Примечание транскриптора:

Изображение на обложке создано транскриптором и является общественным достоянием.

BRONSON ALCOTT’S

FRUITLANDS

СТАРЫЙ ДОМ ВО ФРУТЛЕНДСЕ, ГАРВАРД, ШТАТ МАССАЧУСЕТС. На переднем плане — тутовые деревья, посаженные философами для разведения шелкопрядов.

ФРУТЛЕНДС БРОНСОНА ОЛКОТТА

COMPILED BY

CLARA ENDICOTT SEARS

WITH

TRANSCENDENTAL WILD OATS

BY

LOUISA M. ALCOTT

BOSTON AND NEW YORK

HOUGHTON MIFFLIN COMPANY

The Riverside Press Cambridge

1915

COPYRIGHT, 1876, BY LOUISA M. ALCOTT; 1904, BY JOHN S. P. ALCOTT; 1915, BY CLARA ENDICOTT SEARS

ALL RIGHTS RESERVED

Published May 1915

ПРИМЕЧАНИЕ

Я хочу выразить свою благодарность г-ну Джону С. Пратту Олкотту из Бруклайна, г-ну Ф. Б. Сэнборну из Конкорда, д-ру Джозефу Уисволлу Палмеру из Фитчберга и г-ну Элвину Холману из Леоминстера за факты и сведения о Сообществе единомышленников во Фрутлендсе, а также за их помощь в сборе и приобретении большей части оригинальной мебели, которая находилась там во времена существования Сообщества.

Также я благодарю г-на Джона С. Пратта Олкотта за право включить в книгу дневники Луизы и Анны, написанные во Фрутлендсе, а также г-на Олкотта и издательство «Литтл, Браун энд Компани» за использование произведения Луизы Мэй Олкотт «Трансцендентальные дикие овсы».

Clara Endicott Sears.

ПРЕДИСЛОВИЕ

На протяжении многих лет в журналах и книгах время от времени появлялись статьи о Сообществе во Фрутлендсе, но именно мисс Сирс с бесконечным терпением собрала их для публикации. Эта небольшая книга — результат ее труда, первая связная история жизни и убеждений того маленького Сообщества, которое так старалось жить в соответствии со своими идеалами, несмотря на критику и осуждение, и члены которого едва не умерли от голода в результате своей преданности делу.

Мисс Сирс заслуживает огромной признательности за успех в сборе материалов, сделавших эту историю Фрутлендса столь полной, и я пользуюсь этой возможностью, как старейший из ныне живущих членов семьи Олкотт, чтобы выразить ей нашу благодарность за столь интересный и исчерпывающий отчет об эксперименте во Фрутлендсе.

John S. P. Alcott.

CONTENTS

Introduction
xiii

 

I.
A New Eden
1

 

II.
The Founding of Fruitlands
21

 

II.
Brook Farm and Fruitlands
35

 

IV.
The Man with the Beard
53

 

V.
Summer Sunshine
68

 

VI.
Father Hecker’s Description of Fruitlands
75

 

VII.
Anna Alcott’s Diary at Fruitlands
86

 

VIII.
Louisa May Alcott’s Diary at Fruitlands
106

 

IX.
Autumn Disappointment
112

 

X.
In After Years
130

 

XI.
Transcendental Wild Oats. By Louisa May Alcott
145

 

Appendix: Catalogue of the Original Fruitlands Library
175

ИЛЛЮСТРАЦИИ

The Old House at Fruitlands, Harvard, Massachusetts
Frontispiece

 

 
In front are the mulberry trees planted by the philosophers for the propagation of silkworms.
 

 
 

A. Bronson Alcott at the Age of 53
4

 

 
From the portrait by Mrs. Hildreth.
 

 
 

Abigail May, Mrs. A. Bronson Alcott
4

 

 
From a daguerreotype.
 

 
 

The Small Entry where the Valuable Books were kept
10

 
 

The Study
28

 

 
A bust of Socrates stands on the fine old Dutch highboy that Joseph Palmer brought from No Town.
 

 
 

Charles Lane
42

 
 

The Small Dining-Room
48

 

 
Around this table the philosophers discussed their deepest problems.
 

 
 

Nancy and Joseph Palmer
56

 
 

The Refectory, also used as a Kitchen
68

 
 

Isaac T. Hecker
76

 
 

Louisa, Anna, and Abba May Alcott
88

 
 

The Community Settle
100

 
 

Where Abba May’s Stocking was hung the Night before her Birthday
106

 

 
Anna’s bedroom is on the right, next to Mrs. Alcott’s. The portraits of the “Little Women” hang on the wall.
 

 
 

The Outer Kitchen
116

 
 

Charles Lane’s Room
124

 

 
The old cowhide trunk, in which some of the most valuable of the books were shipped from London; also the old chest in which the linen was kept. The spinning-wheel belonged to a former owner.
 

 
 

The Bedroom
128

 

 
Where Mr. Alcott nearly succumbed to his despair at the failure of his “New Eden.”
 

 
 

Orchard House at Concord, Massachusetts
172

 

 
The Alcott home of later years.
 

ВВЕДЕНИЕ

Лонгфелло писал:

“All houses wherein men have lived and died

Are haunted houses. Through the open doors

The harmless phantoms on their errands glide,

With feet that make no sound upon the floors.

“We meet them at the doorway, on the stair,

Along the passages they come and go,

Impalpable impressions on the air,

A sense of something moving to and fro.

* * * * *

“We have no title-deeds to house or lands;

Owners and occupants of earlier dates

From graves forgotten stretch their dusty hands,

And hold in mortmain still their old estates.

“The spirit world around this world of sense

Floats like an atmosphere, and everywhere

Wafts through these earthly mists and vapors dense

A vital breath of more ethereal air.”

Я ловил себя на том, что декламирую эти строки всякий раз, когда мой взгляд останавливался на старом доме во Фрутлендсе. С террасы на холме я смотрел на него со смешанным чувством жалости, благоговения и привязанности. Он казался Присутствием, призраком Прошлого, который заставлял взгляд неотрывно следить за собой. В теплом радостном весеннем солнечном свете или когда холодные осенние туманы расползались по долине, он вызывал у меня одно и то же чувство запустения, тайны, разочарования. Его разбитые окна выглядели как пустые глазницы, запавшие в пепельное и бесстрастное лицо. В его стенах жизнь и смерть приходили и уходили; смех и звуки плача эхом отдавались в причудливых комнатах с низкими потолками. Он был приютом для британских фермеров. Его тяжелые каштановые балки хранили память о девственных лесах Колоний. Трепет патриотизма вибрировал здесь, когда меч Революции пронесся по земле, и звуки барабана и флейты, уводящие спешащие ноги добровольцев к Конкорду и Лексингтону, должно быть, достигали тихого склона холма и волновали сердца тех, кто прислушивался к ним на пороге. То были храбрые и полные жизни дни его юности. Во время сева и жатвы он улыбался долине, его дранка была теплой и румяной от охристо-красного цвета. В праздник Йоль полено выбирали с подобающей церемонией и помещали в широкий и просторный камин. Старые и молодые пировали и веселились под звуки треска огня. Кто может сказать, какие воспоминания о счастье и романтике хранит этот старый дом?

Затем наступил период тихих лет, когда луга и пастбища становились богатыми и плодородными, вспаханная земля приносила обильные урожаи, а ветви яблонь гнулись под тяжестью плодов. Но именно тогда, когда старый дом начал оседать и выглядеть ветхим, а его полы стали шаткими и неровными, его двери широко открылись для главного события в его истории. Тогда Фрутлендс был возвеличен до Нового Эдема. Оба названия пришли к нему одновременно. Ему предстояло пульсировать высокими идеалами и альтруистическими стремлениями. В течение одного идеального лета и мягкой осени его бегущий ручей, тенистая роща, плодородные луга и покатые пастбища, его западный вид — столь прекрасный на закате — на Вачусетт и Монаднок, а также цепь пурпурных холмов должны были стать вдохновением для группы лиц, известных тогда как философы-трансценденталисты, и благодаря им Фрутлендс стал знаменит. В его стенах обсуждались великие вопросы, рождались великие надежды на улучшение и просвещение человечества. Олкотт, Чарльз Лейн, Райт, Бауэр, Эмерсон, Готорн, Чэннинг, Торо и многие другие входили и выходили из его дверей; и, наконец, что не менее важно, ребенок, Луиза Мэй Олкотт, которая позже стала нашей любимой писательницей Новой Англии, и Джозеф Палмер, крестоносец духом и делами, страдавший за свой принцип ношения бороды в то время, когда она считалась признаком презрения и насмешек, что принесло ему прозвище «Старый еврей». Когда прекрасная мечта закончилась; когда Новый Эдем оказался лишь пустой пародией на видение, которое он когда-то вдохновлял; когда великий эксперимент завершился неудачей, тогда старый дом жалобно просел, словно у него разорвалось сердце: зимние бури и летние дожди последующих лет смыли весь цвет с его лица: он стал серым и изможденным. Джозеф Палмер с женой доживали там свой век, а затем ушли в мир иной. Их дети и внуки цеплялись за это место еще какое-то время, но его история была окончена. Он остался заброшенным и покинутым.

Поэтому, глядя на него с террасы на холме и жалея его бесконечное одиночество, я подумала, что должна спасти его. Если какое-то время он носил облик Нового Эдема, то это время должно быть почтено, а не забыто. Я жаждала снова увидеть, как он улыбается долине в своем сияющем охристо-красном наряде. Прекрасные старые камины должны быть возвращены на места, откуда их безжалостно вырвали, чтобы освободить место для печей. Пустые глазницы должны снова засиять оконными стеклами; звуки голосов должны снова зазвенеть в пустых комнатах. В будущем его должны ценить за его причудливую и интересную историю. Если эта история была полна пафоса, если великий эксперимент, осуществленный под его крышей, оказался неудачным, то неудача была лишь в средствах выражения, а не в идеале, который его вдохновлял. Человечество всегда должно стремиться к Новому Эдему. Последующие поколения улыбаются этим наивным попыткам и тут же совершают свои собственные ошибки, но каждая попытка, какой бы безуспешной она ни казалась, неизбежно должна содержать зерно духовной красоты, которое принесет плоды. Пусть никто не переступает порог старого дома с насмешливым сердцем. Оглядываясь назад с нашей нынешней выгодной позиции, мы тоже не можем не улыбнуться детской простоте, доверчивости и отсутствию предусмотрительности этих непрактичных энтузиастов. Но пусть это будет улыбка нежности, а не насмешки. В наш материальный век мы не можем позволить себе потерять ни одной детали столь уникального и живописного воспоминания, как воспоминание об А. Бронсоне Олкотте и «Сообществе единомышленников» во Фрутлендсе.

BRONSON ALCOTT’S

FRUITLANDS

I. НОВЫЙ ЭДЕМ

Следующий отчет о Сообществе Фрутлендс в значительной степени является компиляцией записей о нем, сделанных очевидцами и людьми, близко знавшими его членов. Это самый верный способ сформировать справедливую оценку эксперимента и вовлеченных в него личностей.

Г-н Фрэнк Б. Сэнборн в своей книге под названием «Бронсон Олкотт» описывает несколькими короткими предложениями обстоятельства, которые привели к формированию Сообщества, и вот что он говорит:

«Джеймс Пирпонт Гривз был англичанином, родившимся в 1777 году, который в возрасте сорока лет отправился в Швейцарию, чтобы четыре года прожить там с Песталоцци, и именно там, за несколько лет до молодого Олкотта, принял основные идеи Песталоцци относительно воспитания детей. Вернувшись в Англию в 1825 году, он постепенно сформировал в Лондоне и его окрестностях круг мистиков и реформаторов, которые, как и он сам, интересовались ранним обучением и воспитанием детей. Услышав от Гарриет Мартино по ее возвращении из Америки в 1837 году о Храмовой школе г-на Олкотта в Бостоне и оценив ее более благосклонно, чем мисс Мартино, г-н Гривз начал переписку с американским Песталоцци и получил от него некоторые из его книг — «Записи школы» мисс Пибоди и «Беседы о Евангелиях» г-на Олкотта. Из этих книг и переписки г-н Гривз и его друзья — Уильям Олдем, миссис Чичестер, Чарльз Лейн, Геро и другие — составили столь высокую оценку талантов и характера Бронсона Олкотта, что назвали в его честь английскую школу, которую собирались основать недалеко от Лондона, и назвали ее «Дом Олкотта». Они также настоятельно призывали г-на Олкотта посетить их в Англии и принять участие в их планах и трудах. Он был склонен сделать это; и в 1842 году отплыл в Лондон, где в конце мая получил сердечный прием от своих корреспондентов и их круга, за исключением г-на Гривза, который скончался ранее в том же году».

Г-н Эмерсон предоставил деньги на поездку г-на Олкотта в Англию. Следующее письмо было написано Бронсоном Олкоттом своему кузену д-ру Уильяму Олкотту:

Alcott House,

Ham Common, Surrey,

June 30, 1842.

...Я сейчас в Доме Олкотта, что в десяти милях от Лондона; здесь я нахожу принципы человеческой культуры, которые так долго интересовали меня, воплощенными в практическую деятельность мудрыми и преданными друзьями образования. Школа была открыта пять лет назад и до сих пор была весьма успешной. В ней тридцать или более детей, некоторым из них не более трех лет — все они питаются и живут в Доме. В диете и режиме соблюдается строжайшая умеренность. Простой хлеб с овощами и фруктами — их пища, а вода — единственный напиток. Они всегда купаются перед утренним уроком и занимаются на игровых площадках, которые весьма обширны, помимо возделывания садов учреждения. Они кажутся очень счастливыми, и не меньше в классной комнате, чем где-либо еще.

У г-на Райта больше таланта к преподаванию, чем у кого-либо, кого я видел раньше — его метод и характер восхитительны, и все, от помощников, которых здесь несколько, до самого младшего ребенка, радуются его присутствию и влиянию. Он олицетворяет и реализует мою собственную идею образования и является первым человеком, которого я встретил, кто постиг это божественное искусство вдохновлять человеческую глину и придавать ей рост и образ божества. Я уже связан с ним узами, более чем человеческими, и должен взять его с собой в Америку как соратника в нашем высоком призвании, или же остаться с ним здесь. Но я надеюсь осуществить первое.

«Хелсиан» редактируется здесь г-ном Райтом и г-ном Лейном, и они пишут почти для каждого реформаторского журнала в королевстве. Они не невежественны в отношении наших трудов в Соединенных Штатах, почти каждую работу, имеющую хоть какую-то ценность, я нахожу в библиотеке Дома Олкотта — ваши собственные работы, работы г-на Грэма (вегетарианца), помимо иностранных авторов, которых у нас не найти. Я привезу с собой много книг, как древних, так и современных, по возвращении в Америку.

Именно во время пребывания в Англии в 1842 году идея создания «Нового Эдема», как он любил его называть, пустила глубокие корни в сознании Олкотта. Более причудливо уникального персонажа, чем он, нельзя найти во всех анналах нашей литературной истории. Его неугасимые стремления к идеальной жизни захватили воображение мужчин и женщин, готовых порвать с сужающей тенденцией ортодоксальной веры того времени. Его одновременно любили и высмеивали. Трансценденталист в чистом виде; непрактичный; мечтатель и визионер во всех смыслах этого слова; однако его ум излучал вспышки гениальности, столь безошибочные и решительные, что вызывали спонтанное восхищение Ральфа Уолдо Эмерсона и побуждали его записывать в свой дневник следующие дани уважения:

А. БРОНСОН ОЛКОТТ В ВОЗРАСТЕ 53 ЛЕТ. С портрета работы миссис Хилдрет.

ЭБИГЕЙЛ МЭЙ, МИССИС А. БРОНСОН ОЛКОТТ. С дагерротипа.

«Утешение ума Олкотта заключается в связи, в которой он видит все, что видит. Он никогда не бывает ослеплен пятном цвета или проблеском света, чтобы ценить вещь саму по себе; но всегда и везде он одержим индивидуальным единством, стоящим за ним и всем остальным. Я не знаю, где найти среди людей или книг ум, столь ценный для веры в других».

«Для каждого мнения или предложения Олкотта можно найти причину, не в его воле или фантазии, а в самой необходимости Природы, которая запечатлела это роковое впечатление на его восприимчивой душе. Он так же хорош, как линза или зеркало, прекрасная восприимчивость, каждое впечатление на которой не подлежит оспариванию или насмешке, а должно быть объяснено, и до тех пор, пока оно не объяснено, зарегистрировано как неоспоримое дополнение к нашему каталогу природных фактов. В линзе есть дефекты, ошибки преломления, положения и т. д., которые нужно учитывать, и нужен человек, знакомый с линзой по частому использованию, чтобы сделать эти поправки; но это лучший инструмент, который я встречал» [1].

1. Дневник Эмерсона, 1856 г.

«Еще раз об Олкотте следует сказать, что он искренне и неизбежно предан своему делу, а не намеренно, не напоказ и не ради денег. Г-н Джонсон в Манчестере сказал о нем: «Он универсально компетентен. На любой вопрос, который ему задают, он готов ответить».

«Я уйду далеко и увижу многих, прежде чем найду такую необычайную проницательность, как у Олкотта. В его прекрасной беседе вчера вечером он бегал вверх и вниз по шкале способностей с такой же легкостью и точностью, как белка по прутьям своей клетки, и никогда не бывает ослеплен своими средствами или какими-либо частностями, и прекрасное героическое действие или поэтический отрывок не произвели бы на него впечатления, потому что он ожидает героизма и поэзии во всем. Идеальную Чистоту, поэт, художник, человек должен иметь. Я никогда не видел человека, который так укрепляет верующего, так опровергает скептика. И почти единодушное неприятие этого человека людьми дела, включая Карлейля и Браунинга, и благочестивыми женщинами, могло бы заставить отчаяться в обществе. Если бы он пришел с канонадой признания от всех наций, как первый остроумец на планете, эти мастера поддержали бы репутацию; или если бы они могли найти его в книге тысячелетней давности с легендой о чудесах, были бы церкви учеников; но теперь они хотят знать, не протерты ли у него локти на пиджаке, или не слышал ли кто-нибудь от кого-нибудь, что у него новая шляпа и т. д. У него есть недостатки, без сомнения, но я могу с уверенностью знать о них больше, чем он сам; и некоторые из тех, что наиболее сурово ему приписываются, — лишь упущения занятого ума» [2].

«Вчера вечером в разговоре Олкотт проявил себя с лучшей стороны, и я снова, как и часто прежде, увидел его исключительное превосходство. Как чистый интеллект, я никогда не видел ему равных. Люди, с которыми он разговаривает, никогда не понимают его. Они прерывают его шумным несогласием или тем, что они считают словесным одобрением того, что, как им кажется, он мог говорить, или фразами вроде «Знаете, мистер Олкотт, я думаю так-то и так-то» — какой-то прихотью или сентиментальностью, и не знают, что они прервали его широкое и прогрессивное высказывание; не знают, что все, что есть в их детских мозгах, бессвязно и пятнисто; что все, что он видит и говорит, подобно астрономии, лежащей там реально и необъятно, каждая часть и факт в вечной связи с целым, и что им следовало бы сидеть в молчаливой благодарности, жаждая лишь услышать больше, услышать все, а не прерывать его своей болтовней. Это потому, что его зрение столь ясно, охватывает всю картину, и он одарен способностью адекватно выразить то, что видит, что он не теряет самообладания, когда бойкие собеседники докучают ему своими мертвыми текстами и фразами. — Сила не бывает капризной, капризничает отсутствие силы» [2].

2. Дневник Эмерсона, 1856 г.

«Вчера Олкотт покинул меня после трех дней, проведенных здесь. Я лег спать человеком, а проснулся «синяком» из-за сильной простуды, был тяжелым, медлительным и холодным. И все же я ясно видел, что беседовал с самым необыкновенным человеком и величайшим гением своего времени. Он — Человек. Он прямо стоит; он видит, пусть кто угодно будет повержен, паразитирует или слеп. Он хочет жить и действовать, а не ютиться в какой-либо сброшенной оболочке или форме старого времени, и теперь предлагает проповедовать людям или взять свой посох и ходить по стране, беседуя с учителями и проводя разговоры в деревнях. И так он должен идти, публикуя по всей земле свое евангелие, подобно тем, что жили в старые времена» [3].

3. Дневник Эмерсона, 1857 г.

Было вполне естественно, что эти дарования, полностью признанные таким выдающимся человеком, как Эмерсон, должны были завоевать ему уважение и преданность этих англичан, которые жили в той же атмосфере мысли, в которой жил, двигался и существовал Бронсон Олкотт. И поэтому после долгих дискуссий и многих планов, озаренных великими надеждами и глубоким энтузиазмом, Чарльз Лейн и г-н Олкотт собрали ценную библиотеку книг, в основном по мистицизму и всем оккультным предметам, для будущего Эдема, и вместе с Уильямом Лейном, сыном Чарльза Лейна, Райтом и Сэмюэлем Бауэрсом отплыли в Америку, их непосредственным пунктом назначения был дом в Конкорде, где миссис Олкотт и ее дочери, тогда еще совсем маленькие, ждали их прибытия.

В Конкорде чужеземцев назвали «английскими мистиками» и радушно приняли во внутренний круг литераторов, который сформировал группу, ныне называемую «Конкордскими философами». Эмерсон, Торо, Готорн, Эллери Чэннинг и другие стали их друзьями и слушали их планы по созданию всеобщего братства. Описание Чарльза Лейна, данное Эмерсоном, было таким:

«Человек прекрасной интеллектуальной природы, вдохновленный и освященный глубокой верой. Это не литератор, а человек идей. Бездна открывается под бездной в его мысли, и для решения каждой новой проблемы он обращается с новым успехом к высшей истине, к тому, что наиболее великодушно, наиболее просто и наиболее мощно; к тому, что невозможно постичь, охватить или исчерпать. Его слова приходят к нам, как голоса дома из далекой страны».

Тем временем сундуки с книгами, выбранными в Англии с такой тщательностью, были открыты, и были составлены списки их содержимого. Это был либо Эмерсон, либо Торо, кто вставил уведомление о них в «Дайл», знаменитое периодическое издание, в которое вносили свой вклад литераторы этого известного круга. Оно гласило: «Г-н Олкотт и г-н Лейн недавно привезли из Англии небольшую, но ценную библиотеку, насчитывающую около 1000 томов, содержащую, несомненно, более богатую коллекцию мистических писателей, чем любая другая библиотека в этой стране. К избранной библиотеке покойного Дж. П. Гривза, «удерживаемой г-ном Лейном в доверительном управлении для всеобщих целей», они добавили много работ подобного характера, путем покупки или полученных в дар. В своем Каталоге... они говорят: «Названия этих книг представлены сейчас в ожидании, что эта Библиотека является началом Учреждения для воспитания людей во всеобщей свободе действий, мысли и бытия. Мы печатаем этот список не только потому, что наше уважение привлечено к столь либеральным взглядам, но и потому, что прибытие этого кабинета мистических и теософских знаний является примечательным фактом в нашей литературной истории».

