'book'—they're plays,

Songs, ballads and the like: here's no such strawy blaze,

But sky wide ope, sun, moon, and seven stars out full-flare!

Tab, help and tell! I'm hoarse. A mug! or—no, a prayer!

Dip for one out of the Book! Who wrote it in the Jail

—He plied his pen unhelped by beer, sirs, I'll be bail!

"I've got my second wind. In trundles she—that's Tab.

'Why, Gammer, what's come now, that—bobbing like a crab

On Yule-tide bowl—your head's a-work and both your eyes

Break loose? Afeard, you fool? As if the dead can rise!

265
Say—Bagman Dick was found last May with fuddling-cap

Stuffed in his mouth: to choke's a natural mishap!'

'Gaffer, be—blessed,' cries she, 'and Bagman Dick as well!

I, you, and he are damned: this Public is our hell:

We live in fire: live coals don't feel!—once quenched, they learn—

Cinders do, to what dust they moulder while they burn!'

"'If you don't speak straight out,' says I—belike I swore—

'A knobstick, well you know the taste of, shall, once more,

Teach you to talk, my maid!' She ups with such a face,

Heart sunk inside me. 'Well, pad on, my prate-apace!'

"'I've been about those laces we need for ... never mind!

If henceforth they tie hands, 't is mine they'll have to bind.

You know who makes them best—the Tinker in our cage,

Pulled-up for gospelling, twelve years ago: no age

To try another trade,—yet, so he scorned to take

Money he did not earn, he taught himself the make

Of laces, tagged and tough—Dick Bagman found them so!

Good customers were we! Well, last week, you must know

His girl,—the blind young chit, who hawks about his wares,—

She takes it in her head to come no more—such airs

These hussies have! Yet, since we need a stoutish lace,—

"I'll to the jail-bird father, abuse her to his face!"

So, first I filled a jug to give me heart, and then,

Primed to the proper pitch, I posted to their den—

Patmore—they style their prison! I tip the turnkey, catch

My heart up, fix my face, and fearless lift the latch—

Both arms a-kimbo, in bounce with a good round oath

Ready for rapping out: no "Lawks" nor "By my troth!"

"'There sat my man, the father. He looked up: what one feels

266
When heart that leapt to mouth drops down again to heels!

He raised his hand.... Hast seen, when drinking out the night,

And in the day, earth grow another something quite

Under the sun's first stare? I stood a very stone.

"'"Woman!" (a fiery tear he put in every tone),

"How should my child frequent your house where lust is sport,

Violence—trade? Too true! I trust no vague report.

Her angel's hand, which stops the sight of sin, leaves clear

The other gate of sense, lets outrage through the ear.

What has she heard!—which, heard shall never be again.

Better lack food than feast, a Dives in the—wain

Or reign or train—of Charles!" (His language was not ours:

'T is my belief, God spoke: no tinker has such powers.)

"Bread, only bread they bring—my laces: if we broke

Your lump of leavened sin, the loaf's first crumb would choke!"

"'Down on my marrow-bones! Then all at once rose he:

His brown hair burst a-spread, his eyes were suns to see:

Up went his hands: "Through flesh, I reach, I read thy soul!

So may some stricken tree look blasted, bough and bole,

Champed by the fire-tooth, charred without, and yet, thrice-bound

With dreriment about, within may life be found,

A prisoned power to branch and blossom as before,

Could but the gardener cleave the cloister, reach the core,

Loosen the vital sap: yet where shall help be found?

Who says 'How save it?'—nor 'Why cumbers it the ground?'

Woman, that tree art thou! All sloughed about with scurf,

Thy stag-horns fright the sky, thy snake-roots sting the turf!

Drunkenness, wantonness, theft, murder gnash and gnarl

267
Thine outward, case thy soul with coating like the marle

Satan stamps flat upon each head beneath his hoof!

And how deliver such? The strong men keep aloof,

Lover and friend stand far, the mocking ones pass by,

Tophet gapes wide for prey: lost soul, despair and die!

What then? 'Look unto me and be ye saved!' saith God:

'I strike the rock, outstreats the life-stream at my rod!

Be your sins scarlet, wool shall they seem like,—although

As crimson red, yet turn white as the driven snow!'"

"'There, there, there! All I seem to somehow understand

Is—that, if I reached home, 't was through the guiding hand

Of his blind girl which led and led me through the streets

And out of town and up to door again. What greets

First thing my eye, as limbs recover from their swoon?

A book—this Book she gave at parting. "Father's boon—

The Book he wrote: it reads as if he spoke himself:

He cannot preach in bonds, so,—take it down from shelf

When you want counsel,—think you hear his very voice!"

"'Wicked dear Husband, first despair and then rejoice!

Dear wicked Husband, waste no tick of moment more,

Be saved like me, bald trunk! There's greenness yet at core,

Sap under slough! Read, read!'

 "Let me take breath, my lords!

I'd like to know, are these—hers, mine, or Bunyan's words?

I'm 'wildered—scarce with drink,—nowise with drink alone!

You'll say, with heat: but heat's no stuff to split a stone

Like this black boulder—this flint heart of mine: the Book—

That dealt the crashing blow! Sirs, here's the fist that shook

His beard till Wrestler Jem howled like a just-lugged bear!

You had brained me with a feather: at once I grew aware

Christmas was meant for me. A burden at your back,

268
Good Master Christmas? Nay,—yours was that Joseph's sack,

—Or whose it was,—which held the cup,—compared with mine!

Robbery loads my loins, perjury cracks my chine,

Adultery ... nay, Tab, you pitched me as I flung!

One word, I'll up with fist.... No, sweet spouse, hold your tongue!

"I'm hasting to the end. The Book, sirs—take and read!

You have my history in a nutshell,—ay, indeed!

It must off, my burden! See,—slack straps and into pit,

Roll, reach, the bottom, rest, rot there—a plague on it!

For a mountain's sure to fall and bury Bedford Town,

'Destruction'—that's the name, and fire shall burn it down!

O 'scape the wrath in time! Time's now, if not too late.

How can I pilgrimage up to the wicket-gate?

Next comes Despond the slough: not that I fear to pull

Through mud, and dry my clothes at brave House Beautiful—

But it's late in the day, I reckon: had I left years ago

Town, wife, and children dear.... Well, Christmas did, you know!—

Soon I had met in the valley and tried my cudgel's strength

On the enemy horned and winged, a-straddle across its length!

Have at his horns, thwick—thwack: they snap, see! Hoof and hoof—

Bang, break the fetlock-bones! For love's sake, keep aloof

Angels! I'm man and match,—this cudgel for my flail,—

To thresh him, hoofs and horns, bat's wing and serpent's tail!

A chance gone by! But then, what else does Hopeful ding

Into the deafest ear except—hope, hope's the thing?

Too late i' the day for me to thrid the windings: but

There's still a way to win the race by death's short cut!

269
Did Master Faithful need climb the Delightful Mounts?

No, straight to Vanity Fair,—a fair, by all accounts,

Such as is held outside,—lords, ladies, grand and gay,—

Says he in the face of them, just what you hear me say.

And the Judges brought him in guilty, and brought him out

To die in the market-place—St. Peter's Green's about

The same thing: there they flogged, flayed, buffeted, lanced with knives,

Pricked him with swords,—I'll swear, he'd full a cat's nine lives,—

So to his end at last came Faithful,—ha, ha, he!

Who holds the highest card? for there stands hid, you see,

Behind the rabble-rout, a chariot, pair and all:

He's in, he's off, he's up, through clouds, at trumpet-call,

Carried the nearest way to Heaven-gate! Odds my life—

Has nobody a sword to spare? not even a knife?

Then hang me, draw and quarter! Tab—do the same by her!

O Master Worldly-Wiseman ... that's Master Interpreter,

Take the will, not the deed! Our gibbet's handy close:

Forestall Last Judgment-Day! Be kindly, not morose!

There wants no earthly judge-and-jurying: here we stand—

Sentence our guilty selves: so, hang us out of hand!

Make haste for pity's sake! A single moment's loss

Means—Satan's lord once more: his whisper shoots across

All singing in my heart, all praying in my brain,

'It comes of heat and beer!'—hark how he guffaws plain!

'To-morrow you'll wake bright, and, in a safe skin, hug

Your sound selves, Tab and you, over a foaming jug!

You've had such qualms before, time out of mind!' He's right!

Did not we kick and cuff and curse away, that night,

When home we blindly reeled, and left poor humpback Joe

270I' the lurch to pay for what ... somebody did, you know!

Both of us maundered then 'Lame humpback,—never more

Will he come limping, drain his tankard at our door!

He'll swing, while—somebody....' Says Tab, 'No, for I'll peach!'

'I'm for you, Tab,' cries I, 'there's rope enough for each!'

So blubbered we, and bussed, and went to bed upon

The grace of Tab's good thought: by morning, all was gone!

We laughed—'What's life to him, a cripple of no account?'

Oh, waves increase around—I feel them mount and mount!

Hang us! To-morrow brings Tom Bearward with his bears:

One new black-muzzled brute beats Sackerson, he swears:

(Sackerson, for my money!) And, baiting o'er, the Brawl

They lead on Turner's Patch,—lads, lasses, up tails all,—

I'm i' the thick o' the throng! That means the Iron Cage,

—Means the Lost Man inside! Where's hope for such as wage

War against light? Light's left, light's here, I hold light still,

So does Tab—make but haste to hang us both! You will?"

I promise, when he stopped you might have heard a mouse

Squeak, such a death-like hush sealed up the old Mote House.

But when the mass of man sank meek upon his knees,

While Tab, alongside, wheezed a hoarse "Do hang us, please!"

Why, then the waters rose, no eye but ran with tears,

Hearts heaved, heads thumped, until, paying all past arrears

Of pity and sorrow, at last a regular scream outbroke

Of triumph, joy and praise.

 My Lord Chief Justice spoke,

First mopping brow and cheek, where still, for one that budged,

Another bead broke fresh: "What Judge, that ever judged

Since first the world began, judged such a case as this?

271
Why, Master Bratts, long since, folk smelt you out, I wis!

I had my doubts, i' faith, each time you played the fox

Convicting geese of crime in yonder witness-box—

Yea, much did I misdoubt, the thief that stole her eggs

Was hardly goosey's self at Reynard's game, i' feggs!

Yet thus much was to praise—you spoke to point, direct—

Swore you heard, saw the theft: no jury could suspect—

Dared to suspect,—I'll say,—a spot in white so clear:

Goosey was throttled, true: but thereof godly fear

Came of example set, much as our laws intend;

And, though a fox confessed, you proved the Judge's friend.

What if I had my doubts? Suppose I gave them breath,

Brought you to bar: what work to do, ere 'Guilty, Death,'—

Had paid our pains! What heaps of witnesses to drag

From holes and corners, paid from out the County's bag!

Trial three dog-days long! Amicus Curiæ—that's

Your title, no dispute—truth-telling Master Bratts!

Thank you, too, Mistress Tab! Why doubt one word you say?

Hanging you both deserve, hanged both shall be this day!

The tinker needs must be a proper man. I've heard

He lies in Jail long since: if Quality's good word

Warrants me letting loose,—some householder, I mean—

Freeholder, better still,—I don't say but—between

Now and next Sessions.... Well! Consider of his case,

I promise to, at least: we owe him so much grace.

Not that—no, God forbid!—I lean to think, as you,

The grace that such repent is any jail-bird's due:

I rather see the fruit of twelve years' pious reign—

Astræa Redux, Charles restored his rights again!

—Of which, another time! I somehow feel a peace

Stealing across the world. May deeds like this increase!

So, Master Sheriff, stay that sentence I pronounced

On those two dozen odd: deserving to be trounced

272Soundly, and yet ... well, well, at all events despatch

This pair of—shall I say, sinner-saints?—ere we catch

Their jail-distemper too. Stop tears, or I'll indite

All weeping Bedfordshire for turning Bunyanite!"

So, forms were galloped through. If Justice, on the spur,

Proved somewhat expeditious, would Quality demur?

And happily hanged were they,—why lengthen out my tale?—

Where Bunyan's Statue stands facing where stood his Jail.

Эффект, который «Путь паломника» произвел на этих двух жалких существ, можно считать типичным для огромного влияния, которым обладал Баньян в свое время. Самые невинные среди нас испытывали непреодолимые угрызения совести в отношении своих грехов, будучи детьми, когда слушали, как наши матери читают эту книгу. Я помню, как призналась в каком-то детском прегрешении, которое тяготило мой маленький разум, как в первом результате моего полностью пробужденного чувства вины. В эти ранние годы двадцатого века такое чувство кажется почти таким же далеким, как дни Баньяна. Чувство вины не является отличительной чертой ребенка сегодняшнего дня, и можно также усомниться, были бы такие негодяи, как Нед и его жена, сегодня сильно затронуты, если вообще затронуты, «Путем паломника». Вероятно, в самом Баньяне был большой личный магнетизм. Нам говорят, что после его освобождения из тюрьмы его популярность как проповедника быстро росла. Такие огромные толпы людей стекались слушать его, что его место поклонения пришлось расширить. Он часто ездил в Лондон по будням, чтобы выступать с речами в большой часовне в Саутуарке, которая неизменно была переполнена жаждущими верующими.

Картина Браунинга, изображающая Баньяна, показывает мгновенный эффект его личности на Таб.

"There sat the man, the father. He looked up: what one feels

When heart that leapt to mouth drops down again to heels!

He raised his hand.... Hast seen, when drinking out the night,

And in the day, earth grow another something quite

Under the sun's first stare? I stood a very stone."

И снова

 "Then all at once rose he:

His brown hair burst a-spread, his eyes were suns to see:

Up went his hands."

Это похоже на ловкий сценический прием — заставить Неда и Таб использовать шнурки для обуви, чтобы связать руки своих жертв, и таким образом привести к встрече между Таб и Баньяном. Конечно, роль слепой дочери воображаема, но все же она кажется очень ярко представляющей нам этого горячо любимого ребенка. Еще один штрих, вполне соответствующий времени, — это решение судьи о том, что замечательная перемена в сердцах Неда и Таб произошла благодаря благочестию короля Карла. Как и все остальные, однако, он был впечатлен тем, что слышал о Лудильщике, и склонен был посмотреть, что он может сделать, чтобы дать ему свободу. Похоже, что жизнь Баньяна в тюрьме была значительно облегчена благосклонностью, которую он всегда внушал. История гласит, что с самого начала он был в фаворе у тюремщика, который чуть не потерял свое место за то, что однажды позволил ему доехать до Лондона. После этого он был заключен более строго, но в конце концов ему часто разрешали навещать свою семью и оставаться с ними всю ночь. Однажды ночью, однако, когда ему была предоставлена эта свобода, Баньян почувствовал непреодолимое побуждение вернуться в тюрьму. Он прибыл после того, как тюремщик заперся на ночь, к большому удивлению чиновника. Но его нетерпение от того, что его побеспокоили не вовремя, сменилось благодарностью, когда немного погодя пришел посланник от соседнего духовного магистрата, чтобы убедиться, что заключенный в безопасности. «Теперь вы можете идти, когда захотите, — сказал тюремщик, — ибо вы знаете лучше, чем я могу вам сказать, когда вернуться».

Джон Баньян

Статуя работы Дж. Э. Бёма

Хотя Баньян не является главным предметом этой поэмы, это признательная дань его гению и силе его характера, с которой может сравниться только сочувственная критика Даудена в его «Пуританских и англиканских исследованиях». То, что Браунинг заставляет Неда и Таб увидеть через внезапно пробудившееся чувство — а именно, что это не книга, а

"plays,

Songs, ballads and the like: here's no such strawy blaze,

But sky wide ope, sun, moon, and seven stars out full-flare,"

Дауден излагает более холодным языком критики.

«Путь паломника» — это галерея портретов, удивительно дифференцированных и столь же убедительных в своей самоверификации, как портреты Гольбейна. Его персонажи живут для нас так, как живут немногие фигуры вне драмы Шекспира... Все его силы гармонично сотрудничали в создании этой книги — его религиозный пыл, его человеческая нежность, его чувство красоты, вскормленное Писанием, его сильный здравый смысл, даже его дар юмора. Сквозь его глубокую серьезность играют более легкие способности. Весь человек втиснут в этот небольшой том».

«Халберт и Хоб» относится сюда лишь из-за своего дикого сеттинга на севере Англии. Мы можем представить, если захотим, что этот дикий отец и сын жили в прекрасном графстве Нортумберленд, на севере Англии, но описания пейзажа ничего не могли бы добавить к атмосфере поэмы, ибо Нортумберленд необычайно прекрасен. Несомненно, человеческие существа такого типа существовали во всех частях земного шара. Во всяком случае, эти конкретные человеческие существа были перенесены Браунингом из «Этики» Аристотеля на север Англии. Инцидент рассказан Аристотелем в иллюстрацию утверждения, что гнев и суровость более естественны, чем чрезмерные и ненужные желания. «Так, один, которого обвиняли в том, что он ударил своего отца, сказал в оправдание этого, что его собственный отец, и даже дед, били своего; «и он также (указывая на своего ребенка) ударит меня, когда станет мужчиной; ибо это передается в нашей семье». Некий человек, также, будучи волочим своим сыном, велел ему остановиться у двери, ибо он сам волочил своего отца до тех пор». Сухость «щек Аристотеля» как обычно оживлена Браунингом настолько, что судьба Халберта и Хоба становится патетической и близкой нашим симпатиям.

ХАЛБЕРТ И ХОБ

Here is a thing that happened. Like wild beasts whelped, for den,

In a wild part of North England, there lived once two wild men

277
Inhabiting one homestead, neither a hovel nor hut,

Time out of mind their birthright: father and son, these—but—

Such a son, such a father! Most wildness by degrees

Softens away: yet, last of their line, the wildest and worst were these.

Criminals, then? Why, no: they did not murder and rob;

But, give them a word, they returned a blow—old Halbert as young Hob:

Harsh and fierce of word, rough and savage of deed,

Hated or feared the more—who knows?—the genuine wild-beast breed.

Thus were they found by the few sparse folk of the countryside;

But how fared each with other? E'en beasts couch, hide by hide,

In a growling, grudged agreement: so, father and son aye curled

The closelier up in their den because the last of their kind in the world.

Still, beast irks beast on occasion. One Christmas night of snow,

Came father and son to words—such words! more cruel because the blow

To crown each word was wanting, while taunt matched gibe, and curse

Completed with oath in wager, like pastime in hell,—nay, worse:

For pastime turned to earnest, as up there sprang at last

The son at the throat of the father, seized him and held him fast.

278
"Out of this house you go!"—(there followed a hideous oath)—

"This oven where now we bake, too hot to hold us both!

If there's snow outside, there's coolness: out with you, bide a spell

In the drift and save the sexton the charge of a parish shell!"

Now, the old trunk was tough, was solid as stump of oak

Untouched at the core by a thousand years: much less had its seventy broke

One whipcord nerve in the muscly mass from neck to shoulder-blade

Of the mountainous man, whereon his child's rash hand like a feather weighed.

Nevertheless at once did the mammoth shut his eyes,

Drop chin to breast, drop hands to sides, stand stiffened—arms and thighs

All of a piece—struck mute, much as a sentry stands,

Patient to take the enemy's fire: his captain so commands.

Whereat the son's wrath flew to fury at such sheer scorn

Of his puny strength by the giant eld thus acting the babe new-born:

And "Neither will this turn serve!" yelled he. "Out with you! Trundle, log!

If you cannot tramp and trudge like a man, try all-fours like a dog!"

Still the old man stood mute. So, logwise,—down to floor

Pulled from his fireside place, dragged on from hearth to door,—

Was he pushed, a very log, staircase along, until

A certain turn in the steps was reached, a yard from the house-door-sill.

279
Then the father opened eyes—each spark of their rage extinct,—

Temples, late black, dead-blanched,—right-hand with left-hand linked,—

He faced his son submissive; when slow the accents came,

They were strangely mild though his son's rash hand on his neck lay all the same.

"Hob, on just such a night of a Christmas long ago,

For such a cause, with such a gesture, did I drag—so—

My father down thus far: but, softening here, I heard

A voice in my heart, and stopped: you wait for an outer word.

"For your own sake, not mine, soften you too! Untrod

Leave this last step we reach, nor brave the finger of God!

I dared not pass its lifting: I did well. I nor blame

Nor praise you. I stopped here: and, Hob, do you the same!"

Straightway the son relaxed his hold of the father's throat.

They mounted, side by side, to the room again: no note

Took either of each, no sign made each to either: last

As first, in absolute silence, their Christmas-night they passed.

At dawn, the father sate on, dead, in the self-same place,

With an outburst blackening still the old bad fighting-face:

But the son crouched all a-tremble like any lamb new-yeaned.

When he went to the burial, someone's staff he borrowed—tottered and leaned.

But his lips were loose, not locked,—kept muttering, mumbling. "There!

At his cursing and swearing!" the youngsters cried: but the elders thought "In prayer."

280
A boy threw stones: he picked them up and stored them in his vest.

So tottered, muttered, mumbled he, till he died, perhaps found rest.

"Is there a reason in nature for these hard hearts?" O Lear,

That a reason out of nature must turn them soft, seems clear!

В «Альбоме гостиницы» вырожденный тип англичанина девятнадцатого века препарируется острым ножом хирурга, которым Браунинг так хорошо умеет владеть. Злодей этой поэмы был реальной личностью, лорд де Рос, друг герцога Веллингтона. История принадлежит к анналам преступлений и неизбежно неприятна, но чтобы увидеть, как Браунинг проработал этот эпизод, интересно узнать голые факты, как их приводит Фёрнивалл в «Notes and Queries» от 25 марта 1876 года. Он говорит, «что азартный лорд показал портрет дамы, которую он соблазнил и бросил, и предложил своему дураку знакомство с ней в качестве взятки, чтобы побудить его подождать оплаты денег, которые он выиграл; что молодой игрок с готовностью принял предложение; и что дама покончила с собой, услышав о сделке между ними». Доктор Фёрнивалл услышал эту историю от кого-то, кто хорошо помнил сенсацию, которую она произвела в Лондоне много лет назад. В своем управлении историей Браунинг усилил злодейство лорда, в то же время показав возможную черту добра в нем. Молодой человек, с другой стороны, сделан им из очень хорошего материала, несмотря на его год обучения у старшего человека. Он делает одно радикальное изменение в истории, а также несколько второстепенных. В поэме молодой человек был влюблен в девушку, с которой старший человек бесчестно обошелся, и никогда не переставал любить ее. Конечно, двое мужчин не знают об этом. По совету старшего человека младший решил остепениться и жениться на своей кузине, очаровательной молодой девушке, которая также введена в сцену. Другая девушка представлена как вышедшая замуж за старого сельского священника, который искал жену просто как помощницу в своей работе. Таким образом, усложняя ситуации, было дано место для тонкого психического развития. Действие сосредоточено в одно утро в гостиной старой гостиницы, что сильно напоминает метод Ибсена в его пьесах группировать свое действие вокруг окончательной катастрофы. В гостинице сначала знакомят с двумя игроками в разговоре, молодой человек выиграл свои десять тысяч фунтов у старшего человека, который намеревался обобрать его. Альбом гостиницы играет важную роль в действии, какой бы невинной ни казалась его первая роль на сцене. Описание этого и гостиной гостиницы открывает поэму.

АЛЬБОМ ГОСТИННИЦЫ

I

"That oblong book's the Album; hand it here!

Exactly! page on page of gratitude

For breakfast, dinner, supper, and the view!

I praise these poets: they leave margin-space;

Each stanza seems to gather skirts around,

And primly, trimly, keep the foot's confine,

Modest and maidlike; lubber prose o'er-sprawls

And straddling stops the path from left to right.

Since I want space to do my cipher-work,

Which poem spares a corner? What comes first?

'Hail, calm acclivity, salubrious spot!'

(Open the window, we burn daylight, boy!)

Or see—succincter beauty, brief and bold—

'If a fellow can dine On rumpsteaks and port wine,

He needs not despair Of dining well here—'

'Here!' I myself could find a better rhyme!

That bard's a Browning; he neglects the form:

But ah, the sense, ye gods, the weighty sense!

Still, I prefer this classic. Ay, throw wide!

I'll quench the bits of candle yet unburnt.

A minute's fresh air, then to cipher-work!

Three little columns hold the whole account:

Ecarté, after which Blind Hookey, then

283
Cutting-the-Pack, five hundred pounds the cut.

'Tis easy reckoning: I have lost, I think."

Two personages occupy this room

Shabby-genteel, that's parlor to the inn

Perched on a view-commanding eminence;

—Inn which may be a veritable house

Where somebody once lived and pleased good taste

Till tourists found his coign of vantage out,

And fingered blunt the individual mark

And vulgarized things comfortably smooth.

On a sprig-pattern-papered wall there brays

Complaint to sky Sir Edwin's dripping stag;

His couchant coast-guard creature corresponds;

They face the Huguenot and Light o' the World.

Grim o'er the mirror on the mantlepiece,

Varnished and coffined, Salmo ferox glares

—Possibly at the List of Wines which, framed

And glazed, hangs somewhat prominent on peg.

So much describes the stuffy little room—

Vulgar flat smooth respectability:

Not so the burst of landscape surging in,

Sunrise and all, as he who of the pair

Is, plain enough, the younger personage

Draws sharp the shrieking curtain, sends aloft

The sash, spreads wide and fastens back to wall

Shutter and shutter, shows you England's best.

He leans into a living glory-bath

Of air and light where seems to float and move

The wooded watered country, hill and dale

And steel-bright thread of stream, a-smoke with mist,

A-sparkle with May morning, diamond drift

O' the sun-touched dew. Except the red-roofed pa284tch

Of half a dozen dwellings that, crept close

For hill-side shelter, make the village-clump

This inn is perched above to dominate—

Except such sign of human neighborhood,

(And this surmised rather than sensible)

There's nothing to disturb absolute peace,

The reign of English nature—which mean art

And civilized existence. Wildness' self

Is just the cultured triumph. Presently

Deep solitude, be sure, reveals a Place

That knows the right way to defend itself:

Silence hems round a burning spot of life.

Now, where a Place burns, must a village brood,

And where a village broods, an inn should boast—

Close and convenient: here you have them both.

This inn, the Something-arms—the family's—

(Don't trouble Guillim; heralds leave our half!)

Is dear to lovers of the picturesque,

And epics have been planned here; but who plan

Take holy orders and find work to do.

Painters are more productive, stop a week,

Declare the prospect quite a Corot,—ay,

For tender sentiment,—themselves incline

Rather to handsweep large and liberal;

Then go, but not without success achieved

—Haply some pencil-drawing, oak or beech,

Ferns at the base and ivies up the bole,

On this a slug, on that a butterfly.

Nay, he who hooked the salmo pendent here,

Also exhibited, this same May-month,

'Foxgloves: a study'—so inspires the scene,

The air, which now the younger personage

Inflates him with till lungs o'erfraught are fain

Sigh forth a satisfaction might bestir

285
Even those tufts of tree-tops to the South

I' the distance where the green dies off to grey,

Which, easy of conjecture, front the Place;

He eyes them, elbows wide, each hand to cheek.

His fellow, the much older—either say

A youngish-old man or man oldish-young—

Sits at the table: wicks are noisome-deep

In wax, to detriment of plated ware;

Above—piled, strewn—is store of playing-cards,

Counters and all that's proper for a game.

Как бы ни было обстоятельно описание этой гостиной и положение гостиницы, невозможно сказать, какую из многих английских гостиниц имел в виду Браунинг. Гостиницы восходят к дням римлян, у которых были пивные вдоль дорог, самой интересной особенностью которых была гирлянда из плюща или венок из виноградных листьев в честь Вакха, обвитый вокруг обруча на конце длинного шеста, чтобы указать путь, где можно было получить хорошее питье. Любопытным пережитком этого в ранние английские времена был «эль-стейк», таверна, так называемая потому, что у нее был длинный шест, выступающий из фасада дома, обвитый, как старые римские шесты, утесником, гирляндой из цветов или венком из плюща. Это украшение называлось «куст», и со временем лондонские трактирщики так соперничали друг с другом в попытке привлечь внимание очень длинными шестами и очень заметными кустами, что в 1375 году был принят закон, согласно которому все трактирщики в городе Лондоне, владеющие эль-стейками, выступающими или простирающимися над королевской дорогой более чем на семь футов в длину, самое большее, должны были быть оштрафованы на сорок пенсов и принуждены убрать вывеску. Вот происхождение также пословицы: «хорошее вино не нуждается в кусте». В более позднем развитии гостиницы вывески потеряли свой вакхический характер и стали очень сложными, часто будучи нарисованными художниками.

Поэт говорит, что эта гостиница была «Что-то-герб», и, возможно, когда-то была домом. Многие гостиницы были «Что-то (?) герб», и, конечно, многие гостиницы были домами. Одна из них — гостиница Паундс-Бридж на уединенной дороге между Спелдхерстом и Пенсхерстом в Кенте. Она была построена ректором Пенсхерста, Уильямом Даркеноллом, который прожил в ней всего три года, после чего она стала гостиницей. Гостиница из поэмы могла быть комбинацией в памяти Браунинга этого и «Белой лошади» в Вулстоне, которая описана как странно хорошенькая маленькая гостиница с фасадом, отдаленно напоминающим бюро-книжный шкаф Чиппендейла. «Она спрятана под могучими склонами холма Белой лошади, Беркшир, и дополнительно нависает над деревьями и окружена кустарниками и подлеском, и, наконец, расположена на узкой дороге, которая вскоре ведет, как кажется, к концу известного мира». Так пишет восторженный любитель гостиниц Чарльз Харпер. Или, возможно, поскольку из гостиницы в поэме видна река, «Лебедь» в Сэндлфорд-Уотер, где пешеходный мостик и водный всплеск на реке Энборн отмечают границы Хэмпшира и Беркшира. Здесь «У вас есть место полностью для себя, или вы делите его только с белками и птицами нависающих деревьев». Иллюстрация гостиницы «Черный медведь» в Тьюксбери является вполне типичным примером архитектуры гостиниц и, возможно, помогла картине в сознании Браунинга, хотя ее расположение не такое сельское, как описанное в поэме.

Гостиницы с незапамятных времен были сценами романов, трагедий и преступлений. Были гостиницы, такие как «Замок», где любила собираться «знать». В «альбоме гостиницы» этого заведения было вписано почти каждое имя восемнадцатого века, имеющее какое-либо значение. Были гостиницы, которые были известны как место сбора остроумцев того времени. Бен Джонсон любил «отдыхать в своей гостинице», а доктор Джонсон заявлял, что место в кресле таверны — это вершина человеческого счастья. «Он думал, — как было метко сказано, — не только об удобной гостиной с песчаным полом, ревущем огне и обилии хорошего угощения и хорошей компании, но также о круге смиренно признательных слушателей, которые собирались вокруг признанного остроумца, ловили его слова, предлагали себя в качестве мишеней для его ироничного или сатирического юмора и — угощали». Или была гостиница зловещего вида, где могли собираться разбойники, или гостиницы с хозяевами, которые спускали своих гостей через люки посреди ночи, чтобы грабить и убивать их — или это только смутное воспоминание о причудливой гостинице Диккенса? Затем была гостиница паломников в дни, когда чосеровские люди любили ходить в паломничества, а в прошлом веке — гостиница велосипедистов, а сегодня — гостиница автомобилиста. Конкретная гостиница в поэме принадлежит к классу сельских гостиниц, и, несмотря на свои картины известных мастеров, она была «душной» по своей атмосфере.

Английская гостиница

«Альбом гостиницы» или книга посетителей — это особенность гостиниц. В этой стране мы просто подписываем свои имена в книге посетителей, но «альбомная» особенность книги посетителей английской гостиницы — это ее слава и слишком часто ее позор, ибо, как говорит мистер Харпер, «Батос, неуместность и строки, которые отказываются сканироваться, — это стигматы стихов из книг посетителей. Нет худшей поэзии на земле, чем та, которая скрывается между этими обложками или на страницах альбомов молодых леди». Он заявляет, что «Интересные страницы книг посетителей — это, как мог бы сказать ирландец, обычно те, которых там нет; ибо мир очень густо населен теми признательными людьми, которые, будь то из любви к литературе или с инстинктом собирания автографов, которые могут иметь реализуемую ценность, удаляют подписи выдающихся людей, а вместе с ними и все оригинальное, что они могли написать».

Браунинг подшучивает над поэзией своего альбома гостиницы, но в то же время использует его как важную часть механизма в действии. Его английский «Яго» пишет в нем окончательное проклятие своего собственного характера — угрозу, с помощью которой он надеется погубить своих жертв, но которая, вместо этого, заставляет леди принять яд, а молодого человека — убить «Яго».

Присутствие двух мужчин в этой конкретной гостинице объясняется в следующем отрывке разговора между ними.

"You wrong your poor disciple. Oh, no airs!

Because you happen to be twice my age

And twenty times my master, must perforce

No blink of daylight struggle through the web

290
There's no unwinding? You entoil my legs,

And welcome, for I like it: blind me,—no!

A very pretty piece of shuttle-work

Was that—your mere chance question at the club—

'Do you go anywhere this Whitsuntide?

I'm off for Paris, there's the Opera—there's

The Salon, there's a china-sale,—beside

Chantilly; and, for good companionship,

There's Such-and-such and So-and-so. Suppose

We start together?' 'No such holiday!'

I told you: 'Paris and the rest be hanged!

Why plague me who am pledged to home-delights?

I'm the engaged now; through whose fault but yours?

On duty. As you well know. Don't I drowse

The week away down with the Aunt and Niece?

No help: it's leisure, loneliness and love.

Wish I could take you; but fame travels fast,—

A man of much newspaper-paragraph,

You scare domestic circles; and beside

Would not you like your lot, that second taste

Of nature and approval of the grounds!

You might walk early or lie late, so shirk

Week-day devotions: but stay Sunday o'er,

And morning church is obligatory:

No mundane garb permissible, or dread

The butler's privileged monition! No!

Pack off to Paris, nor wipe tear away!'

Whereon how artlessly the happy flash

Followed, by inspiration! 'Tell you what—

Let's turn their flank, try things on t'other side!

Inns for my money! Liberty's the life!

We'll lie in hiding: there's the crow-nest nook,

The tourist's joy, the Inn they rave about,

Inn that's out—out of sight and out of mind291

And out of mischief to all four of us—

Aunt and niece, you and me. At night arrive;

At morn, find time for just a Pisgah-view

Of my friend's Land of Promise; then depart.

And while I'm whizzing onward by first train,

Bound for our own place (since my Brother sulks

And says I shun him like the plague) yourself—

Why, you have stepped thence, start from platform, gay

Despite the sleepless journey,—love lends wings,—

Hug aunt and niece who, none the wiser, wait

The faithful advent! Eh?' 'With all my heart,'

Said I to you; said I to mine own self:

'Does he believe I fail to comprehend

He wants just one more final friendly snack

At friend's exchequer ere friend runs to earth,

Marries, renounces yielding friends such sport?'

And did I spoil sport, pull face grim,—nay, grave?

Your pupil does you better credit! No!

I parleyed with my pass-book,—rubbed my pair

At the big balance in my banker's hands,—

Folded a cheque cigar-case-shape,—just wants

Filling and signing,—and took train, resolved

To execute myself with decency

And let you win—if not Ten thousand quite,

Something by way of wind-up-farewell burst

Of firework-nosegay! Where's your fortune fled?

Or is not fortune constant after all?

You lose ten thousand pounds: had I lost half

Or half that, I should bite my lips, I think.

You man of marble! Strut and stretch my best

On tiptoe, I shall never reach your height.

How does the loss feel! Just one lesson more!"

The more refined man smiles a frown away.

292

По дороге на станцию, где старший человек должен сесть на поезд, у них происходит еще один разговор, в котором каждый рассказывает другому о своем опыте, но они еще не узнают, что оба любили одну и ту же женщину.

"Stop, my boy!

Don't think I'm stingy of experience! Life

—It's like this wood we leave. Should you and I

Go wandering about there, though the gaps

We went in and came out by were opposed

As the two poles, still, somehow, all the same,

By nightfall we should probably have chanced

On much the same main points of interest—

Both of us measured girth of mossy trunk,

Stript ivy from its strangled prey, clapped hands

At squirrel, sent a fir-cone after crow,

And so forth,—never mind what time betwixt.

So in our lives; allow I entered mine

Another way than you: 't is possible

I ended just by knocking head against

That plaguy low-hung branch yourself began

By getting bump from; as at last you too

May stumble o'er that stump which first of all

Bade me walk circumspectly. Head and feet

Are vulnerable both, and I, foot-sure,

Forgot that ducking down saves brow from bruise.

I, early old, played young man four years since

And failed confoundedly: so, hate alike

Failure and who caused failure,—curse her cant!"

"Oh, I see! You, though somewhat past the prime,

Were taken with a rosebud beauty! Ah293—

But how should chits distinguish? She admired

Your marvel of a mind, I'll undertake!

But as to body ... nay, I mean ... that is,

When years have told on face and figure...."

"Thanks,

Mister Sufficiently-Instructed! Such

No doubt was bound to be the consequence

To suit your self-complacency: she liked

My head enough, but loved some heart beneath

Some head with plenty of brown hair a-top

After my young friend's fashion! What becomes

Of that fine speech you made a minute since

About the man of middle age you found

A formidable peer at twenty-one?

So much for your mock-modesty! and yet

I back your first against this second sprout

Of observation, insight, what you please.

My middle age, Sir, had too much success!

It's odd: my case occurred four years ago—

I finished just while you commenced that turn

I' the wood of life that takes us to the wealth

Of honeysuckle, heaped for who can reach.

Now, I don't boast: it's bad style, and beside,

The feat proves easier than it looks: I plucked

Full many a flower unnamed in that bouquet

(Mostly of peonies and poppies, though!)

Good nature sticks into my button-hole.

Therefore it was with nose in want of snuff

Rather than Ess or Psidium, that I chanced

On what—so far from 'rosebud beauty'.... Well—

She's dead: at least you never heard her name;

She was no courtly creature, had nor birth

Nor breeding—mere fine-lady-breeding; but

294
Oh, such a wonder of a woman! Grand

As a Greek statue! Stick fine clothes on that,

Style that a Duchess or a Queen,—you know,

Artists would make an outcry: all the more,

That she had just a statue's sleepy grace

Which broods o'er its own beauty. Nay, her fault

(Don't laugh!) was just perfection: for suppose

Only the little flaw, and I had peeped

Inside it, learned what soul inside was like.

At Rome some tourist raised the grit beneath

A Venus' forehead with his whittling-knife—

I wish,—now,—I had played that brute, brought blood

To surface from the depths I fancied chalk!

As it was, her mere face surprised so much

That I stopped short there, struck on heap, as stares

The cockney stranger at a certain bust

With drooped eyes,—she's the thing I have in mind,—

Down at my Brother's. All sufficient prize—

Such outside! Now,—confound me for a prig!—

Who cares? I'll make a clean breast once for all!

Beside, you've heard the gossip. My life long

I've been a woman-liker,—liking means

Loving and so on. There's a lengthy list

By this time I shall have to answer for—

So say the good folk: and they don't guess half—

For the worst is, let once collecting-itch

Possess you, and, with perspicacity,

Keeps growing such a greediness that theft

Follows at no long distance,—there's the fact!

I knew that on my Leporello-list

Might figure this, that, and the other name

Of feminine desirability,

But if I happened to desire inscribe,

Along with these, the only Beautiful295—

Here was the unique specimen to snatch

Or now or never. 'Beautiful' I said—

'Beautiful' say in cold blood,—boiling then

To tune of 'Haste, secure whate'er the cost

This rarity, die in the act, be damned,

So you complete collection, crown your list!'

It seemed as though the whole world, once aroused

By the first notice of such wonder's birth,

Would break bounds to contest my prize with me

The first discoverer, should she but emerge

From that safe den of darkness where she dozed

Till I stole in, that country-parsonage

Where, country-parson's daughter, motherless,

Brotherless, sisterless, for eighteen years

She had been vegetating lily-like.

Her father was my brother's tutor, got

The living that way: him I chanced to see—

Her I saw—her the world would grow one eye

To see, I felt no sort of doubt at all!

'Secure her!' cried the devil: 'afterward

Arrange for the disposal of the prize!'

The devil's doing! yet I seem to think—

Now, when all's done,—think with 'a head reposed'

In French phrase—hope I think I meant to do

All requisite for such a rarity

When I should be at leisure, have due time

To learn requirement. But in evil day—

Bless me, at week's end, long as any year,

The father must begin 'Young Somebody,

Much recommended—for I break a rule—

Comes here to read, next Long Vacation.' 'Young!'

That did it. Had the epithet been 'rich,'

'Noble,' 'a genius,' even 'handsome,'—but

—'Young!'"

296
"I say—just a word! I want to know—

You are not married?"

"I?"

"Nor ever were?"

"Never! Why?"

"Oh, then—never mind! Go on!

I had a reason for the question."

"Come,—

You could not be the young man?"

"No, indeed!

Certainly—if you never married her!"

"That I did not: and there's the curse, you'll see!

Nay, all of it's one curse, my life's mistake

Which, nourished with manure that's warranted

To make the plant bear wisdom, blew out full

In folly beyond field-flower-foolishness!

The lies I used to tell my womankind,

Knowing they disbelieved me all the time

Though they required my lies, their decent due,

This woman—not so much believed, I'll say,

As just anticipated from my mouth:

Since being true, devoted, constant—she

Found constancy, devotion, truth, the plain

And easy commonplace of character.

No mock-heroics but seemed natural

To her who underneath the face, I knew

Was fairness' self, possessed a heart, I judged

Must correspond in folly just as far

Beyond the common,—and a mind to match,—

Not made to puzzle conjurers like me

Who, therein, proved the fool who fronts you, Sir,

297
And begs leave to cut short the ugly rest!

'Trust me!' I said: she trusted. 'Marry me!'

Or rather, 'We are married: when, the rite?'

That brought on the collector's next-day qualm

At counting acquisition's cost. There lay

My marvel, there my purse more light by much

Because of its late lie-expenditure:

Ill-judged such moment to make fresh demand—

To cage as well as catch my rarity!

So, I began explaining. At first word

Outbroke the horror. 'Then, my truths were lies!'

I tell you, such an outbreak, such new strange

All-unsuspected revelation—soul

As supernaturally grand as face

Was fair beyond example—that at once

Either I lost—or, if it please you, found

My senses,—stammered somehow—'Jest! and now,

Earnest! Forget all else but—heart has loved,

Does love, shall love you ever! take the hand!'

Not she! no marriage for superb disdain,

Contempt incarnate!"

"Yes, it's different,—

It's only like in being four years since.

I see now!"

"Well, what did disdain do next,

Think you?"

"That's past me: did not marry you!—

That's the main thing I care for, I suppose.

Turned nun, or what?"

"Why, married in a month

298
Some parson, some smug crop-haired smooth-chinned sort

Of curate-creature, I suspect,—dived down,

Down, deeper still, and came up somewhere else—

I don't know where—I've not tried much to know,—

In short, she's happy: what the clodpoles call

'Countrified' with a vengeance! leads the life

Respectable and all that drives you mad:

Still—where, I don't know, and that's best for both."

"Well, that she did not like you, I conceive.

But why should you hate her, I want to know?"

"My good young friend,—because or her or else

Malicious Providence I have to hate.

For, what I tell you proved the turning-point

Of my whole life and fortune toward success

Or failure. If I drown, I lay the fault

Much on myself who caught at reed not rope,

But more on reed which, with a packthread's pith,

Had buoyed me till the minute's cramp could thaw

And I strike out afresh and so be saved.

It's easy saying—I had sunk before,

Disqualified myself by idle days

And busy nights, long since, from holding hard

On cable, even, had fate cast me such!

You boys don't know how many times men fail

Perforce o' the little to succeed i' the large,

Husband their strength, let slip the petty prey,

Collect the whole power for the final pounce.

My fault was the mistaking man's main prize

For intermediate boy's diversion; clap

Of boyish hands here frightened game away

Which, once gone, goes forever. Oh, at first

I took the anger easily, nor much

299
Minded the anguish—having learned that storms

Subside, and teapot-tempests are akin.

Time would arrange things, mend whate'er might be

Somewhat amiss; precipitation, eh?

Reason and rhyme prompt—reparation! Tiffs

End properly in marriage and a dance!

I said 'We'll marry, make the past a blank'—

And never was such damnable mistake!

That interview, that laying bare my soul,

As it was first, so was it last chance—one

And only. Did I write? Back letter came

Unopened as it went. Inexorable

She fled, I don't know where, consoled herself

With the smug curate-creature: chop and change!

Sure am I, when she told her shaveling all

His Magdalen's adventure, tears were shed,

Forgiveness evangelically shown,

'Loose hair and lifted eye,'—as some one says.

And now, he's worshipped for his pains, the sneak!"

"Well, but your turning-point of life,—what's here

To hinder you contesting Finsbury

With Orton, next election? I don't see...."

"Not you! But I see. Slowly, surely, creeps

Day by day o'er me the conviction—here

Was life's prize grasped at, gained, and then let go!

—That with her—may be, for her—I had felt

Ice in me melt, grow steam, drive to effect

Any or all the fancies sluggish here

I' the head that needs the hand she would not take

And I shall never lift now. Lo, your wood—

Its turnings which I likened life to! Well,—

There she stands, ending every avenue,

300
Her visionary presence on each goal

I might have gained had we kept side by side!

Still string nerve and strike foot? Her frown forbids:

The steam congeals once more: I'm old again!

Therefore I hate myself—but how much worse

Do not I hate who would not understand,

Let me repair things—no, but sent a-slide

My folly falteringly, stumblingly

Down, down and deeper down until I drop

Upon—the need of your ten thousand pounds

And consequently loss of mine! I lose

Character, cash, nay, common-sense itself

Recounting such a lengthy cock-and-bull

Adventure—lose my temper in the act...."

"And lose beside,—if I may supplement

The list of losses,—train and ten-o'clock!

Hark, pant and puff, there travels the swart sign!

So much the better! You're my captive now!

I'm glad you trust a fellow: friends grow thick

This way—that's twice said; we were thickish, though,

Even last night, and, ere night comes again,

I prophesy good luck to both of us!

For see now!—back to 'balmy eminence'

Or 'calm acclivity,' or what's the word!

Bestow you there an hour, concoct at ease

A sonnet for the Album, while I put

Bold face on, best foot forward, make for house,

March in to aunt and niece, and tell the truth—

(Even white-lying goes against my taste

After your little story). Oh, the niece

Is rationality itself! The aunt—

If she's amenable to reason too—

Why, you stooped short to pay her due respect,

301
And let the Duke wait (I'll work well the Duke).

If she grows gracious, I return for you;

If thunder's in the air, why—bear your doom,

Dine on rump-steaks and port, and shake the dust

Of aunty from your shoes as off you go

By evening-train, nor give the thing a thought

How you shall pay me—that's as sure as fate,

Old fellow! Off with you, face left about!

Yonder's the path I have to pad. You see,

I'm in good spirits, God knows why! Perhaps

Because the woman did not marry you

—Who look so hard at me,—and have the right,

One must be fair and own."

The two stand still

Under an oak.

"Look here!" resumes the youth.

"I never quite knew how I came to like

You—so much—whom I ought not court at all;

Nor how you had a leaning just to me

Who am assuredly not worth your pains.

For there must needs be plenty such as you

Somewhere about,—although I can't say where,—

Able and willing to teach all you know;

While—how can you have missed a score like me

With money and no wit, precisely each

A pupil for your purpose, were it—ease

Fool's poke of tutor's honorarium-fee?

And yet, howe'er it came about, I felt

At once my master: you as prompt descried

Your man, I warrant, so was bargain struck.

Now, these same lines of liking, loving, run

Sometimes so close together they converge302—

Life's great adventures—you know what I mean—

In people. Do you know, as you advanced,

It got to be uncommonly like fact

We two had fallen in with—liked and loved

Just the same woman in our different ways?

I began life—poor groundling as I prove—

Winged and ambitious to fly high: why not?

There's something in 'Don Quixote' to the point,

My shrewd old father used to quote and praise—

'Am I born man?' asks Sancho: 'being man,

By possibility I may be Pope!'

So, Pope I meant to make myself, by step

And step, whereof the first should be to find

A perfect woman; and I tell you this—

If what I fixed on, in the order due

Of undertakings, as next step, had first

Of all disposed itself to suit my tread,

And I had been, the day I came of age,

Returned at head of poll for Westminster

—Nay, and moreover summoned by the Queen

At week's end, when my maiden-speech bore fruit,

To form and head a Tory ministry—

It would not have seemed stranger, no, nor been

More strange to me, as now I estimate,

Than what did happen—sober truth, no dream.

I saw my wonder of a woman,—laugh,

I'm past that!—in Commemoration-week.

A plenty have I seen since, fair and foul,—

With eyes, too, helped by your sagacious wink;

But one to match that marvel—no least trace,

Least touch of kinship and community!

The end was—I did somehow state the fact,

Did, with no matter what imperfect words,

One way or other give to understand

303
That woman, soul and body were her slave

Would she but take, but try them—any test

Of will, and some poor test of power beside:

So did the strings within my brain grow tense

And capable of ... hang similitudes!

She answered kindly but beyond appeal.

'No sort of hope for me, who came too late.

She was another's. Love went—mine to her,

Hers just as loyally to some one else.'

Of course! I might expect it! Nature's law—

Given the peerless woman, certainly

Somewhere shall be the peerless man to match!

I acquiesced at once, submitted me

In something of a stupor, went my way.

I fancy there had been some talk before

Of somebody—her father or the like—

To coach me in the holidays,—that's how

I came to get the sight and speech of her,—

But I had sense enough to break off sharp,

Save both of us the pain."

"Quite right there!"

"Eh?

Quite wrong, it happens! Now comes worst of all!

Yes, I did sulk aloof and let alone

The lovers—I disturb the angel-mates?"

"Seraph paired off with cherub!"

"Thank you! While

I never plucked up courage to inquire

Who he was, even,—certain-sure of this,

That nobody I knew of had blue wings

And wore a star-crown as he needs must do,304—

Some little lady,—plainish, pock-marked girl,—

Finds out my secret in my woful face,

Comes up to me at the Apollo Ball,

And pityingly pours her wine and oil

This way into the wound: 'Dear f-f-friend,

Why waste affection thus on—must I say,

A somewhat worthless object? Who's her choice—

Irrevocable as deliberate—

Out of the wide world? I shall name no names—

But there's a person in society,

Who, blessed with rank and talent, has grown gray

In idleness and sin of every sort

Except hypocrisy: he's thrice her age,

A by-word for "successes with the sex"

As the French say—and, as we ought to say,

Consummately a liar and a rogue,

Since—show me where's the woman won without

The help of this one lie which she believes—

That—never mind how things have come to pass,

And let who loves have loved a thousand times—

All the same he now loves her only, loves

Her ever! if by "won" you just mean "sold,"

That's quite another compact. Well, this scamp,

Continuing descent from bad to worse,

Must leave his fine and fashionable prey

(Who—fathered, brothered, husbanded,—are hedged

About with thorny danger) and apply

His arts to this poor country ignorance

Who sees forthwith in the first rag of man

Her model hero! Why continue waste

On such a woman treasures of a heart

Would yet find solace,—yes, my f-f-friend—

In some congenial—fiddle-diddle-dee?'"

305
"Pray, is the pleasant gentleman described

Exact the portrait which my 'f-f-friends'

Recognize as so like? 'T is evident

You half surmised the sweet original

Could be no other than myself, just now!

Your stop and start were flattering!"

"Of course

Caricature's allowed for in a sketch!

The longish nose becomes a foot in length,

The swarthy cheek gets copper-colored,—still,

Prominent beak and dark-hued skin are facts:

And 'parson's daughter'—'young man coachable'—

'Elderly party'—'four years since'—were facts

To fasten on, a moment! Marriage, though—

That made the difference, I hope."

"All right!

I never married; wish I had—and then

Unwish it: people kill their wives, sometimes!

I hate my mistress, but I'm murder-free.

In your case, where's the grievance? You came last,

The earlier bird picked up the worm. Suppose

You, in the glory of your twenty-one,

Had happened to precede myself! 't is odds

But this gigantic juvenility,

This offering of a big arm's bony hand—

I'd rather shake than feel shake me, I know—

Had moved my dainty mistress to admire

An altogether new Ideal—deem

Idolatry less due to life's decline

Productive of experience, powers mature

By dint of usage, the made man—no boy

That's all to make! I was the earlier bird306—

And what I found, I let fall: what you missed

Who is the fool that blames you for?"

Они становятся настолько глубоко заинтересованы в этом разговоре, что поезд уходит, и тем временем леди, которая теперь живет в окрестностях как жена трудолюбивого сельского священника, встречает молодую девушку в гостинице. Они большие подруги и пришли туда по приглашению девушки, чтобы обсудить ее будущего мужа. Она желает, чтобы ее подруга пришла к ней домой и встретилась с ее женихом, но леди, которая постоянно боится встретить «Яго», никуда не ходит и предлагает встречу с ним в гостинице. Пока она ждет, «Яго» входит к ней. Между ними происходит ужасная сцена взаимных обвинений, мужчина снова осмеливается предпочесть свою любовь. Леди презирает его. Ужас добавляется к ужасу, когда молодой человек появляется в дверях и узнает женщину, которую он действительно любит. Его вера в нее и его любовь поколеблены на мгновение, но немедленно возвращаются, и он остается ее верным другом и возлюбленным. Полная низость натуры «Яго» наконец раскрывается в строках, которые он пишет в альбоме и дает леди прочитать. Поэма слишком длинна, чтобы цитировать ее полностью. Заключительная сцена, однако, даст читателю хорошее представление о том, как поэт обращается с этой трагедией девятнадцатого века.

Истинное благородство души младшего человека связывает его с Мертоном среди героев Браунинга и представляет англичанина или человека любой страны, если уж на то пошло, на его высшем уровне. Сомнительно, было ли возможно искупление для старшего человека, если бы леди поверила ему в гостиной гостиницы. Такие натуры похожи на «Пер Гюнта» Ибсена. Их нужно поместить в форму для пуговиц и отлить заново.

 "Here's the lady back!

So, Madam, you have conned the Album-page

And come to thank its last contributor?

How kind and condescending! I retire

A moment, lest I spoil the interview,

And mar my own endeavor to make friends—

You with him, him with you, and both with me!

If I succeed—permit me to inquire

Five minutes hence! Friends bid good-by, you know."

And out he goes.

VII

She, face, form, bearing, one

Superb composure—

"He has told you all?

Yes, he has told you all, your silence says—

What gives him, as he thinks the mastery

Over my body and my soul!—has told

308
That instance, even, of their servitude

He now exacts of me? A silent blush!