Г-н Сэнборн, ссылаясь на эту библиотеку в своем «Бронсоне Олкотте», говорит: «Именно эта коллекция летом 1843 года занимала сто футов полок в старом красном фермерском доме во Фрутлендсе».

НЕБОЛЬШАЯ ПРИХОЖАЯ, ГДЕ ХРАНИЛИСЬ ЦЕННЫЕ КНИГИ

Проблема того, где основать Новый Эдем, стала великим и жизненно важным вопросом момента. Предлагалось много идей из многих источников, но главным препятствием для окончательного решения была нехватка средств. У г-на Олкотта не было лишних денег, чтобы вложить их в ферму, подобную той, что им требовалась, а группа друзей была заинтересована, но не полностью убеждена в осуществимости схемы, и отступала, когда дело доходило до вопроса об инвестициях. Это сомнение лишь раздуло пламя желания г-на Олкотта и Чарльза Лейна доказать миру ценность их заветной мечты. Так вышло, что Чарльз Лейн взял бремя оплаты фермы на свои плечи, и 7 марта 1843 года он написал следующее письмо брату г-на Олкотта, Джуниусу Олкотту:

«Я надеюсь, что небольших наличных денег, которые я собрал своими лондонскими трудами, хватит, чтобы выкупить маленький клочок планеты, который мы могли бы правильно использовать для правильного владельца. Я бы предпочел небольшой пример истинной жизни большому обществу в ложной и эгоистичной гармонии. Пожалуйста, приложите свои лучшие мирские мысли к этому предмету и окажите мне любезность, поделившись своим взглядом на то, как и где мы могли бы лучше всего вложить 1800 или 2000 долларов в землю с садом, лесом и домом. Часть земли должна быть уже пригодна для лопаты, так как мы желаем дать всем животным свободу. Мы считаем желательным оставаться в пределах Разума и Писем; или, скорее, удерживать утонченность в наших пределах, чтобы мы могли быть средством улучшения или исправления ее, не будучи ею поврежденными».

До этого г-н Олкотт написал письмо Айзеку Т. Хекеру, позже известному как отец Хекер, глава братства Паулистов, и в нем описал идею, которую они имели в виду. В то время отец Хекер был в Брук-Фарм, но был беспокоен и недоволен тамошней жизнью, жаждая более аскетического существования; и, зная это, Олкотт был уверен в его сочувствии и изложил ему основные пункты схемы:

Наши цели, насколько мы знаем их в настоящее время, вкратце таковы:

Во-первых, получить свободное использование участка земли, достаточного для нашего обеспечения собственным трудом; включая, конечно, удобный простой дом, хозяйственные постройки, лесной участок, огород и фруктовый сад.

Во-вторых, жить независимо от внешней помощи, будучи достаточно возвышенными, чтобы добывать все предметы для существования продуктами этого места, при режиме здорового труда и отдыха; с доброжелательностью ко всем существам, человеческим и низшим; с красотой и утонченностью во всей экономике; и чистейшим милосердием во всем нашем поведении.

Если такой образ жизни привлечет к нам стороны — людей со схожими целями и задачами — то само это состояние бытия определяет закон ассоциации; и о конкретном способе можно будет говорить более определенно по мере возникновения отдельных случаев; но ни в коем случае низшие цели не могли бы скомпрометировать изложенные принципы.

Несомненно, такое домохозяйство с нашей библиотекой, нашими службами и образом жизни может привлечь молодых мужчин и женщин, возможно, также семьи с детьми, желающих доступа к каналам и источникам мудрости и чистоты; и мы не без надежды, что Провидение будет использовать нас прогрессивно для благотворных эффектов в великой работе человеческого возрождения и восстановления высшей жизни на земле.

С гуманным пожеланием, чтобы вы и ваши малыши были ведомы к доверию провиденциальной Любви,

I am, dear friend,

Very truly yours,

A. Bronson Alcott.

February 15, 1843.

Наконец, решение было принято, и в письме к г-ну Олдему Чарльз Лейн рассказывает, как это произошло. Оно было написано из Конкорда, 31 мая 1843 года:

Мой дорогой Друг:

...Г-н Олкотт и я прогулялись вверх по реке к месту, называемому Клиффс, где есть молодой сад в 16 акров и лесистая местность внизу. Он вернулся домой с головой, полной поэтических схем для коттеджа и т. д. на этом месте. Я, однако, пришел домой первым и обнаружил, что человек был прислан молодым человеком, который ходил со мной в Саутборо, имея ферму на продажу в Гарварде, в 14 милях отсюда. Он предложил отвезти меня прямо посмотреть ее, но я был утомлен, поэтому Сэмюэл Ларнед, посетитель, который приехал с г-ном Райтом, поехал в ожидающем экипаже. На следующее утро, будучи очень прекрасным, г-н Олкотт и я пошли туда, не зная его имени, но мы выяснили, что это Уайман; мы увидели его место, состоящее из 90 акров, 14 из них лес, несколько яблонь и других фруктовых деревьев, много орехов и ягод, большая часть земли очень хорошая; вид с самой высокой части очень возвышенный. Дом и сарай очень плохие, но вода отличная и обильная. Возможности многообразны, но актуальность скромна. За все он просил 2700 долларов, что было выше моих средств, у нас было много разговоров, когда он предложил продать землю за 1800 долларов и одолжить нам здания бесплатно на год. Я должен заметить, что это чрезвычайно уединенно, так как к нему нет дороги. На этих условиях мы закрыли сделку. Он отдает нам несколько урожаев, которые он только что посадил, и трава в значительном количестве скоро будет скошена. Я спал там ночь или две. Уильям и два друга (Ларнед и Абрам Эверетт, называемый «Простым человеком» в «Вермонт Телеграф») и наемный работник остаются там, а семья должна отправиться рано завтра утром, так что теперь много работы всякого рода. Девяносто акров; большая часть первоклассная; некоторые стоят 100 долларов за акр, все 20 долларов за акр; если бы некоторые из английских честных полуголодных были на ней! Это, я думаю, вы признаете, похоже на попытку чего-то, что даст трансцендентализму право на некоторое уважение за его практичность.... У нас очень много дел, но случаи благоприятны. Я думаю, г-н Эмерсон не так доволен нашим отъездом, как был бы нашей компанией, но так как он ничего не сделал, чтобы удержать нас, мы должны идти. Мне показалось, что для надежды многих было необходимо, чтобы мы сделали движение какого-то рода в этом году, даже если мы потерпим неудачу; и Провидение действительно, кажется, работало для нас....

Я очень благодарю вас за 10 фунтов стерлингов; записка прибыла очень вовремя, чтобы позволить г-ну А. покинуть Конкорд, для чего все его долги должны быть оплачены, и мне не нужно говорить вам, на кого это падает. Наши транзакции в настоящее время оставляют меня в долгу около 500 долларов, но все говорят, что мы заключили хорошую сделку при покупке земли. Я серьезно надеюсь, что мы формируем основу для чего-то действительно прогрессивного, называйте это семьей или сообществом, или как хотите....

У нас теперь много работы, и как мы справляемся, я буду верно сообщать, хотя перо сейчас не будет много делать....

Believe me, dear friend,

Yours steadfastly in the spirit,

Charles Lane.

Г-н Сэнборн, который больше всех обладает глубоким знанием того, какова была ситуация, узнав в более поздние годы многое об этом от Эмерсона, Олкотта и других того времени, делает этот комментарий в своем «Бронсоне Олкотте»:

«После осмотра нескольких мест в Конкорде и других местах, Лейн решил купить ферму Уаймана в Гарварде, в двух милях от деревни с таким названием, но менее чем в миле от Стилл-Ривер, другой деревни в том же городке. Олкотт выбрал бы Клиффс в Конкорде, излюбленное место отдыха Торо и семьи Эмерсонов, и Эмерсон предпочел бы удержать своего друга в своем собственном городе; но Лейн скорее избегал Эмерсона, как недостаточно аскетичного для его воздержанных привычек, и, кажется, был не прочь увести Олкотта от того, что он считал неблагоприятным влиянием».

Но когда все было улажено, Олкотт и его английские мистики вошли в свой план с трогательным энтузиазмом. Перед ними лежали перспективы сияющих возможностей. Они видели сны и видения «Мира на Земле, Доброй воли к людям», каких никогда раньше не было реализовано. Нужно было многое сделать, и они стремились начать — дни были недостаточно длинными, чтобы собрать необходимые вещи перед переездом в Гарвард. Поэтому Чарльз Лейн убедил Сэмюэля Бауэрса написать Олдему описание фермы, будучи сам слишком занят, чтобы сделать это. И Бауэрс пишет следующее:

«Чарльз Лейн хотел, чтобы я набросал вам материальную картину Фрутлендса и прилегающей сцены, но я неквалифицирован, чтобы воздать должное предмету. Собственность очень компактна и может быть очень красивым владением. Это отчасти холм, спускающийся к большей долине. Несколько источников бьют из стороны холма, и вода очень хорошая — лучше, я думаю, чем обычно в Массачусетсе. Почва сильно варьируется, но среднее качество, я обдуманно сужу, в два, если не в три раза лучше, чем в Титерли [4]. Есть около 14 акров лесистой местности, все в долине, и примыкает река Нашуа, на другой стороне которой, где отступающие земли мягко поднимаются, стоит деревня Шейкеров (Ширли), ее обширные сады, кукурузные и травяные земли. В поле зрения находится длинный и высокий хребет холмов, один из которых, и самый высокий, знаменит тем, что был прибежищем индейского сахема. Холм называется Вачусетт. В целом сцена сильно напомнила мне Долину Ившем в Вустершире, если смотреть на нее при приближении из Оксфорда».

4. Местоположение Гармония-Холла Оуэна в Англии.

Совершенно очевидно, что Олдем написал письмо Чарльзу Лейну, предостерегая его от принятия на себя слишком большой ответственности в этом предприятии. Вопрос о том, присоединится ли к Сообществу много энтузиастов, был очень важным, так как именно на это ожидание они основывали свои планы ведения фермы без долгов. Отвечая на письмо, он просит Олдема переслать определенные деньги, причитающиеся ему. И в своем объяснении говорит:

«Я не вижу никого, кто мог бы взять на себя денежную часть, кроме меня самого». (Это относится к земле для эксперимента во Фрутлендсе.) «Г-н Олкотт не может расстаться со мной. Я считаю его слишком искренним и ценным, чтобы бросить его, и к тому же в стране нет ничего такого, что мы могли бы показать, если будем верны; но аренда, долги и ипотека уничтожили бы нас. Что касается новобранцев, о которых вы говорите, годны ли они на что-нибудь? Стоят ли они тех небольших денег на проезд, которые вы называете? Поистине, если они некоторые из тех, что есть у вас в Доме Олкотта, я думаю, мы не получили бы большой помощи от их присутствия».

«Поймите, мы не собираемся открывать больницу. Мы скорее пифагорейцы, чем христиане, мы хотим начать со звука, а не лечить больных. Здесь есть грандиозная работа, которую нужно сделать, и я не должен играть с ней».

Этот вопрос подбора правильного типа людей для присоединения к Сообществу требовал острого понимания человеческой природы, и в этом пункте г-н Олкотт был не очень силен. Его собственная искренность и глубина цели были столь велики, что он искал эти же атрибуты в каждом, кто приближался к нему, и часто не мог обнаружить поверхностные качества, которые скрывались под поверхностным энтузиазмом некоторых его последователей. В это время трансцендентализм был распространен по всей стране. Некоторые называли его «Новизной». Выражение «Апостолы Новизны» слышалось со всех сторон. Их можно было узнать по длинным волосам, байроновским воротникам, развевающимся галстукам и эксцентричным привычкам и манерам. Ничто не казалось слишком чрезмерным, чтобы доказать их освобождение от оков условностей. Однажды трое молодых людей такого рода появились у г-на Эмерсона в Конкорде и вступили в оживленный разговор с ним на его переднем крыльце. С ними свобода мысли и преданность «Новизне» приняли странную форму предварения каждого замечания, как бы тривиально оно ни было, громогласными клятвами, что так поразило прохожих, а также г-на Эмерсона, что он поспешно пригласил их переместиться на заднюю часть дома, где вибрации их серных восклицаний могли бы безвредно катиться по лугу, вместо того чтобы взрываться в окнах соседних домов.

То, что г-н Эмерсон был глубоко заинтересован в эксперименте по созданию «Нового Эдема» в Гарварде, видно из того факта, что акт на землю был составлен на его имя как доверительного управляющего для Чарльза Лейна. Он, Торо и остальная часть круга Конкорда рассматривали отъезд со смесью интереса, любопытства и беспокойства. 10 июня 1843 года Эмерсон написал Торо:

«От г-на Олкотта и г-на Лейна в Гарварде мы еще ничего не слышали. Они уехали в хорошем настроении, отправив Вуда Абрама, Ларнеда и Уильяма Лейна перед собой, с лошадью и плугом, на несколько дней раньше, чтобы начать весенние работы. Г-н Лейн нанес мне долгий визит, в котором он был более чем когда-либо нежен и открыт; и невозможно было не сочувствовать и не уважать проекты, которые так часто кажутся без ног и рук».

II. ОСНОВАНИЕ ФРУТЛЕНДСА

Первоначальными членами Сообщества, которые начали уникальный эксперимент, были г-н Олкотт, его жена и четыре маленькие дочери, англичанин Чарльз Лейн и его сын Уильям, Г. К. Райт (на короткое время) и Сэмюэл Бауэр, Айзек Т. Хекер из Нью-Йорка, Кристофер Грин и Сэмюэл Ларнед из Провиденса, Абрахам Эверетт и Анна Пейдж, Джозеф Палмер из Фитчберга и Абрам Вуд. Трансцендентализм этого последнего индивидуума проявлялся главным образом в настаивании на том, чтобы перекрутить свое имя задом наперед и называть себя «Вуд Абрам». Как таковой он был всегда известен во Фрутлендсе. Эти члены не прибыли все сразу, а пришли в течение короткого времени друг за другом. Райт уже проявил некоторое недовольство крайней аскетичностью плана жизни, принятого г-ном Олкоттом в Конкорде, и по этой причине отказался быть постоянным членом Сообщества Фрутлендс. В письме к Олдему по этому поводу Чарльз Лейн говорит: «Я не вижу другой причины, кроме простоты и порядка, к которым приходили дела (в коттедже); никакого масла, ни молока, ни какао, ни чая, ни кофе. Ничего, кроме фруктов, зерна и воды, было трудно для внутренностей; затем регулярные часы и места, уборка остатков и т. д. было отчаянно трудно для внешнего».

Когда наконец был совершен переезд из Конкорда в Гарвард, г-н Олкотт взял с собой мебель, которую мог, такую как кровати и т. д., а остальное было предоставлено Джозефом Палмером, который перевез свою из своей старой Усадьбы в Ноу-Таун за пределами Фитчберга.

Вскоре после переезда Чарльз Лейн сел и написал Торо описание Фрутлендса:

Fruitlands, June 7, 1843.

Он расположен очень удаленно, без дороги, окружен красивым зеленым ландшафтом полей и лесов, с расстоянием, заполненным некоторыми из самых высоких гор в штате. В настоящее время здесь много тяжелого ручного труда, так много, что, как вы видите, мой обычный почерк очень сильно приостановлен. Наши жилищные условия плохие и скудные; но самая большая нехватка — это хорошее женское общество. Слишком много труда ложится на миссис Олкотт. Помимо занятий каждого последующего дня, мы формируем в этом обширном театре надежды много предстоящих сцен. Ближняя небольшая роща предназначена как место для коттеджей. Фонтаны могут быть сделаны так, чтобы спускаться из своих гранитных источников на склоне холма к каждой квартире, если пожелаете. Сады должны вытеснить теплые пастбищные поляны на Юге, и многочисленные человеческие существа, вместо скота, будут здесь наслаждаться существованием.

В поместье есть около 14 акров леса — очень лесная реализация, которой не хватает только ума Торо, чтобы возвысить ее до классической красоты. Дальний лес предлагает натуралисту и поэту неисчерпаемое пристанище; и короткая очистка ручья соединила бы нашу лодку с Нашуа. Таковы проекты, которые г-н Олкотт и я только что набросали, отдыхая от посадки, когда мы гуляли вокруг этого заповедника.

Хотя для меня наш образ жизни является роскошным в высшей степени, все же обычно кажется, что отказ от всей нечистой диеты, грязных привычек, праздных мыслей и эгоистичных чувств является источником самоотречения, с которым едва ли можно столкнуться или даже подумать в таком заманчивом мире, как этот.

В течение следующих нескольких недель Лейн писал с большими подробностями Олдему:

Fruitlands, Harvard, Mass.,

June 16, 1843.

My dear Friend:—

Утро дождливое, я воспользовался приостановкой работ на открытом воздухе, чтобы сесть и немного поболтать с вами о наших делах и прогрессе. На следующий день после того, как я писал вам в последний раз, все домашние вещи и все домочадцы были погружены на колеса и притащены в это место; старый маленький коттедж был оставлен таким же чистым, как новая книга, благодаря великой энергии миссис Олкотт. День был резким и холодным для сезона, но погода с тех пор стала прекрасной и теплой, некоторые дни жаркими. Мы все были заняты ручными операциями в поле, доме, дровяном дворе и т. д. Посадка, вспашка, посев, очистка фруктовых деревьев, садоводство, рубка, распиловка, обустройство и т. д., и т. д. шли быстрыми темпами, так как место было в очень неряшливом состоянии. Когда уставали, мы осматривали поместье, чтобы увидеть, что растет, узнать его форму и возможности с большей тщательностью. Кажется, все согласны, и у нас есть мнения многих практичных людей, что мы не сделали плохого обмена, даже в коммерческом смысле, наших наличных на землю. Только подумайте, брат Олдем, девяносто акров, каждый из которых может, в короткое время и без больших затрат, быть приведен в состояние, пригодное для лопатной культуры; и большая часть — очень хорошая земля, полученная по цене 20 долларов или всего четыре фунта за акр в свободном владении. Вспомните также, это включает топливо и некоторые строительные материалы, так как есть 14 акров леса, включая много деревьев съедобных орехов, и все еще только 30 миль от столичного города с 110 000 жителей [5]. Земля наиболее красиво расположена на холмах и в долине, и пейзаж имеет возвышенный и вдохновляющий характер. Вода обильная и отличная, и источники находятся на холме, ее можно доставить куда угодно по месту для орошения и т. д. Как это обычно в этом районе, основная часть — луг и пастбище; но мы будем продолжать вспахивать как можно больше, сея урожаи клевера или гречихи, и запахивая их, чтобы восстановить землю без животных удобрений, которые на практике я нахожу такими же грязными, как и в идее. Использование их отвратительно в высшей степени. В настоящее время у нас около 4 акров кукурузы, 1½ ржи, 1½ овса, 1 ячменя, 2 картофеля, почти 1 фасоли, гороха, дынь, тыкв и т. д.; будет немного гречихи, репы и т. д., составляя в общей сложности около 11 акров пашни. У нас нет пшеницы в этом году. Трава обещает быть хорошей, и мы, возможно, скосим на 200 долларов; но наемными командами мы сейчас вспахиваем один кусок в 8 или 9, и другой в 5 акров, и намерены атаковать еще 4 или 5 для нашей усадьбы или сада следующего года, если мы получим средства на строительство. Склон холма в 12 или 14 акров пастбища также должен быть вспахан, непосредственно, если мы сможем; так что работа по мелиорации будет быстро продвигаться вперед. Есть большой кусок торфяной земли, черный как чернила, который, смешанный с песком, делает самую продуктивную почву, оцениваемую в 200–300 долларов за акр; и на нашем участке в 100 ярдах есть песок. Нас сильно донимали, и немного обманули, со скотом, но наш запас теперь сокращен до одной пары волов.

5. Бостон.

Помимо г-на Олкотта, его жены и детей, меня самого и Уильяма, который очень эффективен и активен, у нас есть только г-н Ларнед и Абрахам [Абрам Эверетт] — который появляется в «Вермонт Телеграф» как «Простой человек». Ларнед был много месяцев в Вест-Роксбери, ему всего около 20 лет, его отец был купцом, и он был человеком счетной конторы и является тем, что мир называет благородным. Абрахаму около 42 лет, бондарь по профессии, но отличный помощник здесь, очень верен каждой работе, за которую берется, очень серьезен, имел довольно глубокий опыт, будучи заключенным в сумасшедший дом своими родственниками, потому что у него была небольшая собственность, но все же он не духовное существо, по крайней мере, не сознательно и не желая того.

Я обменялся еще письмами с Сэмюэлем Бауэрсом, и он обещает приехать сюда завтра. Если его реальное состояние подтверждает его писания, я думаю, он может быть добавлен к семье, в противном случае он думает о том, чтобы посмотреть Роксбери с целью найти там дом....

Г-н Олкотт так же настойчив на практике, как в прошлом году мы находили его в идее. Делать лучше и лучше, быть лучше и лучше — вот постоянная тема. Его рука везде, как и его ум. Он держал плуг с большой эффективностью, иногда целый день, и по прямоте его борозды можно сказать, что он дает уроки профессиональным пахарям, которые работают неряшливо. Мы призвали на помощь плотника, который сделал простые полки для наших книг, и впервые наша библиотека стоит прямо, как и должна. Она занимает около 100 футов полок.

June 28, 1843.

19-го числа я получил ваше очень доброе и полное новостей письмо от первого числа, вложенное в письмо миссис Чичестер. Г-н Бауэр, сдержав свое обещание, был здесь, и я прочитал большую его часть за завтраком, имея также другого посетителя из Брук-Фарм, г-на Хекера [Айзек Т. Хекер]. Все были очень заинтересованы в сообщенных фактах, и Сэмюэл Бауэр услышал ваши воспоминания свежими из вашего пера. Вы влияете на него больше, чем любой другой человек. В следующем письме вы, возможно, посвятите ему записку, и я перешлю ее. Он, Ларнед и Хекер посетили Шейкеров и были очень привлечены ими. Ларнед, который, по общему мнению, раньше выступал против них, говорит о присоединении к ним, так приятно их общество; по крайней мере, сначала....

Если бы в этот момент меня не окружало так много прекрасного в настоящем, многообещающего в будущем и облагораживающего в самом действии, ваше сердечное приглашение в Хэм глубоко тронуло бы меня. Но с Божьего благословения здесь будет сделано нечто такое, что дойдет до вас там. Если мы сможем хоть как-то помочь людям победить свое «я», мы совершим нечто важное. Похоть процветает, а любовь покинута. Похоть к деньгам, к еде, к сексуальности, к книгам, к музыке, к искусству — в то время как Любовь требует сил, отданных этим ложным целям. Благодарю вас за намек относительно мирской суеты. Полагаю, я встал на твердую почву, если еще не обрел ее окончательно. Вы говорите, что из Англии или в Англии мне нечего ждать, и сейчас я нахожусь в таком же положении здесь. Каждый фартинг, что у меня был, либо вложен, либо задействован в этом деле, и даже больше, ибо я поставил свою подпись под двумя довольно крупными счетами; глупо, скажете вы. Через несколько недель я рассчитываю остаться буквально без гроша и даже не смогу из-за отсутствия денег на дилижанс доехать до Бостона, если вы пришлете мне сколько угодно поручений, в небрежении которыми вы меня упрекаете. Нет, думаю, я теперь вне денежного мира. Какими бы великими ни были мои лишения, я никогда не предъявлю никаких имущественных претензий к этому начинанию. Это подношение Вечному Духу, и я считаю, что у меня нет на него больше прав, чем у любого другого человека; и я оформил правоустанавливающие документы настолько хорошо, насколько мог, чтобы соответствовать этой цели. Я мог бы согласиться вернуться в Англию только при условии, что буду свободен, как ребенок, от всех денежных обязательств. Поскольку ни один человек или ассоциация не может гарантировать мне это, я думаю, лучше остаться здесь, где простые потребности могут быть так легко удовлетворены и где есть много возможностей для совершения добра, и больше надежды, поскольку внешние условия так прекрасно свободны. Хотел бы я, чтобы вы были здесь хотя бы месяц; сейчас у нас самая восхитительная устойчивая погода, какую только можно вообразить; мы все одеты в льняные туники, Авраам пашет, Ларнед приносит дерн из дома, Олкотт делает тысячу дел, Бауэр и я выкопали песчаный участок для моркови, дети и Леди заняты своими делами, и несколько наемных работников помогают... Теперь, когда что-то, пусть и немногое, делается, вы найдете мои выражения более спокойными. Уверенность в Любви, надеюсь, никогда не покинет вашего преданного друга,

Charles Lane.

КАБИНЕТ Бюст Сократа стоит на прекрасном старинном голландском комоде, который Джозеф Палмер привез из Ноу-Тауна.

Fruitlands, Harvard, Mass.,

July 30, 1843.

Dear Friend:—

...Через несколько дней после того, как я написал вам, к нам присоединился Сэмюэл Бауэр, который неуклонно и ревностно включился во все работы и размышления, которыми мы заняты. Мистер Хекер, очень одухотворенный молодой человек, также был с нами. Он является партнером своих братьев в Нью-Йорке по очень обширному хлебопекарному и мукомольному бизнесу. Он прожил несколько месяцев в Уэст-Роксбери, но отнюдь не удовлетворен их школярским дилетантским спиритуализмом. Я полагаю, он поедет в Нью-Йорк, чтобы, если возможно, прояснить со своей семьей отношения, в которых они будут находиться в будущем. Они кажутся такой любящей и сплоченной семьей с такими сильными человеческими привязанностями, что, хотя он многое сделал для того, чтобы вырваться, я боюсь, что в стремлении увлечь своих братьев дальше во внутренний мир он сам будет задержан.

Мистер Олкотт и я вернулись вчера вечером из короткой поездки в Бостон, чтобы купить несколько вещей, и, будучи там, мы однажды вечером отправились в Роксбери [6], где 80 или 90 человек проводят свою молодость и дни в жалко-радостной, легкомысленной манере. Там едва ли наберется четыре или пять человек, которых можно было бы выделить как действительно и по-настоящему прогрессирующих существ. Большинство взрослых находятся там, чтобы «хорошо провести время»; детей обучают языкам и т. д.; животные (я полагаю, исключительно из-за склонности мистера Джорджа Рипли) занимают видное положение: их там не менее 16 коров, помимо 4 волов, стада свиней, лошади или двух и т. д. Молоко продается в Бостоне, а масло они покупают на сумму 500 долларов в год. У нас была приятная летняя вечерняя беседа со многими из них, но лишь в немногих людях можно найти что-то более глубокое, чем обычное. Нортгемптонское сообщество — это сообщество труда, сообщество в Хоупдейле нацелено на практическое богословие, это в Роксбери — сообщество вкуса; и все же это лучшее, что существует здесь, и, возможно, нам придется сказать, что это лучшее, что может существовать. Во всяком случае, мы не можем пойти дальше того, чтобы держать поля открытыми, а насколько это возможно — открытый дом для всех приходящих. Мы очень хорошо знаем, что если они приходят не с правильным именем и природой, они не останутся надолго. Наша диетическая система — это испытание, вполне достаточное для многих. Что касается акров прекрасной земли, вы можете предложить их свободное использование любым свободным душам, которые придут сюда и будут обрабатывать их, и любая помощь, которую мы можем оказать, будет предоставлена свободно. Помощь сочувствующего общения немала, и это, по крайней мере, мы можем предложить. Перекинуть мост через Атлантику — пустяк, если сердце действительно стремится к достижению лучших условий. Здесь они свободно представлены, в дне пути от берега, без долгого и дорогого путешествия на Запад. Пожалуйста, сообщите эти факты всем молодым мужчинам и женщинам; ибо такие здесь очень нужны. Сейчас есть верная возможность основать колонию любви, влияние которой может ощущаться на протяжении многих поколений, и даже больше, чем ощущаться; это может стать началом состояния дел, которое далеко превзойдет само себя. Те, кому наша работа кажется недостаточно хорошей, могут прийти и основать лучшую.

6. Брук-Фарм.

Должен упомянуть вам, что, проходя мимо его двери, мистер Теодор Паркер заходил в Сообщество вечером и снова утром. В настоящее время он очень популярный человек и имеет приход в Роксбери, но, будучи нездоровым из-за усердных занятий, он отплывет в Европу 1 сентября. Он останется в Германии на три или четыре месяца, а затем на столько же в Англии. Без сомнения, вы увидите его и окажете ему всю возможную помощь... В настоящее время нас не ищут многие люди, но ценность нашего предприятия зависит не столько от количества, сколько от духа, с которым мы можем жить внешне и во всех отношениях верно интуициям, которыми мы одарены. Мы не должны забывать, как велики были дела, совершенные отдельными людьми, при отсутствии того, что обычно называют удобствами. Наши препятствия, я полагаю, главным образом внутри, и по мере того, как они будут преодолены, мы восторжествуем во внешнем. Я мог бы прислать вам описание работ и урожаев, нашего кошения, прополки, жатвы, запахивания высоких посевов клевера и травы для удобрения на следующий год и различных других операций, но хотя они имеют некоторую степень отношения к великому принципу, которому они подчиняются, они мало стоят в одном лишь экзотерическом смысле. Возможно, внешние откровения успеха всегда следует держать в секрете, ибо каждое обнаруженное улучшение превращается лишь в источник денежной выгоды и в дальнейшую деградацию человека, как мы видим в развитии науки до самого этого момента. Если бы мы знали, как удвоить урожаи земли, вряд ли стоит надеяться, что раскрытие этого способа принесло бы какое-то благо. Напротив, щедроты Божьи уже превращены в средства, с помощью которых человек все больше и больше принижает себя. Поэтому мы будем мало говорить об источниках внешнего богатства, пока сам человек не будет обеспечен Целью, которая правильно использует эти средства...

Мистер Чарльз Стернс Уилер, выдающийся знаток греческого языка, который уехал отсюда в Германию прошлым летом, умер в Лейпциге [7] в июне, в возрасте 26 лет. Он был одной из больших надежд мистера Эмерсона.

7. Это должен быть Рим.

Сэмюэл Бауэр продолжает оставаться с нами, но он не так счастлив телом или духом, как должен был бы быть: письмо от вас в духе всеобщности подбодрило бы его. Он признается в наличии некоторого количества кочевой крови в своих жилах. Он считает мистера Олкотта деспотичным или самовластным, как и некоторые другие, но я постараюсь (и, думаю, не тщетно) убедить его вести себя самым благородным образом, на который способно наше положение. Он не должен жаловаться или уходить, но радостно исправлять все, что идет не так. Полагаю, ваше письмо где-то затерялось на почте, но я полностью навел справки с этой стороны. С заверениями в неизменной привязанности к вам и всем друзьям на божественной почве,

I remain, dear Oldham,

Truly yours,

Charles Lane.

III БРУК-ФАРМ И ФРУТЛЕНДС

В умах многих существует такая путаница относительно разницы в целях, существующих в Сообществе Брук-Фарм и во Фрутлендсе, что кажется уместным вставить здесь хорошо подтвержденный отчет о Брук-Фарм, а также отрывок из письма, написанного Джоном Салливаном Дуайтом, который был его членом.

Брук-Фарм была Сообществом, основанным в Уэст-Роксбери, штат Массачусетс, в 1841 году. «Главой Сообщества был Джордж Рипли, бывший унитарианский священник в Бостоне, который в 1836 году был одним из основателей Трансцендентального клуба вместе с Эмерсоном, Хеджем, Олкоттом и другими. Вместе с Рипли в предприятии Брук-Фарм участвовали Натаниэль Готорн, Чарльз А. Дана, Джон С. Дуайт и другие известные люди. Они купили ферму площадью около 200 акров. Ее целью было создание «сельскохозяйственной, литературной и научной школы или колледжа».

«Помимо сельского хозяйства велись и другие промыслы, и было принято некоторое количество детей в качестве учеников, обучение велось по древним и современным языкам, истории, математике, моральной философии, музыке, рисованию и т. д. Было задумано заменить эгоистичную конкуренцию кооперацией и облагородить физический труд, соединив его с интеллектуальной и духовной жизнью. Сообщество было сначала организовано как акционерное общество, каждому подписчику гарантировалось 5 процентов годовых на его акции. В 1847 году эксперимент, оказавшийся финансово неудачным, был прекращен.

«Жизнь в Брук-Фарм, особенно в первые годы энтузиазма, имела идиллические и романтические аспекты. В период своего расцвета Сообщество, включая школьников и пансионеров, насчитывало около 150 душ. Кухня и стол были общими; нанималось очень мало помощников, но философы, священники и поэты выполняли самую скромную работу: доили коров, убирали навоз, чистили конюшни и т. д., в то время как образованные женщины готовили, стирали, гладили и прислуживали за столом. Вся работа, ручная или интеллектуальная, засчитывалась членам по единой ставке десять центов в час».

Джон Салливан Дуайт писал о Брук-Фарм:—

«Я помню ночь своего первого прибытия в Брук-Фарм. Она работала все лето. Я прибыл в ноябре. В то время это была своего рода пасторальная жизнь, довольно романтичная, хотя она и требовала много тяжелого труда. Все они были за чаем в старом здании, которое называлось Улей. В длинной комнате за длинным столом они пили чай, и я сел с ними. Когда чаепитие закончилось, все были очень веселы, полны жизни; и все принялись мыть посуду, чашки и блюдца. Все присоединились — братья Кертис, Дана и все остальные. Это было очень очаровательно, настоящая забава, как мы говорим. Большая часть труда проходила именно так, потому что это сочетало свободнейшее общение с полезными искусствами».

Роберт Картер, соредактор Джеймса Рассела Лоуэлла журнала под названием «Пионер» в 1843 году, годы спустя написал статью под названием «Новизна», описывающую Фрутлендс и Брук-Фарм. О последней он говорит:—

«Это было восхитительное собрание мужчин и женщин высшего образования, которые вели очаровательную жизнь в течение нескольких лет, работая на полях и флиртуя в приятных лесах. Это было слишком похоже на пикник для серьезной выгоды, и молодые люди и девушки были несколько чрезмерно склонны к прогулкам при лунном свете в сосновой роще, хотя делает честь здравому моральному воспитанию Новой Англии то, что от этих прогулок не было никакого или почти никакого вреда — по крайней мере, не для девушек. Брук-Фарм, однако, была не единственным Сообществом, основанным последователями «Новизны». В 1843 году на ферме под названием Фрутлендс, в городе Гарвард, примерно в сорока милях от Бостона, было основано еще одно. Оно было гораздо более радикальным и гротескным по характеру, чем Брук-Фарм. Здесь собрались мужчины и женщины, которые основывали свои надежды на реформирование мира и обновление всего сущего на одежде и диете. Они возродили пифагорейские, ессейские и монашеские представления об аскетизме с некоторыми вариациями и улучшениями, свойственными американцам. Главой учреждения был Бронсон Олкотт, весьма примечательный человек, чьи особенности характера, поведения и мнений сами по себе дали бы достаточно тем для длинной лекции. Его друг Эмерсон определял его как философа, преданного науке образования, и заявлял, что он обладает исключительным даром пробуждать созерцание и стремление как в простых, так и в образованных людях... Его сочинения, хотя и причудливы и вдумчивы, неуклюжи по сравнению с его беседой, которую лучшие судьи признавали непревзойденной по изяществу и ясности. Мистер Олкотт был одним из самых выдающихся лидеров «Новизны». Он очень быстро прошел круг схем, и, пройдя через огромное разнообразие фаз, он утверждал во время основания «Фрутлендса», что беды жизни не столько социальные или политические, сколько личные, и что только личная реформа может искоренить их; что самоотречение — это путь к вечной жизни, и что собственность — это зло, а животная пища всех видов — мерзость. Никакие продукты животного происхождения, ни мясо, ни рыба, ни масло, ни сыр, ни яйца, ни молоко, не разрешалось использовать во «Фрутлендсе». Все они осуждались как загрязнение и как нечто, ведущее к развращению тела, а через него и души. Чай и кофе, патока и рис также были запрещены — последние два как иностранные предметы роскоши — и в качестве напитка использовалась только вода.

«Мистер Олкотт не позволял удобрять землю, что он считал низким, развращающим и несправедливым способом принуждения природы. Он также проводил различие между овощами, которые стремились или росли в воздух, как пшеница, яблоки и другие фрукты, и низшими продуктами, которые росли вниз в землю, такими как картофель [8], свекла, редис и тому подобное. Последние он не позволял использовать. Хлеб для Сообщества он сам пек из муки грубого помола и стремился сделать его аппетитным, придавая буханкам формы животных и другие приятные образы. Он был очень строг, скорее деспотичен в своем управлении Сообществом, и некоторые из членов говорили мне, что они были там почти доведены до голодной смерти; нет, они абсолютно погибли бы от голода, если бы не ходили тайком к окрестным фермерам и не просили еды.

8. Это было ошибкой со стороны мистера Картера, так как они свободно ели картофель.

«Один из жителей Фрутлендса вбил себе в голову, что одежда является препятствием для духовного роста и что дневной свет столь же пагубен. Соответственно, он уединялся в своей комнате в естественном состоянии в течение дня и выходил только ночью для упражнений, в единственном белом хлопчатобумажном одеянии, доходящем от шеи до колен.

«Сэмюэл Ларнед прожил целый год на крекерах, а следующий год исключительно на яблоках. Он отправился в Брук-Фарм после краха Сообщества Фрутлендс, а когда и оно потерпело неудачу, он уехал на Юг, женился на даме, владевшей несколькими рабами, и поселился там в качестве унитарианского священника».

В этой же статье мистер Картер утверждает, что фурьеризм в конце концов привел Брук-Фарм к дурной славе и что большой деревянный фаланстер, в который члены вложили все свои средства, загорелся и сгорел дотла как раз тогда, когда был завершен. После этой катастрофы ассоциация распалась в 1847 году. Натаниэль Готорн потерял все свои сбережения в этом предприятии. Пока он был в Брук-Фарм, он присматривал за свинарниками.

В отличие от этого, приводится полный отчет о цели и стремлении Фрутлендса.

Следующее письмо о жизни Сообщества единомышленников было написано А. Бруку из Окленда, штат Огайо, и опубликовано в «Вестнике свободы» 8 сентября 1843 года:—

Дорогой сэр: Прочитав ваши несколько писем в «Вестнике свободы» и обнаружив, кроме того, общее приглашение к переписке от «лиц, которые чувствуют себя готовыми сотрудничать в деле реформы на принципах», подобных тем, что вы изложили, я использую этот публичный способ общения с тем, кто, кажется, действительно желает содействовать полному возрождению человечества.

После многих лет, проведенных в восхищении лучшим порядком в человеческом обществе, с постоянным ожиданием того, что вскоре будет сделано какое-то начало, и постоянной уверенностью, что какая-то партия его сделает, идея постепенно овладела моим умом, что неправильно так долго ждать указаний других людей, но что каждый должен немедленно приступить к тому, чтобы прожить предложенную жизнь в максимально возможной степени. Уверенный в том, что самые мощные препятствия к добру пребывают в самой Душе; затем в теле; в-третьих, в доме и семье; и только в четвертой степени в наших соседях или в обществе в целом; я ежедневно находил все меньше и меньше причин жаловаться на общественные институты или на медлительность реформаторов с генетическим складом ума.

Воодушевленный чистыми принципами реформы, или, скорее, чистым созидательным духом, я не колебался отступить настолько и настолько быстро, насколько диктовала обнадеживающая благоразумность, от практик и принципов Старого Света, и, действуя из убеждения, что, что бы другие ни делали или не делали, как бы другие ни терпели неудачу в реализации своего идеального блага, я, по крайней мере, должен продвигаться вперед, я, соответственно, прибыл в тот регион, где, как я воспринимаю, вы теоретически, и, надеюсь, фактически обитаете. Я согласен с вами, что было бы хорошо пересечь океан Жизни с узкого острова эгоизма на широкий континент всеобщей Любви одним махом; но ветры не всегда благоприятны, а пар — это лишь недавнее изобретение. Я еще не могу похвастаться годом освобождения от старой Англии. Один свободный шаг ведет к другому; и третий должен обязательно предшествовать четвертому, так же как второй был перед третьим.

Визит А. Бронсона Олкотта в Англию в прошлом году открыл мне некоторые из превосходных условий для чистой жизни, которые предлагает эта страна по сравнению со страной моего рождения и страной ваших предков. Моя любовь к чистоте и добру была достаточно сильна, по-видимому, чтобы освободить меня от положения в отношении денежного дохода, любящих друзей и умственной свободы, которому миллионы там и тысячи здесь могли бы позавидовать. Однако случилось так, что из многих людей, с которыми мистер Олкотт надеялся действовать совместно и согласованно, ни один еще не был полностью освобожден Провидением для этой цели. Так что вместо того, чтобы формировать элементы большого предприятия, мы остались главными действующими лицами в продвижении идеи, меньшей по охвату, но большей по замыслу, чем любая из тех, что до сих пор представлялись нашему наблюдению.

ЧАРЛЬЗ ЛЕЙН

Наш переезд в это имение в смиренной уверенности привлек к нам нескольких практических помощников и открыл множество запросов по письмам о заявлении наших принципов и образе жизни. Мы, возможно, не можем обратить наши ответы к лучшей пользе, чем переписать некоторые их части для вашей информации и, мы верим, для вашего искреннего удовлетворения.

Вы должны понимать, однако, что написанные слова не могут сделать много для разъяснения принципов, охватывающих все человеческие отношения и претендующих на происхождение, столь же глубокое, как сокровенное сознание человеком вечно присутствующего Живого Духа. Совместное проживание, согласие в душе и сожительство в теле — это положение, необходимое для полного понимания, которого мы надеемся в недалеком будущем достичь с вами и многими другими искренними друзьями. Мы еще не разработали никакого заранее определенного плана ежедневных операций, так как мы проникнуты убеждением, что благодаря верному упованию на Дух, который движет нами, мы обязательно достигнем ясных откровений ежедневных практических обязанностей, как они должны ежедневно выполняться нами. Когда Дух Любви и Мудрости изобилует, буквальные формы излишни, утомительны или препятствуют; там, где Дух отсутствует, никакие заранее задуманные правила не могут компенсировать.

Нам кажется не столько то, что улучшенные обстоятельства должны улучшить человечество, сколько то, что улучшенные люди создадут превосходное состояние для себя и других. На Человеческой Воле, а не на обстоятельствах, как утверждают некоторые философы, покоится функция, сила и долг создания лучшего социального состояния. Человеческие существа, в которых Вечный Дух поднялся от низких животных наслаждений или простых человеческих привязанностей к состоянию духовного целомудрия и интуиции, сами по себе являются божественной атмосферой, они являются превосходными обстоятельствами и постоянно стремятся создавать, а также изменять все другие условия, чтобы они также все больше способствовали подобному сознанию в других.

Отсюда наше упорство в усилиях достичь простоты в диете, простой одежды, чистого купания, незапятнанных жилищ, открытого поведения, мягкого обращения, добрых симпатий, безмятежных умов. Эти и несколько других деталей, необходимых для истинной цели пребывания человека на земле, могут быть обозначены как Семейная Жизнь. Наше Счастье, хотя и не является прямой целью человеческой энергии, может быть принято как подтверждение праведности, и это недостижимо иначе, как в Святой Семье. Семья в ее высочайшем, божественнейшем смысле является, следовательно, нашим истинным положением, нашей священной земной судьбой. Она охватывает каждое божественное, каждое человеческое отношение, совместимое со всеобщим благом, и все остальные она отвергает, как презирает все животные чувственности.

Беды жизни не столько социальные или политические, сколько личные, и только личная реформа может искоренить их.

Пусть Семья, более того, рассматривается как дом чистых социальных привязанностей, школа расширяющегося интеллекта, сфера некупленного искусства, сцена радостного труда, и мы чувствуем в этом единственном чувстве полноту действия, жизни, бытия, которую никакое научное социальное устройство не может обеспечить, ни эгоистичная случайность восполнить.

Семья не зависит от количества, ни от навыков, ни от богатства, но от союза в том духе и с тем духом, который один может благословить любое предприятие вообще.

По этой теме семейной ассоциации не будет означать полного согласия с шейкерами, если сказать, что они, по крайней мере, заслуживают более глубокого рассмотрения, чем они, по-видимому, еще получили. В их карьере есть много важных актов, достойных наблюдения. Пожалуй, наиболее поразительно то, что единственное действительно успешное обширное Сообщество интересов, духовных и светских, в современную эпоху было основано Женщиной. Опять же, мы видим в этом народе объединение двух полов в новом отношении, или, скорее, с новой идеей старого отношения. Это привело к результатам более гармоничным, чем кто-либо всерьез верит достижимым для человеческого рода, будь то в изоляции или ассоциации, до тех пор, пока допускаются разделенные, конфликтующие семейные устройства. Великий светский успех шейкеров; их порядок, чистота, интеллект и безмятежность настолько выдающиеся, что стоит исследовать, насколько они объясняются приверженностью их своеобразной доктрине.

Что касается Собственности, мы обнаруживаем ее справедливое распоряжение не в индивидуальных или социальных владениях, а в ее полном поглощении Новым Духом, который всегда дает и никогда не хватает.