That's well, though better would white ignorance

Beseem your brow, undesecrate before—

Ay, when I left you! I too learn at last

—Hideously learned as I seemed so late—

What sin may swell to. Yes,—I needed learn

That, when my prophet's rod became the snake

I fled from, it would, one day, swallow up

—Incorporate whatever serpentine

Falsehood and treason and unmanliness

Beslime earth's pavement: such the power of Hell,

And so beginning, ends no otherwise

The Adversary! I was ignorant,

Blameworthy—if you will; but blame I take

Nowise upon me as I ask myself

—You—how can you, whose soul I seemed to read

The limpid eyes through, have declined so deep

Even with him for consort? I revolve

Much memory, pry into the looks and words

Of that day's walk beneath the College wall,

And nowhere can distinguish, in what gleams

Only pure marble through my dusky past,

A dubious cranny where such poison-seed

Might harbor, nourish what should yield to-day

This dread ingredient for the cup I drink.

Do not I recognize and honor truth

In seeming?—take your truth and for return,

Give you my truth, a no less precious gift?

You loved me: I believed you. I replied

—How could I other? 'I was not my own,'

—No longer had the eyes to see, the ears

To hear, the mind to judge, since heart and soul

Now were another's. My own right in me,

309
For well or ill, consigned away—my face

Fronted the honest path, deflection whence

Had shamed me in the furtive backward look

At the late bargain—fit such chapman's phrase!—

As though—less hasty and more provident—

Waiting had brought advantage. Not for me

The chapman's chance! Yet while thus much was true,

I spared you—as I knew you then—one more

Concluding word which, truth no less, seemed best

Buried away forever. Take it now

Its power to pain is past! Four years—that day—

Those lines that make the College avenue!

I would that—friend and foe—by miracle,

I had, that moment, seen into the heart

Of either, as I now am taught to see!

I do believe I should have straight assumed

My proper function, and sustained a soul,

Nor aimed at being just sustained myself

By some man's soul—the weaker woman's-want!

So had I missed the momentary thrill

Of finding me in presence of a god,

But gained the god's own feeling when he gives

Such thrill to what turns life from death before.

'Gods many and Lords many,' says the Book:

You would have yielded up your soul to me

—Not to the false god who has burned its clay

In his own image. I had shed my love

Like Spring dew on the clod all flowery thence,

Not sent up a wild vapor to the sun

that drinks and then disperses. Both of us

Blameworthy,—I first meet my punishment—

And not so hard to bear. I breathe again!

Forth from those arms' enwinding leprosy

At last I struggle—uncontaminate:

310
Why must I leave you pressing to the breast

That's all one plague-spot? Did you love me once?

Then take love's last and best return! I think,

Womanliness means only motherhood;

All love begins and ends there,—roams enough,

But, having run the circle, rests at home.

Why is your expiation yet to make?

Pull shame with your own hands from your own head

Now,—never wait the slow envelopment

Submitted to by unelastic age!

One fierce throe frees the sapling: flake on flake

Lull till they leave the oak snow-stupefied.

Your heart retains its vital warmth—or why

That blushing reassurance? Blush, young blood!

Break from beneath this icy premature

Captivity of wickedness—I warn

Back, in God's name! No fresh encroachment here!

This May breaks all to bud—No Winter now!

Friend, we are both forgiven! Sin no more!

I am past sin now, so shall you become!

Meanwhile I testify that, lying once,

My foe lied ever, most lied last of all.

He, waking, whispered to your sense asleep

The wicked counsel,—and assent might seem;

But, roused, your healthy indignation breaks

The idle dream-pact. You would die—not dare

Confirm your dream-resolve,—nay, find the word

That fits the deed to bear the light of day!

Say I have justly judged you! then farewell

To blushing—nay, it ends in smiles, not tears!

Why tears now? I have justly judged, thank God!"

He does blush boy-like, but the man speaks out,

—Makes the due effort to surmount himself.

311
"I don't know what he wrote—how should I? Nor

How he could read my purpose which, it seems,

He chose to somehow write—mistakenly

Or else for mischief's sake. I scarce believe

My purpose put before you fair and plain

Would need annoy so much; but there's my luck—

From first to last I blunder. Still, one more

Turn at the target, try to speak my thought!

Since he could guess my purpose, won't you read

Right what he set down wrong? He said—let's think!

Ay, so!—he did begin by telling heaps

Of tales about you. Now, you see—suppose

Any one told me—my own mother died

Before I knew her—told me—to his cost!—

Such tales about my own dead mother: why,

You would not wonder surely if I knew,

By nothing but my own heart's help, he lied,

Would you? No reason's wanted in the case.

So with you! In they burnt on me, his tales,

Much as when madhouse-inmates crowd around,

Make captive any visitor and scream

All sorts of stories of their keeper—he's

Both dwarf and giant, vulture, wolf, dog, cat,

Serpent and scorpion, yet man all the same;

Sane people soon see through the gibberish!

I just made out, you somehow lived somewhere

A life of shame—I can't distinguish more—

Married or single—how, don't matter much:

Shame which himself had caused—that point was clear,

That fact confessed—that thing to hold and keep.

Oh, and he added some absurdity

—That you were here to make me—ha, ha, ha!—

Still love you, still of mind to die for you,

Ha, ha—as if that needed mighty pains!

312
Now, foolish as ... but never mind myself

—What I am, what I am not, in the eye

Of the world, is what I never cared for much.

Fool then or no fool, not one single word

In the whole string of lies did I believe,

But this—this only—if I choke, who cares?—

I believe somehow in your purity

Perfect as ever! Else what use is God?

He is God, and work miracles He can!

Then, what shall I do? Quite as clear, my course!

They've got a thing they call their Labyrinth

I' the garden yonder: and my cousin played

A pretty trick once, led and lost me deep

Inside the briery maze of hedge round hedge;

And there might I be staying now, stock-still,

But that I laughing bade eyes follow nose

And so straight pushed my path through let and stop

And soon was out in the open, face all scratched,

But well behind my back the prison-bars

In sorry plight enough, I promise you!

So here: I won my way to truth through lies—

Said, as I saw light,—if her shame be shame

I'll rescue and redeem her,—shame's no shame?

Then, I'll avenge, protect—redeem myself

The stupidest of sinners! Here I stand!

Dear,—let me once dare call you so,—you said

Thus ought you to have done, four years ago,

Such things and such! Ay, dear, and what ought I?

You were revealed to me: where's gratitude,

Where's memory even, where the gain of you

Discernible in my low after-life

Of fancied consolation? why, no horse

Once fed on corn, will, missing corn, go munch

Mere thistles like a donkey! I missed you,

313
And in your place found—him, made him my love,

Ay, did I,—by this token, that he taught

So much beast-nature that I meant ... God knows

Whether I bow me to the dust enough!...

To marry—yes, my cousin here! I hope

That was a master-stroke! Take heart of hers,

And give her hand of mine with no more heart

Than now you see upon this brow I strike!

What atom of a heart do I retain

Not all yours? Dear, you know it! Easily

May she accord me pardon when I place

My brow beneath her foot, if foot so deign,

Since uttermost indignity is spared—

Mere marriage and no love! And all this time

Not one word to the purpose! Are you free?

Only wait! only let me serve—deserve

Where you appoint and how you see the good!

I have the will—perhaps the power—at least

Means that have power against the world. For time—

Take my whole life for your experiment!

If you are bound—in marriage, say—why, still,

Still, sure, there's something for a friend to do,

Outside? A mere well-wisher, understand!

I'll sit, my life long, at your gate, you know,

Swing it wide open to let you and him

Pass freely,—and you need not look, much less

Fling me a 'Thank you—are you there, old friend?'

Don't say that even: I should drop like shot!

So I feel now at least: some day, who knows?

After no end of weeks and months and years

You might smile 'I believe you did your best!'

And that shall make my heart leap—leap such leap

As lands the feet in Heaven to wait you there!

Ah, there's just one thing more! How pale you look!

314
Why? Are you angry? If there's, after all,

Worst come to worst—if still there somehow be

The shame—I said was no shame,—none! I swear!—

In that case, if my hand and what it holds,—

My name,—might be your safeguard now—at once—

Why, here's the hand—you have the heart! Of course—

No cheat, no binding you, because I'm bound,

To let me off probation by one day,

Week, month, year, lifetime! Prove as you propose!

Here's the hand with the name to take or leave!

That's all—and no great piece of news, I hope!"

"Give me the hand, then!" she cries hastily.

"Quick, now! I hear his footstep!"

Hand in hand

The couple face him as he enters, stops

Short, stands surprised a moment, laughs away

Surprise, resumes the much-experienced man.

"So, you accept him?"

"Till us death do part!"

"No longer? Come, that's right and rational!

I fancied there was power in common sense,

But did not know it worked thus promptly. Well—

At last each understands the other, then?

Each drops disguise, then? So, at supper-time

These masquerading people doff their gear,

Grand Turk his pompous turban, Quakeress

Her stiff-starched bib and tucker,—make-believe

That only bothers when, ball-business done,

Nature demands champagne and mayonnaise.

Just so has each of us sage three abjured

His and her moral pet particular

315
Pretension to superiority,

And, cheek by jowl, we henceforth munch and joke!

Go, happy pair, paternally dismissed

To live and die together—for a month,

Discretion can award no more! Depart

From whatsoe'er the calm sweet solitude

Selected—Paris not improbably—

At month's end, when the honeycomb's left wax,

—You, daughter, with a pocketful of gold

Enough to find your village boys and girls

In duffel cloaks and hobnailed shoes from May

To—what's the phrase?—Christmas-come-never-mas!

You, son and heir of mine, shall re-appear

Ere Spring-time, that's the ring-time, lose one leaf,

And—not without regretful smack of lip

The while you wipe it free of honey-smear—

Marry the cousin, play the magistrate,

Stand for the country, prove perfection's pink—

Master of hounds, gay-coated dine—nor die

Sooner than needs of gout, obesity,

And sons at Christ Church! As for me,—ah me,

I abdicate—retire on my success,

Four years well occupied in teaching youth

—My son and daughter the exemplary!

Time for me to retire now, having placed

Proud on their pedestal the pair: in turn,

Let them do homage to their master! You,—

Well, your flushed cheek and flashing eye proclaim

Sufficiently your gratitude: you paid

The honorarium, the ten thousand pounds

To purpose, did you not? I told you so!

And you, but, bless me, why so pale—so faint

At influx of good fortune? Certainly,

No matter how or why or whose the fault,

316
I save your life—save it, nor less nor more!

You blindly were resolved to welcome death

In that black boor-and-bumpkin-haunted hole

Of his, the prig with all the preachments! You

Installed as nurse and matron to the crones

And wenches, while there lay a world outside

Like Paris (which again I recommend)

In company and guidance of—first, this,

Then—all in good time—some new friend as fit—

What if I were to say, some fresh myself,

As I once figured? Each dog has his day,

And mine's at sunset: what should old dog do

But eye young litters' frisky puppyhood?

Oh I shall watch this beauty and this youth

Frisk it in brilliance! But don't fear! Discreet,

I shall pretend to no more recognize

My quondam pupils than the doctor nods

When certain old acquaintances may cross

His path in Park, or sit down prim beside

His plate at dinner-table: tip nor wink

Scares patients he has put, for reason good,

Under restriction,—maybe, talked sometimes

Of douche or horsewhip to,—for why? because

The gentleman would crazily declare

His best friend was—Iago! Ay, and worse—

The lady, all at once grown lunatic,

In suicidal monomania vowed,

To save her soul, she needs must starve herself!

They're cured now, both, and I tell nobody.

Why don't you speak? Nay, speechless, each of you

Can spare,—without unclasping plighted troth,—

At least one hand to shake! Left-hands will do—

Yours first, my daughter! Ah, it guards—it gripes

The precious Album fast—and prudently!

317
As well obliterate the record there

On page the last: allow me tear the leaf!

Pray, now! And afterward, to make amends,

What if all three of us contribute each

A line to that prelusive fragment,—help

The embarrassed bard who broke out to break down

Dumbfoundered at such unforeseen success?

'Hail, calm acclivity, salubrious spot'

You begin—place aux dames! I'll prompt you then!

'Here do I take the good the gods allot!'

Next you, Sir! What, still sulky? Sing, O Muse!

'Here does my lord in full discharge his shot!'

Now for the crowning flourish! mine shall be...."

"Nothing to match your first effusion, mar

What was, is, shall remain your masterpiece!

Authorship has the alteration-itch!

No, I protest against erasure. Read,

My friend!" (she gasps out). "Read and quickly read

'Before us death do part,' what made you mine

And made me yours—the marriage-license here!

Decide if he is like to mend the same!"

And so the lady, white to ghastliness,

Manages somehow to display the page

With left-hand only, while the right retains

The other hand, the young man's,—dreaming-drunk

He, with this drench of stupefying stuff,

Eyes wide, mouth open,—half the idiot's stare

And half the prophet's insight,—holding tight,

All the same, by his one fact in the world—

The lady's right-hand: he but seems to read—

Does not, for certain; yet, how understand

Unless he reads?

318
So, understand he does,

For certain. Slowly, word by word, she reads

Aloud that license—or that warrant, say.

"'One against two—and two that urge their odds

To uttermost—I needs must try resource!

Madam, I laid me prostrate, bade you spurn

Body and soul: you spurned and safely spurned

So you had spared me the superfluous taunt

"Prostration means no power to stand erect,

Stand, trampling on who trampled—prostrate now!"

So, with my other fool-foe: I was fain

Let the boy touch me with the buttoned foil,

And him the infection gains, he too must needs

Catch up the butcher's cleaver. Be it so!

Since play turns earnest, here's my serious fence.

He loves you; he demands your love: both know

What love means in my language. Love him then!

Pursuant to a pact, love pays my debt:

Therefore, deliver me from him, thereby

Likewise delivering from me yourself!

For, hesitate—much more, refuse consent—

I tell the whole truth to your husband. Flat

Cards lie on table, in our gamester-phrase!

Consent—you stop my mouth, the only way.'

"I did well, trusting instinct: knew your hand

Had never joined with his in fellowship

Over this pact of infamy. You known—

As he was known through every nerve of me.

Therefore I 'stopped his mouth the only way'

But my way! none was left for you, my friend—

The loyal—near, the loved one! No—no—no!

Threaten? Chastise? The coward would but quail.

319
Conquer who can, the cunning of the snake!

Stamp out his slimy strength from tail to head,

And still you leave vibration of the tongue.

His malice had redoubled—not on me

Who, myself, choose my own refining fire—

But on poor unsuspicious innocence;

And,—victim,—to turn executioner

Also—that feat effected, forky tongue

Had done indeed its office! One snake's 'mouth'

Thus 'open'—how could mortal 'stop it'?

"So!"

A tiger-flash—yell, spring, and scream: halloo!

Death's out and on him, has and holds him—ugh!

But ne trucidet coram populo

Juvenis senem! Right the Horatian rule!

There, see how soon a quiet comes to pass!

The youth is somehow by the lady's side.

His right-hand grasps her right-hand once again.

Both gaze on the dead body. Hers the word.

"And that was good but useless. Had I lived

The danger was to dread: but, dying now—

Himself would hardly become talkative,

Since talk no more means torture. Fools—what fools

These wicked men are! Had I borne four years,

Four years of weeks and months and days and nights,

Inured me to the consciousness of life

Coiled round by his life, with the tongue to ply,—

But that I bore about me, for prompt use

At urgent need, the thing that 'stops the mouth'

And stays the venom? Since such need was now

Or never,—how should use not follow need?

Bear witness for me, I withdraw from life

320
By virtue of the license—warrant, say,

That blackens yet this Album—white again,

Thanks still to my one friend who tears the page!

Now, let me write the line of supplement,

As counselled by my foe there: 'each a line!'"

And she does falteringly write to end.

"I die now through the villain who lies dead,

Righteously slain. He would have outraged me,

So, my defender slew him. God protect

The right! Where wrong lay, I bear witness now.

Let man believe me, whose last breath is spent

In blessing my defender from my soul!"

And so ends the Inn Album.

As she dies,

Begins outside a voice that sounds like song,

And is indeed half song though meant for speech

Muttered in time to motion—stir of heart

That unsubduably must bubble forth

To match the fawn-step as it mounts the stair.

"All's ended and all's over! Verdict found

'Not guilty'—prisoner forthwith set free,

Mid cheers the Court pretends to disregard!

Now Portia, now for Daniel, late severe,

At last appeased, benignant! 'This young man—

Hem—has the young man's foibles but no fault.

He's virgin soil—a friend must cultivate.

I think no plant called "love" grows wild—a friend

May introduce, and name the bloom, the fruit!'

Here somebody dares wave a handkerchief321—

She'll want to hide her face with presently!

Good-by then! 'Cigno fedel, cigno fedel,

Addio!' Now, was ever such mistake—

Ever such foolish ugly omen? Pshaw!

Wagner, beside! 'Amo te solo, te

Solo amai!' That's worth fifty such!

But, mum, the grave face at the opened door!"

And so the good gay girl, with eyes and cheeks

Diamond and damask,—cheeks so white erewhile

Because of a vague fancy, idle fear

Chased on reflection!—pausing, taps discreet;

And then, to give herself a countenance,

Before she comes upon the pair inside,

Loud—the oft-quoted, long-laughed-over line—

"'Hail, calm acclivity, salubrious spot!'

Open the door!"

No: let the curtain fall!

322

ГЛАВА V

РЕЛИГИОЗНАЯ МЫСЛЬ В ДЕВЯТНАДЦАТОМ ВЕКЕ

В «Апологии епископа Блауграма» и «Сочельнике и Пасхальном дне» Браунинг охватил основные тенденции в религиозной мысли девятнадцатого века в Англии; и, возможно, «Калибан» мог бы быть включен как представитель кальвинистских пережитков века.

Две наиболее сильно выраженные из этих тенденций были показаны в Оксфордском движении, которое направило англиканство в сторону высокого церковничества и католицизма, и в Научном движении, которое привело в сторону агностицизма.

Битва между Римской церковью и Церковью Англии велась во второй половине первой половины века, а великая битва между наукой и религией началась в полную силу в середине века, когда влияние Спенсера, Дарвина, Тиндаля, Хаксли и других людей науки начало давать о себе знать, а также влияние таких критиков исторического христианства, как Штраус в Германии и Ренан во Франции. Влияние диссидентских органов — пресвитериан и методистов — также стало силой в течение века. В широком смысле можно сказать, что развитие шло в направлении максимальной свободы совести в вопросах религии, хотя борьба человечества за достижение этого даже в течение этого века мучительна для оглядки назад; и иногда кто-то сталкивается даже в Америке сегодня с призраком религиозного преследования.

Это секрет полишинеля, что в епископе Блауграме Браунинг намеревался изобразить кардинала Уайзмена, чья связь с Оксфордским движением представляет большой интерес в истории этого движения. Браунинг очень наслаждался шуткой, что сам кардинал Уайзмен рецензировал поэму. Кардинал похвалил ее как поэму, хотя он не считал отношение священника Рима правильно интерпретированным. Сравнение поэмы с мнениями, выраженными кардиналом, а также взгляд на его деятельность покажут, насколько Браунинг воздал ему должное.

Хорошо помнить с самого начала, что собственный взгляд поэта — это не взгляд Блауграма или литературного человека Гигадибса, с которым Блауграм беседует за вином. Гигадибс — агностик и не может понять, как человек с прекрасными интеллектуальными и художественными восприятиями Блауграма способен так безоговорочно верить в католическую доктрину. Апология Блауграма за себя сводится к следующему: он не верит с абсолютной уверенностью, как и Гигадибс; но, с другой стороны, Гигадибс не не верит с абсолютной уверенностью, поэтому состояние Блауграма — это состояние веры, время от времени потрясаемой сомнением, в то время как Гигадибс — это состояние неверия, потрясаемого приступами веры.

АПОЛОГИЯ ЕПИСКОПА БЛАУГРАМА

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Now come, let's backward to the starting place.

See my way: we're two college friends, suppose.

Prepare together for our voyage, then;

Each note and check the other in his work,—

There's mine, a bishop's outfit; criticize!

What's wrong? why won't you be a bishop too?

What first, you don't believe, you don't, and can't,

(Not statedly, that is, and fixedly

And absolutely and exclusively)

In any revelation called divine.

No dogmas nail your faith; and what remains

But say so, like the honest man you are?

First, therefore, overhaul theology!

Nay, I too, not a fool, you please to think,

Must find believing every whit as hard:

325
And if I do not frankly say as much,

The ugly consequence is clear enough.

Now wait, my friend: well, I do not believe—

If you'll accept no faith that is not fixed,

Absolute and exclusive, as you say.

You're wrong—I mean to prove it in due time.

Meanwhile, I know where difficulties lie

I could not, cannot solve, nor ever shall,

So give up hope accordingly to solve—

(To you, and over the wine). Our dogmas then

With both of us, though in unlike degree,

Missing full credence—overboard with them!

I mean to meet you on your own premise:

Good, there go mine in company with yours!

And now what are we? unbelievers both,

Calm and complete, determinately fixed

To-day, to-morrow and forever, pray?

You'll guarantee me that? Not so, I think!

In no wise! all we've gained is, that belief.

As unbelief before, shakes us by fits,

Confounds us like its predecessor. Where's

The gain? how can we guard our unbelief,

Make it bear fruit to us?—the problem here.

Just when we are safest, there's a sunset touch,

A fancy from a flower-bell, some one's death,

A chorus-ending from Euripides,—

And that's enough for fifty hopes and fears

As old and new at once as nature's self,

To rap and knock and enter in our soul,

Take hands and dance there, a fantastic ring,

Round the ancient idol, on his base again,—

The grand Perhaps! We look on helplessly.

326
There the old misgivings, crooked questions are—

This good God,—what he could do, if he would,

Would, if he could—then must have done long since:

If so, when, where and how? some way must be,—

Once feel about, and soon or late you hit

Some sense, in which it might be, after all.

Why not, "The Way, the Truth, the Life?"

Преимущество того, чтобы сделать веру, а не неверие отправной точкой, утверждает Блауграм, состоит в том, что он живет тем, что находит наиболее соответствующим своему вкусу; давая ему, как это делает, власть, отличие и красоту в жизни, а также надежду в жизни будущей.

Well, now, there's one great form of Christian faith

I happened to be born in—which to teach

Was given me as I grew up, on all hands,

As best and readiest means of living by;

The same on examination being proved

The most pronounced moreover, fixed, precise

And absolute form of faith in the whole world—

Accordingly, most potent of all forms

For working on the world. Observe, my friend!

Such as you know me, I am free to say,

In these hard latter days which hamper one,

Myself—by no immoderate exercise

Of intellect and learning, but the tact

To let external forces work for me,

—Bid the street's stones be bread and they are bread;

Bid Peter's creed, or rather, Hildebrand's,

Exalt me o'er my fellows in the world

And make my life an ease and joy and pride;

327
It does so,—which for me's a great point gained,

Who have a soul and body that exact

A comfortable care in many ways.

There's power in me and will to dominate

Which I must exercise, they hurt me else:

In many ways I need mankind's respect,

Obedience, and the love that's born of fear:

While at the same time, there's a taste I have,

A toy of soul, a titillating thing,

Refuses to digest these dainties crude.

The naked life is gross till clothed upon:

I must take what men offer, with a grace

As though I would not, could I help it, take!

An uniform I wear though over-rich—

Something imposed on me, no choice of mine;

No fancy-dress worn for pure fancy's sake

And despicable therefore! now folk kneel

And kiss my hand—of course the Church's hand.

Thus I am made, thus life is best for me,

And thus that it should be I have procured;

And thus it could not be another way,

I venture to imagine.

You'll reply,

So far my choice, no doubt, is a success;

But were I made of better elements,

with nobler instincts, purer tastes, like you,

I hardly would account the thing success

Though it did all for me I say.

But, friend,

We speak of what is; not of what might be,

And how 'twere better if 'twere otherwise.

I am the man you see here plain enough:

328
Grant I'm a beast, why, beasts must lead beasts' lives!

Suppose I own at once to tail and claws;

The tailless man exceeds me: but being tailed

I'll lash out lion fashion, and leave apes

To dock their stump and dress their haunches up.

My business is not to remake myself,

But make the absolute best of what God made.

But, friend, I don't acknowledge quite so fast

I fail of all your manhood's lofty tastes

Enumerated so complacently,

On the mere ground that you forsooth can find

In this particular life I choose to lead

No fit provision for them. Can you not?

Say you, my fault is I address myself

To grosser estimators than should judge?

And that's no way of holding up the soul,

Which, nobler, needs men's praise perhaps, yet knows

One wise man's verdict outweighs all the fools'—

Would like the two, but, forced to choose, takes that.

I pine among my million imbeciles

(You think) aware some dozen men of sense

Eye me and know me, whether I believe

In the last winking Virgin, as I vow,

And am a fool, or disbelieve in her

And am a knave,—approve in neither case,

Withhold their voices though I look their way:

Like Verdi when, at his worst opera's end

(The thing they gave at Florence,—what's its name?)

While the mad houseful's plaudits near outbang

His orchestra of salt-box, tongs and bones,

He looks through all the roaring and the wreaths

Where sits Rossini patient in his stall.

329
Nay, friend, I meet you with an answer here—

That even your prime men who appraise their kind

Are men still, catch a wheel within a wheel,

See more in a truth than the truth's simple self,

Confuse themselves. You see lads walk the street

Sixty the minute; what's to note in that?

You see one lad o'erstride a chimney-stack;

Him you must watch—he's sure to fall, yet stands!

Our interest's on the dangerous edge of things.

The honest thief, the tender murderer,

The superstitious atheist, demirep

That loves and saves her soul in new French books—

We watch while these in equilibrium keep

The giddy line midway: one step aside,

They're classed and done with. I, then, keep the line

Before your sages,—just the men to shrink

From the gross weights, coarse scales and labels broad

You offer their refinement. Fool or knave?

Why needs a bishop be a fool or knave

When there's a thousand diamond weights between?

So, I enlist them. Your picked twelve, you'll find,

Profess themselves indignant, scandalized

At thus being held unable to explain

How a superior man who disbelieves

May not believe as well: that's Schelling's way!

It's through my coming in the tail of time,

Nicking the minute with a happy tact.

Had I been born three hundred years ago

They'd say, "what's strange? Blougram of course believes;"

And, seventy years since, "disbelieves of course."

But now, "He may believe; and yet, and yet

How can he?" All eyes turn with interest.

Whereas, step off the line on either side—

You, for example, clever to a fault,

330
The rough and ready man who write apace,

Read somewhat seldomer, think perhaps even less—

You disbelieve! Who wonders and who cares?

Lord So-and-so—his coat bedropped with wax,

All Peter's chains about his waist, his back

Brave with the needlework of Noodledom—

Believes! Again, who wonders and who cares?

But I, the man of sense and learning too,

The able to think yet act, the this, the that,

I, to believe at this late time of day!

Enough; you see, I need not fear contempt.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

"Ay, but since really you lack faith," you cry,

"You run the same risk really on all sides,

In cool indifference as bold unbelief.

As well be Strauss as swing 'twixt Paul and him.

It's not worth having, such imperfect faith,

No more available to do faith's work

Than unbelief like mine. Whole faith, or none!"

Softly, my friend! I must dispute that point.

Once own the use of faith, I'll find you faith.

We're back on Christian ground. You call for faith:

I show you doubt, to prove that faith exists.

The more of doubt, the stronger faith, I say,

If faith o'ercomes doubt. How I know it does?

By life and man's free will, God gave for that!

To mould life as we choose it, shows our choice:

That's our one act, the previous work's his own.

You criticize the soul? it reared this tree—

This broad life and whatever fruit it bears!

What matter though I doubt at every pore,

Head-doubts, heart-doubts, doubts at my finger's ends,

331
Doubts in the trivial work of every day,

Doubts at the very bases of my soul

In the grand moments when she probes herself—

If finally I have a life to show,

The thing I did, brought out in evidence

Against the thing done to me underground

By hell and all its brood, for aught I know?

I say, whence sprang this? shows it faith or doubt?

All's doubt in me; where's break of faith in this?