Пока мы пишем, ведутся переговоры о нашем переезде в место с меньшими неудобствами, друзьями, которые долго ждали доказательства решимости действовать в соответствии с идеей, которую они лелеяли. Многие, без сомнения, еще не готовы «отказаться от всего и следовать за ним» (Духом), кто может значительно помочь в Новом Пришествии и добросовестно выполнить юридические процессы, необходимые при нынешних обстоятельствах. Мы не признаем покупку земли; но ее искупление из унизительного состояния proprium, или собственности, для божественных целей, мы ясно понимаем, когда те, кого мир считает владельцами, оказываются уступающими свои индивидуальные права Высшему Владельцу. Рассматривая предмет практически в отношении климата, в котором необходимо дорогостоящее укрытие и где нужно обеспечить семью со многими детьми, возможность сразу смело выйти из сетей, в которые нас бросили ошибки наших предшественников, не так очевидна, как желательна.

Торговли мы надеемся полностью избежать в скором времени. Как рассадник многих злых склонностей, она почти повсеместно ощущается как крайне нежелательный курс. Такие необходимые предметы, которые мы еще не можем вырастить собственным ручным трудом из почвы, таким образом искупленной от человеческой собственности, мы постараемся получить путем дружеских обменов и, насколько возможно, без вмешательства денег.

Из всей торговли, в которую вовлечено цивилизованное общество, торговля человеческим трудом, пожалуй, самая пагубная. От состояния крепостничества до получения заработной платы может быть шаг в человеческом прогрессе; но определенно настало время сделать новый шаг из системы найма.

Наши внешние усилия в первую очередь направлены на почву, и поскольку наша конечная цель — предоставить пример самодостаточного земледелия без подчинения людей или скота, или использования грязных животных удобрений, мы с самого начала сталкиваемся с борьбой и противодействием, несколько грозными. Пока земля не будет восстановлена до своего первозданного плодородия ежегодным возвращением ее собственных зеленых культур в качестве сладких и оживляющих удобрений, человеческая рука и простое орудие не могут полностью заменить использование машин и скота. Пока скот используется в сельском хозяйстве, совершенно очевидно, что человек останется рабом, будь он собственником или наемным работником. Принуждение скота к усилиям, превышающим их естественные и приятные, уход за ними в качестве повара и горничной три части года; чрезмерный труд по кошению, сушке и складированию сена, а также сбор другого корма, и большое дополнительное количество земли, необходимое для поддержания этой системы, образуют продолжение неблагоприятных обстоятельств, которые должны подавлять человеческие привязанности, пока они продолжаются, и перекрывать их вредным и экстравагантным развитием животных и звериных натур в человеке. Подсчитано, что если бы не потреблялась животная пища, одной четверти земли, используемой сейчас, хватило бы для пропитания человека. И обширные участки страны, ныне отведенные под выпас, кошение и другие способы обеспечения животных, могли бы обрабатываться разумными и любящими человеческими соседями для них самих. Свинарник и конюшня слишком часто получают больше внимания фермера, чем он уделяет саду и детям. Нет надежды для человечества, пока Женщина отвлечена от нежных забот, которые украшают ее и ее дом, на рабство молочной фермы и котлов с мясом. Если бы звери полностью отсутствовали в соседстве человека, человеческое население могло бы быть по крайней мере в четыре раза плотнее, чем сейчас, не повышая цену на землю. Это дало бы стране все преимущества концентрации без пороков, которые всегда возникают в плотном городе.

МАЛАЯ СТОЛОВАЯ Вокруг этого стола философы обсуждали свои самые глубокие проблемы.

Разврат как земной почвы, так и человеческого тела является результатом этого содержания скота. Земля истощается ради урожаев для кормления животных, чьи нечистоты используются в ошибочном предположении о восстановлении утраченного плодородия; болезнь таким образом вносится в человеческое тело; стимуляторы и лекарства используются для облегчения, что заканчивается низвержением первоначального зла на более катастрофическую глубину. Эти несчастья, которые затрагивают не только тело, но и в результате поднимаются до сферы души, были бы избегнуты, или, по крайней мере, частично, отказом от животной пищи. Наша диета поэтому строго чистого и бескровного вида. Никакие животные вещества, ни мясо, ни масло, ни сыр, ни яйца, ни молоко, не загрязняют наш стол и не развращают наши тела, ни чай, ни кофе, ни патока, ни рис не искушают нас за пределами местных продуктов. Наш единственный напиток — чистая родниковая вода. Местные зерна, фрукты, травы и коренья, приготовленные с величайшей чистотой и вниманием к их цели созидания здорового тела, доставляют самые приятные трапезы и в величайшем разнообразии, необходимом для снабжения различных органов. Поле, фруктовый сад, сад в своих щедрых продуктах пшеницы, ржи, ячменя, кукурузы, овса, гречихи, яблок, груш, персиков, слив, вишен, смородины, ягод, картофеля, гороха, фасоли, свеклы, моркови, дынь и других лоз дают обильный запас для питания человека, без зависимости от иностранных климатов или деградации судоходства и торговли. Почти неисчерпаемое разнообразие нескольких стадий и видов растительного роста и несколько способов приготовления являются полным ответом на вопрос, который часто задают те, кто никогда не отваживался в область чистой и целомудренной диеты: «Если вы отказываетесь от мясной пищи, на чем же тогда вы можете жить?»

Наши другие домашние привычки находятся в гармонии с диетой. Мы встаем с ранней зарей, начинаем день с холодного купания, за которым следует урок музыки, а затем целомудренная трапеза. Каждый находит занятие до полуденной трапезы, когда обычно какая-то интересная и глубокая беседа дает отдых телу и развитие уму. Занятие, в зависимости от сезона и погоды, занимает нас на улице или внутри, до вечерней трапезы, когда мы снова собираемся в социальном общении, продлеваемом обычно до заката, когда мы прибегаем к сладкому покою для активности следующего дня.

В этих шагах реформы мы полагаемся не столько на научное обоснование физиологического мастерства, сколько на диктовку Духа. Чистая душа по закону своей собственной природы принимает чистую диету и чистые обычаи; и не нуждается в подробных инструкциях для повседневного поведения. При пересмотре наших действий кажется, что если бы мы были на правильном пути в нашем конкретном случае, большая часть долга человека состоит в том, чтобы оставить в покое многое из того, что он привык делать. Это пост от нынешней активности, а не увеличенное потакание ей, которое с терпеливой бдительностью ведет к новизне жизни. «Должен ли я пить чай или кофе?» — может быть вопрос. Нет; воздерживайтесь от всех крепких, как и от алкогольных напитков. «Должен ли я потреблять свинину, говядину или баранину?» Не если вы цените здоровье или жизнь. «Должен ли я стимулировать молоком?» Нет. «Должен ли я подогревать воду для купания?» Не если бодрость ценна. «Должен ли я одеваться в много одежд?» Не если цель — чистота. «Должен ли я продлевать свои темные часы, потребляя животное масло и теряя яркий дневной свет утром?» Не если ясный ум — цель. «Должен ли я учить своих детей догмам, навязанным мне самому, под предлогом, что я передаю истину?» Нет, если вы любите их, не вклинивайте их между ними и Духом всей Истины. «Должен ли я подчинять скот?» «Должен ли я торговать?» «Должен ли я претендовать на собственность в любой созданной вещи?» «Должен ли я интересоваться политикой?» На сколько из этих вопросов мы могли бы спросить их достаточно глубоко, могли бы они быть услышаны как имеющие отношение к нашему вечному благополучию, был бы ответ «Воздержись»? Не будьте так активны в делании, как искренни в бытии. Бытие в предпочтении деланию — великая цель, и это приходит к нам скорее через смиренную готовность, чем через своевольную активность; — что действительно является препятствием для всякого божественного роста. Внешнее воздержание — знак внутренней полноты; и единственный источник истинного прогресса — внутренний. Мы можем занимать себя активно человеческими улучшениями; — но они, если не внутренне хорошо побуждаемы, никогда не достигают, а скорее препятствуют божественному прогрессу в человеке. Во время произнесения этого повествования оно претерпело изменение в своем личном выражении, которое могло бы оскорбить гиперкритиков; но мы чувствуем уверенность, что вы любезно примете его как безыскусное подношение обоих ваших друзей в непрестанном стремлении.

Charles Lane,

A. Bronson Alcott.

Harvard, Mass.,

August, 1843.

IV ЧЕЛОВЕК С БОРОДОЙ

Никакая удовлетворительная запись о Фрутлендсе не могла быть написана без рассказа о Джозефе Палмере, человеке с бородой. Он занимал важное место в жизни Сообщества и является одним из тех колоритных персонажей, которые всегда должны ярко выделяться в истории Фрутлендса. Он происходил из прекрасного, крепкого английского рода, который эмигрировал в эту страну в 1730 году. Его дед преподавал в школе в Ньютоне, штат Массачусетс, в течение двадцати лет. Его отец сражался в Революции, а сам он был солдатом в войне 1812 года. Он был эксцентричным персонажем, но стойким и честным, и непоколебимым, когда дело касалось его принципов. Ношение бороды стало его навязчивой идеей, и ни закон страны, ни увещевания церкви не могли заставить его дрогнуть в его решимости требовать свободы действий в этом отношении. Он терпел насмешки, дерзость и преследования в степени, которая была поразительной и которая раскрывала тот факт, что, несмотря на кажущееся большее просвещение со стороны общественности, та же тенденция, которая побуждала людей преследовать так называемых ведьм, и шейкеров, и безобидных людей с немного иной точкой зрения, чем их собственная, была все еще жива и готова вспыхнуть так же яростно, как и всегда.

Однажды, еще до дней Фрутлендса, он зашел в церковь в Фитчбурге, где совершалось святое Причастие. Он встал на колени вместе с остальными, только чтобы получить шок унижения от того, что его проигнорировал и обошел стороной священник. Задетый до глубины души такой несправедливостью, с кровью, прилившей к лицу, он встал и зашагал к столу Причастия, где были Святые Дары, и, подняв чашу к губам, выпил из нее, и, повернувшись к шокированному и смущенному священнику и его прихожанам, крикнул громким голосом и с горящими глазами: «Я люблю своего Иисуса так же, и даже больше, чем любой из вас!»

Бороду в то время носили только евреи, и это была настоящая причина этого преследования, и это заставляло его называть «Старый еврей Палмер», хотя в его жилах не было ни капли еврейской крови. Он очень успешно вел свою ферму в Ноу-Тауне и продавал свою говядину на рынке Фитчбурга. Ноу-Таун был «клином» неосвоенной земли за пределами Фитчбурга и Леоминстера в старые колониальные времена, большой участок которой был пожалован капитану Ною Уисвеллу, его деду по материнской линии, Генеральным судом провинции Массачусетс за храбрость в войнах против индейцев. Джозеф Палмер унаследовал ее. Она не принадлежала ни к одному городку и поэтому не облагалась налогом. Поэтому, когда он женился на вдове Тенни, по Фитчбургу поползли слухи, что брак не является законным, потому что он не опубликовал оглашение в молитвенном доме согласно закону, так как в Ноу-Тауне не было молитвенного дома. Но расследование доказало законность брака, потому что он опубликовал оглашение, написанное его собственной рукой на большом куске бумаги, который он прибил к стволу прекрасной старой сосны, росшей рядом с его домом.

Жена Джозефа Палмера до своего первого брака была Нэнси Томпсон. Она была троюродной сестрой графа Румфорда, который был Бенджамином Томпсоном из Уоберна в колониальные времена, но который вернулся в Англию после эвакуации британцев и за услуги, оказанные Правительству, был посвящен в рыцари Георгом III, а впоследствии получил титул графа Румфорда от правящего короля Баварии и был хорошо известен по всей Европе как ученый, философ и савант.

Репортер «Бостон Дэйли Глоуб» в 1884 году взял интервью у сына Джозефа Палмера, доктора Палмера из Фитчбурга, и здесь вставлены отрывки из этого интервью:—

«Старые жители Гарварда, Стерлинга, Леоминстера, Фитчбурга и других соседних городов могут помнить «Старого еврея Палмера», которого пятьдесят лет назад преследовали, презирали, высмеивали, считали почти воплощением дьявола; который был известен повсюду как человеческий монстр и чьим именем матери пугали своих детей, когда они были непослушны.

«Старый еврей Палмер», как его повсеместно называли, был самым оскорбляемым и преследуемым человеком, которого когда-либо знали эти края, и все потому, что он настаивал на ношении бороды. Но многие, кто в те дни смотрел на героя этого очерка как на социального изгоя, дожили до того, чтобы увидеть бакенбарды обычными и модными.

«С целью выяснения фактов преследования мистера Палмера всего пятьдесят лет назад было взято интервью у его единственного сына, доктора Томаса Палмера, известного дантиста из Фитчбурга, и доктор говорил искренне и энергично о карьере своего отца, ибо он видел времена, когда его школьные товарищи избегали его и делали его мальчишеские дни несчастными, издеваясь над ним, потому что его отец носил бороду. Но теперь доктор оглядывается на те дни с гордостью, осознавая, что его отец был прав и что мир одобрил пути и идеи старика, вместо того чтобы старик склонился перед абсурдным капризом мира».

ДЖОЗЕФ ПАЛМЕР

НЭНСИ ПАЛМЕР

Сказал доктор Палмер:—

«Отец покинул Ноу-Таун в начале тридцатых годов и переехал в Фитчбург в дом, где сейчас стоит мэрия. Он носил в то время длинную бороду, и он и Сайлас Ламсон, старый мастер по изготовлению кос из Стерлинга, были единственными мужчинами, известными в этой части страны как носящие бороды. Все брились чисто в те дни, и носить бакенбарды в любой форме было хуже, чем позор, это был грех. Отца освистывали на улице, о нем говорили в бакалее, запугивали его сограждане, и духовенство пыталось убедить его побриться, но все безрезультатно. Чем сильнее было сопротивление, тем тверже была его решимость. К нему однажды подошел преподобный Джордж Траск, борец против табака, который возмущенно сказал: «Палмер, почему ты не побреешься и не ходишь, выглядя как дьявол?» Он ответил: «Мистер Траск, не ошибаетесь ли вы в своем сравнении личностей? Я никогда не видел изображения правителя серных областей с большой бородой, но если я правильно помню, Иисус носил бороду, не очень отличающуюся от моей». Это заставило Траска замолчать, и он ушел.

«Ну, общественное мнение против человека и бороды становилось сильнее, и угрожали личным насилием. Однажды, когда отец выходил из старого отеля Фитчбурга, куда он принес провизию, будучи тогда в мясном бизнесе, его схватили четверо мужчин, чьих имен я сейчас не помню, которые были вооружены ножницами, мылом и бритвой, их намерением было побрить его, так как мнение толпы было таково, что эта борода должна быть снята руками владельца, возможно, руками кого-то другого, в любом случае. Почему, сегодня живут люди, его старые знакомые, которые все еще цепляются за ту старую идею и не будут носить бороду. Эти четверо мужчин применили к нему насилие и тяжело бросили его на каменные ступени, сильно повредив спину. Нападавший был очень мускулистым и боролся, чтобы освободиться, но безуспешно, пока не вытащил из кармана жилета старый, разболтанный складной нож, которым он ударил налево и направо и пырнул двоих из них в ноги, после чего нападавшие поспешно удалились, не срезав ни волоска. Впоследствии он был арестован за совершение неспровоцированного нападения и приговорен судьей Бригамом к уплате штрафа, от чего он отказался, так как утверждал, что действовал ради поддержания принципа. Его бросили в тюрьму, где он оставался более года. Его поселили с должниками. Однажды тюремщик Беллоуз вошел с несколькими мужчинами, чтобы побрить его. Он бросился на спину на свою койку, и когда они приблизились, он начал отбиваться ногами, и после того, как он опрокинул нескольких из них, они оставили его и его бороду в покое. Он писал письма в «Вустер Спай», жалуясь на обращение, которое получали заключенные, которые я носил в офис для него, получая их, когда носил ему еду, ибо мы снимали квартиру рядом с тюрьмой. За это тюремщик посадил его в своего рода темницу внизу, и однажды, когда я пришел в тюрьму, он услышал мой шаг и крикнул: «Томас, привяжи камень к веревке и раскачай его у окна, чтобы я мог поймать его»; что я и сделал, и вытянул письмо для Верховного шерифа Уильямса, в котором он жаловался на обращение с ним. Шериф приказал вернуть его в старые покои. Почему, старый доктор Уильямс из Леоминстера сказал отцу однажды, что его следует преследовать и посадить в тюрьму за ношение бороды. Спустя годы, когда бакенбарды стали модными, отец встретил священника, который упрекал его годами ранее за их ношение, и так как у этого же священника был довольно пышный рост, он подошел к человеку Божьему и, погладив его бакенбарды, сказал ему: «Знаешь ли, что Искупитель твой жив?» Он претендовал на то, чтобы быть искупителем бороды.

«Отец был реформатором; был рано на поле как человек против рабства и как сторонник полного воздержания. Он был хорошо знаком с Филлипсом, Гаррисоном и другими видными аболиционистами. Я помню, как ходил с ним однажды на конвенцию против рабства в Бостоне. Когда мы шли вверх по Вашингтон-стрит, люди останавливались, затем бежали вперед, ждали, пока мы подойдем, и, наконец, толпа вокруг нас была такой большой, что полиции пришлось прийти на помощь. Почему это было? О, это была та же старая борода. Было так необычно видеть человека, носящего ее, и особенно такую, какую он носил. Почему, на него смотрели как на уродство. Когда его однажды спросили, почему он носит ее, он сказал, что расскажет, если кто-нибудь сможет сказать ему, почему некоторые мужчины будут, от пятидесяти двух до трехсот шестидесяти пяти раз в год, скрести свое лицо от носа до шеи. Он никогда не хотел поставлять спиртное для людей на сенокосе, и по этой причине имел тяжелую работу по сбору урожая; но они сгнили бы, прежде чем он отступил бы и пожертвовал своим принципом. Он был первым человеком в этой части, который отказался от этого старого обычая. Он интересовался всеми реформаторскими идеями и был связан с А. Бронсоном Олкоттом в формировании того Сообщества в Гарварде во Фрутлендсе, целью которого был более тихий и неброский образ жизни, чем тот, который предлагал мир. Он отправился в Гарвард в 1843 году. Сообщество не процветало, и отец купил ферму. Ральф Уолдо Эмерсон, как попечитель, в то время владел актом на «Фрутлендс». Я помню, что когда отец отказался поставлять спиртное для сенокосцев, ему пришлось нанимать мальчиков. Одна мать отказалась позволить своему сыну работать на него, сказав, что «Он слишком скуп, чтобы позволить мальчикам немного спиртного»!

«Таков был интересный рассказ, данный почтенным доктором о положении дел, существовавшем в этом сообществе всего сравнительно несколько лет назад; но средний человек сегодня не поверил бы, без полного объяснения настроений, преобладавших в то время, что в столь недавний период человека не только оскорбляли и преследовали, но и фактически подвергали нападению толпы, как это было с жертвой этого глупого и нетерпимого сообщества».

Находясь в тюрьме, Палмер вел дневник, в котором под датой 21 июля 1830 года встречается этот отчет о том, какого рода преследования он получал от двух сокамерников, которые занимали ту же камеру, что и он. Один из них утверждал, что если другой заключенный нападет на него и срежет его бороду, он будет смотреть все время, а затем поклянется, что этого никогда не случалось, и что в любом случае он сможет собрать достаточно денег где угодно на улице, чтобы оплатить ущерб за этот акт. Тюремщик, подошедший к двери в этот момент, подслушал замечание и с громогласной клятвой согласился с ним, и добавил: «И довольно быстро, тоже!» Затем он начал проклинать и ругать Палмера и поклялся, что они скоро снимут его бороду, и даже предложил, чтобы другие заключенные срезали ее с него во сне. Одного из этих заключенных звали Дайк. Тюремщик продолжал изливать залп за залпом проклятий на несчастного человека и, наконец, неоднократно плюнул на него. Это произошло, когда камеру Палмера белили и трех заключенных временно перевели в другую камеру. Когда их вернули в их обычные покои, Дайк обнаружил, что тюремщик забрал его бритву, что направило его гнев в новое русло, и Палмер пишет, что в результате «Перед сном он был так хорош, как человек должен быть к другому, и говорил очень свободно со мной о Силе и Доброте Божьей и о Священном Писании».

Вот запись от среды, 22 сентября 1830 года:—

«Я окликнул кого-то в коридоре. Уайлдес, тюремщик, открыл дверь в проходе рядом с моей дверью и спросил: “Что тебе нужно?” Я как раз собирался попросить у него немного воды, чтобы дождаться чая от Уилсона, и он с большой силой влил полное ведро воды прямо в дверь. Меня не сильно намочило, так как я видел, что это произойдет, и уже раньше наблюдал, как они бросали сидр и воду в лица заключенным. Я так быстро отпрянул, что на лицо и одежду попало совсем немного, но вода пролетела больше чем на полкомнаты. Я разломил три крекера и положил их отмокать туда, где на полу стояло довольно много воды, так как не видел шансов получить что-либо еще в ближайшее время. Я наполнил литровый кувшин водой из другой комнаты, чтобы размочить хлеб — это была вся вода или питье, которое у меня было с утра прошлого четверга, когда я допил остатки чая, а я пытался получить хоть что-то с утра прошлого воскресенья, но не смог. Я подумал, что скоро начну сильно страдать, если на меня не обратят внимания, и, будучи уверенным, что в тюрьме есть люди, которые сильно страдают, я решил, что пора подать сигнал бедствия общественности, что я немедленно и сделал, закричав “убийство” в тюрьме. Я продолжал кричать у окна, чтобы кто-нибудь пришел, пока дверь была открыта, и оказал помощь за плату. Около семи часов, как раз когда я собирался взять свои крекеры с пола, Беллоуз, Уайлдес и еще несколько человек вошли в комнату. Я подошел к столу, взял записку, которую написал для мистера Уилсона, и спросил их, не согласится ли кто-нибудь из них сходить для меня, если я заплачу. Беллоуз сказал: “Да, я позабочусь о тебе!” Затем Беллоуз и Уайлдес схватили меня за воротник, с яростью трясли и швыряли по коридорам и потащили вниз по лестнице. Я пытался обратиться к людям, стоявшим рядом, чтобы они взяли бумагу, которая была у меня в руке, и отнесли мистеру Уилсону. Тогда Беллоуз схватил меня за волосы и яростно тряс, как я полагаю, чтобы помешать мне говорить с ними. Я снова закричал “убийство”. Он отпустил меня, и я сказал им, что хочу попросить кого-нибудь взять бумагу, которая у меня в руке, и сходить по делу примерно на 100 стержней, и я хорошо им за это заплачу, потому что у меня не было ничего пить с прошлой недели, и я не мог ничего достать. Они посадили меня в Южную среднюю комнату внизу и дали ведро воды. Я сказал Уайлдесу и К. Б., что хочу, чтобы они позволили мне забрать мои вещи, потому что я ничего не ел со вчерашнего утра. Они вывели трех других заключенных из комнаты и закрыли жалюзи».