It is the idea, the feeling and the love,

God means mankind should strive for and show forth

Whatever be the process to that end,—

And not historic knowledge, logic sound,

And metaphysical acumen, sure!

"What think ye of Christ," friend? when all's done and said,

Like you this Christianity or not?

It may be false, but will you wish it true?

Has it your vote to be so if it can?

Trust you an instinct silenced long ago

That will break silence and enjoin you love

What mortified philosophy is hoarse,

And all in vain, with bidding you despise?

If you desire faith—then you've faith enough:

What else seeks God—nay, what else seek ourselves?

You form a notion of me, we'll suppose,

On hearsay; it's a favourable one:

"But still" (you add), "there was no such good man,

Because of contradiction in the facts.

One proves, for instance, he was born in Rome,

This Blougram; yet throughout the tales of him

I see he figures as an Englishman."

Well, the two things are reconcilable.

But would I rather you discovered that,

Subjoining—"Still, what matter though they be?

332
Blougram concerns me nought, born here or there."

Pure faith indeed—you know not what you ask!

Naked belief in God the Omnipotent,

Omniscient, Omnipresent, sears too much

The sense of conscious creatures to be borne.

It were the seeing him, no flesh shall dare.

Some think, Creation's meant to show him forth:

I say it's meant to hide him all it can,

And that's what all the blessed evil's for.

Its use in Time is to environ us,

Our breath, our drop of dew, with shield enough

Against that sight till we can bear its stress.

Under a vertical sun, the exposed brain

And lidless eye and disemprisoned heart

Less certainly would wither up at once

Than mind, confronted with the truth of him.

But time and earth case-harden us to live;

The feeblest sense is trusted most; the child

Feels God a moment, ichors o'er the place,

Plays on and grows to be a man like us.

With me, faith means perpetual unbelief

Kept quiet like the snake 'neath Michael's foot

Who stands calm just because he feels it writhe.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

The sum of all is—yes, my doubt is great,

My faith's still greater, then my faith's enough.

I have read much, thought much, experienced much,

Yet would die rather than avow my fear

The Naples' liquefaction may be false,

When set to happen by the palace-clock

According to the clouds or dinner-time.

I hear you recommend, I might at least

333
Eliminate, decrassify my faith

Since I adopt it; keeping what I must

And leaving what I can—such points as this.

I won't—that is, I can't throw one away.

Supposing there's no truth in what I hold

About the need of trial to man's faith,

Still, when you bid me purify the same,

To such a process I discern no end.

Clearing off one excrescence to see two,

There's ever a next in size, now grown as big,

That meets the knife: I cut and cut again!

First cut the Liquefaction, what comes last

But Fichte's clever cut at God himself?

Experimentalize on sacred things!

I trust nor hand nor eye nor heart nor brain

To stop betimes: they all get drunk alike.

The first step, I am master not to take.

You'd find the cutting-process to your taste

As much as leaving growths of lies unpruned,

Nor see more danger in it,—you retort.

Your taste's worth mine; but my taste proves more wise

When we consider that the steadfast hold

On the extreme end of the chain of faith

Gives all the advantage, makes the difference

With the rough purblind mass we seek to rule:

We are their lords, or they are free of us,

Just as we tighten or relax our hold.

So, other matters equal, we'll revert

To the first problem—which, if solved my way

And thrown into the balance, turns the scale—

How we may lead a comfortable life,

How suit our luggage to the cabin's size.

334
Of course you are remarking all this time

How narrowly and grossly I view life,

Respect the creature-comforts, care to rule

The masses, and regard complacently

"The cabin," in our old phrase. Well, I do.

I act for, talk for, live for this world now,

As this world prizes action, life and talk:

No prejudice to what next world may prove,

Whose new laws and requirements, my best pledge

To observe then, is that I observe these now,

Shall do hereafter what I do meanwhile.

Let us concede (gratuitously though)

Next life relieves the soul of body, yields

Pure spiritual enjoyment: well, my friend,

Why lose this life i' the meantime, since its use

May be to make the next life more intense?

Do you know, I have often had a dream

(Work it up in your next month's article)

Of man's poor spirit in its progress, still

Losing true life for ever and a day

Through ever trying to be and ever being—

In the evolution of successive spheres—

Before its actual sphere and place of life,

Halfway into the next, which having reached,

It shoots with corresponding foolery

Halfway into the next still, on and off!

As when a traveller, bound from North to South,

Scouts fur in Russia: what's its use in France?

In France spurns flannel: where's its need in Spain?

In Spain drops cloth, too cumbrous for Algiers!

Linen goes next, and last the skin itself,

A superfluity at Timbuctoo.

When, through his journey, was the fool at ease?

335
I'm at ease now, friend; worldly in this world,

I take and like its way of life; I think

My brothers, who administer the means,

Live better for my comfort—that's good too;

And God, if he pronounce upon such life,

Approves my service, which is better still.

If he keep silence,—why, for you or me

Or that brute beast pulled-up in to-day's "Times,"

What odds is't, save to ourselves, what life we lead?

Обращаясь к жизни кардинала Уайзмена, представляет особый интерес в связи с изображением его Браунингом наблюдать его ранние годы. Он родился в Испании, имея испанского отца английского происхождения и английскую мать, все католики, как говорит Блауграм: «Есть одна великая форма христианской веры, в которой мне довелось родиться». Его мать взяла его младенцем и положила на алтарь Севильского собора, и посвятила его служению Церкви.

336

Кардинал Уайзмен

Его отец умер, когда он был крошечным мальчиком, его мать взяла его и его брата в Англию, где он обучался в католическом колледже Ашоу. Оттуда он отправился в Рим, чтобы учиться в английском католическом колледже там. Позже он стал ректором этого колледжа. Очерк Уайзмена в этот период, данный его биографом Уилфредом Уордом, наиболее привлекателен. «Разбросаны по его «Воспоминаниям» интересные впечатления, оставленные его студенческой жизнью. Осваивая регулярный курс схоластической философии и теологии достаточно, чтобы получить степень с отличием, его вкусы не были прежде всего в этом направлении. Изучение римских древностей, христианских и языческих, было близко ему, как и изучение итальянского искусства — в котором он в конечном итоге стал искусным — и музыки: и он рано посвятил себя сирийскому и арабскому языкам. Во всех этих занятиях энтузиазм и выдающееся положение людей, живущих в самом Риме в эту эпоху возрождения, были мощным стимулом к работе. Часов, которые он отводил для чтения, было гораздо больше, чем требовало правило. Но ежедневная прогулка и случайная экспедиция в места исторического интереса за пределами Рима также помогали наполнить его разум и разжечь его воображение». Уайзмен пишет сам об этом периоде: «Жизнь студента в Риме должна быть жизнью неразбавленного наслаждения. Сами его развлечения становятся одновременно вспомогательными для его работы и все же наиболее восхитительно рекреационными. Его ежедневные прогулки могут быть через поле искусства... его блуждания вдоль потока времени... тысяча воспоминаний, тысяча ассоциаций сопровождают его». Из этого письма и из рассказов о нем он, по-видимому, обладал высоко воображаемым темпераментом, возможно, более художественным, чем религиозным. Ученые, лингвисты или историки, художники или антиквары интересовали его гораздо больше, чем мыслители или теологи. Отмечая влияние на характер Уайзмена мыслей и видов Рима, «необходимо заметить, — пишет Уорд, — что даже действие непосредственно религиозных влияний выявило его чрезмерную впечатлительность. Его собственная внутренняя жизнь была для него таким же ярким зрелищем, как и история Церкви. Он был подвержен в это время периодам духовного возвышения — сопоставимым, как мы увидим позже, с приступами сильного уныния, — которые отмечали его на протяжении всей жизни».

Эта примечательная интеллектуальная активность сопровождалась сомнениями в религиозной истине. «Воображаемый восторг от Рима как живого свидетеля веры полностью оставил его, и в то же время он подвергся нападкам душевных расстройств и сомнений в истинности христианства. Существуют современные тому свидетельства, а в письмах более позднего периода — еще более ясные описания острых страданий от этих испытаний. Изучение библейской критики, даже на тех ранних стадиях, которых она тогда достигла, по-видимому, сразу же послужило их причиной; а страдания, которые они ему причиняли, усугублялись до состояния глубокой и почти пугающей депрессии из-за слабости его физического здоровья». Говоря об этом этапе своей жизни, он отмечает: «Много, много часов провел я в одиночестве, в горьких слезах, на лоджии Английской коллегии, когда все отдыхали после обеда, а я боролся с тонкими мыслями и ядовитыми внушениями дьявольского неверия, в которых я не смел никому признаться, ибо не было никого, кто мог бы мне посочувствовать. Это длилось годами; но это заставило меня учиться и думать, чтобы победить эту чуму — ибо я едва ли могу назвать это опасностью — как для себя, так и для других. Но во время самой борьбы единственным лекарством является простое подчинение вере. Мысли против веры должны в то время восприниматься как искушения против любой другой добродетели — их нужно отбрасывать; хотя в более спокойные моменты их можно безопасно анализировать и разбирать».

«О влиянии этих лет запустения на свой характер он говорит как о просто бесценном. Это завершило то, что начал Ашоу: воспитание терпения, уверенности в себе и сосредоточенности вопреки душевной депрессии. Именно среди этих испытаний, добавляет он, «я написал свои «Horæ Syriacæ» и собрал заметки для лекций о «Связи между наукой и богооткровенной религией» и «Евхаристии». Без этой подготовки я не бросился бы в пузеистские споры в более поздний период». Любую полезность, проявившуюся в последующие годы, он считает «результатом самодисциплины» во время своего внутреннего конфликта. Борьба настолько поглотила его энергию, что его ранняя жизнь прошла почти полностью свободной от особых испытаний, которым подвержен этот период. Он говорит о своей юности как в этом отношении «почти лишенной искушений»». Это состояние ума, по-видимому, длилось около пяти лет, а затем он пишет в письме:

«Я чувствую, что уже несколько месяцев постепенно перехожу в новое состояние ума и сердца, которое мне трудно описать, но которое, как я верю, является последней стадией умственного прогресса, в которой я надеюсь значительно улучшиться, но из которой, надеюсь, я никогда не выйду. Я едва ли могу выразить то спокойное, мягкое состояние духа, в котором я жил; общества и светской жизни я почти полностью избегал или проходил сквозь них как чужак; едва ли хоть одна тревожная мысль, едва ли хоть одно неприятное ощущение пересекли мое существо, принципом которого, кажется, является великое чувство любви. Куда, склонен я спрашивать себя, все это ведет? Откуда оно исходит? Думаю, я мог бы составить интересную историю религиозного прогресса моего ума, если можно использовать слово, шокирующе извращенное современными фанатиками, от тяжелых, сухих сражений, которые я вел, когда впервые начал учиться самостоятельно, до успокоения в состоянии твердого убеждения, и так, спустя несколько лет, к более благородным и успокаивающим свидетельствам, предоставляемым великими гармониями и прекрасными чертами религии, рассматриваемой ли она в контакте с низшими объектами или видимой в ее собственном хрустальном зеркале. Мне также любопытно и интересно прослеживать действие этих разнообразных чувств на мои отношения с внешним миром. Я помню, как годами терял всякий вкус к славным церемониям Церкви. Я не обращал внимания на ее почтенные памятники и священные записи, разбросанные по городу; или же я изучал их все сухим взглядом антиквара, ища в них доказательства, а не ощущения, будучи всегда активно устремленным к сбору свидетельств и демонстраций религиозной истины. Но теперь, когда время моего испытания, как я надеюсь, прошло, я чувствую, будто свежесть детских мыслей вернулась ко мне, мое сердце расширяется с обновленным восторгом и восхитительными чувствами каждый раз, когда я вижу священные объекты и практики вокруг меня, и я мог бы почти сказать, что веду жизнь духовного эпикурейства, открывая все свои чувства для богатого глотка религиозных ощущений».

Из этих отрывков следует, что Уайзмен был гораздо более искренним человеком в своих религиозных чувствах, чем ему приписывает Браунинг. Его вера для него — не вопрос холодного, жесткого расчета относительно того, какая позиция будет, так сказать, наиболее политически выгодной как с мирской, так и с духовной точки зрения. Прекрасный отрывок, начинающийся словами «Just when we are safest, there's a sunset touch» и т. д., ближе к подлинному энтузиазму Уайзмена, чем любой другой в поэме. Существует существенное различие между умами поэта и человека, которого он изображает, что, возможно, сделало невозможным для Браунинга полностью интерпретировать позицию Уайзмена. Оба обладают религиозным рвением, но рвение Браунинга рождается из осознания Бога, открытого непосредственно ему самому, в то время как осознание Бога Уайзменом приходит к нему прежде всего через авторитет Церкви, то есть через поколения авторитетных верующих, первые из которых испытали реальность Откровения. Сотни и тысячи людей обладают умами такого калибра. Они не могут увидеть истину непосредственно для себя, им должен сказать кто-то, облеченный властью, что то или иное является истинным или ложным. Для Уайзмена красота его собственной формы религии с ее особыми догматами была настолько привлекательной, что, поскольку он мог верить только через авторитет, при любых обстоятельствах для него было естественно принять ту конкретную форму, которая приносила ему наибольшее удовлетворение. Доказательства, наносящие ущерб вере, недолго беспокоят такой ум сомнениями, потому что авторитет, от которого они зависят, — это не авторитет знания, а авторитет веры. Это достаточно ясно видно в одном из писем Уайзмена, в котором, перечислив ряд доказательств, выдвинутых различными учеными и стремящихся дискредитировать догматы Церкви, он торжествующе восклицает: «И все же, кто, обладая разумом для суждения, будет хоть на мгновение отвращен от оплотов веры такими сравнениями, как эти!»

Святое Сердце

Ф. Утенбах

При просмотре его сочинений, я думаю, всегда можно найти в его выражении веры тот оттенок истинной искренности, а также то, что я назвал бы глубоким художественным наслаждением существенной красотой его религии.

Что касается аргумента Блауграма о том, что он верил в жизнь в миру, пока находился в нем, то жизнь Уайзмена, безусловно, не была жизнью одного лишь мирского человека, хотя один человек описывает его как «подлинного священника, очень красивого и физически крепкого, с большой видимой практикой в миру». Он был слишком большим ученым и тружеником, чтобы быть настолько мирским, каким его представляет Браунинг.

Его главный интерес для англичан заключается в его связи с Оксфордским движением. Желанием его души было помочь католическому возрождению в Англии, и с этой целью он посетил Англию в 1835 году. Двумя годами ранее началось движение в Оксфорде, известное как Оксфордское движение. Мнения людей этого движения, как всем известно, были напечатаны в серии из девяноста трактатов, из которых Ньюмен написал двадцать четыре. Это было порождением условий того времени. Подытоживая словами Уизроу: «Церковь Англии явно утратила позиции как направляющая и контролирующая сила в нации. Самые вдумчивые и серьезные умы в Церкви чувствовали потребность в великом религиозном пробуждении и агрессивном движении, чтобы вернуть свое утраченное влияние». Как описывает их декан Черч, двумя характерными формами христианства в Церкви Англии были Высокая церковь и евангелики, или Низкая церковь». О первых он говорит: «Их лучшие члены были высококультурными, благожелательными людьми, нетерпимыми к нарушениям как в доктрине, так и в жизни, чьи жизни управлялись неброским, но твердым и непоколебимым благочестием, готовым при случае вспыхнуть в пылкую преданность. Их худшие члены были дельцами и охотниками за должностями, плюралисты, которые строили состояния и обеспечивали семьи за счет Церкви, или сельские джентльмены в сане, которые ездили на охоту, стреляли, танцевали и занимались фермерством, а часто делали и худшие вещи».

Но в Оксфорде была группа людей с глубокой моральной серьезностью, включая Ньюмена, Пьюзи, Кибла, Арнольда, Мориса, Кингсли и других, которые начали активную пропаганду новых или пересмотренных доктрин Оксфордского движения.

«Успех Трактатов, — говорит Молсворт, — был гораздо больше, а протест против них — гораздо громче и яростнее, чем ожидали их авторы. Трактаты были поначалу небольшими и простыми, но стали большими и учеными богословскими трактатами. Перемены произошли и во взглядах некоторых авторов. Доктрины, которые, вероятно, шокировали бы их поначалу, выдвигались с безрассудством, которое усилилось с успехом. Возникла тревога, им адресовались все более и более сильные протесты. Их атаковали как имеющих тенденцию к романизации».

«Эффект от такого писательства был двояким — публика была встревожена, а некоторые члены трактарианской партии заявили о своем намерении стать католиками. Настолько решительным был поворот в сторону Рима, что Ньюмен предпринял энергичную попытку повернуть его вспять своим знаменитым Трактатом № 90. В нем он пытался показать, что возможно интерпретировать Тридцать девять статей в интересах римского католицизма. Этот трактат вызвал бурю негодования. Бурная полемика, которую он вызвал, привела к прекращению серии».

Таково было вкратце это примечательное движение. Когда появился Трактат № 90, Уайзмен уже некоторое время находился в Англии и оказал сильное влияние, направляя многих мыслящих людей в сторону Рима. Его лекции и выступления во время первого визита в Англию привлекли к себе огромное внимание. Рассказ одного из тех, кто посещал его лекции для католиков и протестантов, гласит: «Общество в этой стране было впечатлено и слушало почти против своей воли, и слушало без неудовольствия. Здесь был молодой римский священник, только что из центра католицизма, который показал себя мастером не только тонкостей полемической дискуссии, но и любезностей цивилизованной жизни. Просторная церковь Мурфилдс была переполнена каждый вечер появления доктора Уайзмена. Многие люди высокого положения и образования были обращены, и все уходили с уменьшившимися предрассудками и с совсем другими представлениями о католицизме, чем те, с которыми они были предубеждены своим воспитанием». Сам Уайзмен писал: «Я имел утешение наблюдать терпеливое и назидательное внимание переполненной аудитории, многие из которых стояли два часа без каких-либо признаков нетерпения».

Великим триумфом для Уайзмена, однако, стало то, что вскоре после Трактата № 90 Ньюмен, «человек», описанный как «во многих отношениях самый примечательный из тех, кого видела Англия за столетие, возможно, самый примечательный из тех, кого произвела Английская церковь в любом столетии», перешел в Римско-католическую церковь и был конфирмован Уайзменом. Другие последовали его примеру, и к 1853 году до четырехсот священнослужителей и мирян стали римскими католиками.

Споры и дискуссии того времени, следует помнить, велись больше о догматах церкви, чем о том, что мы сегодня назвали бы существенными истинами религии. Тем не менее, для определенного склада ума догматы кажутся важными истинами. Есть те, чье религиозное отношение не может быть сохранено без веры в догматы, и преимущество Католической церкви в том, что она твердо придерживается своих догматов, что бы ни случилось. Ожидалось, однако, что это движение в сторону Рима вызовет сильную антипатию. «Аргументы, которыми оно оправдывалось, во многих случаях считались неискренними, если не иезуитскими».

В оппозиции такого рода мы приближаемся к образу мыслей Браунинга. Поскольку такие аргументы, которые использовали Уайзмен и трактарианцы, не могли убедить его, он занимает обычную позицию оппозиции: что, используя такие аргументы, они должны быть неискренними и должны прекрасно осознавать свою неискренность. Тем не менее, несмотря на то, что ум Браунинга не мог проникнуть внутрь ума Блауграма, он показывает, что испытывает некоторое сочувствие к епископу в конце поэмы, где говорит: «Он говорил истинные вещи, но называл их неправильными именами». Поднимите философию Блауграма до уровня мистицизма Браунинга, и аргументы в пользу веры будут почти такими же, но фишки в аргументах станут символами вместо догматов.

В «Сочельнике и Пасхальном дне» Браунинг становится истинным критиком религиозных движений девятнадцатого века. Он рассматривает в серии драматических картин три наиболее разнообразных способа религиозной мысли века. Взгляд диссентера символизируется сценой в очень скромной часовне в Англии, католический взгляд — видением торжественной мессы в соборе Святого Петра, а агностический взгляд — видением лекции ученого немецкого профессора, в то время как взгляд современного мистика, который остается религиозным перед лицом всей разрушительной критики, показан в рассказчике поэмы. Интуитивная, стремящаяся сторона его натуры символизируется видением Христа, которое является ему, в то время как интенсивность его силы колеблется, когда он либо крепко держится, либо отпускает одежду Христа. Противоположностью его интуитивной стороне является его рассудочная сторона.

Возможно, картина диссентерской часовни преувеличенно скромна, хотя, если мы предположим, что это методистская часовня, она может быть правдивой, поскольку методизм был формой религии, которая обращалась к низшим классам. Действительно, во времена своих первых успехов это была спасительная благодать Англии. «Если бы не моральный антисептик, — пишет Уизроу, — предоставленный методизмом и возрождением религии во всех церквях, которое он вызвал, история Англии была бы совсем иной, чем она была. Она, вероятно, была бы сметена водоворотом революции и разделила бы политические и религиозные потрясения соседней нации», то есть Французской революции.

«Но методизм сильно изменил положение народа. Он спас огромные массы от невежества и варварства и поднял их почти от деградации зверей до состояния людей и общения святых. Привычки бережливости и трудолюбия, которые он поощрял, привели к накоплению, если не богатства, то по крайней мере существенного достатка; и создали этот оплот Содружества — великий, умный, трудолюбивый, религиозный средний класс в обществе».

После смерти Уэсли произошли различные разделения в Методистской церкви; она имеет настолько гибкую систему, что может быть адаптирована к самым разнообразным потребностям человечества, и в этом заключалась ее великая сила. Миссия церкви изначально была направлена к бедным и обездоленным, но «Она завоевала себе, несмотря на презрение и преследование, — говорит доктор Шёлль, — место силы в государстве и церкви Великобритании».

Презрительное отношение ярко представлено нам в начале этой поэмы, чтобы позже смениться более милосердной точкой зрения.

СОЧЕЛЬНИК

I

Out of the little chapel I burst

Into the fresh night-air again.

Five minutes full, I waited first

In the doorway, to escape the rain

That drove in gusts down the common's centre

At the edge of which the chapel stands,

Before I plucked up heart to enter.

Heaven knows how many sorts of hands

Reached past me, groping for the latch

Of the inner door that hung on catch

More obstinate the more they fumbled,

Till, giving way at last with a scold

Of the crazy hinge, in squeezed or tumbled

One sheep more to the rest in fold,

And left me irresolute, standing sentry

In the sheepfold's lath-and-plaster entry,

Six feet long by three feet wide,

Partitioned off from the vast inside351—

I blocked up half of it at least.

No remedy; the rain kept driving.

They eyed me much as some wild beast,

That congregation, still arriving,

Some of them by the main road, white

A long way past me into the night,

Skirting the common, then diverging;

Not a few suddenly emerging

From the common's self thro' the paling-gaps,

—They house in the gravel-pits perhaps,

Where the road stops short with its safeguard border

Of lamps, as tired of such disorder;—

But the most turned in yet more abruptly

From a certain squalid knot of alleys,

Where the town's bad blood once slept corruptly,

Which now the little chapel rallies

And leads into day again,—its priestliness

Lending itself to hide their beastliness

So cleverly (thanks in part to the mason),

And putting so cheery a whitewashed face on

Those neophytes too much in lack of it,

That, where you cross the common as I did,

And meet the party thus presided,

"Mount Zion" with Love-lane at the back of it,

They front you as little disconcerted

As, bound for the hills, her fate averted,

And her wicked people made to mind him,

Lot might have marched with Gomorrah behind him.

Рождество

Фра Липпо Липпи

II

Well, from the road, the lanes or the common

In came the flock: the fat weary woman,

Panting and bewildered, down-clapping

Her umbrella with a mighty report,

352
Grounded it by me, wry and flapping,

A wreck of whalebones; then, with a snort,

Like a startled horse, at the interloper

(Who humbly knew himself improper,

But could not shrink up small enough)

—Round to the door, and in,—the gruff

Hinge's invariable scold

Making my very blood run cold.

Prompt in the wake of her, up-pattered

On broken clogs, the many-tattered

Little old-faced peaking sister-turned-mother

Of the sickly babe she tried to smother

Somehow up, with its spotted face,

From the cold, on her breast, the one warm place;

She too must stop, wring the poor ends dry

Of a draggled shawl, and add thereby

Her tribute to the door-mat, sopping

Already from my own clothes' dropping,

Which yet she seemed to grudge I should stand on:

Then, stooping down to take off her pattens,

She bore them defiantly, in each hand one,

Planted together before her breast

And its babe, as good as a lance in rest.

Close on her heels, the dingy satins

Of a female something, past me flitted,

With lips as much too white, as a streak

Lay far too red on each hollow cheek;

And it seemed the very door-hinge pitied

All that was left of a woman once,

Holding at least its tongue for the nonce.

Then a tall yellow man, like the Penitent Thief,

With his jaw bound up in a handkerchief,

And eyelids screwed together tight,

Led himself in by some inner light.

353
And, except from him, from each that entered,

I got the same interrogation—

"What, you the alien, you have ventured

To take with us, the elect, your station?

A carer for none of it, a Gallio!"—

Thus, plain as print, I read the glance

At a common prey, in each countenance

As of huntsman giving his hounds the tallyho.

And, when the door's cry drowned their wonder,

The draught, it always sent in shutting,

Made the flame of the single tallow candle

In the cracked square lantern I stood under,

Shoot its blue lip at me, rebutting

As it were, the luckless cause of scandal:

I verily fancied the zealous light

(In the chapel's secret, too!) for spite

Would shudder itself clean off the wick,

With the airs of a Saint John's Candlestick.

There was no standing it much longer.

"Good folks," thought I, as resolve grew stronger,

"This way you perform the Grand-Inquisitor

When the weather sends you a chance visitor?

You are the men, and wisdom shall die with you,

And none of the old Seven Churches vie with you!

But still, despite the pretty perfection

To which you carry your trick of exclusiveness,

And, taking God's word under wise protection,

Correct its tendency to diffusiveness,

And bid one reach it over hot plough-shares,—

Still, as I say, though you've found salvation,

If should choose to cry, as now, 'Shares!'—

See if the best of you bars me my ration!

I prefer, if you please, for my expounder

Of the laws of the feast, the feast's own Founder;

354
Mine's the same right with your poorest and sickliest

Supposing I don the marriage vestiment:

So, shut your mouth and open your Testament,

And carve me my portion at your quickliest!"

Accordingly, as a shoemaker's lad

With wizened face in want of soap,

And wet apron wound round his waist like a rope,

(After stopping outside, for his cough was bad,

To get the fit over, poor gentle creature,

And so avoid disturbing the preacher)

—Passed in, I sent my elbow spikewise

At the shutting door, and entered likewise,

Received the hinge's accustomed greeting,

And crossed the threshold's magic pentacle,

And found myself in full conventicle,

—To wit, in Zion Chapel Meeting,

On the Christmas-Eve of 'Forty-nine,

Which, calling its flock to their special clover,

Found all assembled and one sheep over,

Whose lot, as the weather pleased, was mine.

III

I very soon had enough of it.

The hot smell and the human noises,

And my neighbor's coat, the greasy cuff of it,

Were a pebble-stone that a child's hand poises,

Compared with the pig-of-lead-like pressure

Of the preaching man's immense stupidity,

As he poured his doctrine forth, full measure,

To meet his audience's avidity.

You needed not the wit of the Sibyl

To guess the cause of it all, in a twinkling:

No sooner our friend had got an inkling

Of treasure hid in the Holy Bible,

355
(Whene'er 'twas the thought first struck him,

How death, at unawares, might duck him

Deeper than the grave, and quench

The gin-shop's light in hell's grim drench)

Than he handled it so, in fine irreverence,

As to hug the book of books to pieces:

And, a patchwork of chapters and texts in severance,

Not improved by the private dog's-ears and creases,

Having clothed his own soul with, he'd fain see equipt yours,—

So tossed you again your Holy Scriptures.

And you picked them up, in a sense, no doubt:

Nay, had but a single face of my neighbors

Appeared to suspect that the preacher's labors

Were help which the world could be saved without,

'Tis odds but I might have borne in quiet

A qualm or two at my spiritual diet,

Or (who can tell?) perchance even mustered

Somewhat to urge in behalf of the sermon:

But the flock sat on, divinely flustered,

Sniffing, methought, its dew of Hermon

With such content in every snuffle,

As the devil inside us loves to ruffle.

My old fat woman purred with pleasure,

And thumb round thumb went twirling faster,

While she, to his periods keeping measure,

Maternally devoured the pastor.

The man with the handkerchief untied it,

Showed us a horrible wen inside it,

Gave his eyelids yet another screwing,

And rocked himself as the woman was doing.

The shoemaker's lad, discreetly choking,

Kept down his cough. 'Twas too provoking!

My gorge rose at the nonsense and stuff of it;

So, saying like Eve when she plucked the apple,

356
"I wanted a taste, and now there's enough of it,"

I flung out of the little chapel.

IV

There was a lull in the rain, a lull

In the wind too; the moon was risen,

And would have shone out pure and full,

But for the ramparted cloud-prison,

Block on block built up in the West,

For what purpose the wind knows best,

Who changes his mind continually.

And the empty other half of the sky

Seemed in its silence as if it knew

What, any moment, might look through

A chance gap in that fortress massy:—

Through its fissures you got hints

Of the flying moon, by the shifting tints,

Now, a dull lion-color, now, brassy

Burning to yellow, and whitest yellow,

Like furnace-smoke just ere flames bellow,

All a-simmer with intense strain

To let her through,—then blank again,

At the hope of her appearance failing.

Just by the chapel, a break in the railing

Shows a narrow path directly across;

'Tis ever dry walking there, on the moss—

Besides, you go gently all the way uphill.

I stooped under and soon felt better;

My head grew lighter, my limbs more supple,

As I walked on, glad to have slipt the fetter.

My mind was full of the scene I had left,

That placid flock, that pastor vociferant,

—How this outside was pure and different!

The sermon, now—what a mingled weft

357
Of good and ill! Were either less,

Its fellow had colored the whole distinctly;

But alas for the excellent earnestness,

And the truths, quite true if stated succinctly,

But as surely false, in their quaint presentment,

However to pastor and flock's contentment!

Say rather, such truths looked false to your eyes,

With his provings and parallels twisted and twined,

Till how could you know them, grown double their size

In the natural fog of the good man's mind,

Like yonder spots of our roadside lamps,

Haloed about with the common's damps?

Truth remains true, the fault's in the prover;

The zeal was good, and the aspiration;

And yet, and yet, yet, fifty times over,

Pharaoh received no demonstration,

By his Baker's dream of Baskets Three,

Of the doctrine of the Trinity,—

Although, as our preacher thus embellished it,

Apparently his hearers relished it

With so unfeigned a gust—who knows if

They did not prefer our friend to Joseph?

But so it is everywhere, one way with all of them!

These people have really felt, no doubt,

A something, the motion they style the Call of them;

And this is their method of bringing about,

By a mechanism of words and tones,

(So many texts in so many groans)

A sort of reviving and reproducing,

More or less perfectly, (who can tell?)

The mood itself, which strengthens by using;

And how that happens, I understand well.

A tune was born in my head last week,

Out of the thump-thump and shriek-shriek

358
Of the train, as I came by it, up from Manchester;

And when, next week, I take it back again.

My head will sing to the engine's clack again,

While it only makes my neighbor's haunches stir,

—Finding no dormant musical sprout

In him, as in me, to be jolted out.

'Tis the taught already that profits by teaching;

He gets no more from the railway's preaching

Than, from this preacher who does the rail's office, I:

Whom therefore the flock cast a jealous eye on.

Still, why paint over their door "Mount Zion,"

To which all flesh shall come, saith the prophecy?

Рассуждения, которые следуют за этим, характерны для Браунинга. Воспринимая повсюду в мире трансцендентную силу и зная любовь в малом, из этого можно вывести трансцендентную любовь. Его рассуждения в конечном итоге приводят его к состоянию видения. Его субъективные интуиции становятся осязаемыми объективными символами, что нередко случается с высокоорганизованными и чувствительными умами.

V

But wherefore be harsh on a single case?

After how many modes, this Christmas-Eve,

Does the self-same weary thing take place?

The same endeavor to make you believe,

And with much the same effect, no more:

Each method abundantly convincing,

As I say, to those convinced before,

But scarce to be swallowed without wincing

359
By the not-as-yet-convinced. For me,

I have my own church equally:

And in this church my faith sprang first!

(I said, as I reached the rising ground,

And the wind began again, with a burst

Of rain in my face, and a glad rebound

From the heart beneath, as if, God speeding me,

I entered his church-door, nature leading me)

—In youth I looked to these very skies,

And probing their immensities,

I found God there, his visible power;

Yet felt in my heart, amid all its sense

Of the power, an equal evidence

That his love, there too, was the nobler dower.

For the loving worm within its clod,

Were diviner than a loveless god

Amid his worlds, I will dare to say.

You know what I mean: God's all, man's nought:

But also, God, whose pleasure brought

Man into being, stands away

As it were a handbreadth off, to give

Room for the newly-made to live,

And look at him from a place apart,

And use his gifts of brain and heart,

Given, indeed, but to keep for ever.

Who speaks of man, then, must not sever

Man's very elements from man,

Saying, "But all is God's"—whose plan

Was to create man and then leave him

Able, his own word saith, to grieve him,

But able to glorify him too,

As a mere machine could never do,

That prayed or praised, all unaware

Of its fitness for aught but praise and prayer,

360
Made perfect as a thing of course.

Man, therefore, stands on his own stock

Of love and power as a pin-point rock:

And, looking to God who ordained divorce

Of the rock from his boundless continent,

Sees, in his power made evident,

Only excess by a million-fold

O'er the power God gave man in the mould.

For, note: man's hand, first formed to carry

A few pounds' weight, when taught to marry

Its strength with an engine's, lifts a mountain,

—Advancing in power by one degree;

And why count steps through eternity?

But love is the ever-springing fountain:

Man may enlarge or narrow his bed

For the water's play, but the water-head—

How can he multiply or reduce it?

As easy create it, as cause it to cease;

He may profit by it, or abuse it,

But 'tis not a thing to bear increase

As power does: be love less or more

In the heart of man, he keeps it shut

Or opes it wide, as he pleases, but

Love's sum remains what it was before.

So, gazing up, in my youth, at love

As seen through power, ever above

All modes which make it manifest,

My soul brought all to a single test—

That he, the Eternal First and Last,

Who, in his power, had so surpassed

All man conceives of what is might,—

Whose wisdom, too, showed infinite,

—Would prove as infinitely good;

Would never, (my soul understood,)

361
With power to work all love desires,

Bestow e'en less than man requires;

That he who endlessly was teaching,

Above my spirit's utmost reaching,

What love can do in the leaf or stone,

(So that to master this alone,

This done in the stone or leaf for me,

I must go on learning endlessly)

Would never need that I, in turn,

Should point him out defect unheeded,

And show that God had yet to learn

What the meanest human creature needed,

—Not life, to wit, for a few short years,

Tracking his way through doubts and fears,

While the stupid earth on which I stay

Suffers no change, but passive adds

Its myriad years to myriads,

Though I, he gave it to, decay,

Seeing death come and choose about me,

And my dearest ones depart without me.

No: love which, on earth, amid all the shows of it,

Has ever been seen the sole good of life in it,

The love, ever growing there, spite of the strife in it,

Shall arise, made perfect, from death's repose of it.

And I shall behold thee, face to face,

O God, and in thy light retrace

How in all I loved here, still wast thou!

Whom pressing to, then, as I fain would now,

I shall find as able to satiate

The love, thy gift, as my spirit's wonder

Thou art able to quicken and sublimate,

With this sky of thine, that I now walk under,

And glory in thee for, as I gaze

Thus, thus! Oh, let men keep their ways

362
Of seeking thee in a narrow shrine—

Be this my way! And this is mine!

VI

For lo, what think you? suddenly

The rain and the wind ceased, and the sky

Received at once the full fruition

Of the moon's consummate apparition.

The black cloud-barricade was riven,

Ruined beneath her feet, and driven

Deep in the West; while, bare and breathless,

North and South and East lay ready

For a glorious thing that, dauntless, deathless,

Sprang across them and stood steady.

'Twas a moon-rainbow, vast and perfect,

From heaven to heaven extending, perfect

As the mother-moon's self, full in face.

It rose, distinctly at the base

With its seven proper colors chorded,

Which still, in the rising, were compressed,

Until at last they coalesced,

And supreme the spectral creature lorded

In a triumph of whitest white,—

Above which intervened the night.

But above night too, like only the next,

The second of a wondrous sequence,

Reaching in rare and rarer frequence,

Till the heaven of heavens were circumflexed,

Another rainbow rose, a mightier,

Fainter, flushier and flightier,—

Rapture dying along its verge.

Oh, whose foot shall I see emerge,

Whose, from the straining topmost dark,

On to the keystone of that arc?

363

VII

This sight was shown me, there and then,—

Me, one out of a world of men,

Singled forth, as the chance might hap

To another if, in a thunderclap

Where I heard noise and you saw flame,

Some one man knew God called his name.

For me, I think I said, "Appear!

Good were it to be ever here.

If thou wilt, let me build to thee

Service-tabernacles three,

Where, forever in thy presence,

In ecstatic acquiescence,

Far alike from thriftless learning

And ignorance's undiscerning,

I may worship and remain!"

Thus at the show above me, gazing

With upturned eyes, I felt my brain

Glutted with the glory, blazing

Throughout its whole mass, over and under

Until at length it burst asunder

And out of it bodily there streamed,

The too-much glory, as it seemed,

Passing from out me to the ground,

Then palely serpentining round

Into the dark with mazy error.

VIII

All at once I looked up with terror.

He was there.

He himself with his human air.

On the narrow pathway, just before.

I saw the back of him, no more—

He had left the chapel, then, as I.

364
I forgot all about the sky.

No face: only the sight

Of a sweepy garment, vast and white,

With a hem that I could recognize.

I felt terror, no surprise;

My mind filled with the cataract,

At one bound of the mighty fact.

"I remember, he did say

Doubtless that, to this world's end,

Where two or three should meet and pray,

He would be in the midst, their friend;

Certainly he was there with them!"

And my pulses leaped for joy

Of the golden thought without alloy,

That I saw his very vesture's hem.

Then rushed the blood back, cold and clear,

With a fresh enhancing shiver of fear;

And I hastened, cried out while I pressed

To the salvation of the vest,

"But not so, Lord! It cannot be

That thou, indeed, art leaving me—

Me, that have despised thy friends!

Did my heart make no amends?

Thou art the love of God—above

His power, didst hear me place his love,

And that was leaving the world for thee.

Therefore thou must not turn from me

As I had chosen the other part!

Folly and pride o'ercame my heart.

Our best is bad, nor bears thy test;

Still, it should be our very best.

I thought it best that thou, the spirit,

Be worshipped in spirit and in truth,

And in beauty, as even we require it365—

Not in the forms burlesque, uncouth,

I left but now, as scarcely fitted

For thee: I knew not what I pitied.

But, all I felt there, right or wrong,

What is it to thee, who curest sinning?

Am I not weak as thou art strong?

I have looked to thee from the beginning,

Straight up to thee through all the world

Which, like an idle scroll, lay furled

To nothingness on either side:

And since the time thou wast descried,

Spite of the weak heart, so have I

Lived ever, and so fain would die,

Living and dying, thee before!

But if thou leavest me——"

IX

Less or more,

I suppose that I spoke thus.

When,—have mercy, Lord, on us!

The whole face turned upon me full.

And I spread myself beneath it,

As when the bleacher spreads, to seethe it

In the cleansing sun, his wool,—

Steeps in the flood of noontide whiteness

Some defiled, discolored web—

So lay I, saturate with brightness.

And when the flood appeared to ebb,

Lo, I was walking, light and swift,

With my senses settling fast and steadying,

But my body caught up in the whirl and drift

Of the vesture's amplitude, still eddying

On, just before me, still to be followed,

As it carried me after with its motion:

366
What shall I say?—as a path were hollowed

And a man went weltering through the ocean,

Sucked along in the flying wake

Of the luminous water-snake.

Darkness and cold were cloven, as through

I passed, upborne yet walking too.

And I turned to myself at intervals,—

"So he said, so it befalls.

God who registers the cup

Of mere cold water, for his sake

To a disciple rendered up,

Disdains not his own thirst to slake

At the poorest love was ever offered:

And because my heart I proffered,

With true love trembling at the brim,

He suffers me to follow him

For ever, my own way,—dispensed

From seeking to be influenced

By all the less immediate ways

That earth, in worships manifold,

Adopts to reach, by prayer and praise,

The garment's hem, which, lo, I hold!"

Видение торжественной мессы в соборе Святого Петра в Риме — это антипод маленькой методистской часовни. Католическая церковь — это церковь, которая больше всех других собрала вокруг себя чудеса искусства в скульптуре, живописи и музыке. Как часовня угнетала своим уродством, так великий собор восхищает своей красотой.

Преображение

Фра Анджелико

367

X

And so we crossed the world and stopped.

For where am I, in city or plain,

Since I am 'ware of the world again?

And what is this that rises propped

With pillars of prodigious girth?

Is it really on the earth,

This miraculous Dome of God?

Has the angel's measuring-rod

Which numbered cubits, gem from gem,

'Twixt the gates of the New Jerusalem,

Meted it out,—and what he meted,

Have the sons of men completed?

—Binding, ever as he bade,

Columns in the colonnade

With arms wide open to embrace

The entry of the human race

To the breast of ... what is it, yon building,

Ablaze in front, all paint and gilding,

With marble for brick, and stones of price

For garniture of the edifice?

Now I see; it is no dream;

It stands there and it does not seem;

For ever, in pictures, thus it looks,

And thus I have read of it in books

Often in England, leagues away,

And wondered how these fountains play,

Growing up eternally

Each to a musical water-tree,

Whose blossoms drop, a glittering boon,

Before my eyes, in the light of the moon,

To the granite lavers underneath.

Liar and dreamer in your teeth!

368
I, the sinner that speak to you,

Was in Rome this night, and stood, and knew

Both this and more. For see, for see,

The dark is rent, mine eye is free

To pierce the crust of the outer wall,

And I view inside, and all there, all,

As the swarming hollow of a hive,

The whole Basilica alive!

Men in the chancel, body and nave,

Men on the pillars' architrave,

Men on the statues, men on the tombs

With popes and kings in their porphyry wombs,

All famishing in expectation

Of the main-altar's consummation.

For see, for see, the rapturous moment

Approaches, and earth's best endowment

Blends with heaven's; the taper-fires

Pant up, the winding brazen spires

Heave loftier yet the baldachin;

The incense-gaspings, long kept in,

Suspire in clouds; the organ blatant

Holds his breath and grovels latent,

As if God's hushing finger grazed him,

(Like Behemoth when he praised him)

At the silver bell's shrill tinkling,

Quick cold drops of terror sprinkling

On the sudden pavement strewed

With faces of the multitude.

Earth breaks up, time drops away,

In flows heaven, with its new day

Of endless life, when He who trod,

Very man and very God,

This earth in weakness, shame and pain,

Dying the death whose signs remain

369
Up yonder on the accursed tree,—

Shall come again, no more to be

Of captivity the thrall,

But the one God, All in all,

King of kings, Lord of lords,

As His servant John received the words,

"I died, and live for evermore!"

XI

Yet I was left outside the door.

"Why sit I here on the threshold-stone

Left till He return, alone

Save for the garment's extreme fold

Abandoned still to bless my hold?"

My reason, to my doubt, replied,

As if a book were opened wide,

And at a certain page I traced

Every record undefaced,

Added by successive years,—

The harvestings of truth's stray ears

Singly gleaned, and in one sheaf

Bound together for belief.

Yes, I said—that he will go

And sit with these in turn, I know.

Their faith's heart beats, though her head swims

Too giddily to guide her limbs,

Disabled by their palsy-stroke

From propping mine. Though Rome's gross yoke

Drops off, no more to be endured,

Her teaching is not so obscured

By errors and perversities,

That no truth shines athwart the lies:

And he, whose eye detects a spark

Even where, to man's the whole seems dark,

370
May well see flame where each beholder

Acknowledges the embers smoulder.

But I, a mere man, fear to quit

The clue God gave me as most fit

To guide my footsteps through life's maze,

Because himself discerns all ways

Open to reach him: I, a man

Able to mark where faith began

To swerve aside, till from its summit

Judgment drops her damning plummet,

Pronouncing such a fatal space

Departed from the founder's base:

He will not bid me enter too,

But rather sit, as now I do,

Awaiting his return outside.

—'Twas thus my reason straight replied

And joyously I turned, and pressed

The garment's skirt upon my breast,

Until, afresh its light suffusing me,

My heart cried—What has been abusing me

That I should wait here lonely and coldly,

Instead of rising, entering boldly,

Baring truth's face, and letting drift

Her veils of lies as they choose to shift?

Do these men praise him? I will raise

My voice up to their point of praise!

I see the error; but above

The scope of error, see the love.—

Oh, love of those first Christian days!

—Fanned so soon into a blaze,

From the spark preserved by the trampled sect,

That the antique sovereign Intellect

Which then sat ruling in the world,

Like a change in dreams, was hurled

371
From the throne he reigned upon:

You looked up and he was gone.

Gone, his glory of the pen!

—Love, with Greece and Rome in ken,

Bade her scribes abhor the trick

Of poetry and rhetoric,

And exult with hearts set free,

In blessed imbecility

Scrawled, perchance, on some torn sheet

Leaving Sallust incomplete.

Gone, his pride of sculptor, painter!

—Love, while able to acquaint her

While the thousand statues yet

Fresh from chisel, pictures wet

From brush, she saw on every side,

Chose rather with an infant's pride

To frame those portents which impart

Such unction to true Christian Art.

Gone, music too! The air was stirred

By happy wings: Terpander's bird

(That, when the cold came, fled away)

Would tarry not the wintry day,—

As more-enduring sculpture must,

Till filthy saints rebuked the gust

With which they chanced to get a sight

Of some dear naked Aphrodite

They glanced a thought above the toes of,

By breaking zealously her nose off.

Love, surely, from that music's lingering,

Might have filched her organ-fingering,

Nor chosen rather to set prayings

To hog-grunts, praises to horse-neighings.

Love was the startling thing, the new:

Love was the all-sufficient too;

372
And seeing that, you see the rest:

As a babe can find its mother's breast

As well in darkness as in light,

Love shut our eyes, and all seemed right.

True, the world's eyes are open now:

—Less need for me to disallow

Some few that keep Love's zone unbuckled,

Peevish as ever to be suckled,

Lulled by the same old baby-prattle

With intermixture of the rattle,

When she would have them creep, stand steady

Upon their feet, or walk already,

Not to speak of trying to climb.

I will be wise another time,

And not desire a wall between us,

When next I see a church-roof cover

So many species of one genus,

All with foreheads bearing lover

Written above the earnest eyes of them;

All with breasts that beat for beauty,

Whether sublimed, to the surprise of them,

In noble daring, steadfast duty,

The heroic in passion, or in action,—

Or, lowered for sense's satisfaction,

To the mere outside of human creatures,

Mere perfect form and faultless features.

What? with all Rome here, whence to levy

Such contributions to their appetite,

With women and men in a gorgeous bevy,

They take, as it were, a padlock, clap it tight

On their southern eyes, restrained from feeding

On the glories of their ancient reading,

On the beauties of their modern singing,

On the wonders of the builder's bringing,

373
On the majesties of Art around them,—

And, all these loves, late struggling incessant,

When faith has at last united and bound them,

They offer up to God for a present?

Why, I will, on the whole, be rather proud of it,—

And, only taking the act in reference

To the other recipients who might have allowed it,

I will rejoice that God had the preference.

XII

So I summed up my new resolves:

Too much love there can never be.

And where the intellect devolves

Its function on love exclusively,

I, a man who possesses both,

Will accept the provision, nothing loth,

—Will feast my love, then depart elsewhere,

That my intellect may find its share.

В своем следующем опыте рассказчик узнает, каким было влияние научной критики на историческое христианство.

Война между наукой и религией составляет одну из самых захватывающих и ужасных глав в летописях развития человеческого разума. Примерно в середине девятнадцатого века война стала всеобщей. Это был уже не вопрос стычки из-за того или иного конкретного открытия в науке, которое заставило бы какой-то давно лелеемый догмат пошатнуться; это была полномасштабная битва по всей линии, и теперь, когда дым рассеялся, можно с уверенностью сказать, что наука видит, с одной стороны, что она не может победить религию, а религия видит, с другой стороны, что она не может победить науку. Что каждый из них сделал, так это лишил другого его неправд, оставив его истины расти в свете, который каждый держит для другого. Вместе они продвигаются к познанию Всевышнего.

XIII

No sooner said than out in the night!

My heart beat lighter and more light:

And still, as before, I was walking swift,

With my senses settling fast and steadying,

But my body caught up in the whirl and drift

Of the vesture's amplitude, still eddying

On just before me, still to be followed,

As it carried me after with its motion,

—What shall I say?—as a path were hollowed,

And a man went weltering through the ocean,

Sucked along in the flying wake

Of the luminous water-snake.

XIV

Alone! I am left alone once more—

(Save for the garment's extreme fold

Abandoned still to bless my hold)

Alone, beside the entrance-door

Of a sort of temple,—perhaps a college,

—Like nothing I ever saw before

At home in England, to my knowledge.

The tall old quaint irregular town!

375
It may be ... though which, I can't affirm ... any

Of the famous middle-age towns of Germany;

And this flight of stairs where I sit down,

Is it Halle, Weimar, Cassel, Frankfort

Or Göttingen, I have to thank for 't?

It may be Göttingen,—most likely.

Through the open door I catch obliquely

Glimpses of a lecture-hall;

And not a bad assembly neither,

Ranged decent and symmetrical

On benches, waiting what's to see there;

Which, holding still by the vesture's hem,

I also resolve to see with them,

Cautious this time how I suffer to slip

The chance of joining in fellowship

With any that call themselves his friends;

As these folk do, I have a notion.

But hist—a buzzing and emotion!

All settle themselves, the while ascends

By the creaking rail to the lecture-desk,

Step by step, deliberate

Because of his cranium's over-freight,

Three parts sublime to one grotesque,

If I have proved an accurate guesser,

The hawk-nosed high-cheek-boned Professor.

I felt at once as if there ran

A shoot of love from my heart to the man—

That sallow virgin-minded studious

Martyr to mild enthusiasm,

As he uttered a kind of cough-preludious

That woke my sympathetic spasm,

(Beside some spitting that made me sorry)

And stood, surveying his auditory

With a wan pure look, well nigh celestial,376—

Those blue eyes had survived so much!

While, under the foot they could not smutch,

Lay all the fleshly and the bestial.

Over he bowed, and arranged his notes,

Till the auditory's clearing of throats

Was done with, died into a silence;

And, when each glance was upward sent,

Each bearded mouth composed intent,

And a pin might be heard drop half a mile hence,—

He pushed back higher his spectacles,

Let the eyes stream out like lamps from cells,

And giving his head of hair—a hake

Of undressed tow, for color and quantity—

One rapid and impatient shake,

(As our own Young England adjusts a jaunty tie

When about to impart, on mature digestion,

Some thrilling view of the surplice-question)

—The Professor's grave voice, sweet though hoarse,

Broke into his Christmas-Eve discourse.

XV

And he began it by observing

How reason dictated that men

Should rectify the natural swerving,

By a reversion, now and then,

To the well-heads of knowledge, few

And far away, whence rolling grew

The life-stream wide whereat we drink,

Commingled, as we needs must think,

With waters alien to the source;

To do which, aimed this eve's discourse;

Since, where could be a fitter time

For tracing backward to its prime

This Christianity, this lake,

377
This reservoir, whereat we slake,

From one or other bank, our thirst?

So, he proposed inquiring first

Into the various sources whence

This Myth of Christ is derivable;

Demanding from the evidence,

(Since plainly no such life was liveable)

How these phenomena should class?

Whether 'twere best opine Christ was,

Or never was at all, or whether

He was and was not, both together—

It matters little for the name,

So the idea be left the same.

Only, for practical purpose's sake,

'Twas obviously as well to take

The popular story,—understanding

How the ineptitude of the time,

And the penman's prejudice, expanding

Fact into fable fit for the clime,

Had, by slow and sure degrees, translated it

Into this myth, this Individuum,—

Which, when reason had strained and abated it

Of foreign matter, left, for residuum,

A man!—a right true man, however,

Whose work was worthy a man's endeavor:

Work, that gave warrant almost sufficient

To his disciples, for rather believing

He was just omnipotent and omniscient,

As it gives to us, for as frankly receiving

His word, their tradition,—which, though it meant

Something entirely different

From all that those who only heard it,

In their simplicity thought and averred it,

Had yet a meaning quite as respectable:

378
For, among other doctrines delectable,

Was he not surely the first to insist on

The natural sovereignty of our race?—

Here the lecturer came to a pausing-place.

And while his cough, like a drouthy piston,

Tried to dislodge the husk that grew to him,

I seized the occasion of bidding adieu to him,

The vesture still within my hand.

XVI

I could interpret its command.

This time he would not bid me enter

The exhausted air-bell of the Critic.

Truth's atmosphere may grow mephitic

When Papist struggles with Dissenter,

Impregnating its pristine clarity,

—One, by his daily fare's vulgarity,

Its gust of broken meat and garlic;

—One, by his soul's too-much presuming

To turn the frankincense's fuming

And vapors of the candle starlike

Into the cloud her wings she buoys on.

Each, that thus sets the pure air seething,

May poison it for healthy breathing—

But the Critic leaves no air to poison;

Pumps out with ruthless ingenuity

Atom by atom, and leaves you—vacuity.

Thus much of Christ does he reject?

And what retain? His intellect?

What is it I must reverence duly?

Poor intellect for worship, truly,

Which tells me simply what was told

(If mere morality, bereft

Of the God in Christ, be all that's left)

379
Elsewhere by voices manifold;

With this advantage, that the stater

Made nowise the important stumble

Of adding, he, the sage and humble,

Was also one with the Creator.

You urge Christ's followers' simplicity:

But how does shifting blame, evade it?

Have wisdom's words no more felicity?

The stumbling-block, his speech—who laid it?

How comes it that for one found able

To sift the truth of it from fable,

Millions believe it to the letter?

Christ's goodness, then—does that fare better?

Strange goodness, which upon the score

Of being goodness, the mere due

Of man to fellow-man, much more

To God,—should take another view

Of its possessor's privilege,

And bid him rule his race! You pledge

Your fealty to such rule? What, all—

From heavenly John and Attic Paul,

And that brave weather-battered Peter,

Whose stout faith only stood completer

For buffets, sinning to be pardoned,

As, more his hands hauled nets, they hardened,—

All, down to you, the man of men,

Professing here at Göttingen,

Compose Christ's flock! They, you and I,

Are sheep of a good man! And why?

The goodness,—how did he acquire it?

Was it self-gained, did God inspire it?

Choose which; then tell me, on what ground

Should its possessor dare propound

His claim to rise o'er us an inch?