Палмер содержался в одиночном заключении с 22 сентября по 25 декабря.

December 30, 1830.

«После обеда пришли Келвин Уиллард, Ашел Беллоуз, Уайлдес и адвокат Гудвин с четырьмя или пятью другими джентльменами. Уиллард сказал: “Как дела, Палмер?” Я ответил: “Довольно сносно, если не считать сильной простуды”. Один из мужчин, которого я принял за эсквайра Уида, сказал мне: “Почему ты не выходишь? Зачем ты здесь сидишь? Почему не выплатишь долг и не выйдешь?” Я сказал, что у меня нет возможности его выплатить. Гудвин сказал: “Человек из Фитчберга сказал мне сегодня, что у него имущества на сумму от десяти до пятнадцати тысяч долларов”. Уиллард добавил: “Я всегда считал его состоятельным человеком”. Один из мужчин сказал: “Думаю, нужно принять меры, чтобы обеспечить оплату содержания, если он останется здесь”. Я ответил: “Я сам себя содержу, и мне стоило большого труда достать сюда деньги”. Кто-то спросил: “Какой был твой штраф?” Я ответил: “Десять долларов, кажется”».

Saturday, January 1, 1831.

«С первого декабря я ничего не покупал у Беллоуза, и они не приносили мне ничего, кроме восьми бушелей и одной бадьи угля, причем два бушеля они использовали, когда белили комнату, не считая того, что я взял на одну растопку. Томас приносил мне воду. Я отсутствовал в своей комнате три с половиной дня, пока ее белили, и сейчас у меня осталось полбушеля угля, что в сумме составляет семь с половиной бушелей, которые я сжег за прошлый месяц, находясь в комнате».

April 11, 1831.

«Еда на день:—

“Breakfast:
5 ounces of brown bread

“Dinner:
5¼ ounces of brown bread

 
3½ ounces of beef meat

 
3½ ounces of potato

 
3¾ ounces of soup.”

«Он просидел гораздо дольше своего срока, потому что должен был платить за всю свою еду, питье и уголь для отопления, и, считая, что его обманывают, он отказывался уходить. Шериф и тюремщики, устав от его присутствия, умоляли его уйти. Даже его мать, Маргарет Палмер, писала ему: “Не будь таким упрямым”. Но ничто не могло его переубедить. Он говорил, что они его сюда посадили, пусть они его и выводят, так как сам он не выйдет. В конце концов они вынесли его в кресле и поставили на тротуар».

Вскоре после выхода из тюрьмы в Вустере Палмер услышал о создании сообщества Фрутлендс и, будучи очень заинтересованным во всех реформах, предложил управлять фермой без оплаты и отправился туда с самого начала. Он привез с собой из Ноу-Тауна прекрасную старинную мебель, чтобы помочь обставить дом, и всякий раз, когда требовалось что-то из сельскохозяйственного инвентаря и т. д., он ездил в Ноу-Таун и привозил это с собой. Когда сообщество Фрутлендс распалось, он выкупил это место и более двадцати лет вел там свое собственное странное подобие сообщества. Эмерсон навещал его впоследствии, и пестрая компания реформаторов, путников и множество бродяг находили приют у его очага.

Любой, проезжающий мимо старого кладбища в Норт-Леоминстере, увидит каменный памятник, украшенный головой человека с развевающейся бородой. На нем написано:—

JOSEPH PALMER

died

October 30, 1875

Aged 84 years, 5 months

Под высеченной головой написано:—

Persecuted for

Wearing the Beard

V ЛЕТНЕЕ СОЛНЦЕ

Наступил июль, и все дни были наполнены полезными занятиями — погода стояла идеальная. Философы посадили три шелковицы рядом с парадной дверью, а ниже дома, на склоне холма, высадили яблони и груши. Шелковицы они посадили так близко к дому, что, когда они выросли, корни почти расшатали фундамент, а фруктовые деревья были посажены совсем не в том месте, где они могли бы пышно расти; но они этого не знали, и в то время представляли себе взрослые деревья с ветвями, отягощенными сочными созревающими плодами. И теперь у всех них были льняные костюмы, разработанные мистером Лейном: свободные брюки, туникообразные куртки и широкополые льняные шляпы, как у южных плантаторов. Девочки Олкотт — Анна, Бет, Луиза и трехлетняя малышка Мэй — были в льняных шароварах, как и миссис Олкотт (протестующая!) и бедная мисс Пейдж, которую бесцеремонно выгнали из Фрутлендса за то, что она ела рыбу.

ТРАПЕЗНАЯ, ТАКЖЕ ИСПОЛЬЗУЕМАЯ КАК КУХНЯ

Многие посетители приходили и уходили. Часто заходил Паркер Пиллсбери, поглощенный вопросом борьбы с рабством. Друзья из Конкорда время от времени навещали их, и Чаннинг впоследствии рассказывал о беседах, проходивших в небольшой столовой рядом с парадной дверью, и, как говорит мистер Сэнборн в своем описании, «библиотека редких книг из Лондона гордо стояла на сотне футов новых полок в маленькой передней старого дома, провозглашая атмосферу “Разума и Письменности”».

Эмерсон приезжал и впоследствии записал в своем «Дневнике» 8 июля 1843 года:—

«Солнце и вечернее небо не выглядят спокойнее, чем Олкотт и его семья во Фрутлендсе. Казалось, они пришли к истине — избавились от показухи и потому безмятежны. Их манеры и поведение в доме и в поле были манерами людей высшего порядка — людей, пребывающих в покое. Что им было скрывать? Что им было выставлять напоказ? И это казалось столь высоким достижением, что я подумал — как и прежде, но теперь еще сильнее, потому что у них был подходящий дом, или картина была достойно обрамлена, — что этих людей страна должна поддерживать на их месте ради своего же просвещения».

«Юноши и девушки, старики и женщины должны навещать их и вдохновляться. Я думаю, что в прекрасных манерах столько же достоинства, сколько в тяжелом труде. Я не буду заранее называть их успешными. В июле они выглядят хорошо; посмотрим на них в декабре. Я знаю, что им лучше быть самим по себе, чем в партнерстве. Легко заметить, что им еще предстоит уладить многое. Их утверждение, что все ясно и они в здравом уме, еще не делает их таковыми. Если они действительно будут любящими, а не эгоистичными; если они будут служить городу Гарвард и заставят соседей чувствовать их как благодетелей, где бы они с ними ни соприкасались, — они будут в такой же безопасности, как солнце».

Мистер Сэнборн, ссылаясь на замечание «посмотрим на них в декабре», говорит: «Этот отрывок указывает на то, что Эмерсон с его роковым даром проницательности уже давно видел несоответствие между Олкоттом и Лейном. В то время во Фрутлендском Эдеме все еще стояла ясная погода, хотя бремя чрезмерного труда, о котором Лейн писал Торо в июне, все тяжелее ложилось на плечи миссис Олкотт и ее дочерей: Анны, которой тогда было двенадцать, и Луизы, которой не было еще и одиннадцати. Поскольку они выполняли так много домашней работы, миссис Олкотт, несомненно, считала справедливым, чтобы ее английские гости, как там, так и в Конкорде, в течение семи месяцев, пока Лейн с сыном жили в их семье, оплачивали свою долю семейных расходов».

Дом временами был очень переполнен, и дети спали на чердаке. Но Анна очень просила выделить ей крошечную комнату рядом с комнатой миссис Олкотт, и ее радости не было предела. Конечно, все было очень примитивно. Мужчины купались в ручье рано утром, а душевые, о которых Анна упоминает в своем дневнике, были устроены так: грубые сушилки для белья, накрытые простынями, ставились по кругу, и купающиеся стояли внутри, скрытые от глаз, в то время как мистер Олкотт, взобравшись на деревянные ступеньки, лил воду из кувшина через сито им на голову. (Об этом автору рассказала пожилая дама, которая в детстве приходила навестить детей.)

Наемные рабочие и вьючные животные противоречили принципам сообщества, но чтобы успеть к началу сезона, они казались необходимостью. Эта уступка, однако, беспокоила философов, и было решено выполнить первоначальный план и полагаться исключительно на лопату вместо плуга, даже ценой потери драгоценного времени. Результаты были довольно плачевными: руки Чарльза Лейна стали болезненными, а боль в спине серьезно мешала прогрессу. Отрезвленные этим новым опытом, философы собрались на совет, и в результате Джозеф Палмер, который всегда приходил на помощь в трудных ситуациях, отправился в Ноу-Таун и привез свой плуг и упряжку волов, как он это называл — на самом деле это были вол и корова, которых он приучил работать вместе. Помимо работы на свежем воздухе, много писали и в помещении. Чарльз Лейн и Бауэр плодовито писали для разных газет. «Геральд оф Фридом», «Вермонт Телеграф» и «Нью-Йорк Трибьюн» того лета полны их статей.

Дневник мистера Олкотта дает ясное представление о его целях и надеждах:—

«Я хотел бы воздержаться от плодов угнетения и крови и ищу средства полной независимости. Это было бы возможно, если бы меня несправедливо не удерживала нужда. Тем не менее, одно чудо мы совершили и скоро совершим все остальные: наше вино — это вода, плоть — хлеб, лекарства — фрукты; и мы кротко бросаем вызов всем сатирам и эскулапам. Пир Души — это божественное искусство... Этот Зверь по имени Человек все еще имеет самые дорогостоящие вкусы и должен сначала превратиться в истинного Человека, возрожденного в своих аппетитах и желаниях, прежде чем земля будет возвращена к плодородию и искуплена от проклятия его алчности. Тогда труды на ферме станут красноречивым и бодрящим досугом; Человек будет выращивать свои сады и сажать свои огороды — истинный земледелец, сеющий и пожинающий в надежде, и сопричастный своей надежде. Труд станет привлекательным; жизнь не будет изнурена тревожными и ожесточающими трудами; это будет сцена смешанного досуга, отдыха, труда, культуры. Почва, благодарная тогда за щедрое обращение человека, больше не оскверняемая грязными нечистотами и не истощаемая алчностью, обретет свою первозданную девственность, неся на своем лоне стоячие дары, которые трезвое и щедрое Провидение дарует его заботе — сладкие и бодрящие плоды для здоровья и комфорта того, кто их выращивает».

Мистер Сэнборн, комментируя это, отмечает:—

«Именно в духе только что процитированных отрывков из дневника Олкотта... а не из обычных фурьеристских представлений о влечениях, судьбах и кооперативном хозяйстве Олкотт предпринял свой эксперимент во “Фрутлендсе”».

Теория человеческой жизни Олкотта была записана в его Дневнике следующим образом:—

«Я (как это всегда свойственно моему уму) стремился постичь реальное в кажущемся, очистить идеи от их случайных фраз и созерцать их в их порядке и силе. Я стремился проникнуть сквозь показное земное, чтобы найти небесное; я пытался перевести на язык идей язык и образы духа и, таким образом, прочитать Бога в его творениях. Внешнее я видел как видимый тип внутреннего. Эта же природа всегда удваивает свою божественную форму и предстает — то перед внутренним, то перед внешним чувством человека — одновременно как субстанция и форма, образ и идея, чтобы Бог никогда полностью не ускользал из сознания Души. Вера постигает его действие даже в самом ничтожном и кажущемся тривиальным акте, всякий раз, когда орган или материя претерпевают изменение функции или способа формы — Дух есть все во всем. Среди всех потрясений и неудач, всех ошибок и зол Вера различает тонкую связь, которая сочетает противоположные природы, цепляясь за то, что удерживает все в гармоничном союзе. Она объединяет противоположности; она разрушает противоборствующие силы. Она плавит все твердые и упрямые материи. Она делает материальную вселенную текучей. Она надеется даже в отчаянии, верит посреди сомнений, постигает стабильность и порядок даже в путанице и анархии, и, пока все вокруг встревожено и гибнет, она пребывает в тишине и покое внутри. Она пребывает в неизменном, могущественна во всемогущем и долговечна в вечном. Душа, оживленная ее действием, хотя и несомая волнами изменчивого и осаждаемая ветрами заблуждений и бурями зла, будет безопасно плыть под этой направляющей рукой к реальному и истинному. Посреди перемен она останется неизменной. Ибо такой вере открывается божественный порядок Бога. Все видимые вещи — лишь проявления этого порядка. Природа со всеми ее изменениями — лишь деятельность этой силы. Она течет вокруг и подчиняется невидимому, самозакрепленному духу. Изменчивость для такого видения подобна водовороту, который дух создает вокруг своего собственного самовращающегося действия, открывая как в самой маленькой ряби, так и в самых мощных волнах силу, которая движется в центре».

VI ОПИСАНИЕ ФРУТЛЕНДСА ОТЦОМ ХЕКЕРОМ

[Айзек Томас Хекер родился в Нью-Йорке в 1819 году. Через два года после своего опыта в Брук-Фарм и Фрутлендсе он вступил в Римско-католическую церковь, а в 1849 году был рукоположен в священники. Позже он основал орден паулистов. Умер в 1888 году. Следующие отрывки взяты из современной записи его впечатлений во время пребывания в социалистическом сообществе.]

«Фрутлендс», названный так потому, что фрукты должны были стать основным продуктом ежедневного питания и выращиваться на ферме, был хорошо выбранным местом; он был уединенным, дышащим тишиной и спокойствием. Никакое соседнее жилище не загораживало вид на Природу, и он находился на некотором расстоянии даже от проселочной дороги, в восхитительном одиночестве. Дом, несколько обветшалый, стоял на склоне пологого холма; перед ним простиралась небольшая возделанная долина с полями кукурузы, картофеля и лугом. Вдали возвышался «высокомерный холм Чешира» — Монаднок. Таким было место, выбранное людьми, вдохновленными жить более святой жизнью, чтобы снова принести Эдем на землю. Эти люди были впечатлены религиозностью своего предприятия. Когда первый воз сена въехал в сарай и в него собирались вонзить первые вилы, один из членов семьи снял шляпу и сказал: “Я снимаю шляпу не потому, что почитаю сарай больше других мест, а потому, что это первый плод нашего труда”. Затем несколько мгновений были отданы тишине, чтобы пробудилась святая мысль».

July 7, 1843. Brook Farm.

Я еду к мистеру Олкотту в следующий вторник, если ничего не случится. Мне сшили три пары грубых брюк и куртку. Я намерен начать работать, как только приеду туда. Я буду постепенно упрощать свою одежду, не делая резких перемен, хотя было бы легче сделать радикальное и полное изменение сразу, чем по частям. Но это будет для меня уроком терпеливой настойчивости. На все наши трудности следует смотреть в таком свете, чтобы улучшать и возвышать наш ум.

Я едва могу удержаться от того, чтобы не сказать, как сильно буду скучать по обществу тех, кого люблю и с кем здесь общаюсь. Но я должен идти. Меня зовет более сильный голос. Это испытание отличается от всех, что у меня были. У меня никогда не было опыта расставания с родными, но теперь у меня есть опыт расставания с теми, кого я люблю по душевной близости. Если бы я хотел прожить жизнь, наиболее приятную для меня, и в приятной компании, я бы, конечно, остался здесь. Здесь есть облагораживающие развлечения, культурные люди — и один, о ком я не говорил, один, кто слишком много значит для меня, чтобы говорить, один, кто оставил бы все ради меня. Увы! Его я должен оставить, чтобы уйти.

АЙЗЕК Т. ХЕКЕР

[В этом последнем предложении, как оно сейчас стоит в дневнике и как мы его переписали, встречается одна из тех попыток, о которых мы говорили, стереть следы этой ранней привязанности. «Его» (him) изначально было написано «ее» (her), но буква r была удлинена до m, а над e поставлена точка, и все это с такой тщательностью, которая перешагнула свою цель на едва заметную волосяную ширину. Если бы природа этой привязанности не была столь очевидна из других источников, мы бы оставили такие отрывки нецитируемыми, опасаясь, что их могут неправильно понять. Как бы то ни было, свет, который они проливают, кажется нам, выявляет в более полных пропорциях характер и степень отречений, к которым был призван Айзек Хекер, прежде чем он пришел к ясному видению цели, к которой они вели.] [9]

9. Уолтер Эллиот, «Жизнь отца Хекера».

Fruitlands, July 12.

Вчера вечером я прибыл сюда. После чая я вышел в поле и час сгребал сено вместе с людьми, которые здесь находятся. Мы вернулись и завели разговор об одежде. Мистер Олкотт и мистер Лейн сказали несколько очень тонких вещей. В большинстве их мыслей я совпадаю; они те же, что в последнее время занимали мой ум. Олкотт сказал, что «для Эмерсона мир был лекционным залом, для Браунсона — трибуной».

Сегодня утром после завтрака состоялся разговор о Дружбе, ее законах и условиях. Мистер Олкотт ставит на первое место Невинность; Ларнед — Вдумчивость; я — Серьезность; Лейн — Верность.

July 13.

Сегодня утром после завтрака состоялся разговор о Высшей Цели. Мистер Олкотт сказал, что это Целостность; я — Гармоничное бытие; Лейн — Прогрессивное бытие; Ларнед — Уничтожение себя; Бауэр — Отторжение зла в нас. Затем было признание в препятствиях, которые мешают нам достичь высшей цели. Моим было сомнение, является ли свет светом; не отсутствие воли следовать или света видеть.

July 17.

Я не могу понять, что меня ведет или чего я ищу. Бытие непостижимо. К чему я буду приведен? Есть ли существо, на котором я могу жениться и которое стало бы средством открытия моих глаз? Иногда я так думаю, но это кажется невозможным. Почему другие должны говорить мне, что это так и будет так, бессознательным образом, как Ларнед в прошлое воскресенье, и как другие делали до него? Буду ли я приведен домой? Мне кажется, эти люди здесь, Олкотт и Лейн, будут для меня очень многим. Я не знаю, не являются ли они тем, что я ищу, или ответом на то во мне, что спрашивает.

Могу ли я это сказать? Я верю, что это должно быть сказано. Здесь я не могу закончить. Они слишком близки мне; они не пробуждают во мне того чувства их высокого превосходства, которое удержало бы меня здесь, чтобы стать лучше, чтобы возвыситься. У них есть многое, очень многое. Я желаю силы самоотречения мистера Олкотта и бескорыстия мистера Лейна в денежных вопросах. В обоих этих качествах они намного превосходят меня. Я хотел бы быть кротким, смиренным и сидеть у их ног, чтобы я мог стать таким, как они. Они не понимают меня, но если я тот, кем мое сознание, мое сердце заставляют меня чувствовать — если я не обманут, — что ж, тогда я могу ждать. Да, терпеливо ждать. Не первый ли это раз с тех пор, как я здесь, что я обрел себя? Не чувствую ли я, что мне есть что получить здесь, добавить к своей высшей жизни, увеличить ее, чего я никогда не чувствовал нигде больше?

Достаточно ли этого, чтобы удержать меня здесь? Если я могу пророчествовать, я должен сказать нет. Я чувствую, что это не заполнит мою емкость. О Боже! Укрепи мою решимость. Не дай мне поколебаться и продолжай мою жизнь. Но я грешен. О, прости мои грехи! Что мне делать, о Господи! чтобы они были изглажены? Господи, если бы я мог только изгладить их из своей памяти, ничто не было бы слишком великим или слишком много.

July 18.

Я думал о своей семье сегодня днем, о счастье и любви, с которыми я мог бы вернуться к ним. Оставить их, отказаться от мысли жить с ними снова. — Могу ли я допустить эту мысль? И все же я не могу представить, как я могу заниматься бизнесом, разделять практики и потакать себе в еде и одежде нашего дома и города. Вернуться домой, если бы это было возможно для меня, скорее всего, не только остановило бы мой прогресс, но и отбросило бы меня назад. Мне бесполезно размышлять о своем будущем. Положись на дух, который ведет меня, будь верен ему, работай и оставь результаты Богу. Если бы мне задали вопрос, готов ли я оставить своих родных и бизнес и следовать этой духовной жизни, или вернуться и наслаждаться ими обоими, я бы не колебался ни секунды, ибо они не сравнялись бы — не было бы места для выбора. То, что я делаю, я должен делать, ибо не я это делаю; это дух. Что это за дух — вопрос, на который я не могу ответить. То, к чему он ведет меня, будет единственным доказательством его характера. Я чувствую себя таким же безличным, как незнакомец по отношению к нему. Я спрашиваю, кто ты? Куда ты собираешься меня взять? Почему я? Почему не кто-то другой? Увы! — кричу я, — кто я и что это значит? И я теряюсь в изумлении.

Saturday, July 21.

Вчера после ужина состоялся разговор между мистером Олкоттом, мистером Лейном и мной; темой была моя позиция по отношению к моей семье, мой долг и моя позиция здесь. Мистер Олкотт спросил о моих первых впечатлениях относительно препятствий, которые я отметил с момента приезда сюда. Я откровенно сказал ему, что это:

Во-первых, его недостаток откровенности; 2-е, его склонность к обособленности, а не к завоеванию сотрудничества с целями, которые у него на уме; 3-е, его семья, которая мешает его немедленным планам реформации; 4-е, тот факт, что на его участке очень мало фруктов, хотя их желанием было и остается, чтобы фрукты составляли основную часть их рациона; 5-е, мой страх, что у них слишком выраженная склонность к литературе и писательству для процветания и успеха их предприятия.

[С этого момента дневник полон вопросов и беспокойства. Должен ли он вернуться к своей семье и жить как обычный человек, или должен прислушаться к зову духа внутри и искать свет дальше? Эти и другие вопросы преследовали его день и ночь. Наконец он пришел к выводу.]

July 23.

Я поеду домой, буду верен духу с Божьей помощью и буду ждать дальнейшего света и силы... Я чувствую, что не могу жить в этом месте так, как хотел бы. Это не место для моей души... Моя жизнь — не их жизнь. Они были средством дать мне много света на самого себя, но я чувствую, что жил бы и прогрессировал больше в другой атмосфере.

[Интересно отметить, что после возвращения домой он продолжал диету, которая использовалась во Фрутлендсе. В отчете о его жизни говорится: «Одна из первых примечательных вещей, раскрытых дневником, который с этого времени велся с меньшей регулярностью, чем раньше, — это то, что Айзек не только сохранил свои воздержанные привычки после возвращения, но и увеличил их строгость».]

August 30.

Если последние девять месяцев или более являются каким-либо доказательством, я обнаруживаю, что могу жить на очень простой диете — зерновые, фрукты и орехи. Я только начал есть последние; я пью чистую воду. До сих пор я ел пшеницу, смолотую и превращенную в пресный хлеб, но как только мы получим новую партию, я попробую ее в зерне.