380
Were goodness all some man's invention,

Who arbitrarily made mention

What we should follow, and whence flinch,—

What qualities might take the style

Of right and wrong,—and had such guessing

Met with as general acquiescing

As graced the alphabet erewhile,

When A got leave an Ox to be,

No Camel (quoth the Jews) like G,

For thus inventing thing and title

Worship were that man's fit requital.

But if the common conscience must

Be ultimately judge, adjust

Its apt name to each quality

Already known,—I would decree

Worship for such mere demonstration

And simple work of nomenclature,

Only the day I praised, not nature,

But Harvey, for the circulation.

I would praise such a Christ, with pride

And joy, that he, as none beside,

Had taught us how to keep the mind

God gave him, as God gave his kind,

Freer than they from fleshly taint:

I would call such a Christ our Saint,

As I declare our Poet, him

Whose insight makes all others dim:

A thousand poets pried at life,

And only one amid the strife

Rose to be Shakespeare: each shall take

His crown, I'd say, for the world's sake—

Though some objected—"Had we seen

The heart and head of each, what screen

Was broken there to give them light,

381
While in ourselves it shuts the sight,

We should no more admire, perchance,

That these found truth out at a glance,

Than marvel how the bat discerns

Some pitch-dark cavern's fifty turns,

Led by a finer tact, a gift

He boasts, which other birds must shift

Without, and grope as best they can."

No, freely I would praise the man,—

Nor one whit more, if he contended

That gift of his, from God descended.

Ah friend, what gift of man's does not?

No nearer something, by a jot,

Rise an infinity of nothings

Than one: take Euclid for your teacher:

Distinguish kinds: do crownings, clothings,

Make that creator which was creature?

Multiply gifts upon man's head,

And what, when all's done, shall be said

But—the more gifted he, I ween!

That one's made Christ, this other, Pilate,

And this might be all that has been,—

So what is there to frown or smile at?

What is left for us, save, in growth

Of soul, to rise up, far past both,

From the gift looking to the giver,

And from the cistern to the river,

And from the finite to infinity,

And from man's dust to God's divinity?

XVII

Take all in a word: the truth in God's breast

Lies trace for trace upon ours impressed:

Though he is so bright and we so dim,

382
We are made in his image to witness him:

And were no eye in us to tell,

Instructed by no inner sense,

The light of heaven from the dark of hell,

That light would want its evidence,—

Though justice, good and truth were still

Divine, if, by some demon's will,

Hatred and wrong had been proclaimed

Law through the worlds, and right misnamed.

No mere exposition of morality

Made or in part or in totality,

Should win you to give it worship, therefore:

And, if no better proof you will care for,

—Whom do you count the worst man upon earth?

Be sure, he knows, in his conscience, more

Of what right is, than arrives at birth

In the best man's acts that we bow before:

This last knows better—true, but my fact is,

'Tis one thing to know, and another to practise.

And thence conclude that the real God-function

Is to furnish a motive and injunction

For practising what we know already.

And such an injunction and such a motive

As the God in Christ, do you waive, and "heady,

High-minded," hang your tablet-votive

Outside the fane on a finger-post?

Morality to the uttermost,

Supreme in Christ as we all confess,

Why need we prove would avail no jot

To make him God, if God he were not?

What is the point where himself lays stress?

Does the precept run "Believe in good,

In justice, truth, now understand

For the first time?"—or, "Believe in me,

383
Who lived and died, yet essentially

Am Lord of Life?" Whoever can take

The same to his heart and for mere love's sake

Conceive of the love,—that man obtains

A new truth; no conviction gains

Of an old one only, made intense

By a fresh appeal to his faded sense.

XVIII

Can it be that he stays inside?

Is the vesture left me to commune with?

Could my soul find aught to sing in tune with

Even at this lecture, if she tried?

Oh, let me at lowest sympathize

With the lurking drop of blood that lies

In the desiccated brain's white roots

Without throb for Christ's attributes,

As the lecturer makes his special boast!

If love's dead there, it has left a ghost.

Admire we, how from heart to brain

(Though to say so strike the doctors dumb)

One instinct rises and falls again,

Restoring the equilibrium.

And how when the Critic had done his best,

And the pearl of price, at reason's test,

Lay dust and ashes levigable

On the Professor's lecture-table,—

When we looked for the inference and monition

That our faith, reduced to such condition,

Be swept forthwith to its natural dust-hole,—

He bids us, when we least expect it,

Take back our faith,—if it be not just whole,

Yet a pearl indeed, as his tests affect it,

Which fact pays damage done rewardingly,

384
So, prize we our dust and ashes accordingly!

"Go home and venerate the myth

I thus have experimented with—

This man, continue to adore him

Rather than all who went before him,

And all who ever followed after!"—

Surely for this I may praise you, my brother!

Will you take the praise in tears or laughter?

That's one point gained: can I compass another?

Unlearned love was safe from spurning—

Can't we respect your loveless learning?

Let us at least give learning honor!

What laurels had we showered upon her,

Girding her loins up to perturb

Our theory of the Middle Verb;

Or Turk-like brandishing a scimitar

O'er anapæsts in comic-trimeter;

Or curing the halt and maimed 'Iketides,'

While we lounged on at our indebted ease:

Instead of which, a tricksy demon

Sets her at Titus or Philemon!

When ignorance wags his ears of leather

And hates God's word, 'tis altogether;

Nor leaves he his congenial thistles

To go and browse on Paul's Epistles.

—And you, the audience, who might ravage

The world wide, enviably savage,

Nor heed the cry of the retriever,

More than Herr Heine (before his fever),—

I do not tell a lie so arrant

As say my passion's wings are furled up,

And, without plainest heavenly warrant,

I were ready and glad to give the world up—

But still, when you rub brow meticulous,

385
And ponder the profit of turning holy

If not for God's, for your own sake solely,

—God forbid I should find you ridiculous!

Deduce from this lecture all that eases you,

Nay, call yourselves, if the calling pleases you,

"Christians,"—abhor the deist's pravity,—

Go on, you shall no more move my gravity

Than, when I see boys ride a-cockhorse,

I find it in my heart to embarrass them

By hinting that their stick's a mock horse,

And they really carry what they say carries them.

XIX

So sat I talking with my mind.

I did not long to leave the door

And find a new church, as before,

But rather was quiet and inclined

To prolong and enjoy the gentle resting

From further tracking and trying and testing.

"This tolerance is a genial mood!"

(Said I, and a little pause ensued).

"One trims the bark 'twixt shoal and shelf,

And sees, each side, the good effects of it,

A value for religion's self,

A carelessness about the sects of it.

Let me enjoy my own conviction,

Not watch my neighbor's faith with fretfulness,

Still spying there some dereliction

Of truth, perversity, forgetfulness!

Better a mild indifferentism,

Teaching that both our faiths (though duller

His shine through a dull spirit's prism)

Originally had one color!

Better pursue a pilgrimage

386
Through ancient and through modern times

To many peoples, various climes,

Where I may see saint, savage, sage

Fuse their respective creeds in one

Before the general Father's throne!"

XX

—'Twas the horrible storm began afresh!

The black night caught me in his mesh,

Whirled me up, and flung me prone.

I was left on the college-step alone.

I looked, and far there, ever fleeting

Far, far away, the receding gesture,

And looming of the lessening vesture!—

Swept forward from my stupid hand,

While I watched my foolish heart expand

In the lazy glow of benevolence,

O'er the various modes of man's belief.

I sprang up with fear's vehemence.

Needs must there be one way, our chief

Best way of worship: let me strive

To find it, and when found, contrive

My fellows also take their share!

This constitutes my earthly care:

God's is above it and distinct.

For I, a man, with men am linked

And not a brute with brutes; no gain

That I experience, must remain

Unshared: but should my best endeavor

To share it, fail—subsisteth ever

God's care above, and I exult

That God, by God's own ways occult,

May—doth, I will believe—bring back

All wanderers to a single track.

387
Meantime, I can but testify

God's care for me—no more, can I—

It is but for myself I know;

The world rolls witnessing around me

Only to leave me as it found me;

Men cry there, but my ear is slow:

Their races flourish or decay

—What boots it, while yon lucid way

Loaded with stars divides the vault?

But soon my soul repairs its fault

When, sharpening sense's hebetude,

She turns on my own life! So viewed,

No mere mote's-breadth but teems immense

With witnessings of providence:

And woe to me if when I look

Upon that record, the sole book

Unsealed to me, I take no heed

Of any warning that I read!

Have I been sure, this Christmas-Eve,

God's own hand did the rainbow weave,

Whereby the truth from heaven slid

Into my soul? I cannot bid

The world admit he stooped to heal

My soul, as if in a thunder-peal

Where one heard noise, and one saw flame,

I only knew he named my name:

But what is the world to me, for sorrow

Or joy in its censure, when to-morrow

It drops the remark, with just-turned head

Then, on again, "That man is dead"?

Yes, but for me—my name called,—drawn

As a conscript's lot from the lap's black yawn,

He has dipt into on a battle-dawn:

Bid out of life by a nod, a glance,388—

Stumbling, mute-mazed, at nature's chance,—

With a rapid finger circled round,

Fixed to the first poor inch of ground

To fight from, where his foot was found;

Whose ear but a minute since lay free

To the wide camp's buzz and gossipry—

Summoned, a solitary man

To end his life where his life began,

From the safe glad rear, to the dreadful van!

Soul of mine, hadst thou caught and held

By the hem of the vesture!—

XXI

And I caught

At the flying robe, and unrepelled

Was lapped again in its folds full-fraught

With warmth and wonder and delight,

God's mercy being infinite.

For scarce had the words escaped my tongue,

When, at a passionate bound, I sprung,

Out of the wandering world of rain,

Into the little chapel again.

Он обнаруживает, что вернулся в часовню, а все, что произошло, было видением. Его выводы обладают той широтой взглядов, которая присуща только тем, кто наиболее продвинут в мышлении. Он узнал, что не только должна существовать существенная истина за каждым искренним усилием достичь ее, но и что даже его собственное видение истины не обязательно является окончательным путем истины, а является лишь путем, который истинен для него. Прыжок от образа мыслей, который преследует тех, кто не верит согласно одному установленному правилу, к такой абсолютной терпимости ко всем формам из-за того, что они символизируют вечную истину, дает меру роста религиозной мысли со времен Уэсли до Браунинга. Уэсли и их помощники были побиты камнями и подвергнуты нападениям толпы, и некоторые умерли от ран в конце восемнадцатого века, в то время как в 1850 году, когда был написан «Сочельник», англичанин мог выразить высоту терпимости и сочувствия к религиям, не являющимся его собственными, а также занять религиозную позицию для себя, настолько возвышенную, что трудно представить дальнейший шаг в этих направлениях. Возможно, мы страдаем сегодня от чрезмерной терпимости, то есть мы терпим не только тех, чье стремление принимает иную форму, но и тех, чьи идеалы ведут к вырождению. Кажется, что все добродетели должны в конечном итоге развивать свои тени. Что, однако, есть тень, как не тьма, вызванная приближением какого-то большего света.

XXII

How else was I found there, bolt upright

On my bench, as if I had never left it?

—Never flung out on the common at night,

Nor met the storm and wedge-like cleft it,

Seen the raree-show of Peter's successor,

390
Or the laboratory of the Professor!

For the Vision, that was true, I wist,

True as that heaven and earth exist.

There sat my friend, the yellow and tall,

With his neck and its wen in the selfsame place;

Yet my nearest neighbor's cheek showed gall.

She had slid away a contemptuous space:

And the old fat woman, late so placable,

Eyed me with symptoms, hardly mistakable,

Of her milk of kindness turning rancid.

In short, a spectator might have fancied

That I had nodded, betrayed by slumber,

Yet kept my seat, a warning ghastly,

Through the heads of the sermon, nine in number,

And woke up now at the tenth and lastly.

But again, could such disgrace have happened?

Each friend at my elbow had surely nudged it;

And, as for the sermon, where did my nap end?

Unless I heard it, could I have judged it?

Could I report as I do at the close,

First, the preacher speaks through his nose:

Second, his gesture is too emphatic:

Thirdly, to waive what's pedagogic,

The subject-matter itself lacks logic:

Fourthly, the English is ungrammatic.

Great news! the preacher is found no Pascal,

Whom, if I pleased, I might to the task call

Of making square to a finite eye

The circle of infinity,

And find so all-but-just-succeeding!

Great news! the sermon proves no reading

Where bee-like in the flowers I bury me,

Like Taylor's the immortal Jeremy!

And now that I know the very worst of him,

391
What was it I thought to obtain at first of him?

Ha! Is God mocked, as he asks?

Shall I take on me to change his tasks,

And dare, despatched to a river-head

For a simple draught of the element,

Neglect the thing for which he sent,

And return with another thing instead?—

Saying, "Because the water found

Welling up from underground,

Is mingled with the taints of earth,

While thou, I know, dost laugh at dearth,

And couldst, at wink or word, convulse

The world with the leap of a river-pulse,—

Therefore I turned from the oozings muddy,

And bring thee a chalice I found, instead:

See the brave veins in the breccia ruddy!

One would suppose that the marble bled.

What matters the water? A hope I have nursed:

The waterless cup will quench my thirst."

—Better have knelt at the poorest stream

That trickles in pain from the straitest rift!

For the less or the more is all God's gift,

Who blocks up or breaks wide the granite-seam.

And here, is there water or not, to drink?

I then, in ignorance and weakness,

Taking God's help, have attained to think

My heart does best to receive in meekness

That mode of worship, as most to his mind,

Where earthly aids being cast behind,

His All in All appears serene

With the thinnest human veil between,

Letting the mystic lamps, the seven,

The many motions of his spirit,

Pass, as they list, to earth from heaven.

392
For the preacher's merit or demerit,

It were to be wished the flaws were fewer

In the earthen vessel, holding treasure

Which lies as safe in a golden ewer;

But the main thing is, does it hold good measure?

Heaven soon sets right all other matters!—

Ask, else, these ruins of humanity,

This flesh worn out to rags and tatters,

This soul at struggle with insanity,

Who thence take comfort—can I doubt?—

Which an empire gained, were a loss without.

May it be mine! And let us hope

That no worse blessing befall the Pope,

Turned sick at last of to-day's buffoonery,

Of posturings and petticoatings,

Beside his Bourbon bully's gloatings

In the bloody orgies of drunk poltroonery!

Nor may the Professor forego its peace

At Göttingen presently, when, in the dusk

Of his life, if his cough, as I fear, should increase,

Prophesied of by that horrible husk—

When thicker and thicker the darkness fills

The world through his misty spectacles,

And he gropes for something more substantial

Than a fable, myth or personification,—

May Christ do for him what no mere man shall,

And stand confessed as the God of salvation!

Meantime, in the still recurring fear

Lest myself, at unawares, be found,

While attacking the choice of my neighbors round,

With none of my own made—I choose here!

The giving out of the hymn reclaims me;

I have done: and if any blames me,

Thinking that merely to touch in brevity

393
The topics I dwell on, were unlawful,—

Or worse, that I trench, with undue levity,

On the bounds of the holy and the awful,—

I praise the heart, and pity the head of him,

And refer myself to Thee, instead of him,

Who head and heart alike discernest,

Looking below light speech we utter,

When frothy spume and frequent sputter

Prove that the soul's depths boil in earnest!

May truth shine out, stand ever before us!

I put up pencil and join chorus

To Hepzibah Tune, without further apology,

The last five verses of the third section

Of the seventeenth hymn of Whitfield's Collection,

To conclude with the doxology.

В «Пасхальном дне» интерес чисто личный. Это длинная и несколько запутанная дискуссия между двумя друзьями об основах веры, и она не дает проблесков исторического прогресса веры. Вкратце, поэма обсуждает отношение конечной жизни к бесконечной жизни. Первый рассказчик не удовлетворен различными точками зрения, предложенными вторым рассказчиком. Во-первых, что кто-то был бы готов принять мученичество в этой жизни, если бы только мог искренне поверить, что это принесет вечную радость. Или, возможно, сомнение — это способ Бога определить, кто его друзья, а кто враги. Или, возможно, Бог открывается в законе Вселенной, или в явлениях природы, или в эмоциях человеческого сердца. Первый рассказчик придерживается позиции, что единственная возможность, удовлетворяющая современным требованиям, — это уверенность в том, что приобретение этого мира в его несовершенстве является залогом истинного приобретения в другом мире. Затем представлен воображаемо описанный опыт его собственной души, в котором он представляет себя в Судный день выбирающим конечную жизнь вместо бесконечной. В результате он узнает, что в конечной жизни нет ничего, кроме того, что связано с бесконечной жизнью. Путь, открытый к бесконечному через любовь, — это то, что дает свет жизни всем хорошим вещам земли, которых он желал — всем красотам, красоте природы и искусства, и радости интеллектуальной деятельности.

ПАСХАЛЬНЫЙ ДЕНЬ

. . . . . . . . . . . . . . . . .

XV

And as I said

This nonsense, throwing back my head

With light complacent laugh, I found

Suddenly all the midnight round

One fire. The dome of heaven had stood

As made up of a multitude

Of handbreadth cloudlets, one vast rack

Of ripples infinite and black,

From sky to sky. Sudden there went,

Like horror and astonishment,

395
A fierce vindictive scribble of red

Quick flame across, as if one said

(The angry scribe of Judgment) "There—

Burn it!" And straight I was aware

That the whole ribwork round, minute

Cloud touching cloud beyond compute,

Was tinted, each with its own spot

Of burning at the core, till clot

Jammed against clot, and spilt its fire

Over all heaven, which 'gan suspire

As fanned to measure equable,—

Just so great conflagrations kill

Night overhead, and rise and sink,

Reflected. Now the fire would shrink

And wither off the blasted face

Of heaven, and I distinct might trace

The sharp black ridgy outlines left

Unburned like network—then, each cleft

The fire had been sucked back into,

Regorged, and out it surging flew

Furiously, and night writhed inflamed,

Till, tolerating to be tamed

No longer, certain rays world-wide

Shot downwardly. On every side

Caught past escape, the earth was lit;

As if a dragon's nostril split

And all his famished ire o'erflowed;

Then, as he winced at his lord's goad,

Back he inhaled: whereat I found

The clouds into vast pillars bound,

Based on the corners of the earth,

Propping the skies at top: a dearth

Of fire i' the violet intervals,

Leaving exposed the utmost walls

396
Of time, about to tumble in

And end the world.

XVI

I felt begin

The Judgment-Day: to retrocede

Was too late now. "In very deed,"

(I uttered to myself) "that Day!"

The intuition burned away

All darkness from my spirit too:

There, stood I, found and fixed, I knew,

Choosing the world. The choice was made;

And naked and disguiseless stayed,

And unevadable, the fact.

My brain held all the same compact

Its senses, nor my heart declined

Its office; rather, both combined

To help me in this juncture. I

Lost not a second,—agony

Gave boldness: since my life had end

And my choice with it—best defend,

Applaud both! I resolved to say,

"So was I framed by thee, such way

I put to use thy senses here!

It was so beautiful, so near,

Thy world,—what could I then but choose

My part there? Nor did I refuse

To look above the transient boon

Of time; but it was hard so soon

As in a short life, to give up

Such beauty: I could put the cup

Undrained of half its fulness, by;

But, to renounce it utterly,

—That was too hard! Nor did the cry

397
Which bade renounce it, touch my brain

Authentically deep and plain

Enough to make my lips let go.

But Thou, who knowest all, dost know

Whether I was not, life's brief while,

Endeavoring to reconcile

Those lips (too tardily, alas!)

To letting the dear remnant pass,

One day,—some drops of earthly good

Untasted! Is it for this mood,

That Thou, whose earth delights so well,

Hast made its complement a hell?"

XVII

A final belch of fire like blood,

Overbroke all heaven in one flood

Of doom. Then fire was sky, and sky

Fire, and both, one brief ecstasy,

Then ashes. But I heard no noise

(Whatever was) because a voice

Beside me spoke thus, "Life is done,

Time ends, Eternity's begun,

And thou art judged for evermore."

XVIII

I looked up; all seemed as before;

Of that cloud-Tophet overhead

No trace was left: I saw instead

The common round me, and the sky

Above, stretched drear and emptily

Of life. 'Twas the last watch of night,

Except what brings the morning quite;

When the armed angel, conscience-clear,

His task nigh done, leans o'er his spear

398
And gazes on the earth he guards,

Safe one night more through all its wards,

Till God relieve him at his post.

"A dream—a waking dream at most!"

(I spoke out quick, that I might shake

The horrid nightmare off, and wake.)

"The world gone, yet the world is here?

Are not all things as they appear?

Is Judgment past for me alone?

—And where had place the great white throne?

The rising of the quick and dead?

Where stood they, small and great? Who read

The sentence from the opened book?"

So, by degrees, the blood forsook

My heart, and let it beat afresh;

I knew I should break through the mesh

Of horror, and breathe presently:

When, lo, again, the voice by me!

XIX

I saw.... Oh brother, 'mid far sands

The palm-tree-cinctured city stands,

Bright-white beneath, as heaven, bright-blue,

Leans o'er it, while the years pursue

Their course, unable to abate

Its paradisal laugh at fate!

One morn,—the Arab staggers blind

O'er a new tract of death, calcined

To ashes, silence, nothingness,—

And strives, with dizzy wits, to guess

Whence fell the blow. What if, 'twixt skies

And prostrate earth, he should surprise

The imaged vapor, head to foot,

Surveying, motionless and mute,

399
Its work, ere, in a whirlwind rapt

It vanished up again?—So hapt

My chance. He stood there. Like the smoke

Pillared o'er Sodom, when day broke,—

I saw Him. One magnific pall

Mantled in massive fold and fall

His head, and coiled in snaky swathes

About His feet: night's black, that bathes

All else, broke, grizzled with despair,

Against the soul of blackness there.

A gesture told the mood within—

That wrapped right hand which based the chin,

That intense meditation fixed

On His procedure,—pity mixed

With the fulfilment of decree.

Motionless, thus, He spoke to me,

Who fell before His feet, a mass,

No man now.

XX

"All is come to pass.

Such shows are over for each soul

They had respect to. In the roll

Of judgment which convinced mankind

Of sin, stood many, bold and blind,

Terror must burn the truth into:

Their fate for them!—thou hadst to do

With absolute omnipotence,

Able its judgments to dispense

To the whole race, as every one

Were its sole object. Judgment done,

God is, thou art,—the rest is hurled

To nothingness for thee. This world,

This finite life, thou hast preferred,

In disbelief of God's plain word,

400
To heaven and to infinity.

Here the probation was for thee,

To show thy soul the earthly mixed

With heavenly, it must choose betwixt.

The earthly joys lay palpable,—

A taint, in each, distinct as well;

The heavenly flitted, faint and rare,

Above them, but as truly were

Taintless, so, in their nature, best.

Thy choice was earth: thou didst attest

'Twas fitter spirit should subserve

The flesh, than flesh refine to nerve

Beneath the spirit's play. Advance

No claim to their inheritance

Who chose the spirit's fugitive

Brief gleams, and yearned, 'This were to live

Indeed, if rays, completely pure

From flesh that dulls them, could endure,—

Not shoot in meteor-light athwart

Our earth, to show how cold and swart

It lies beneath their fire, but stand

As stars do, destined to expand,

Prove veritable worlds, our home!'

Thou saidst,—'Let spirit star the dome

Of sky, that flesh may miss no peak,

No nook of earth,—I shall not seek

Its service further!' Thou art shut

Out of the heaven of spirit; glut

Thy sense upon the world: 'tis thine

For ever—take it!"

XXI

"How? Is mine,

The world?" (I cried, while my soul broke

401
Out in a transport.) "Hast Thou spoke

Plainly in that? Earth's exquisite

Treasures of wonder and delight,

For me?"

XXII

The austere voice returned,—

"So soon made happy? Hadst thou learned

What God accounteth happiness,

Thou wouldst not find it hard to guess

What hell may be his punishment

For those who doubt if God invent

Better than they. Let such men rest

Content with what they judged the best.

Let the unjust usurp at will:

The filthy shall be filthy still:

Miser, there waits the gold for thee!

Hater, indulge thine enmity!

And thou, whose heaven self-ordained

Was, to enjoy earth unrestrained,

Do it! Take all the ancient show!

The woods shall wave, the rivers flow,

And men apparently pursue

Their works, as they were wont to do,

While living in probation yet.

I promise not thou shalt forget

The past, now gone to its account;

But leave thee with the old amount

Of faculties, nor less nor more,

Unvisited, as heretofore,

By God's free spirit, that makes an end.

So, once more, take thy world! Expend

Eternity upon its shows,

Flung thee as freely as one rose

Out of a summer's opulence,

402
Over the Eden-barrier whence

Thou art excluded. Knock in vain!"

XXIII

I sat up. All was still again.

I breathed free: to my heart, back fled

The warmth. "But, all the world!"—I said.

I stooped and picked a leaf of fern,

And recollected I might learn

From books, how many myriad sorts

Of fern exist, to trust reports,

Each as distinct and beautiful

As this, the very first I cull.

Think, from the first leaf to the last!

Conceive, then, earth's resources! Vast

Exhaustless beauty, endless change

Of wonder! And this foot shall range

Alps, Andes,—and this eye devour

The bee-bird and the aloe-flower?

XXIV

Then the voice, "Welcome so to rate

The arras-folds that variegate

The earth, God's antechamber, well!

The wise, who waited there, could tell

By these, what royalties in store

Lay one step past the entrance-door.

For whom, was reckoned, not so much,

This life's munificence? For such

As thou,—a race, whereof scarce one

Was able, in a million,

To feel that any marvel lay

In objects round his feet all day;

Scarce one, in many millions more,

403
Willing, if able, to explore

The secreter, minuter charm!

—Brave souls, a fern-leaf could disarm

Of power to cope with God's intent,—

Or scared if the south firmament

With north-fire did its wings refledge!

All partial beauty was a pledge

Of beauty in its plenitude:

But since the pledge sufficed thy mood,

Retain it! plenitude be theirs

Who looked above!"

XXV

Though sharp despairs

Shot through me, I held up, bore on.

"What matter though my trust were gone

From natural things? Henceforth my part

Be less with nature than with art!

For art supplants, gives mainly worth

To nature; 'tis man stamps the earth—

And I will seek his impress, seek

The statuary of the Greek,

Italy's painting—there my choice

Shall fix!"

XXVI

"Obtain it!" said the voice,

"—The one form with its single act,

Which sculptors labored to abstract,

The one face, painters tried to draw,

With its one look, from throngs they saw.

And that perfection in their soul,

These only hinted at? The whole,

They were but parts of? What each laid

His claim to glory on?—afraid

404
His fellow-men should give him rank

By mere tentatives which he shrank

Smitten at heart from, all the more,

That gazers pressed in to adore!

'Shall I be judged by only these?'

If such his soul's capacities,

Even while he trod the earth,—think, now,

What pomp in Buonarroti's brow,

With its new palace-brain where dwells

Superb the soul, unvexed by cells

That crumbled with the transient clay!

What visions will his right hand's sway

Still turn to forms, as still they burst

Upon him? How will he quench thirst,

Titanically infantine,

Laid at the breast of the Divine?

Does it confound thee,—this first page

Emblazoning man's heritage?—

Can this alone absorb thy sight,

As pages were not infinite,—

Like the omnipotence which tasks

Itself to furnish all that asks

The soul it means to satiate?

What was the world, the starry state

Of the broad skies,—what, all displays

Of power and beauty intermixed,

Which now thy soul is chained betwixt,—

What else than needful furniture

For life's first stage? God's work, be sure,

No more spreads wasted, than falls scant!

He filled, did not exceed, man's want

Of beauty in this life. But through

Life pierce,—and what has earth to do,

Its utmost beauty's appanage,

405
With the requirement of next stage?

Did God pronounce earth 'very good'?

Needs must it be, while understood

For man's preparatory state;

Nought here to heighten nor abate;

Transfer the same completeness here,

To serve a new state's use,—and drear

Deficiency gapes every side!

The good, tried once, were bad, retried.

See the enwrapping rocky niche,

Sufficient for the sleep in which

The lizard breathes for ages safe:

Split the mould—and as light would chafe

The creature's new world-widened sense,

Dazzled to death at evidence

Of all the sounds and sights that broke

Innumerous at the chisel's stroke,—

So, in God's eye, the earth's first stuff

Was, neither more nor less, enough

To house man's soul, man's need fulfil.

Man reckoned it immeasurable?

So thinks the lizard of his vault!

Could God be taken in default,

Short of contrivances, by you,—

Or reached, ere ready to pursue

His progress through eternity?

That chambered rock, the lizard's world,

Your easy mallet's blow has hurled

To nothingness for ever; so,

Has God abolished at a blow

This world, wherein his saints were pent,—

Who, though found grateful and content,

With the provision there, as thou,

Yet knew he would not disallow

406
Their spirit's hunger, felt as well,—

Unsated,—not unsatable,

As paradise gives proof. Deride

Their choice now, thou who sit'st outside!"

XXVII

I cried in anguish, "Mind, the mind,

So miserably cast behind,

To gain what had been wisely lost!

Oh, let me strive to make the most

Of the poor stinted soul, I nipped

Of budding wings, else now equipped

For voyage from summer isle to isle!

And though she needs must reconcile

Ambition to the life on ground,

Still, I can profit by late found

But precious knowledge. Mind is best—

I will seize mind, forego the rest,

And try how far my tethered strength

May crawl in this poor breadth and length.

Let me, since I can fly no more,

At least spin dervish-like about

(Till giddy rapture almost doubt

I fly) through circling sciences,

Philosophies and histories

Should the whirl slacken there, then verse,

Fining to music, shall asperse

Fresh and fresh fire-dew, till I strain

Intoxicate, half-break my chain!

Not joyless, though more favored feet

Stand calm, where I want wings to beat

The floor. At least earth's bond is broke!"

407

XXVIII

Then, (sickening even while I spoke)

"Let me alone! No answer, pray,

To this! I know what Thou wilt say!

All still is earth's,—to know, as much

As feel its truths, which if we touch

With sense, or apprehend in soul,

What matter? I have reached the goal—

'Whereto does knowledge serve!' will burn

My eyes, too sure, at every turn!

I cannot look back now, nor stake

Bliss on the race, for running's sake.

The goal's a ruin like the rest!—

And so much worse thy latter quest,"

(Added the voice) "that even on earth—

Whenever, in man's soul, had birth

Those intuitions, grasps of guess,

Which pull the more into the less,

Making the finite comprehend

Infinity,—the bard would spend

Such praise alone, upon his craft,

As, when wind-lyres obey the waft,

Goes to the craftsman who arranged

The seven strings, changed them and rechanged—

Knowing it was the South that harped.

He felt his song, in singing, warped;

Distinguished his and God's part: whence

A world of spirit as of sense

Was plain to him, yet not too plain,

Which he could traverse, not remain

A guest in:—else were permanent

Heaven on the earth its gleams were meant

To sting with hunger for full light,408—

Made visible in verse, despite

The veiling weakness,—truth by means

Of fable, showing while it screens,—

Since highest truth, man e'er supplied,

Was ever fable on outside.

Such gleams made bright the earth an age;

Now the whole sun's his heritage!

Take up thy world, it is allowed,

Thou who hast entered in the cloud!"

XXIX

Then I—"Behold, my spirit bleeds,

Catches no more at broken reeds,—

But lilies flower those reeds above:

I let the world go, and take love!

Love survives in me, albeit those

I love be henceforth masks and shows,

Not living men and women: still

I mind how love repaired all ill,

Cured wrong, soothed grief, made earth amends

With parents, brothers, children, friends!

Some semblance of a woman yet

With eyes to help me to forget,

Shall look on me; and I will match

Departed love with love, attach

Old memories to new dreams, nor scorn

The poorest of the grains of corn

I save from shipwreck on this isle,

Trusting its barrenness may smile

With happy foodful green one day,

More precious for the pains. I pray,—

Leave to love, only!"

409

XXX

At the word,

The form, I looked to have been stirred

With pity and approval, rose

O'er me, as when the headsman throws

Axe over shoulder to make end—

I fell prone, letting Him expend

His wrath, while thus the inflicting voice

Smote me. "Is this thy final choice?

Love is the best? 'Tis somewhat late!

And all thou dost enumerate

Of power and beauty in the world,

The mightiness of love was curled

Inextricably round about.

Love lay within it and without,

To clasp thee,—but in vain! Thy soul

Still shrunk from Him who made the whole,

Still set deliberate aside

His love!—Now take love! Well betide

Thy tardy conscience! Haste to take

The show of love for the name's sake,

Remembering every moment Who,

Beside creating thee unto

These ends, and these for thee, was said

To undergo death in thy stead

In flesh like thine: so ran the tale.

What doubt in thee could countervail

Belief in it? Upon the ground

'That in the story had been found

Too much love! How could God love so?'

He who in all his works below

Adapted to the needs of man,

Made love the basis of the plan,410—

Did love, as was demonstrated:

While man, who was so fit instead

To hate, as every day gave proof,—

Man thought man, for his kind's behoof,

Both could and did invent that scheme

Of perfect love: 'twould well beseem

Cain's nature thou wast wont to praise,

Not tally with God's usual ways!"

XXXI

And I cowered deprecatingly—

"Thou Love of God! Or let me die,

Or grant what shall seem heaven almost!

Let me not know that all is lost,

Though lost it be—leave me not tied

To this despair, this corpse-like bride!

Let that old life seem mine—no more—

With limitation as before,

With darkness, hunger, toil, distress:

Be all the earth a wilderness!

Only let me go on, go on,

Still hoping ever and anon

To reach one eve the Better Land!"

XXXII

Then did the form expand, expand—

I knew Him through the dread disguise

As the whole God within His eyes

Embraced me.

XXXIII

When I lived again,

The day was breaking,—the grey plain

I rose from, silvered thick with dew.

Was this a vision? False or true?

411
Since then, three varied years are spent,

And commonly my mind is bent

To think it was a dream—be sure

A mere dream and distemperature—

The last day's watching: then the night,—

The shock of that strange Northern Light

Set my head swimming, bred in me

A dream. And so I live, you see,

Go through the world, try, prove, reject,

Prefer, still struggling to effect

My warfare; happy that I can

Be crossed and thwarted as a man,

Not left in God's contempt apart,

With ghastly smooth life, dead at heart,

Tame in earth's paddock as her prize.

Thank God, she still each method tries

To catch me, who may yet escape,

She knows,—the fiend in angel's shape!

Thank God, no paradise stands barred

To entry, and I find it hard

To be a Christian, as I said!

Still every now and then my head

Raised glad, sinks mournful—all grows drear

Spite of the sunshine, while I fear

And think, "How dreadful to be grudged

No ease henceforth, as one that's judged.

Condemned to earth for ever, shut

From heaven!"

But Easter-Day breaks! But

Christ rises! Mercy every way

Is infinite,—and who can say?

Эта поэма часто цитировалась как доказательство собственной веры Браунинга в историческое христианство. Ее едва ли можно назвать чем-то большим, чем сомнительным доказательством, ибо она зависит от субъективного видения, в истинности которого сомневается сам рассказчик. Рассказчик в этой поэме принадлежит к той же категории, что и епископ Блауграм. Вера в бесконечную Любовь может прийти к нему только через догмат воплощения, поэтому он придерживается его, как бы его ни бросало из стороны в сторону сомнениями. Неспособность всех человеческих усилий достичь Абсолюта и, как следствие, вера в Абсолют за пределами этой жизни является доминирующей нотой в собственной философии Браунинга. Природу этого Абсолюта он далее развивает из интеллектуального наблюдения силы, которая превосходит человеческое понимание, и еще более глубоко укоренившегося чувства любви в человеческом сердце.

Многое из его мышления напоминает мышление английского ученого Герберта Спенсера. Относительность знания и относительность добра и зла являются кардинальными доктринами для них обоих. Тайна Герберта Спенсера за всеми явлениями и неспособность человеческого знания у Браунинга идентичны — это негативное доказательство абсолютного, — но там, где Спенсер довольствуется утверждением, что, хотя мы не можем познать Абсолют, все же он должен превосходить все, что человеческий ум когда-либо представлял себе о совершенстве, Браунинг, как мы уже видели, заявляет, что мы можем знать кое-что о природе этого Абсолюта через любовь, которую мы знаем в человеческом сердце, а также через силу, которую мы видим проявленной в Природе.

В связи с этой темой, которую из-за нехватки места в настоящем томе можно лишь затронуть, будет поучительно дополнить рассуждения Браунинга о его собственном вкладе в мысль девятнадцатого века двумя цитатами: одной из «Бесед» («С Бернардом де Мандевилем») и одной из стихотворения «Грезы» из его последнего сборника. В первой человеческая любовь символизируется как изображение солнца, созданное линзой, причем само солнце символизирует Божественную Любовь.

БЕРНАРД ДЕ МАНДЕВИЛЬ

. . . . . . . . . . . . . . . . .

IX

Boundingly up through Night's wall dense and dark,

Embattled crags and clouds, outbroke the Sun

Above the conscious earth, and one by one

Her heights and depths absorbed to the last spark

His fluid glory, from the far fine ridge

Of mountain-granite which, transformed to gold,

Laughed first the thanks back, to the vale's dusk fold

On fold of vapor-swathing, like a bridge

414
Shattered beneath some giant's stamp. Night wist

Her work done and betook herself in mist

To marsh and hollow there to bide her time

Blindly in acquiescence. Everywhere

Did earth acknowledge Sun's embrace sublime

Thrilling her to the heart of things: since there

No ore ran liquid, no spar branched anew,

No arrowy crystal gleamed, but straightway grew

Glad through the inrush—glad nor more nor less

Than, 'neath his gaze, forest and wilderness,

Hill, dale, land, sea, the whole vast stretch and spread,

The universal world of creatures bred

By Sun's munificence, alike gave praise—

All creatures but one only: gaze for gaze,

Joyless and thankless, who—all scowling can—

Protests against the innumerous praises? Man,

Sullen and silent.

Stand thou forth then, state

Thy wrong, thou sole aggrieved—disconsolate—

While every beast, bird, reptile, insect, gay

And glad acknowledges the bounteous day!

X

Man speaks now:—"What avails Sun's earth-felt thrill

To me? Sun penetrates the ore, the plant—

They feel and grow: perchance with subtler skill

He interfuses fly, worm, brute, until

Each favored object pays life's ministrant

By pressing, in obedience to his will,

Up to completion of the task prescribed,

So stands and stays a type. Myself imbibed

Such influence also, stood and stand complete—

The perfect Man,—head, body, hands and feet,

415
True to the pattern: but does that suffice?

How of my superadded mind which needs

—Not to be, simply, but to do, and pleads

For—more than knowledge that by some device

Sun quickens matter: mind is nobly fain

To realize the marvel, make—for sense

As mind—the unseen visible, condense

—Myself—Sun's all-pervading influence

So as to serve the needs of mind, explain

What now perplexes. Let the oak increase

His corrugated strength on strength, the palm

Lift joint by joint her fan-fruit, ball and balm,—

Let the coiled serpent bask in bloated peace,—

The eagle, like some skyey derelict,

Drift in the blue, suspended glorying,—

The lion lord it by the desert-spring,—

What know or care they of the power which pricked

Nothingness to perfection? I, instead,

When all-developed still am found a thing

All-incomplete: for what though flesh had force

Transcending theirs—hands able to unring

The tightened snake's coil, eyes that could outcourse

The eagle's soaring, voice whereat the king

Of carnage couched discrowned? Mind seeks to see,

Touch, understand, by mind inside of me,

The outside mind—whose quickening I attain

To recognize—I only. All in vain

Would mind address itself to render plain

The nature of the essence. Drag what lurks

Behind the operation—that which works

Latently everywhere by outward proof—

Drag that mind forth to face mine? No! aloof

I solely crave that one of all the beams

Which do Sun's work in darkness, at my will

416
Should operate—myself for once have skill

To realize the energy which streams

Flooding the universe. Above, around,

Beneath—why mocks that mind my own thus found

Simply of service, when the world grows dark,

To half-surmise—were Sun's use understood,

I might demonstrate him supplying food,

Warmth, life, no less the while? To grant one spark

Myself may deal with—make it thaw my blood

And prompt my steps, were truer to the mark

Of mind's requirement than a half-surmise

That somehow secretly is operant

A power all matter feels, mind only tries

To comprehend! Once more—no idle vaunt

'Man comprehends the Sun's self!' Mysteries

At source why probe into? Enough: display,

Make demonstrable, how, by night as day,

Earth's centre and sky's outspan, all's informed

Equally by Sun's efflux!—source from whence

If just one spark I drew, full evidence

Were mine of fire ineffably enthroned—

Sun's self made palpable to Man!"

XI

Thus moaned

Man till Prometheus helped him,—as we learn,—

Offered an artifice whereby he drew

Sun's rays into a focus,—plain and true,

The very Sun in little: made fire burn

And henceforth do Man service—glass-conglobed

Though to a pin-point circle—all the same

Comprising the Sun's self, but Sun disrobed

Of that else-unconceived essential flame

Borne by no naked sight. Shall mind's eye strive

417
Achingly to companion as it may

The supersubtle effluence, and contrive

To follow beam and beam upon their way

Hand-breadth by hand-breadth, till sense faint—confessed

Frustrate, eluded by unknown unguessed

Infinitude of action? Idle quest!

Rather ask aid from optics. Sense, descry

The spectrum—mind, infer immensity!

Little? In little, light, warmth, life are blessed—

Which, in the large, who sees to bless? Not I

More than yourself: so, good my friend, keep still

Trustful with—me? with thee, sage Mandeville!

Вторые «Грезы» производят впечатление триумфальной лебединой песни, особенно заключительные строфы, поскольку стихотворение было написано уже на закате жизни поэта.

"In a beginning God

Made heaven and earth." Forth flashed

Knowledge: from star to clod

Man knew things: doubt abashed

Closed its long period.

Knowledge obtained Power praise.

Had Good been manifest,

Broke out in cloudless blaze,

Unchequered as unrepressed,

In all things Good at best—

Then praise—all praise, no blame—

Had hailed the perfection. No!

As Power's display, the same

Be Good's—praise forth shall flow

Unisonous in acclaim!

418
Even as the world its life,

So have I lived my own—

Power seen with Love at strife,

That sure, this dimly shown,

—Good rare and evil rife.

Whereof the effect be—faith

That, some far day, were found

Ripeness in things now rathe,

Wrong righted, each chain unbound,

Renewal born out of scathe.

Why faith—but to lift the load,

To leaven the lump, where lies

Mind prostrate through knowledge owed

To the loveless Power it tries

To withstand, how vain! In flowed

Ever resistless fact:

No more than the passive clay

Disputes the potter's act,

Could the whelmed mind disobey

Knowledge the cataract.

But, perfect in every part,

Has the potter's moulded shape,

Leap of man's quickened heart,

Throe of his thought's escape,

Stings of his soul which dart

Through the barrier of flesh, till keen

She climbs from the calm and clear,

Through turbidity all between,

From the known to the unknown here,

Heaven's "Shall be," from Earth's "Has been"?

419
Then life is—to wake not sleep,

Rise and not rest, but press

From earth's level where blindly creep

Things perfected, more or less,

To the heaven's height, far and steep,

Where, amid what strifes and storms

May wait the adventurous quest,

Power is Love—transports, transforms

Who aspired from worst to best,

Sought the soul's world, spurned the worms'.

I have faith such end shall be:

From the first, Power was—I knew.

Life has made clear to me

That, strive but for closer view,

Love were as plain to see.

When see? When there dawns a day,

If not on the homely earth,

Then yonder, worlds away,

Where the strange and new have birth,

And Power comes full in play.

420

ГЛАВА VI

МУЗЫКАЛЬНО-КРИТИЧЕСКИЕ ЭССЕ, ВДОХНОВЛЕННЫЕ АНГЛИЙСКИМ МУЗЫКАНТОМ ЭВИСОНОМ

В «Беседе» «С Чарльзом Эвисоном» Браунинг погружается в обсуждение проблемы эфемерности музыкального выражения. Он выбирает Эвисона для своего диалога, потому что ему на ум пришел марш этого музыканта, а пришел он ему на ум не по какой-то особой причине, а просто потому, что был месяц март. Эвисон представлял бы интерес хотя бы потому, что был органистом церкви Святого Николая в Ньюкасл-апон-Тайне. В самых ранних записях церковь Святого Николая называлась просто «Церковь Ньюкасл-апон-Тайна», но в 1785 году она стала собором. Это произошло уже после смерти Эвисона в 1770 году. Все, что мы знаем об органе, на котором играл Эвисон, почерпнуто из любопытной старинной истории Ньюкасла, написанной Брэндом. «Я не нашел, — пишет он, — никаких упоминаний об органе в этой церкви во времена папизма, хотя весьма вероятно, что он там был. Примерно в 1676 году корпорация Ньюкасла выделила 300 фунтов стерлингов на установку нынешнего органа. 22 июня 1699 года они добавили к нему трубу».

В год рождения Эвисона, 1710-й, также зафиксировано, что «задняя часть этого органа была закончена, что обошлось упомянутой корпорации в 200 фунтов стерлингов, включая расходы на чистку и ремонт всего инструмента».

26 июня 1749 года городской совет Ньюкасла распорядился добавить к органу «нежный регистр» (sweet stop). Это произошло уже после того, как Эвисон стал органистом, поскольку на эту должность он был назначен в 1736 году. Таким образом, мы знаем, что у него, по крайней мере, были «трубный регистр» и «нежный регистр», которыми он мог украшать свою игру на органе.

Церковь особенно примечательна количеством и красотой своих приделов, и те, кто любит изучать гербы, найдут два увесистых тома, посвященных их описанию в этой церкви, составленных Ричардсоном. Не меньшей известностью церковь пользуется благодаря красоте своего шпиля, который называют гордостью и славой Северного полушария. По словам восторженного Ричардсона, благодаря своей особой изысканности дизайна и тонкости исполнения он по праву считается одним из прекраснейших образцов архитектурного искусства в Европе. Этот шпиль является такой же приметной чертой Ньюкасла, как купол Капитолия для Бостона, поскольку он расположен почти в центре города. Ричардсон дает следующее подробное описание этого чуда: «Он состоит из квадратной башни шириной сорок футов, имеющей большие и малые башенки с остроконечными завершениями по углам и в центре каждого фасада башни. От четырех угловых башенок отходят две арки, которые пересекаются и несут на своем центре эффективный перфорированный фонарь, увенчанный высоким и красивым шпилем: углы фонаря имеют остроконечные завершения, подобные тем, что на башенках, и все эти двенадцать завершений, а также сам шпиль, украшены краббами и флюгерами».

Существует волнующее предание об этом сооружении, пересказанное Борном: во время Гражданской войны, когда шотландцы осаждали город в течение нескольких недель и все еще были так же далеки от его взятия, как и вначале, генерал послал гонца к мэру города с требованием ключей и сдачи города, угрожая в противном случае немедленно разрушить шпиль церкви Святого Николая. Мэр и олдермены, услышав это, немедленно приказали доставить определенное число знатных шотландских пленных на вершину башни, в место под фонарем, и заключить их там. После этого они дали генералу ответ следующего содержания: они ни при каких условиях не сдадут город, а будут защищать его до последнего момента; шпиль церкви Святого Николая действительно является прекрасным и величественным произведением архитектуры и одним из главных украшений города, но он будет разнесен в щепки, прежде чем его выкупят такой ценой; однако, если ему суждено пасть, он падет не один, и в тот же момент, когда он разрушит прекрасное сооружение, он омоет свои руки в крови своих соотечественников, которые были помещены туда специально для того, чтобы либо сохранить его от разрушения, либо погибнуть вместе с ним. Это послание возымело желаемый эффект. Пленные оставались там в течение всего времени осады, и по шпилю не было произведено ни единого выстрела.

Впрочем, у Эвисона были и другие поводы для известности, помимо того, что он был органистом этой древней церкви. Он был композитором, и его помнили по крайней мере по одной из его арий, а именно «Sound the Loud Timbrel», вплоть до девятнадцатого века. Однако его, по-видимому, не помнят по его концертам, которых он опубликовал не менее пяти циклов для полного состава струнных инструментов, ни по его квартетам и трио, ни по двум циклам сонат для клавесина и двух скрипок. Все, на что мы можем теперь опираться в оценке качества его музыки, — это критические замечания некоего доктора Хейса, профессора из Оксфорда, который указывает на множество нарушений правил композиции в произведениях Эвисона, из чего делает вывод, что его музыкальное мастерство не слишком глубоко, и несколько более благосклонные замечания Хокинса, который говорит: «Музыка Эвисона легка и элегантна, но ей не хватает оригинальности, что является неизбежным следствием его слишком тесной привязанности к стилю Джеминиани, которому он смог подражать лишь в немногих деталях».

Джеминиани был знаменитым скрипачом и композитором того времени, приехавшим в Англию из Италии. Говорят, что он высоко ценил своего ученика Эвисона и нанес ему визит в Ньюкасле в 1760 году. Начальное образование Эвисон получил в Италии; помимо музыкальных достижений, он был образованным человеком с литературными наклонностями. Неудивительно, учитывая все эти образовательные преимущества, что он действительно наделал шума публикацией своей «маленькой книжки», как называет ее Браунинг, с, добавим мы, «громким названием».

425

ЭССЕ О МУЗЫКАЛЬНОМ ВЫРАЖЕНИИ ЧАРЛЬЗА ЭВИСОНА, органиста в Ньюкасле, с изменениями и большими дополнениями

К которому добавлено ПИСЬМО АВТОРУ о музыке древних и некоторые отрывки из классических писателей, относящиеся к этой теме.

а также ОТВЕТ М-РА ЭВИСОНА автору замечаний к Эссе о музыкальном выражении в письме м-ра Эвисона своему другу в Лондоне

ТРЕТЬЕ ИЗДАНИЕ, ЛОНДОН, напечатано для Локьера Дэвиса, в Холборне. Печатник Королевского общества. MDCCLXXV.

Автором «Замечаний к Эссе о музыкальном выражении» был вышеупомянутый доктор У. Хейс, и хотя памфлет ученого доктора, по-видимому, канул в Лету, некоторое представление о его критике можно получить из ответа Эвисона. Критика довольно технична, чтобы представлять интерес для широкого читателя, но один отрывок приводится здесь, чтобы показать, каким джентльменским характером обладал м-р Эвисон, находясь под огнем. Его ответ гласит: «Его первая критика, и, я думаю, его шедевр, содержит множество обстоятельных, но ложных и язвительных замечаний по поводу первого аллегро этих концертов, которому он, как он предполагает, я хотел дать название фуги. Пусть это будет называться как угодно; я не буду защищать то, чем публика уже владеет, ибо публика — самый подходящий судья. Я лишь замечу здесь, что наш критик намеренно или по невежеству смешал термины "фуга" и "имитация", причем последний отнюдь не подчиняется тем же законам, что и первый».

Гендель

«Если бы я следовал методу ответов на случайные темы в этом аллегро, как изложено нашим критиком в его замечаниях, они произвели бы самые шокирующие эффекты; которые, хотя этот ремесленник от музыки, возможно, и одобрил бы, но лучшие судьи могли бы в действительности вообразить, что я не знал иного искусства, кроме искусства spruzzarino». В этом есть приятная независимость, которая указывает на то, что м-р Эвисон был, по крайней мере, стремящимся в правильном направлении в музыкальной композиции. Его критика Генделя, сделанная в то время, когда мир был разделен между энтузиазмом к Генделю и энтузиазмом к Буонончини, также показывает удивительно точную и проницательную оценку этого великого гения.

«М-р Гендель в музыке — то же, что его собственный Драйден в поэзии: энергичный, возвышенный и гармоничный; но объемный и, следовательно, не всегда корректный. Их способности равны всему; их исполнение часто уступает. Рожденные с гением, способным к самым смелым полетам, они иногда, чтобы угодить испорченному вкусу века, в котором жили, опускались до самого низкого. И все же, поскольку их достоинств бесконечно больше, чем недостатков, так и их характеры перейдут к самому отдаленному потомству не как модели совершенства, а как славные примеры тех удивительных сил, которые движут человеческой душой».

В целом, «маленькая книжка» м-ра Эвисона о музыкальном выражении чрезвычайно разумна по содержанию и очень приятна по стилю. Он хорошо подмечает, например, разницу между «музыкальным выражением» и имитацией.

«Поскольку диссонансы и шокирующие звуки нельзя назвать музыкальным выражением, так, я думаю, и простая имитация многих других вещей не может претендовать на это название, которое, однако, среди большинства людей часто его получало. Так, постепенное повышение или понижение нот в длинной последовательности часто используется для обозначения подъема или спуска; ломаные интервалы — для обозначения прерывистого движения; множество быстрых пассажей — для описания быстроты или полета; звуки, напоминающие смех, — для описания смеха; вместе с множеством других приемов подобного рода, о которых здесь нет нужды упоминать. Теперь все это я предпочел бы назвать имитацией, а не выражением; потому что мне кажется, что их тенденция скорее состоит в том, чтобы зафиксировать внимание слушателя на сходстве между звуками и вещами, которые они описывают, и тем самым вызвать рефлексивный акт понимания, нежели воздействовать на сердце и пробуждать страсти души».

«Это различие кажется более заслуживающим нашего внимания в настоящее время, потому что некоторые весьма выдающиеся композиторы придерживались главным образом упомянутого здесь метода; и, кажется, думают, что исчерпали все глубины выражения искусной имитацией значения нескольких конкретных слов, встречающихся в гимнах или песнях, которые они кладут на музыку. Так, если бы один из этих джентльменов выразил следующие слова Мильтона,

—Their songs

Divide the night, and lift our thoughts to heav'n:

весьма вероятно, что на слове "разделять" (divide) он исполнил бы пассаж (division) в полдюжины тактов; а на последующей части предложения он не посчитал бы, что воздал должное поэту или поднялся до той высоты возвышенности, которую должен выразить, пока не взобрался бы на самую вершину своего инструмента или, по крайней мере, так высоко, как мог бы следовать за ним человеческий голос. И это сошло бы у большей части человечества за музыкальное выражение; вместо того благородного сочетания торжественных арий и разнообразной гармонии, которое действительно возвышает наши мысли и доставляет то изысканное удовольствие, которое могут чувствовать только истинные любители гармонии». То, что Эвисон называет «музыкальным выражением», мы сегодня называем «содержанием». И таким образом Эвисон «свидетельствует, что музыка в его дни так же поглощала сердце и душу, как музыка Вагнера сейчас». Не исключено, что именно этот отрывок мог подтолкнуть Браунинга на его аргументированный путь относительно вопроса: насколько долговечны и насколько фундаментальны силы музыкального выражения.

Память поэта возвращается на сто лет назад, только чтобы достичь «музыканта Эвисона, чья маленькая книжка и большая мелодия увели его далеко от сегодняшнего дня».

430

ЧАРЛЬЗ ЭВИСОН

. . . . . . . . . . . . . . . . .

And to-day's music-manufacture,—Brahms,

Wagner, Dvorak, Liszt,—to where—trumpets, shawms,

Show yourselves joyful!—Handel reigns—supreme?

By no means! Buononcini's work is theme

For fit laudation of the impartial few:

(We stand in England, mind you!) Fashion too

Favors Geminiani—of those choice

Concertos: nor there wants a certain voice

Raised in thy favor likewise, famed Pepusch

Dear to our great-grandfathers! In a bush

Of Doctor's wig, they prized thee timing beats

While Greenway trilled "Alexis." Such were feats

Of music in thy day—dispute who list—

Avison, of Newcastle organist!