Хекер, очевидно, имел в это время практическое убеждение в истинности принципа, который спустя годы он повторил в форме максимы трансценденталистов: «Грубый едок никогда не будет центральным мыслителем». Это истина не только интеллектуального, но и духовного порядка. Чуть позже мы наталкиваемся на следующее исповедание вегетарианской веры:—

«Причины не есть животную пищу.

«Она не питает дух.

«Она стимулирует склонности.

«Это отнятие животной жизни, когда другие царства предлагают достаточный и лучший прирост. Убой укрепляет низшие инстинкты. Это главная причина рабства кухни.

«Она порождает в теле болезни, которым подвержены животные, и поощряет в человеке их скотство.

«Ее запах оскорбителен, а вид неэстетичен».

Смерть мистера Олкотта в 1888 году стала поводом для воспоминаний отца Хекера, из которых взято несколько отрывков:—

«Когда я впервые узнал его? Трудно вспомнить. Он был главой Фрутлендса, как Рипли был главой Брук-Фарм. Они были совершенно разными людьми. Диоген и его бочка были бы идеалом Олкотта, если бы он довел это до конца. Идеалом Рипли был бы Эпиктет. Рипли взял бы с собой блага этой жизни. Олкотт отверг бы их все».

«Как он принял вас во Фрутлендсе?»

«Очень любезно, но из смешанных и эгоистичных побуждений. Я подозреваю, что он хотел меня, потому что думал, что я принесу деньги в сообщество. Лейн был совершенно бескорыстен».

«Олкотт был человеком больших интеллектуальных дарований или приобретений. Его знания исходили главным образом из опыта и инстинкта. У него была вкрадчивая и убедительная манера общения».

«А что, если бы он был католиком и полностью освященным?»

«Он не мог бы быть никем иным, кроме как отшельником, подобным тем, что жили в четвертом веке — он был естественно и конституционно таким странным. Эмерсон, Олкотт и Торо были тремя освященными чудаками».

Вот также два интересных отрывка из «Жизни отца Хекера» и несколько заметок о частных беседах:—

«Кто-то однажды описал “Фрутлендс” как место, где мистер Олкотт выглядел благостно и говорил о философии, в то время как миссис Олкотт и дети выполняли работу. Тем не менее, выглядеть благостно — это немало для человека, чтобы делать это постоянно во враждебном мире, по большей части равнодушном к прелестям “божественной философии”, и мистер Олкотт упорствовал в этом упражнении до своих последних дней».

«Он был, несомненно, одним из тех, кто любит сидеть на платформе, — писал в момент его смерти тот, кто хорошо знал Олкотта, — и ему, возможно, нравилось чувствовать, что его почтенный вид производит эффект благословения». «Но на этой мягкой критике порицание его почти исчерпано».

«Фрутлендс сильно отличался от Брук-Фарм — был гораздо более аскетичным».

«Вам это не понравилось?»

«Да; но они не начинали меня удовлетворять. Я сказал им: если бы у вас здесь было Вечное, все в порядке, я был бы с вами».

«У них не было представления о загробной жизни?»

«Нет, ничего определенного. Их идеей было человеческое совершенство. Они взялись продемонстрировать, что человек может сделать в плане превосходства духовного над животным; Хорошо, сказал я, я полностью согласен с вами. Я восхищаюсь вашим аскетизмом; это для меня не ново; я сам практиковал его долгое время. Если вы сможете выбить Вечное из моего ума, я ваш. Но я знаю, что буду жить вечно».

«Что сказал мистер Олкотт, когда вы ушли?»

«Он подошел к Лейну и сказал: “Ну, Хекер сдулся. У него не хватило мужества упорствовать. Он трус”. Но Лейн сказал: “Нет; вы ошибаетесь. Хекер прав. Он хотел большего, чем мы могли ему дать”».

VII ДНЕВНИК АННЫ ОЛКОТТ ВО ФРУТЛЕНДСЕ

1843.

Сегодня утром я встала довольно рано. После завтрака я читала и писала рассказы. Днем я написала несколько писем. И следующую оду Луизе:—

Louisa dear

With love sincere

Accept this little gift from me.

It is with pleasure

I send this treasure

And with it send much love to thee.

Sister dear

Never fear.

God will help you if you try.

Do not despair,

But always care

To be good and love to try.

June 6, 1843.

Будучи заняты помощью в сборах к переезду в прошлый четверг, мы выехали из Конкорда в Гарвард позже. Я прошла часть пути пешком, расстояние от Конкорда до Гарварда составляет 14 миль. Мне было грустно при мысли о том, что я покидаю Конкорд и всех своих маленьких друзей, место рождения Аббы, где я провела много счастливых часов; но отец, мать и мои дорогие сестры ехали со мной, и это сделало бы меня счастливой где угодно, я думаю. Мы прибыли в наш новый дом поздно вечером. Наш первый воз с мебелью приехал раньше нас. Мы нашли Кристи, Вуда Абрахама и Уильяма здесь. Мать была очень довольна домом. В самом доме нет красоты, но если посмотреть на три стороны, можно увидеть горы, холмы, леса, а в некоторых местах сквозь деревья видна река Стилл. На некотором расстоянии находятся деревни шейкеров. В целом, дом мне очень нравится. Поужинав, мы приготовили постели и рано легли спать. Не имея времени собрать кровати, мы спали на полу, отчего у меня разболелась спина. Пятница и суббота прошли в работе и приведении дома в порядок. Сегодня утром я убрала со стола и помыла посуду, так как был день стирки. Я стирала с мамой и готовила обед. Днем я шила и читала. Вечером я мало что сделала, так как легла спать, как только закончила с посудой. Мужчины сегодня сажали кукурузу, рубили дрова и обустраивали все вокруг дома на улице.

Wednesday, 11.

Сегодня я начала свои занятия в школе. Мы начали с пения: «Когда день с розовым светом». Было так приятно петь с сестрами. После пения я писала в свой дневник, а девочки писали в своих тетрадях. Затем они учили урок арифметики. Потом я дала им перерыв, после чего они делали правописание, читали, а Луиза рассказывала географию. В одиннадцать часов школа была распущена. Днем я шила для своей куклы и присматривала за Аббой, а потом все пошли гулять в лес. Там было тихо и красиво, и я чувствовала спокойствие в себе. Светило солнце, и птицы пели в ветвях высоких деревьев. Было так красиво, что казалось, будто Бог рядом со мной. Я сделала несколько венков из дубовых листьев, один для отца и один для матери, и воткнула в них цветы. Они выглядели очень красиво. Затем мы вернулись с прогулки и приготовились к ужину. Вечером я пела с Кристи, Уильямом, мамой и сестрами.

Thursday, 8.

Сегодня утром я давала детям уроки. Днем я писала. Кристи собирается учить меня арифметике и сочинению, и тема, на которую я должна писать, — наш план жизни. Часть, которую я написала сегодня, была о поедании плоти. Я напишу ее здесь.

АББА МЭЙ ОЛКОТТ

ЛУИЗА МЭЙ ОЛКОТТ

АННА БРОНСОН ОЛКОТТ

СОЧИНЕНИЕ

Жизнь была дана животным не для того, чтобы ее уничтожали люди, а чтобы сделать их счастливыми, и чтобы они могли наслаждаться жизнью. Но люди не довольствуются убийством невинных существ, они едят их и тем самым делают свои тела из плоти. О, сколько счастливых жизней было уничтожено и сколько любящих семей было разлучено, чтобы удовлетворить нечистый аппетит людей! Зачем нам были даны фрукты, ягоды и овощи, если предполагалось, что мы должны есть плоть? Я уверена, что нет. Мы наслаждаемся прекрасными видами и мыслями, которые Бог дал нам в мире. Почему бы не позволить им делать то же самое? У нас есть души, чтобы чувствовать и думать, и так как у них нет такой же способности мыслить, им следует позволить жить в мире, а не заставлять их так тяжело трудиться и так сильно бить. А потом есть их! есть то, что имело жизнь и чувство, чтобы сделать тело невинных животных! Если бы с ними обращались по-доброму, они были бы добрыми, ручными и любили бы людей, но так как с ними сейчас обращаются жестоко, они не чувствуют “любви” к людям. К тому же плоть — нечистая пища, и когда есть прекрасные сочные фрукты, кто может быть мясоедом?

Вечером я снова пела, как и вчера вечером.

Friday, 9.

После завтрака, так как это был мой день мытья посуды, я убрала со стола. В одиннадцать у меня был урок сочинения. Днем я шила, читала и играла. Вечером я шила и рано легла спать.

Saturday, 10.

Сегодня утром отец и мистер Лейн отправились навестить шейкеров в городе Гарвард. Я сделала уборку в спальне, а затем работала, приготовила хлеб к обеду и подготовила все необходимое. Днем я прилегла, так как на улице было очень тепло, и читала «Деверё», что доставило мне большое удовольствие. Некоторое время шел сильный и ровный дождь. Отец и мистер Лейн вернулись поздно вечером. Они принесли домой сладости, которые купили у шейкеров. Мы немного поиграли на улице, а потом я почитала и рано легла спать.

Sunday, 11.

Я читала до 10 часов, когда у нас было чтение. Днем я читала, писала и занималась с Кристи. Вечером я получила записку от матери, сопровождаемую рулоном, содержащим несколько вафель и немного почтовой бумаги. Она была следующего содержания:—

Дорогая Анна:

Я посылаю тебе немного почтовой бумаги и несколько вафель. У тебя в последнее время так много дел, что я не могу ожидать, что ты будешь часто писать мне, но ты не должна забывать, что это твоя маленькая обязанность, которая доставляет мне много счастья. Это последнее слово напоминает мне об одном из прекрасных отрывков отца сегодня.

“Happiness is like the bird

That broods above its nest

And feels beneath its folded wings

Life’s dearest and its best.”

Я уверена, что чувствую, как могу обнять вас всех и сказать от всего сердца: «Вот мой мир в моих объятиях». Давай постараемся, дорогая Анна, сделать его хорошим и прекрасным миром, — чтобы, когда нас призовут покинуть его, мы были достойны присоединиться к добрым и прекрасным существам другой сферы.

All things proclaim

In the valley and plain

That God is near.

Hills, vales and brooks,

Sweet words and looks,

Cast out all fear.

Be the dove of our ark,

Dear Anna remark

You’re my eldest and best,

Now you know all the rest,

So farewell dear,

God is near,

No evil fear,

Be happy here.

Mother.

Я люблю получать письма от мамы. Она всегда пишет мне такие милые добрые записки.

Monday, 12.

Сегодня утром мама пекла. Я читала. Миссис Лавджой и миссис Уиллард приходили сюда повидаться с мамой. Днем я читала и писала, и гуляла с девочками в лесу. Вечером я играла и принимала душ, а потом легла спать.

Tuesday, 13.

Миссис Уиллард приходила сегодня и помогала маме стирать. Я немного ей помогала. Утром я присматривала за Аббой и немного писала. Днем я играла, училась и работала. Когда миссис Уиллард пошла домой, Луиза и я проводили ее, чтобы узнать дорогу к дому, где она живет, так как она взяла немного шитья для мамы, и мы хотели знать дорогу туда. Мы видели молодых женщин, плетущих соломенные шляпы. Одна из них делала это очень быстро. Думаю, я хотела бы научиться делать шляпы. Их мать пригласила нас прийти и навестить их (ее зовут Уиллард), и мама сказала, что мы можем пойти. Мы поехали домой с мистером Уайманом. Когда мы вернулись, мы нашли двух молодых леди и девушку, которые приходили навестить нас. Они вскоре ушли домой. Я поужинала и вскоре после этого легла в постель.

Wednesday, 14.

Я сегодня гладила с мамой и немного читала. Мне нечего особо сказать, поэтому я напишу французскую басню. [Здесь басня написана на очень хорошем французском языке.]

Thursday, 15.

Сегодня утром я чувствовала себя совсем нехорошо, поэтому прилегла и видела, как Луиза проводила школу для Лиззи и Аббы. Я читала «Рассказы путешественника» почти все утро. Днем у меня был урок сочинения, а потом я видела, как отец и Абрахам веяли кукурузу и ячмень. Затем я поехала с ним на мельницу и взяла с собой Аббу. Я никогда раньше не видела, как работает мельница, насколько я помню. Когда я вернулась домой, я шила, а вечером мы разговаривали.

Friday, 16.

Дядя Кристи уехал сегодня утром в Бостон. Когда я бежала, чтобы попрощаться с ним, моя нога соскользнула, и я упала на спину. Мне было очень больно, и у меня была боль в боку. Днем я легла в постель и читала. Когда я встала, я упала в обморок. Я рано легла в постель.

Saturday, 24.

Это был день рождения Лиззи. Я встала до пяти часов и пошла с мамой, Уильямом и Луизой в лес, где мы закрепили в земле маленькую сосну и развесили на ней все подарки. Затем я сделала для всех нас венок из дубовых листьев. После завтрака мы все, кроме Абрахама, отправились в лес. Мистер Лейн взял с собой скрипку, и сначала мы пели. Затем отец прочитал притчу, а потом эту оду, которую написал сам. Я напишу ее на следующей странице. Затем отец спросил меня, какой цветок я подарю Лиззи на день рождения. Я сказала: розу, символ Любви и Чистоты. Отец тоже выбрал розу. Луиза сказала: Ландыш, или невинность, — Мама сказала, что подарит ей Незабудку, или память. Кристи сказал: ползучий Арбутус, символ настойчивости. Мистер Лейн дал ей кусочек мха, или смирения. Абба дала ей Триллиум. Я не знаю, что это значит. Затем мы пели. Лиззи посмотрела на свои подарки и, казалось, была очень довольна. Мама подарила ей воздушный шар из шелковой нити, я — веер, Луиза — игольницу, Уильям — книгу, Абба — маленький кувшин. Мистер Лейн написал несколько строк стихов, которые я напишу здесь:—

TO ELIZABETH

Of all the year the sunniest day

Appointed for thy birth

Is emblem of the longest stay

With us upon the earth.

Now dressed in flowers

The merry hours

Fill up the day and night.

May your whole life

Exempt from strife

Shine forth as calm and bright.

Fruitlands.

Вот отцовская:—

BIRTHDAY ODE

I

Here in the grove

With those we love,

In the cool shade

Near mede and glade

With clover tints ore’laid—

A haunt which God ourselves have made—

The trees among

With leaves are hung.

On sylvan plat,

On forest mat,

Near meadow sweet

We take our seat,

While all around

Swells forth the sound

Our happy hearts repeat.

The wood and dell

Our joy to tell

The morning, and

Our peace to share,

Flows by his cool

A balmy school,

The Sun his fires

His kindled iris

Not yet inspires

In mid-noon blaze

His scorching rays,

But all is calm and fresh and clear

And all breathes peace around us here.

II

Wake, wake harmonious swell

Along this deep sequestered dell,

Along the grass and brake,

And where the cattle slake

Their thirst, when glides

Adown the sloping sides

In ceaseless frit

The wizard rivulet,

And let the spring maze

Join with violin note

In hymning forth our praise

From forth melodious throat

Our holy joy to tell.

III

Father’s here

And Mother dear

And sisters all,

The short and tall,

And Father’s friends

Whom Briton lends

To noblest human ends,

With younger arm

From Brooklet farm,

But absent now

At yonder plough

With shining, cleaving share

Upturning to the upper air

The obstinate soil,

The sober son of hardy toil.

IV

Here, here we all repair

Our hope and love to share,

To celebrate

In rustic state

Midst this refulgent whole

The joyful advent of an angel soul

That twice four years ago

Our mundane world to know

Descended from the upper skies

A presence to our veriest eyes

And now before us stands

And asketh at our bounteous hands

Some token of our zeal,

In her most holy weal

Before us stands arrayed

In garments of a maid.

Untainted and pure her soul

As when she left the whole

That doeth this marvelling scene

And day by day doth preach

The gospel meant for each

That on this solid sphere

For mortal’s ear.

V

Then take our tokens all

From great and small

And close that noblest treasure beat

That in your heart doth sleep.

Mind what the spirit saith

And plight therein thy faith,

My very dear Elizabeth,

Nor let the enemy wrest

The heavenly harvest from that field,

Nor tares permit to sow,

Nor hate, nor woe

In the pure soil God’s grace itself would sow;—

But bloom and open all the day

And be a flower that none shall pluck away,

A rose of Fruitland’s quiet dell,

A child intent on doing well

Devout secluded from all sin

Fragrance without and fair within

A plant matured in God’s device

An Amaranth in Paradise.

Monday, 17 July, 1843.

Сегодня утром, чувствуя себя нехорошо, я не пошла на урок пения, а оставалась в постели до завтрака. Уроков сегодня не было, и я шила. Думаю, я напишу рассказ под названием «Майское утро».

БАСНЯ Майское утро

Рано утром в мае отец повел своего сына Теодора в сад богатого человека, который мальчик еще никогда не видел. Сад был расположен на расстоянии от города и был украшен всевозможными кустарниками и растениями, клумбами цветов и фруктовыми деревьями, тенистыми аллеями и приятными рощами. Посреди сада протекал прозрачный ручей, который падал со скалы и образовывал у ее подножия большой пруд. В прохладной лощине вода вращала мельницу. В самом красивом месте сада были сиденья, увитые розами, и зеленые беседки.

Теодор не мог насытить свои глаза прелестями этого места. Он шел рядом с отцом, в основном в молчаливом изумлении, но иногда восклицал: «О отец, как прекрасен и красив этот сад!»

Когда они увидели много вещей и устали от прогулки, отец повел мальчика через плантации к водопаду ручья, и они сели на склоне холма. Здесь они слушали рев воды, которая с пеной низвергалась с уступа скал, а в окружающих зарослях сидели соловьи, которые смешивали свои трели с хриплым рокотом водопада. И Теодору казалось, что он еще никогда не слышал, чтобы соловьи пели так восхитительно. Пока они так сидели и слушали, они услышали голос мужчины и голоса детей. Это были дети мельника, мальчик и девочка, и они вели между собой своего старого слепого дедушку, рассказывая ему о красивых кустарниках и цветах у дороги и развлекая старика своей живой и простой болтовней.

Они проводили его к сиденью в беседке, поцеловали и побежали по саду, чтобы собрать для него цветы и фрукты. Но старик улыбнулся, и, когда он остался один, он обнажил голову и помолился с радостным лицом. Тогда сердца Теодора и его отца переполнились, и они вознесли молитву и хвалу вместе со стариком, и Теодор был настолько переполнен чувствами, что не мог сдержать слез.

Вскоре после этого появились дети, они кричали издалека и принесли своему слепому дедушке ароматные цветы и спелые фрукты. Но Теодор сказал отцу, когда они возвращались домой: «О, какое восхитительное, какое счастливое утро!»

THE FOUNTAIN

“The little fountain flows

So noiseless through the wood

The wanderer tastes repose

And from its silent flood

Learns meekly to do good.”

Коротко, но я подумала, что это очень мило.

Tuesday, 18.

Сегодня утром после выполнения своей работы у меня были уроки. Я немного писала в своем дневнике и решала примеры. Днем я ходила за черникой с Лиззи и собрала почти, если не целую, кварту. Вечером я читала.

Wednesday, 19.

Сегодня утром у нас был описательный урок, и каждый из нас написал описание Фрутлендса.

Я написала следующее:—

«ФРУТЛЕНДС»

Это прекрасное место, окруженное холмами, зелеными полями и лесами, а неподалеку тихо течет река Стилл-Ривер. Отсюда видны горы Уачусетт и Монаднок, а также несколько домов и хлебных полей. Сам дом расположен в очень приятном месте. Позади него есть огород и несколько фруктовых деревьев. Слева — холм, на вершине которого пастбища и дорога. Впереди — небольшой сад, поля и дом на некотором расстоянии. Справа — большой амбар, поле с зерновыми и картофелем, леса и горы. Вокруг Фрутлендса много приятных мест для прогулок и ягодных полей, хотя ягоды еще не совсем созрели.

Думаю, здесь приятно жить.

ОБУСТРОЙСТВО СООБЩЕСТВА

Thursday, 20.

Сегодня утром у меня был урок с мистером Лейном, и я решала задачи на дроби. Я никогда ими не занималась, пока мистер Лейн не начал меня учить, и мне кажется, что в последнее время я узнала больше, чем когда-либо прежде. Думаю, я также понимаю то, что изучаю. Днем я принимала душ и шила. Миссис Лавджой приходила навестить маму и принесла с собой своего маленького ребенка. Я много с ним нянчилась. Шарлотта и Эллен Дадли заходили ко мне, и мы вместе сходили по делу к миссис Барнард. Там я познакомилась с Аделаидой Барнард. Мы все пошли в школьное здание и играли вместе. Вечером я немного пошила, а потом легла спать.

Sunday, 23.

Сегодня утром я чувствовала себя неважно, поэтому не пошла на чтения, а читала «Белинду» мисс Эджуорт. Днем я немного пошила, а мама вслух закончила читать «Посев и жатву». Потом я пошла искать чернику, но нашла совсем немного. Вернувшись, я поужинала, а после этого читала.

Monday, 24.

Сегодня у меня не было уроков, так как мистер Лейн был нездоров, а отец занят. Мама стирала, а мы с Луизой ей помогали. Потом я лущила горох к обеду. Вчера Кристи уехал. Думаю, он когда-нибудь вернется. Днем я прочитала часть «Мадемуазель Панаш». Затем я писала в своем дневнике и присматривала за Аббой. Потом мы с Уильямом гладили белье до самого ужина. Вечером я искала ягоды и довольно рано легла спать.

Tuesday, 25.

Сегодня утром я занималась уроками самостоятельно. Сделала урок французского и писала в дневнике. Потом немного пошила. Днем я сделала несколько маленьких подарков для Аббы, так как завтра у нее день рождения. Затем я сгребала сено. Вечером я читала «Бездомную Эллен».

Wednesday, 26.

День рождения Аббы. Мы не устраивали никаких празднеств, если не считать того, что вчера вечером я положила подарки в ее чулок, и она нашла их там сегодня утром. После завтрака отец и мистер Лейн отправились в Бостон с мистером Хекером. Уроков у нас не было. Я стирала, а трое других детей ходили на прогулку к мельнице. Я обустроила комнату для себя. Это будет моя комната, и я буду жить в ней одна. Затем я накрыла на обеденный стол. Дети вернулись только после обеда. Я приняла ванну, а потом раскладывала картинки для своего альбома. Поскольку мама собиралась в поле помочь с сеном, я присоединилась к ней, а поработав там некоторое время, пошла с Луизой искать ягоды. Мы нашли около пинты. Вечером я еще немного почитала «Бездомную Эллен».

Сегодня утром я встала довольно рано, приняла ванну, оделась и села писать дневник. Закончив, я спустилась вниз и позавтракала. После этого я пошла с Луизой и Уильямом собирать ежевику. Мы набрали около двух кварт. Вернувшись, я читала, а потом работала с Уильямом. Днем я писала и ходила к миссис Лавджой. Затем я приняла ванну и писала, после чего читала газеты. Вечером я играла.

POETRY

I never cast a flower away

The gift of one who cared for me

A little flower—a faded flower

But it was done reluctantly.

I never looked a last adieu

To things familiar but my heart

Shrank with a feeling almost pain

Even from their lifelessness.

I never spoke the word farewell

But with an utterance faint and broken

A heart with yearning for the time

When it should never more be spoken.

September, 6.

Думаю, мир был бы очень мрачным без книг. Я не могла бы без них жить. Я получаю такое удовольствие, читая прекрасные рассказы и стихи. Мне нравится слушать красивые слова и мысли. «Прекрасный» — мое любимое слово. Если мне что-то нравится, я всегда говорю, что это прекрасно. Это прекрасное слово. Я не могу описать его цвет. Мы с Луизой гуляли. Было бы приятно, если бы только было немного теплее. Вернувшись, мы сидели в нашей комнате. Я записала все красивые имена, которые мы смогли вспомнить, а вечером написала, какого они цвета.

[Здесь дневник Анны, написанный во Фрутлендсе, внезапно обрывается. Бесчисленные страницы были тщательно вырваны, и кое-где в сносках виден почерк мистера Олкотта, показывающий, что именно он уничтожил историю последних дней Фрутлендса, написанную пером его юной дочери. Это еще одно доказательство силы его чувств по отношению к Фрутлендсу и горького разочарования, которое время так и не смягчило. Его собственный дневник, написанный там, также был уничтожен. Похоже, этот опыт неудачи был для него слишком душераздирающим, чтобы позволить миру разделить его. Мы лишь кое-где получаем проблески, из которых можно составить картину Нового Эдема, где эти трансценденталисты воплощали в жизнь любимую теорию и обнаружили ее несостоятельность. У нас есть описание начала, полного энтузиазма и восторженной надежды. Занавес над остальным был опущен настолько тщательно, насколько это было возможно. Ее дневник начинается снова в 1846 году, но месяц не указан. В нем она упоминает момент, который раскрывает кое-что из философии мистера Олкотта. Она пишет: «Отец сказал, что если человек чего-то очень сильно хочет и много об этом думает, то он, вероятно, это получит».]

VIII ДНЕВНИК ЛУИЗЫ МЭЙ ОЛКОТТ ВО ФРУТЛЕНДСЕ [10]

1 сентября. — Я встала в пять и приняла ванну. Я люблю холодную воду! Потом у нас был урок пения с мистером Лейном. После завтрака я мыла посуду и бегала по холму до девяти часов, и у меня были мысли — там было так красиво. Делала уроки — писала, учила правописание и решала задачи; а мистер Лейн читал рассказ «Рассудительный отец». О том, как богатая девочка запретила бедной смотреть через забор на цветы и была груба с ней, потому что та была несчастна. Отец услышал, как она это сделала, и заставил девочек поменяться одеждой. Бедная была рада это сделать, и он сказал ей оставить одежду себе. А богатая была очень печальна, потому что ей пришлось носить старую одежду целую неделю, и после этого она стала добра к оборванным девочкам. Мне это очень понравилось, и я буду добра к бедным людям.

10. Когда ей было десять лет.

Отец спросил нас, что является самым благородным творением Бога. Анна сказала «люди», а я сказала «младенцы». Люди часто бывают плохими; младенцы — никогда. У нас был долгий разговор, и после него я почувствовала себя лучше и «прояснилась».

ГДЕ ВИСЕЛ ЧУЛОК АББЫ МЭЙ ВЕЧЕРОМ ПЕРЕД ЕЕ ДНЕМ РОЖДЕНИЯ Спальня Анны находится справа, рядом со спальней миссис Олкотт. На стене висят портреты «Маленьких женщин»

На обед у нас были хлеб и фрукты. Я читала, гуляла и играла до ужина. Вечером мы пели. Когда я ложилась спать, взошла луна, очень ярко светила и смотрела на меня. Мне было грустно, потому что я была сегодня груба и не слушалась маму. Я плакала, а потом почувствовала себя лучше и прочитала то стихотворение миссис Сигурни: «Я не должна дразнить свою мать». Я засыпаю, читая стихи — я знаю их очень много.

Четверг, 14-е. — Приходил мистер Паркер Пиллсбери, и мы говорили о бедных рабах. У меня был урок музыки с мисс П. Я ненавижу ее, она такая суетливая. Я бегала на ветру, играла в лошадку и чудесно провела время в лесу с Анной и Лиззи. Мы были феями, делали платья и бумажные крылья. Я «летала» выше всех. Вечером они говорили о путешествиях. Я думала об отце, который едет в Англию, и прочитала это стихотворение, которое нашла в стихах Байрона:—

“When I left thy shores, O Naxos,

Not a tear in sorrow fell;

Not a sigh or faltered accent

Told my bosom’s struggling swell.”

Когда я ложилась спать, пошел дождь, и он так приятно шумел по крыше.

Воскресенье, 24-е. — Отец и мистер Лейн уехали в Нью-Гэмпшир проповедовать. Было очень мило... Мы с Анной приготовили ужин. Вечером я читала «Векфильдского священника». Я была сегодня груба и плакала, когда ложилась спать. Я дала себе хорошие обещания и почувствовала облегчение в сердце. Если бы я только выполняла все, что обещаю, я была бы лучшей девочкой в мире. Но я этого не делаю, и поэтому я очень плохая.

(Бедная маленькая грешница! Она говорит то же самое в пятьдесят лет. — Л. М. О.)

8 октября. — Когда я проснулась, первой мыслью было: «Сегодня день рождения мамы: я должна быть очень хорошей». Я побежала, пожелала ей счастливого дня рождения и поцеловала ее. После завтрака мы вручили ей наши подарки. У меня был крестик из мха и стихотворение для нее.

У нас не было занятий, мы играли в лесу и собирали красные листья. Вечером мы танцевали и пели, а я читала рассказ о «Довольстве». Хотела бы я быть богатой, быть хорошей, и чтобы мы все были счастливой семьей в этот день.

Мы спели следующую песню:

SONG OF MAY

Hail, all hail, thou merry month of May,

We will hasten to the woods away

Among the flowers so sweet and gay,

Then away to hail the merry merry May—

The merry merry May—

Then away to hail the merry merry month of May.

Hark, hark, hark, to hail the month of May,

How the songsters warble on the spray,

And we will be as blith as they,

Then away to hail the merry merry May—

Then away to hail the merry merry month of May.

Я думаю, это очень красивая песня, и мы часто ее поем.

Четверг, 12-е. — После уроков я гладила. Мы все пошли в амбар и лущили кукурузу. Было очень весело. Мы работали до восьми часов и зажгли лампы. Приходил мистер Рассел. Мама и Лиззи едут в Бостон. Мне будет очень одиноко без милой маленькой Бетти, и никто не будет так добр ко мне, как мама. Я читала Плутарха. Я сочинила стишок про закат:—

“Softly doth the sun descend

To his couch behind the hill,

Then, oh, then, I love to sit

On mossy banks beside the rill.”

Анне показалось, что это очень хорошо; но мне не очень понравилось.

Пятница, 2 ноября. — Мы с Анной делали работу. Вечером мистер Лейн спросил нас: «Что такое человек?» Вот наши ответы: человеческое существо; животное с разумом; творение; тело; душа и разум. После долгого разговора мы легли спать очень уставшими.

(Неудивительно, после того как они переделали всю работу и утруждали свои маленькие умы такими уроками. — Л. М. О.)

Образец вегетарианских вафель, использовавшихся во Фрутлендсе:—

Vegetable diet

and sweet repose.

Animal food and

nightmare.

Pluck your body

from the orchard;

do not snatch it

from the shamble.

Without flesh diet

there could be no

blood-shedding war.

Apollo eats no

flesh and has no

beard; his voice is

melody itself.

Snuff is no less snuff

though accepted from

a gold box.

Вторник, 20-е. — Я встала в пять, после завтрака помыла посуду, а потом помогала маме работать. Мисс П. уехала, а Анна в Бостоне с кузиной Луизой. Днем я присматривала за Аббой (Мэй). Вечером я делала красивые вещи для своей куклы. У отца и мистера Л. был разговор, и отец спросил нас, видим ли мы причину для того, чтобы нам разделиться. Мама хотела этого, она так устала. Мне здесь нравится, но не школьная часть или мистер Л.

Одиннадцать лет. Четверг, 29-е. — Это был день рождения отца и мой. У нас было несколько приятных подарков. Мы играли в снегу перед школой. Мама читала «Розамунду», пока мы шили. Вечером отец спросил нас, какой недостаток больше всего нас беспокоит. Я сказала, что мой дурной характер.

Я сказала маме, что мне нравится, когда она пишет в моей книге. Она сказала, что напишет еще, и написала это, чтобы помочь мне:—

«Дорогая Луи, твой почерк улучшается очень быстро. Старайся и не торопись. Мне нравится, что ты делаешь наблюдения о наших разговорах и своих собственных мыслях. Это помогает тебе выражать их и понимать саму себя. Помни, дорогая девочка, что дневник должен быть воплощением твоей жизни. Пусть он будет записью чистых мыслей и добрых дел, тогда ты действительно будешь драгоценным ребенком своей любящей матери».

10 декабря. — Я сделала уроки и гуляла днем. Отец читал нам дорогого «Путь паломника». Мистер Л. был в Бостоне, и мы были рады. Вечером у отца, мамы, Анны и меня был долгий разговор. Я была очень несчастна, и мы все плакали. Мы с Анной плакали в постели, и я молилась Богу, чтобы он сохранил нас всех вместе.

IX ОСЕННЕЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ

Как знает любой, у кого есть опыт в фермерстве, истинный дух фермера проявляется в человеке, который принимает разочарование от скудного урожая, несмотря на свои мечты об обильной жатве, и, усердно работая, берет от него все, что может.

Урожаи во Фрутлендсе переживали много превратностей. Не успевал урожай подать хоть какие-то надежды, как его снова запахивали в землю, чтобы, как они говорили, обогатить почву. Этот метод не способствовал наполнению зимних закромов необходимыми овощами, и по мере приближения осени в идеальную гармонию сообщества единомышленников начало прокрадываться легкое разочарование. В начале сентября мистер Олкотт и Чарльз Лейн отправились в поездку в поисках новобранцев. Они поехали в Провиденс и провели вечер в беседе с миссис Ньюкомб и некоторыми ее друзьями, во время которой мистер Олкотт сказал, что, поскольку конкуренция сделала возможности такими большими, они могут воспользоваться этой возможностью, чтобы поехать в Нью-Йорк. Чарльз Лейн тогда высказался и сказал, что нет другого возражения, кроме нехватки средств, после чего компания внесла необходимую сумму. Пишучи об этом Олдему, Чарльз Лейн комментирует увиденное: «Мы пошли завтракать в Грэм-хаус, где обнаружили людей, если не совсем, то наполовину живых», и снова: «Количество живых людей среди 300 000 жителей Нью-Йорка очень мало». Во время этого визита они ходили к миссис Л. М. Чайлд, которая дала следующее описание этого события:

«Через день или два после того, как [Теодор] Паркер уехал, Олкотт и Лейн зашли навестить меня. Я спросила: «Что привело вас в Нью-Йорк?» «Не знаю», — сказал мистер Олкотт; «кажется чудом, что мы здесь». Мистер Чайлд и Джон Хоппер пошли послушать дискуссию между ними и У. Х. Чэннингом. Я спросила мистера Чайлда, о чем они говорили. «Лейн разделил человека на три состояния — бессознательное, сознательное и подсознательное. Бессознательное — это состояние свиньи; сознательное — это крещение водой; а подсознательное — это крещение огнем». Я рассмеялась и сказала: «Ну, как вся эта дискуссия повлияла на твой ум?» «Знаешь, после того как я послушал их несколько минут, будь я проклят, если я вообще знал, есть ли у меня какой-то ум». Дж. Х. остался немного дольше, хотя ушел в самый разгар. Он сказал, что они говорили о разуме и теле. «Что они сказали?» «Ну, Чэннинг, казалось, думал, что есть какая-то связь между разумом и телом; но эти бостонские ребята, насколько я мог их понять, казалось, думали, что тело — это все обман!»»

Существует история, что по возвращении из Нью-Йорка они отправились на пароходе в Нью-Хейвен. Все деньги, которые были внесены миссис Ньюкомб и ее друзьями, закончились, но философов это не беспокоило. Они совершенно безмятежно сели на лодку и, когда она отправилась, сидели на палубе, наслаждаясь бризом. Билетер подходил к каждому пассажиру за билетом, и когда он подошел к мистеру Олкотту и мистеру Лейну, сидевшим там в своих льняных костюмах, он попросил их предъявить свои. Совершенно невозмутимо мистер Олкотт ответил, что у них нет денег или бумаг, но они вполне охотно оплатят проезд, обратившись к пассажирам и экипажу с небольшой беседой в салоне. Говорят, что в ответ язык билетера был не таким вежливым, как следовало бы.

Все это было очень приятно — бродить и показывать миру свои льняные туники и вести беседы, чтобы просветить людей относительно будущих чудес Нового Эдема, но в тот день, когда они покинули Фрутлендс, Джозеф Палмер уехал присматривать за своим скотом в Но-Таун, а урожай ячменя был скошен и ждал уборки. Бедная миссис Олкотт смотрела на него тревожными глазами. Зернохранилище было почти пусто, а этот ячмень означал еду. Она могла забыть о себе, но не могла игнорировать нужды своих детей. Кристофер Грин, Ларнед и Бауэр тоже были в отъезде. Ячмень лежал там, и некому было убрать его в надежное укрытие. На следующий день она снова посмотрела на него с упавшим сердцем. Когда день клонился к вечеру, черные тучи закрыли небо, и вспышки молний с пугающей быстротой прорезали их. Тогда миссис Олкотт приняла быстрое решение. Собрав все корзины, которые смогла найти, она с помощью детей отнесла их на ячменное поле, и в горячей спешке они собрали ячмень в корзины, перетащили их в зернохранилище, а затем побежали обратно так быстро, как только могли, за новой порцией. Так они работали изо всех сил, и когда разразилась буря, они успели спасти достаточно, чтобы продержаться по крайней мере несколько недель.

Так что если миссис Олкотт и не хватало, как говорил Лейн, духовной проницательности, то, к счастью для них, у нее была практическая дальновидность, от которой они все получили пользу.

Следующее письмо к мистеру Олдему свидетельствует о тенденции дел в сообществе:—

Fruitlands, Harvard, Mass.,

September 29, 1843.

По прибытии домой мы узнали, что в наше отсутствие заходило несколько друзей и незнакомцев, среди них С. Бауэр, Паркер Пиллсбери и знакомый, мистер Хэмонд из Нью-Ипсуича в штате Нью-Гэмпшир. Посчитав последнего достойным внимания, мы отправились навестить его, расстояние около двадцати пяти миль. Он женат на экзотерической жене с хорошими хозяйственными качествами; он построил своими руками добротный коттедж, будучи искусным мастером, и, кроме того, обладает достойным талантом к портретной живописи, который оценивает скромно, не осознавая своего смирения. После Эдварда Палмера это человек, который, как я думаю, мог бы стать одним из нас. Он представил нас в двух домах четырем женщинам, которые, если рассматривать их жизненно, составляют вместе с ним весь город. Наш визит туда принесет пользу, ибо, хотя они читали мои письма, напечатанные прошлой зимой в газетах, присутствие живого человека — вещь гораздо более реальная. Я видел, что их добрые намерения были значительно поощрены. Я не мог отговорить старшую от обещания никогда больше не пробовать плоти, к чему я был скорее склонен из-за ее лет....

В прошлую субботу Анна Олкотт самым великодушным образом прошагала своими маленькими ножками четырнадцать миль примерно за пять часов до старого Конкорда, где наши друзья, по-видимому, пребывали в довольно сонном состоянии с момента нашего отъезда. Во вторник мы вернулись пешком и совершили нечто значительное для освобождения животных усилиями тринадцатилетней героини. Мистер Эмерсон, я думаю, довольно статичен: он сошел с «Железной дороги прогресса» и является лишь элегантным, добрым наблюдателем всех, кто проходит мимо, и отмечает их облик, пока они остаются в поле зрения; конечно, когда они прибывают на новую станцию, они исчезают для него. Я вижу, что мистер Джон Стерлинг посвящает ему свою новую трагедию «Страффорд»: не такая уж тревожная честь! Я полагаю, что Томас Карлейль со всеми своими знаменитыми разговорами еще не ведет людей прочь от их бед. Эти достойные и просвещенные писаки мало что сделают для спасения нации. Некоторые есть, я надеюсь, из более реального твердого металла....

ВНЕШНЯЯ КУХНЯ

Сэмюэл Бауэр еще не получил вашу записку, так как я не уверен, где он. Он, по-видимому, не смог долго выносить предложение Джозефа Палмера о земле и т. д., это было так уединенно. Он заходил сюда, когда мы были в нашем долгом путешествии, по пути в Лоуэлл, «Манчестер Новой Англии». Если его цели высоки, а голова ясна или руки эффективны, он не сможет далеко уйти от нас; но странником, несомненно, ему должно быть позволено быть. Абрахам [Абрам Эверетт] приходит и уходит с некоторым уважением к закону внутри него; он сейчас занят нашим поздним сеном, кукурузой, гречихой и т. д.

Какова будет наша судьба, я никак не могу угадать. Мистер Олкотт предъявляет такие высокие требования ко всем людям, что немногие, вероятно, останутся, даже из его собственной семьи, если он не сможет стать более терпимым к недостаткам. Он художник в человеческом характере, требующий, чтобы каждый художник был Микеланджело. Он также не хочет содержать больницу или даже школу, а хочет быть окруженным Мастерами — Мастерами Искусства, одного великого Искусства человеческой жизни. Я полагаю, что такой стандарт вскоре опустошил бы ваш «Конкордиум», так же как и любой другой дом, который вы, я полагаю, называете по намеку «Дискордиумами» или, более элегантно, «Дискордиями». Я предлагаю провести еще по крайней мере одну зиму в Новой Англии, чтобы больше узнать в среднем, что они собой представляют, так как последняя была особенно суровой. Я ходил в этих нескольких поездках в простой тунике и льняной одежде и намерен носить их так долго, как смогу. У нас было прекрасное лето из трех месяцев, и, кажется, наступает прекрасная осень. Сегодня утром сильный мороз, но мы приняли ванну, как обычно, на открытом воздухе в серых сумерках в половине шестого. Здоровье, великое внешнее условие, все еще сопутствует мне, каждый незнакомец оценивает меня на десять или двенадцать лет моложе, чем я есть; так что если таковы эффекты климата, я действительно могу быть счастлив, ибо моя молодость — это не только видимость — я чувствую себя таким же бодрым и мальчишеским, как выгляжу, что, как я нахожу, является отличным подтверждением моих утверждений о диете и т. д. Это ошеломляет скептиков и заставляет их эгоистичные мысли работать....

Надеясь, что все умы трудятся таким образом, давайте, мой дорогой друг, действовать так, как будто весь хороший прогресс зависит от нас, и неизменно представлять чистое сердце Вечной Любви, изливая нашу полную меру в яснейшем Свете; в чем я есть

Thine truly,

Chas. Lane.

Абрахам только что уведомил меня, что есть работа в поле, так что я должен идти.

Джозеф Палмер предложил свой старый дом в Но-Тауне Сэмюэлу Бауэру в качестве убежища, в котором можно испытать его теорию о преимуществах, которые можно получить, приучив тело жить без изнуряющего бремени одежды. Опыт Бауэра в этом направлении во Фрутлендсе не был удовлетворительным или убедительным, так как только ночью он мог проводить эксперимент, и тогда они настаивали на том, чтобы он надевал белую одежду для своих странствий на открытом воздухе. Даже это вызывало волнение в округе, и рассказы о белом призраке, бродящем по склону холма, вызывали большую тревогу, и несколько раз из деревни выходил отряд, чтобы разобраться в этом деле. В Но-Тауне он мог быть в одиночестве. Находясь там, он написал ряд статей для «Либератора», в одной из которых предсказал полное возрождение человека, «если мы сможем избавить кухню от ее ужасов и сохранить наши столы свободными от изувеченных трупов».

В другом письме Лейн пишет Олдему:—

... В настоящее время я нахожусь в таком положении. Все люди, которые присоединились к нам летом, по той или иной причине ушли, они говорят, из-за деспотичной манеры мистера Олкотта, которую он интерпретирует как их неспособность соответствовать требованиям Духа. Джозеф Палмер, который выполнял и выполняет нашу фермерскую работу из любви, все еще остается в том же отношении, что и всегда.

Палмер говорит, что, однажды объявив эту землю свободной, мы никогда не должны отступать, по крайней мере, пока работа не будет должным образом проверена. При всем этом следует сказать, что миссис Олкотт не имеет спонтанной склонности к большей семье, чем ее собственная естественная, о духовных связях она ничего не знает, хотя, чтобы сохранить все вместе, она делает и пошла бы на многое внешнее и внутреннее усилие. Я надеялся, что покончил с денежными делами, но, кажется, меня не отпустят. Урожаи, я полагаю, не покроют всех обязательств, которые ожидалось ликвидировать, и против того, чтобы влезать в долги дальше, я настроен самым решительным образом.... Вы заметите, что у меня, как и у вас, небольшая кучка неприятностей; не настолько тяжелых, чтобы довести меня до объединения с нашими друзьями, Шейкерами, но достаточно, чтобы вложить эту мысль в голову, как вы видите. Среди всех этих событий и болезни Уильяма, который лежит в постели восемь или десять дней с чем-то вроде желчной лихорадки, я не лишен утешительной надежды, что некоторая мера духовной пользы связана с нашими неясными делами.

Yours most affectionately,

Charles Lane.

Во время недавнего пешего визита в Роксбери я обнаружил, что число людей в Брук-Фарм значительно уменьшилось. Не знаю, что они скажут на мое письмо, если увидят его в «Новом веке», но неважно.

С этого момента столкновение воль нарушило безмятежность Фрутлендса. Чарльз Лейн, подавленный ходом событий и чувством неудачи, видя впереди дальнейшие финансовые осложнения, начал серьезно рассматривать план жизни, принятый Шейкерами, чьи полные зернохранилища и сеновалы свидетельствовали о системе, которая обеспечивала изобилие для людей и животных и давала время для чередования работы и медитации. Он начал говорить об этом мистеру Олкотту и подталкивал его к более монашеской жизни, а затем предложил им присоединиться к ним. То, что он имел большое влияние на мистера Олкотта, очевидно, и миссис Олкотт, которая полностью осознавала это, становилась беспокойной, а затем встревоженной.