V

And here's your music all alive once more—

As once it was alive, at least: just so

The figured worthies of a waxwork-show

Attest—such people, years and years ago,

Looked thus when outside death had life below,

—Could say "We are now," not "We were of yore,"

—"Feel how our pulses leap!" and not "Explore—

Explain why quietude has settled o'er

Surface once all-awork!" Ay, such a "Suite"

Roused heart to rapture, such a "Fugue" would catch

Soul heavenwards up, when time was: why attach

Blame to exhausted faultlessness, no match

For fresh achievement? Feat once—ever feat!

How can completion grow still more complete?

431
Hear Avison! He tenders evidence

That music in his day as much absorbed

Heart and soul then as Wagner's music now.

Perfect from center to circumference—

Orbed to the full can be but fully orbed:

And yet—and yet—whence comes it that "O Thou"—

Sighed by the soul at eve to Hesperus—

Will not again take wing and fly away

(Since fatal Wagner fixed it fast for us)

In some unmodulated minor? Nay,

Even by Handel's help!

Сформулировав проблему, которая стоит перед ним, а именно смену моды в музыке, поэт смело заявляет, что нет более истинной истины, доступной человеку, чем та, что исходит от музыки, потому что она дает прямое выражение настроениям души, однако есть загвоздка, которая мешает ей достичь полного триумфа, а именно: музыкальная форма, в которой выражены эти настроения, не остается неизменной. Это утверждение обогащается отступлением о значении души.

VI

I state it thus:

There is no truer truth obtainable

By Man than comes of music. "Soul"—(accept

A word which vaguely names what no adept

In word-use fits and fixes so that still

Thing shall not slip word's fetter and remain

Innominate as first, yet, free again,

432
Is no less recognized the absolute

Fact underlying that same other fact

Concerning which no cavil can dispute

Our nomenclature when we call it "Mind"—

Something not Matter)—"Soul," who seeks shall find

Distinct beneath that something. You exact

An illustrative image? This may suit.

VII

We see a work: the worker works behind,

Invisible himself. Suppose his act

Be to o'erarch a gulf: he digs, transports,

Shapes and, through enginery—all sizes, sorts,

Lays stone by stone until a floor compact

Proves our bridged causeway. So works Mind—by stress

Of faculty, with loose facts, more or less,

Builds up our solid knowledge: all the same,

Underneath rolls what Mind may hide not tame,

An element which works beyond our guess,

Soul, the unsounded sea—whose lift of surge,

Spite of all superstructure, lets emerge,

In flower and foam, Feeling from out the deeps

Mind arrogates no mastery upon—

Distinct indisputably. Has there gone

To dig up, drag forth, render smooth from rough

Mind's flooring,—operosity enough?

Still the successive labor of each inch,

Who lists may learn: from the last turn of winch

That let the polished slab-stone find its place,

To the first prod of pick-axe at the base

Of the unquarried mountain,—what was all

Mind's varied process except natural,

Nay, easy, even, to descry, describe,

After our fashion? "So worked Mind: its tribe

433
Of senses ministrant above, below,

Far, near, or now or haply long ago

Brought to pass knowledge." But Soul's sea,—drawn whence,

Fed how, forced whither,—by what evidence

Of ebb and flow, that's felt beneath the tread,

Soul has its course 'neath Mind's work over-head,—

Who tells of, tracks to source the founts of Soul?

Yet wherefore heaving sway and restless roll

This side and that, except to emulate

Stability above? To match and mate

Feeling with knowledge,—make as manifest

Soul's work as Mind's work, turbulence as rest,

Hates, loves, joys, woes, hopes, fears, that rise and sink

Ceaselessly, passion's transient flit and wink,

A ripple's tinting or a spume-sheet's spread

Whitening the wave,—to strike all this life dead,

Run mercury into a mould like lead,

And henceforth have the plain result to show—

How we Feel, hard and fast as what we Know—

This were the prize and is the puzzle!—which

Music essays to solve: and here's the hitch

That balks her of full triumph else to boast.

Затем следует его объяснение этой «загвоздки», которое требует сравнения с другими искусствами. Его довод заключается в том, что искусство не добавляет ничего к знанию разума. Оно просто придает фиксированную форму элементам, уже известным, которые до этого лежали разрозненно и обособленно; следовательно, оно не создает ничего по-настоящему нового. Но есть одна сфера, сфера чувств, которой искусствам никогда не удается придать постоянную форму, хотя все они пытаются это сделать. Чего же им удается достичь? Поэт не проясняет этот момент, но, кажется, нащупывает идею о том, что искусства представляют лишь феномены чувства или образ чувства вместо самой реальности. Как и все люди, ценящие музыку, он понимает, что музыка ближе к выражению духовной реальности чувства, чем другие искусства, и все же музыка из всех искусств наименее постоянна в своем воздействии.

VIII

All Arts endeavor this, and she the most

Attains thereto, yet fails of touching: why?

Does Mind get Knowledge from Art's ministry?

What's known once is known ever: Arts arrange,

Dissociate, re-distribute, interchange

Part with part, lengthen, broaden, high or deep

Construct their bravest,—still such pains produce

Change, not creation: simply what lay loose

At first lies firmly after, what design

Was faintly traced in hesitating line

Once on a time, grows firmly resolute

Henceforth and evermore. Now, could we shoot

Liquidity into a mould,—some way

Arrest Soul's evanescent moods, and keep

Unalterably still the forms that leap

To life for once by help of Art!—which yearns

To save its capture: Poetry discerns,

Painting is 'ware of passion's rise and fall,

Bursting, subsidence, intermixture—all

435
A-seethe within the gulf. Each Art a-strain

Would stay the apparition,—nor in vain:

The Poet's word-mesh, Painter's sure and swift

Color-and-line-throw—proud the prize they lift!

Thus felt Man and thus looked Man,—passions caught

I' the midway swim of sea,—not much, if aught,

Of nether-brooding loves, hates, hopes and fears,

Enwombed past Art's disclosure. Fleet the years,

And still the Poet's page holds Helena

At gaze from topmost Troy—"But where are they,

My brothers, in the armament I name

Hero by hero? Can it be that shame

For their lost sister holds them from the war?"

—Knowing not they already slept afar

Each of them in his own dear native land.

Still on the Painter's fresco, from the hand

Of God takes Eve the life-spark whereunto

She trembles up from nothingness. Outdo

Both of them, Music! Dredging deeper yet,

Drag into day,—by sound, thy master-net,—

The abysmal bottom-growth, ambiguous thing

Unbroken of a branch, palpitating

With limbs' play and life's semblance! There it lies,

Marvel and mystery, of mysteries

And marvels, most to love and laud thee for!

Save it from chance and change we most abhor!

Give momentary feeling permanence,

So that thy capture hold, a century hence,

Truth's very heart of truth as, safe to-day,

The Painter's Eve, the Poet's Helena,

Still rapturously bend, afar still throw

The wistful gaze! Thanks, Homer, Angelo!

Could Music rescue thus from Soul's profound,

Give feeling immortality by sound,

436
Then were she queenliest of Arts! Alas—

As well expect the rainbow not to pass!

"Praise 'Radaminta'—love attains therein

To perfect utterance! Pity—what shall win

Thy secret like 'Rinaldo'?"—so men said:

Once all was perfume—now, the flower is dead—

They spied tints, sparks have left the spar! Love, hate,

Joy, fear, survive,—alike importunate

As ever to go walk the world again,

Nor ghost-like pant for outlet all in vain

Till Music loose them, fit each filmily

With form enough to know and name it by

For any recognizer sure of ken

And sharp of ear, no grosser denizen

Of earth than needs be. Nor to such appeal

Is Music long obdurate: off they steal—

How gently, dawn-doomed phantoms! back come they

Full-blooded with new crimson of broad day—

Passion made palpable once more. Ye look

Your last on Handel? Gaze your first on Gluck!

Why wistful search, O waning ones, the chart

Of stars for you while Haydn, while Mozart

Occupies heaven? These also, fanned to fire,

Flamboyant wholly,—so perfections tire,—

Whiten to wanness, till ... let others note

The ever-new invasion!

Поэт не делает попытки дать какое-либо объяснение тому, почему музыка должна быть столь эфемерной в своем воздействии. Он лишь ссылается на развитие гармонии и модуляции, и ему, по-видимому, даже не приходит в голову, что может возникнуть вопрос о том, является ли это воздействие эфемерным. Он воображает возможность воскрешения мертвой и ушедшей музыки с помощью современных гармоний и новых модуляций, но оставляет эту затею как непочтительное новшество. Его следующее настроение — историческое; мертвая и ушедшая музыка может иметь что-то для нас в историческом смысле, то есть, если мы привнесем свою жизнь, чтобы разжечь их, мы сможем с сочувствием войти в жизнь того времени.

IX

I devote

Rather my modicum of parts to use

What power may yet avail to re-infuse

(In fancy, please you!) sleep that looks like death

With momentary liveliness, lend breath

To make the torpor half inhale. O Relfe,

An all-unworthy pupil, from the shelf

Of thy laboratory, dares unstop

Bottle, ope box, extract thence pinch and drop

Of dusts and dews a many thou didst shrine

Each in its right receptacle, assign

To each its proper office, letter large

Label and label, then with solemn charge,

Reviewing learnedly the list complete

Of chemical reactives, from thy feet

Push down the same to me, attent below,

Power in abundance: armed wherewith I go

To play the enlivener. Bring good antique stuff!

Was it alight once? Still lives spark enough

For breath to quicken, run the smouldering ash

Red right-through. What, "stone-dead" were fools so rash

438
As style my Avison, because he lacked

Modern appliance, spread out phrase unracked

By modulations fit to make each hair

Stiffen upon his wig? See there—and there!

I sprinkle my reactives, pitch broadcast

Discords and resolutions, turn aghast

Melody's easy-going, jostle law

With license, modulate (no Bach in awe),

Change enharmonically (Hudl to thank),

And lo, up-start the flamelets,—what was blank

Turns scarlet, purple, crimson! Straightway scanned

By eyes that like new lustre—Love once more

Yearns through the Largo, Hatred as before

Rages in the Rubato: e'en thy March,

My Avison, which, sooth to say—(ne'er arch

Eyebrows in anger!)—timed, in Georgian years

The step precise of British Grenadiers

To such a nicety,—if score I crowd,

If rhythm I break, if beats I vary,—tap

At bar's off-starting turns true thunder-clap,

Ever the pace augmented till—what's here?

Titanic striding toward Olympus!

X

Fear

No such irreverent innovation! Still

Glide on, go rolling, water-like, at will—

Nay, were thy melody in monotone,

The due three-parts dispensed with!

XI

This alone

Comes of my tiresome talking: Music's throne

Seats somebody whom somebody unseats,

439
And whom in turn—by who knows what new feats

Of strength,—shall somebody as sure push down,

Consign him dispossessed of sceptre, crown,

And orb imperial—whereto?—Never dream

That what once lived shall ever die! They seem

Dead—do they? lapsed things lost in limbo? Bring

Our life to kindle theirs, and straight each king

Starts, you shall see, stands up, from head to foot

No inch that is not Purcell! Wherefore? (Suit

Measure to subject, first—no marching on

Yet in thy bold C Major, Avison,

As suited step a minute since: no: wait—

Into the minor key first modulate—

Gently with A, now—in the Lesser Third!)

По-настоящему серьезный вывод стихотворения сводится к доктрине относительности в искусстве, и не только в искусстве, но и в этике и религии. Это поэтическое изложение преобладающей мысли девятнадцатого века, самым известным представителем которой был Герберт Спенсер. Форма, в которой проявляется каждая истина, частична и поэтому преходяща, но лежащая в ее основе истина, абсолют, который раскрывается в форме за формой, вечен. Каждое проявление в форме, согласно Браунингу, однако, также имеет свою бесконечную ценность в отношении истины, которая через него сохраняется.

XII

Of all the lamentable debts incurred

By Man through buying knowledge, this were worst:

440
That he should find his last gain prove his first

Was futile—merely nescience absolute,

Not knowledge in the bud which holds a fruit

Haply undreamed of in the soul's Spring-tide,

Pursed in the petals Summer opens wide,

And Autumn, withering, rounds to perfect ripe,—

Not this,—but ignorance, a blur to wipe

From human records, late it graced so much.

"Truth—this attainment? Ah, but such and such

Beliefs of yore seemed inexpugnable.

"When we attained them! E'en as they, so will

This their successor have the due morn, noon,

Evening and night—just as an old-world tune

Wears out and drops away, until who hears

Smilingly questions—'This it was brought tears

Once to all eyes,—this roused heart's rapture once?'

So will it be with truth that, for the nonce,

Styles itself truth perennial: 'ware its wile!

Knowledge turns nescience,—foremost on the file,

Simply proves first of our delusions."

XIII

Now—

Blare it forth, bold C Major! Lift thy brow,

Man, the immortal, that wast never fooled

With gifts no gifts at all, nor ridiculed—

Man knowing—he who nothing knew! As Hope,

Fear, Joy, and Grief,—though ampler stretch and scope

They seek and find in novel rhythm, fresh phrase,—

Were equally existent in far days

Of Music's dim beginning—even so,

Truth was at full within thee long ago,

Alive as now it takes what latest shape

441
May startle thee by strangeness. Truths escape

Time's insufficient garniture; they fade,

They fall—those sheathings now grown sere, whose aid

Was infinite to truth they wrapped, saved fine

And free through March frost: May dews crystalline

Nourish truth merely,—does June boast the fruit

As—not new vesture merely but, to boot,

Novel creation? Soon shall fade and fall

Myth after myth—the husk-like lies I call

New truth's corolla-safeguard: Autumn comes,

So much the better!

Что касается вопросов о том, почему музыка не придает чувству бессмертия через звук и почему она должна быть столь эфемерной в своем воздействии, можно сказать многое. Вполне возможно, что вскоре придет признание того, что психический рост человечества наиболее полно отражается в музыке. Эфемерность можно с большей уверенностью приписать культурной музыке, чем народной, почему? Потому что культурная музыка часто больше занималась техникой, чем содержанием, в то время как народная музыка, будучи спонтанным выражением чувства, должна иметь содержание. Народная музыка, правда, проста, но если она искренна в своем чувстве, я сомневаюсь, что она когда-либо теряет свою силу волновать. Поэтому в народной музыке, возможно, увековечены простые состояния чувства. Теперь, в культурной музыке, развитие постоянно шло в направлении выражения конечной духовной реальности эмоций. Музыка сейчас фактически пытается достичь того, чего требует от нее Браунинг:

"Dredging deeper yet,

Drag into day,—by sound, thy master-net,—

The abysmal bottom-growth, ambiguous thing

Unbroken of a branch, palpitating

With limbs' play and life's semblance! There it lies,

Marvel and mystery, of mysteries

And marvels, most to love and laud thee for!

Save it from chance and change we most abhor."

Это верно независимо от того, какой может быть эмоция. Ненависть может иметь свой «эйдолон», так же как и любовь. Выше всех искусств музыка обладает силой возвышать зло до области художественно прекрасного. Сомнение, отчаяние, страсть становятся цветами, сорванными рукой Бога, когда они трансмутированы в алхимическом сосуде мозга гения — что не означает, что он сам должен испытывать все эти страсти. На самом деле, именно его способность воспринимать эйдолон красоты в модусах страсти или эмоции, не являющихся его собственными, делает его великим гением.

Несомненно, верно, что всякий раз, когда в культурной музыке действительно присутствовало содержание, пробужденное чувством, независимо от достигнутой стадии техники, эта музыка сохраняет свою силу волновать. Также весьма вероятно, что на более ранних объективных фазах музыки даже современные ей аудитории не были взволнованы в том смысле, в каком мы должны быть взволнованы сегодня. Аудитории также были объективны, и их энтузиазм мог быть вызван лишь имитационными аспектами музыки, как называл их Эвисон. Безусловно, фактом является то, что содержание и форма в музыке связаны теснее, чем в любом другом искусстве. Предположим, однако, мы представим развитие мелодии, контрапункта, гармонии, модуляции и т. д. как символизированное рядом конкретных материалов, таких как глиняные кирпичи, серебряные кирпичи, золотые кирпичи, алмазные кирпичи; прекрасная мысль могла бы принять столь же изысканную форму в глиняных кирпичах, как и в алмазных, или алмазные кирпичи могли бы быть брошены вместе без какой-либо наполняющей их мысли, так что они привлекали бы только бездумных своим блеском. Но из этого также следует, что с увеличением видов кирпичей увеличиваются возможности для тонкостей в психическом выражении, поэтому музыка сегодня все ближе и ближе подходит к духовной реальности чувства. Требуется пробужденная душа, о которой говорит Метерлинк, то есть душа, живая к духовным сущностям вещей, чтобы распознать эту новую область, которую композиторы привносят нам в музыке.

Всегда есть, по крайней мере, три вида ценителей музыки: те, кто может видеть красоту только в мастерах прошлого, те, кто может видеть красоту только в последнем новом композиторе, и те, кто восторженно приветствует красоту прошлую, настоящую и будущую. Последние не только сами психически развиты, но и способны сохранять наслаждение более простыми модусами чувства. Они могут быть вознесены на седьмое небо восторга фугой Баха, сыгранной на клавикордах м-ром Долметчем, чувствуя, как будто ангелы служат им, или на еще более высокое небо восторга симфонией Чайковского или струнным квартетом Грига, чувствуя, что здесь серафимы непрестанно взывают, или они могут войти в само присутствие Всевышнего через какую-нибудь тонко изысканную и психическую песню американского композитора, ибо некоторые из молодых американских композиторов действительно приближаются к «самому сердцу истины» в своей музыке.

В целом, складывается скорее впечатление, что поэт здесь взялся за проблему, в которой у него не было глубокого понимания. Он переходит от одного настроения к другому, ни одно из которых не кажется ему самому особенно удовлетворительным, и заканчивает одной из полуправд мысли девятнадцатого века. Верно, насколько это возможно, что формы эволюционируют, и это хорошая истина, чтобы противопоставить ее сторонникам установленных стандартов в поэзии, музыке и живописи; также верно, что форма является частичным выражением целой истины, но есть и дальнейшая истина: пусть произведение искусства будет действительно произведением гения, и форма, как и содержание, касается бесконечного; то есть мы имеем, как говорит Браунинг в уже процитированном стихотворении «Бернард де Мандевиль», само солнце в малом, или, как он заставляет Абта Фоглера говорить о своей музыке, сломанную дугу, которая идет на формирование идеального круга, или, чтобы процитировать еще одно стихотворение Браунинга, «Клеон», идеальный ромб или трапецию, которые имеют свое место в мозаичном полу.

Стихотворение заканчивается в игривом настроении, которое не очень-то согласуется с предшествующей мыслью, за исключением того, что поэт, кажется, полон решимости получить все, что может, от музыки прошлого, оживляя ее своим собственным веселым настроением. С этой целью он кладет патриотическое стихотворение на мелодию марша Эвисона в честь нашего старого друга Пима. Это ловкий tour de force, ибо слова подобраны так, чтобы точно соответствовать ритму и количеству нот марша. По правде говоря, существенная добротность мелодии проявляется именно благодаря этим оживляющим словам.

XIV

Therefore—bang the drums,

Blow the trumpets, Avison! March-motive? that's

446
Truth which endures resetting. Sharps and flats,

Lavish at need, shall dance athwart thy score

When ophicleide and bombardon's uproar

Mate the approaching trample, even now

Big in the distance—or my ears deceive—

Of federated England, fitly weave

March-music for the Future!

XV

Or suppose

Back, and not forward, transformation goes?

Once more some sable-stoled procession—say,

From Little-ease to Tyburn—wends its way,

Out of the dungeon to the gallows-tree

Where heading, hacking, hanging is to be

Of half-a-dozen recusants—this day

Three hundred years ago! How duly drones

Elizabethan plain-song—dim antique

Grown clarion-clear the while I humbly wreak

A classic vengeance on thy March! It moans—

Larges and Longs and Breves displacing quite

Crotchet-and-quaver pertness—brushing bars

Aside and filling vacant sky with stars

Hidden till now that day returns to night.

Марш Эвисона

 Слушайте

XVI

Nor night nor day: one purpose move us both,

Be thy mood mine! As thou wast minded, Man's

The cause our music champions: I were loth

To think we cheered our troop to Preston Pans

Ignobly: back to times of England's best!

Parliament stands for privilege—life and limb

Guards Hollis, Haselrig, Strode, Hampden, Pym,

The famous Five. There's rumor of arrest.

447
Bring up the Train Bands, Southwark! They protest:

Shall we not all join chorus? Hark the hymn,

—Rough, rude, robustious—homely heart a-throb,

Harsh voises a-hallo, as beseems the mob!

How good is noise! what's silence but despair

Of making sound match gladness never there?

Give me some great glad "subject," glorious Bach,

Where cannon-roar not organ-peal we lack!

Join in, give voice robustious rude and rough,—

Avison helps—so heart lend noise enough!

Fife, trump, drum, sound! and singers then,

Marching, say "Pym, the man of men!"

Up, head's, your proudest—out, throats, your loudest—

"Somerset's Pym!"

Strafford from the block, Eliot from the den,

Foes, friends, shout "Pym, our citizen!"

Wail, the foes he quelled,—hail, the friends he held,

"Tavistock's Pym!"

Hearts prompt heads, hands that ply the pen

Teach babes unborn the where and when

—Tyrants, he braved them,—

Patriots, he saved them—

"Westminster's Pym."

Другой английский музыкант, Артур Чаппелл, послужил вдохновением для изящного маленького сонета, написанного поэтом в альбоме, который был преподнесен м-ру Чаппеллу в знак признания его популярных концертов в Лондоне. Браунинг был постоянным посетителем этих концертов. Это дает истинный взгляд на поэта в глубоко признательном настроении:

ОСНОВАТЕЛЬ ПИРА

1884

"Enter my palace," if a prince should say—

"Feast with the Painters! See, in bounteous row,

They range from Titian up to Angelo!"

Could we be silent at the rich survey?

A host so kindly, in as great a way

Invites to banquet, substitutes for show

Sound that's diviner still, and bids us know

Bach like Beethoven; are we thankless, pray?

Thanks, then, to Arthur Chappell,—thanks to him

Whose every guest henceforth not idly vaunts

"Sense has received the utmost Nature grants,

My cup was filled with rapture to the brim,

When, night by night,—ah, memory, how it haunts!—

Music was poured by perfect ministrants,

By Halle, Schumann, Piatti, Joachim."

СНОСКИ:

[1] См. том «Буря» в Первом фолио Шекспира. (Crowell & Co.)

[2] Estes and Lauriat, Бостон, Массачусетс.

[3] Религиозный прогресс века.

[4] См. Уизро.

Примечания транскрибера

Типографские несоответствия были изменены, выделены и перечислены ниже.

Архаичное и вариативное написание и дефисы сохранены.

Стиль пунктуации автора сохранен, за исключением отмеченных случаев.

Изменения транскрибера

В оригинальный текст были внесены следующие изменения:

Стр. 10: Удалена лишняя кавычка после Китса (What porridge had John Keats?)

Стр. 21: Было 'blurrs' (Stray-leaves, fragments, blurs and blottings)

Стр. 49: Абзац продолжен, кавычки не нужны (Tibullus gives Virgil equal credit for having in his writings touched with telling truth)

Стр. 53: Было 'Shakesspeare' (Jonson wrote for the First Folio edition of Shakespeare printed in 1623)

Стр. 53: Было 'B. I.' (B. J.)

Стр. 53: Добавлены одинарные кавычки (Shakespeare's talk in "At the 'Mermaid'" grows out of the supposition)

Стр. 69: Было 'Shakepeare's' (He thinks the opening Sonnets are to the Earl of Southampton, known to be Shakespeare's patron)

Стр. 81: Добавлена запятая после Страффорда (not Pym, the leader of the people, but Strafford, the supporter of the King.)

Стр. 85: Добавлена закрывающая кавычка (some half-dozen years of immunity to the 'fretted tenement' of Strafford's 'fiery soul')

Стр. 91: Слово King написано с заглавной буквы (The King, upon his visit to Scotland, had been shocked)

Стр. 100: Было 'Finnees' (Hampden, Hollis, the younger Vane, Rudyard, Fiennes and many of the Presbyterian Party)

Стр. 136: Удалена лишняя открывающая кавычка ("Be my friend Of friends!"—My King! I would have....)

Стр. 137: Было 'brillance' (The else imperial brilliance of your mind)

Стр. 137: Было 'you way' (If Pym is busy,—you may write of Pym.)

Стр. 140: Слово King написано с заглавной буквы (the King, therefore, summoned it to meet on the third of November.)

Стр. 142: Соответствие оригиналу: оставлено через дефис (the greatest in England would have stood dis-covered.')

Стр. 172: Было 'Partiot' (The Patriot Pym, or the Apostate Strafford!)

Стр. 174: Было 'perfers' (The King prefers to leave the door ajar)

Стр. 178: Было 'her's' (I am hers now, and I will die.)

Стр. 193: Было 'Bethrothal' (Till death us do join past parting—that sounds like Betrothal indeed!)

Стр. 200: Было 'canonade' (Such a castle seldom crumbles by sheer stress of cannonade: 'Tis when foes are foiled and fighting's finished that vile rains invade)

Стр. 203: Вставлена строфа (Down I sat to cards, one evening)

Стр. 203: Добавлена открывающая кавычка ("When he found his voice, he stammered 'That expression once again!')

Стр. 204: Добавлена открывающая кавычка ('End it! no time like the present!)

Стр. 224: Запятая заменена на точку (the morning's lessons conned with the tutor. There, too, it was that he impressed on the lad those maxims)

Стр. 236: Добавлена закрывающая кавычка (Why, he makes sure of her—"do you say, yes" — "She'll not say, no,"—what comes it to beside?)

Стр. 265: Добавлена строфа ("' I've been about those laces we need for ... never mind!)

Стр. 266: Сохранено оригинальное написание (With dreriment about, within may life be found)

Стр. 267: Добавлена строфа ("' Wicked dear Husband, first despair and then rejoice!)

Стр. 276: Было 'checks' (The dryness of "Aristotle's cheeks" is as usual so enlivened by Browning that the fate of Halbert and Hob grows)

Стр. 289: Добавлена открывающая кавычка ("You wrong your poor disciple.)

Стр. 290: Удалена закрывающая кавычка (Wish I could take you; but fame travels fast)

Стр. 291: Было 'aud' (Aunt and niece, you and me.)

Стр. 294: Было 'oustide' (Such outside! Now,—confound me for a prig!)

Стр. 299: Одинарная кавычка заменена на двойную ("Not you! But I see.)

Стр. 315: Было 'Descretion' (To live and die together—for a month, Discretion can award no more!)

Стр. 329: Удалена открывающая кавычка ("He may believe; and yet, and yet How can he?" All eyes turn with interest.)

Стр. 344: Оставлена закрывающая кавычка с неизвестным началом (High Church, and the Evangelicals, or Low Church.")

Стр. 370: Точка заменена на запятую (Judgment drops her damning plummet, Pronouncing such a fatal space)

Стр. 421: Удалена открывающая кавычка (About the year 1676, the corporation of Newcastle contributed)

Стр. 429: Добавлена точка (whose little book and large tune had led him the long way from to-day.")

Стр. 437: Было 'irreverant' (gives that up as an irreverent innovation.)

Стр. 440: Добавлена открывающая кавычка ("When we attained them!)

Стр. 445: Добавлена запятая (we have as Browning says in a poem already quoted, "Bernard de Mandeville,")