Пишучи Олдему, Лейн продолжал останавливаться на миссис Олкотт. Однажды он написал: «Миссис Олкотт перешла от светского к трудолюбивому порядку, но ей предстоит осознать много внутреннего опыта. Ее гордость еще не искоренена, и ее своеобразная материнская любовь ослепляет ее ко всему остальному — кого она не ослепляет на время?» [11]

11. «Бронсон Олкотт» Сэнборна.

И он приписывает неудачу других людей присоединиться к эксперименту в значительной степени миссис Олкотт, «которая клянется, что ее собственная семья — это все, ради чего она живет». Никакая такая узкая цель, добавляет Лейн, не вдохновляла его; и он винит мистера Олкотта за то, что тот слишком прислушивается к своим семейным привязанностям и слишком много внимания уделяет тому, что скажет этот ангел-хранитель Англии среднего класса, миссис Гранди.

Говоря о мистере Олкотте, он жалуется, что «постоянство к жене и непостоянство к Духу навсегда омрачили его жизнь».

Бедная миссис Олкотт, бедная «Марми», как называли ее дочери! — в своей верности она почти стерла пальцы до костей без всякой благодарности за это. Ее дни проходили без какой-либо помощи, чтобы облегчить физический труд. Сначала они говорили, что ни одна лампа не может осветить Фрутлендс, потому что масло содержит животный жир, и можно использовать только восковые свечи, и то лишь несколько штук. Но миссис Олкотт тогда взбунтовалась. Как она могла шить и чинить одежду при таком плохом свете? В этом был какой-то смысл, поэтому одна маленькая лампа была принесена во Фрутлендс специально для нее. Философы пытались сидеть в темноте, но один за другим пытались найти какой-нибудь предлог, чтобы присоединиться к ней за швейным столом, и лампа миссис Олкотт горела ярко и ровно, как символ ее собственного истинного и верного сердца.

Эллери Чэннинг сказал: «Миссис Олкотт была одним из самых утонченных людей из всех моих знакомых. Спустя годы она сказала мне, что в 1843–44 годах опасалась за рассудок своего мужа; он делал такие странные вещи, не зная, насколько они нелепы; носил только льняную одежду и парусиновые туфли, и ел только овощи».

26 ноября 1843 года Лейн писал Олдему из Фрутлендса:—

«Из-за душевных волнений и телесных недугов я провел время менее счастливо, чем обычно. Уильям целый месяц болел желчной лихорадкой, так что он не мог даже посидеть в постели ни минуты. Мне приходилось ухаживать за ним, страдая от рук, которые были такими потрескавшимися и больными, что я был немногим более способен, чем пациент. Затем пришло известие от мистера [Сэмюэла Дж.] Мэя, что он не выплатит вексель, на котором поставил свою подпись; так что денежные дела и частная собственность снова возвращаются ко мне на время. После этого последовали бесконечные дискуссии, сомнения и предвкушения относительно нашей судьбы. Они все еще висят над нами. Но посреди них миссис Олкотт уведомляет, что уступает желаниям своих друзей и удалится в дом, который они предоставят для нее и ее четырех детей. Поскольку она заберет с собой всю мебель, это действие неизбежно оставляет меня одного и нагого в новом мире. Конечно, мистер А. и я не могли оставаться вместе без нее. Быть «тем дьяволом, пришедшим из Старой Англии, чтобы разлучить мужа и жену», я не буду, хотя это могло бы доставить удовольствие Новой Англии иметь возможность сказать это. Так что вы заметите, что разлука возможна. Действительно, я верю, что при данных обстоятельствах она теперь неизбежна».

Мистер Сэнборн говорит в своих «Мемуарах Бронсона Олкотта»:—

«Те, кто читает «Трансцендентальный овес» Луизы, увидят по ее именам «Тимон Лев» для Лейна и «Авель Агнец» для Олкотта, что она смотрела на своего отца скорее как на жертву Лейна в неудаче «Фрутлендса». Не признавая этого, беспристрастный наблюдатель скажет, что у Лейна была более сильная воля и гораздо более прозаическая натура; что он решал большинство вопросов для своих соратников в обеих странах и что с ним было довольно трудно ладить. Ни его первая жена, ни Райт, ни миссис Олкотт, ни сам Олкотт, ни Шейкеры из Гарварда, ни, наконец, Олдем не могли вполне ему угодить. Он переубедил Олкотта, который был хорошим фермером и механиком, принять невозможные способы ведения хозяйства на ферме «Фрутлендс», и многое из их причуд в одежде и еде, кажется, исходило от Лейна и его английских друзей. Миссис Олкотт, когда снова обосновалась в своем собственном доме в Конкорде в начале 1845 года, предложила Лейну дом там, и он пробовал это некоторое время следующим летом, но все еще жаловался, как и во «Фрутлендсе», что она хотела держать свою семью маленькой и создавала неудобства для гостей. Зная характер миссис Олкотт хорошо в последние двадцать лет ее жизни, я не могу поверить, что это когда-либо было правдой о ней. Она была воплощением гостеприимства, бедна или богата; и это, должно быть, был собственный индивидуализм Лейна, который делал его недовольным.

КОМНАТА ЧАРЛЬЗА ЛЕЙНА Старый сундук из воловьей кожи, в котором некоторые из самых ценных книг были отправлены из Лондона; также старый сундук, в котором хранилось белье. Прялка принадлежала бывшему владельцу.

«Суровость зимы в Новой Англии способствовала распаду сообщества «Фрутлендс», но не была единственной причиной его развала. Нехватка организаторских способностей для контроля над постоянным потоком эгоизма, а также бескорыстных причуд его последователей была реальной причиной. Ничто, на самом деле, не могло быть более жалким, чем провал этого многообещающего эксперимента».

Мистер Олкотт писал в своем дневнике об Эмерсоне: — «Много значит иметь видение зрячего глаза. Если бы большинство людей обладало этим, полезная рука также была бы наделена новой ловкостью. Эмерсон видит меня, знает меня и больше всех других помогает мне — не шумной похвалой, не низкими призывами к интересу и страсти, а обращая взор других к моей позиции в разуме и природе вещей. Только люди с подобным видением могут понимать и советовать друг другу. Человек, чья цель и действие требуют лишь дня или часа для их завершения, мало что может сделать, советуя тому, чьи цели требуют лет для их осуществления. Только Эмерсон, в этот век, знает меня из всех, кого я нашел. Что ж, не каждый находит одного человека, одного настоящего человека насквозь. Многие живут и умирают в одиночестве, известные только своим потомкам спустя столетие».

Как он вспоминал это сейчас! Он был в смятении и встревожен сверх меры. Все его прекрасные мечты таяли одна за другой. Все, казалось, ускользало из его рук. Большинство урожаев погибло; — восторженные любители «Новизны» оказались фальшивыми и ускользнули, когда приближалась холодная погода. Все его чудесные планы сошли на нет. Он обещал миру видение нового Эдема: он верил, что он может существовать: он работал для него всей душой: ему нечего было показать, кроме неудачи. Останется ли его друг Эмерсон с ним в его муках? Он верил, что останется, и все же как встретить своего друга? Как посмотреть в лицо миру?

Холод проникал в старый дом. Уильям Лейн лежал больной в своей комнате, и его отец присматривал за ним. Все были с тяжелым сердцем. Было уже поздно, в январе, когда Чарльз Лейн и его сын переехали к Шейкерам. После этого мистер Олкотт удалился в свою комнату, как он думал, чтобы встретить конец. Мистер Сэнборн говорит нам: «Окончательное изгнание из этого Рая почти стоило мистеру Олкотту жизни. Он удалился в свою комнату, отказался от еды и был на грани смерти от горя и воздержания, когда его жена убедила его остаться подольше в этом неблагодарном мире».

Эта молитва была написана в его дневнике после ухода из Фрутлендса: «Свет, о источник света! Дай Ты своему слуге, сидящему в недоумениях этой окружающей тьмы. Держи Ты его твердо к Себе, к истине и к самому себе; и в Свое должное время дай ему ясно увидеть работу, для которой Ты так медленно готовишь его, доказывая тем временем его веру в Себя и в его ближних».

«Должен ли я сказать вместе с Песталоцци, что я не был создан этим миром, ни для него, — почему же я помещен в него, если оказался непригодным? И мир, который нашел его таким, не спрашивал, была ли это его вина или чья-то еще; но он ударил его железным молотом, как каменщик разбивает старый кирпич, чтобы заполнить щель».

«Это неудача, когда идея человека губит его, когда он становится карликом и убит ею; но когда он постоянно растет благодаря ей, всегда верен ей и не теряет ее из-за каких-либо частичных или немедленных неудач — это успех, каким бы он ни казался миру».

Говоря об эксперименте во Фрутлендсе, мистер Сэнборн говорит:—

«Он принес свои собственные компенсации и оставил всю семью Олкотт богаче, а не беднее после этого романтического опыта с его печальным завершением. Он подготовил Олкотта к тому, чтобы терпеливее встречать бури поздней жизни, и лучше подготовить свою дочь, которая была его лучшим даром миру, к ее выдающемуся служению. И «Фрутлендс» будут помнить, возможно, дольше, чем большинство приключений, которые ожидали это романтическое семейство в его жизненном путешествии....»

«Было некоторое основание для отчаяния Олкотта во «Фрутлендсе» и для неудач, которые преследовали его после процветающей Храмовой школы в Бостоне. Эмерсон, самый мягкий и наименее требовательный из людей, глядя на ситуацию своего друга через несколько лет после эксперимента во «Фрутлендсе», записал в своем личном дневнике —

СПАЛЬНЯ Где мистер Олкотт почти поддался отчаянию из-за провала своего «Нового Эдема»

««Положение мистера Олкотта! Самая утонченная и самая передовая душа, которая у нас была в Новой Англии; которая заставляет все другие души казаться медленными, дешевыми и механическими; человек такой любезности и величия, что в разговоре все остальные, даже интеллектуалы, кажутся резкими, борющимися за победу и сердитыми — в то время как он обладает неизменной сладостью музы! Но поскольку он не может зарабатывать деньги своим разговором или пером, или школьным учительством, или бухгалтерией, или редактированием, или какой-либо низостью — нет, именно по этой причине, что он опережает своих современников, выше их и держит себя в стороне от магазинных снисхождений и искусств, к которым они опускаются — или, к несчастью, не нуждаются в том, чтобы опускаться, но находят себя, так сказать, рожденными для них; поэтому единодушное мнение судей Новой Англии таково, что этот человек должен умереть! Мы не приговариваем его к болиголову или удушению — мы слишком лицемерны и трусливы для этого. Но мы не менее верно обрекаем его, отказываясь протестовать против этого приговора или объединиться, чтобы спасти его и поставить его на должности, подходящие для него и полезные для Государства»».

Стихотворение, написанное мистером Олкоттом под названием «Возвращение», может подобающим образом завершить эту главу:—

“As from himself he fled

Outcast, insane,

Tormenting demons drove him from the gate:

Away he sped,

Casting his joys behind,

His better mind:

Recovered,

Himself again,

Over his threshold led,

Peace fills his breast,

He finds rest,

Expecting angels his arrival wait.”

X В ПОСЛЕДУЮЩИЕ ГОДЫ

Более чем через тридцать лет после неудачи во Фрутлендсе миссис Кэролайн Шерман из Чикаго услышала от мистера Олкотта его историю, какой он видел ее в более поздние годы. Она говорит:—

«Однажды в Конкорде мистер Олкотт согласился рассказать о своем опыте во Фрутлендсе, и в течение двух часов он развлекал небольшую компанию с самым счастливым юмором, рассказывая историю своих усилий по реализации идеального сообщества. Вместе с Чарльзом Лейном он приобрел участок на северной стороне песчаного холма в Гарварде и начал с идеи гостеприимно приветствовать в своем сообществе любого человека, который просил о приеме. Мистер Олкотт описал различные виды причудливых персонажей, которые приходили жить с ними, привлеченные прелестями Утопии и Аркадии вместе взятых. Разрешалась только растительная диета; ибо права животных на жизнь, свободу и стремление к счастью составляли фундаментальный принцип их конституции. Это не только отрезало их от говядины, но и от молока и яиц. Молоко принадлежало теленку, а цыпленок имел право на свое существование так же, как и младенец. Даже гусениц, которые заражали яблони, нельзя было беспокоить. У них было столько же прав на яблоки, сколько у человека. К сожалению, сельскохозяйственные работы начались только в июне, и единственным урожаем, который был ценен как зависимость, был ячмень; но философы не дрогнули при мысли об исключительно ячменной диете. Время от времени они задумывались о том, что им делать с обувью, когда та, что у них была, износится; ибо лишение коровы ее кожи было преступлением, которое нельзя было терпеть. Урожай ячменя был поврежден при уборке, и вскоре реальная нужда смотрела им в лицо. Это бремя тяжелее всего легло на миссис Олкотт, ибо, как хозяйке, в ее обязанности входило готовить три раза в день. Они оставались во Фрутлендсе до середины зимы в ужасной нищете, все гости разъехались, когда провизия исчезла. Друзья пришли на помощь, и, заключил мистер Олкотт с ноткой пафоса в голосе: «Мы посадили наших четырех маленьких женщин на воловьи сани [12] и отправились в Конкорд. Так угасла одна из мечтаний моей юности. Я дал вам факты, как они были; Луиза дала комическую сторону в «Трансцендентальном овсе»; но миссис Олкотт могла бы дать вам трагическую сторону»».

12. На самом деле они отправились в Конкорд не на воловьих санях, а в Стилл-Ривер, где прожили год в доме под названием «Кирпичные концы», принадлежавшем семье Лавджой. Затем они переехали в Конкорд, где Орчард-хаус теперь стоит как памятник более поздним годам.

Оды, адресованные Олкотту Торо и Лоуэллом, следует вспомнить в связи с этими воспоминаниями о его более поздних годах:—

THE HILLSIDE HOUSE

BY HENRY DAVID THOREAU

Here Alcott thought,—respect a wise man’s door!

No kinder heart a mortal form e’er held;

Its easy hinges ope forevermore

At touch of all,—or fervid Youth or Eld.

A mounting sage was he, and could essay

Bold flights of hope, that softly fed his tongue

With honey; then flew swift that happy day,

As tranced in joy on his pure themes we hung.

He knew the Scholar’s art; with insight spent

On Plato’s sentence, that best poesy,

And calm philosophy, his soul intent

Cleared the grey film of Earth and Air and Sea.

He might have lapsed,—but Heaven him held along,—

Or splendrous faded like some sunset dream;

But long shall live! though this bare, humble song

Gains not his dignity,—nor rounds its theme.

He’ll dwell (doubt not) in that fond, wished-for Land,

Where the broad Concave’s stars unquailing bloom;

The guest of angels, that consolers stand,—

Sweetly forgot in light Earth’s lowly tomb.

Then may I wait, dear Alcott, of thy court,

Or bear a mace in thy Platonic reign!

Though sweet Philosophy be not my forte,

Nor Mincio’s reed, nor Learning’s weary gain.

ODE TO ALCOTT[13]

BY JAMES RUSSELL LOWELL

Hear him but speak, and you will feel

The shadows of the Portico

Over your tranquil spirit steal,

To modulate all joy and woe

To one subdued, subduing glow;

Above our squabbling business hours,

Like Phidian Jove’s, his beauty lowers,

His nature satirizes ours;

A form and front of Attic grace,

He shames the higgling market-place,

And dwarfs our more mechanic powers.

What throbbing verse can fitly render

That face so pure, so trembling-tender?

Sensation glimmers through its rest,

It speaks unmanacled by words,

As full of motion as a nest

That palpitates with unfledged birds;

‘Tis likest to Bethesda’s stream,

Forewarned through all its thrilling springs,

White with the angel’s coming gleam,

And rippled with his fanning wings.

* * * * *

Himself unshaken as the sky,

His words, like whirlwinds, spin on high

Systems and creeds pellmell together;

‘Tis strange as to a deaf man’s eye,

While trees uprooted splinter by,

The dumb turmoil of stormy weather;

Less of iconoclast than shaper,

His spirit, safe behind the reach

Of the tornado of his speech,

Burns calmly as a glowworm’s taper.

13. Из «Этюдов для двух голов».

Как мистер Олкотт остро страдал от катастрофического окончания сообщества «Фрутлендс», так же страдал и Чарльз Лейн. Заветный идеал возрождения мира ярким примером был разрушен без возможности восстановления. Опечаленный и разочарованный, он вернулся в Олкотт-хаус в Англию.

Пишучи Торо из Лондона в 1848 году, Эмерсон дает его описание. Он говорит: «Я пошел в прошлое воскресенье впервые увидеть Лейна в Хэме и обедал с ним. Он был полон дружелюбия и гостеприимства; у него школа из шестнадцати детей, одна леди в качестве матроны, затем Олдем. Это все домохозяйство. Они выглядели просто комфортно». Матроной, о которой здесь идет речь, была, несомненно, мисс Ханна Бонд, которая жила в сообществе Оуэна в Хармони-Холле, и в свое время Лейн отбросил свой антагонизм к семейным узам и женился на ней. Но из его писем Джозефу Палмеру очевидно, что его жизненный опыт никогда не давал ему свободы от вопросов денег и собственности. Он вложил все свое состояние в эксперимент во Фрутлендсе как «подношение Вечному Духу». Чувствуется нотка горечи в нем из письма, написанного Райтом Олдему, в котором он говорит: «Мне сказали, что мистер Лейн говорит, что Олкотт — непрактичный мечтатель или что-то равнозначное этому. Увы! как далеко нам придется зайти, чтобы найти тех, кто выскажет то же мнение о Ч. Л. [Чарльзе Лейне] и У. О. [Уильяме Олдеме] и других, кого я мог бы упомянуть! Иногда я почти подозреваю это о себе. Мир решил довольно верно. Я начинаю уважать его решение и подозревать свое собственное».

И из следующего абзаца боль и разочарование разочарованной жизни проявляются с бесконечным пафосом, как говорит Райт: «Так или иначе, я, кажется, решил, что мне суждено умереть, чего я жду с надеждой, а не с ужасом». «Что я когда-либо сделал?» — спрашивает он и отвечает с горечью: «Ничего, абсолютно ничего! Я мечтал только о великих делах. Пусть я никогда больше не пытаюсь сделать то, что выше сил моего существа».

Фрутлендс был оставлен в руках Джозефа Палмера, который купил его у Чарльза Лейна. Последний, полностью осознавая проницательный здравый смысл, который скрывался под эксцентричной внешностью, убеждал Джозефа Палмера присоединиться к нему в основании более крупного Сообщества, соединив ферму в Леоминстере с фермой Фрутлендса как базу, на которой можно было бы разработать схему, обещающую некоторую меру успеха. Они составили следующую бумагу, и она была должным образом подписана и скреплена печатью:—

Поскольку желательно сформировать Ассоциации благонамеренных лиц для удовлетворения их физических и умственных потребностей, для поддержки бесплатной школы для молодежи и дома для престарелых, обездоленных и нуждающихся, и поскольку капитал в сто долларов для каждого участника считается достаточным для начала такой Ассоциации, Мы, нижеподписавшиеся, соглашаемся на покупку поместий в Леоминстере и Гарварде, штат Массачусетс, с целью формирования такой Ассоциации, которую мы предлагаем начать с первого января следующего года, в размере пяти тысяч долларов капитала, впоследствии расширяемого путем добавления новых акций для покупки большего количества недвижимости по усмотрению акционеров, собравшихся в первый понедельник января каждого года, так что все заинтересованные лица будут иметь равные права, владея только одной акцией. Имущество, имеющееся в наличии для этой цели, состоит из Земли и Зданий в Леоминстере и Гарварде, всего около 190 акров, вместе со Скотом, Инструментами, Провизией и т. д., необходимыми для выполнения указанного замысла, удерживаемыми на имя Джозефа Палмера.

Joseph Palmer.

Charles Lane.

August 18, 1846.

Однако этот же проницательный здравый смысл, очевидно, мешал воплощению данного плана в жизнь, поскольку Чарльз Лейн в своем письме жаловался, что на его обдумывание было потрачено так много времени, что он больше не может оставаться в Америке, и отплыл в Англию, оставив своего сына Уильяма с шейкерами. Примечательным доказательством доверия, которое члены Сообщества оказывали Джозефу Палмеру, является то, что его хотел видеть своим партнером не только Чарльз Лейн, но и Сэмюэл Бауэр, который убеждал его вместе основать Сообщество в более умеренном климате, где он мог бы реализовать свои убеждения относительно отказа от всей верхней одежды. Но Палмер уже достаточно насмотрелся на трансценденталистов, чтобы осознать преимущества управления собственным Сообществом, чем он и занимался более двадцати лет в странной, беспорядочной манере. У него не было названия для этого, и он никогда не искал новобранцев, но никогда не закрывал свою дверь перед путниками, и два больших железных котелка — один с печеными бобами, а другой с картофелем — всегда были наготове для бедных и голодных. И так, в скромной манере, Джозеф и Нэнси Палмер воплощали некоторые идеалы, заложенные во Фрутлендсе трансценденталистами. Кэлвин Уорнер жил там время от времени на протяжении многих лет, старая вдова Уэббер искала там убежища, и многие приходили и уходили. Жители Гарварда называли это место приютом для бродяг, а его самого — «старым евреем Палмером»; но любой, кто берет на себя труд внимательно присмотреться к его жизни, обнаружит в нем стойкий характер, полный внутренней силы и непоколебимого мужества, с очень искренней и неизменной религиозной верой.

Он до самого конца боролся за свои права. Дорога, принадлежавшая Фрутлендсу, проходила через землю старого Сайласа Дадли к шоссе. Вокруг этого права проезда разгорелась непрерывная битва, и она стала настолько ожесточенной, что когда после сильной метели Джозеф Палмер начал расчищать ее от снега, старый Сайлас Дадли снова засыпал ее. Они продолжали это занятие весь день, оба разгневанных старика, упорно стремясь победить. Поскольку ни одному из них не удалось добиться преимущества, они послали за мистером Эмерсоном, чтобы он приехал и решил этот вопрос, что он и сделал.

Причудливые старые времена, причудливые старые люди — мы благодарны именно за такие картины прошлого!

Следующие письма были найдены внуком Джозефа Палмера среди старых бумаг во Фрутлендсе.

New York, Sept. 10, 1846.

To Joseph Palmer,

Still River,

Harvard, Mass.

Dear Friend:—

Я задолжал вам суровый выговор, и, поскольку я всегда стараюсь платить по своим долгам, вот он. Вы задержали меня так надолго, что моя школа распалась, сорняки у дверей достигают плеч, и моя полезность в этом направлении подошла к концу. Впредь не будьте столь медлительны. Добро, которое вы желаете совершить, навсегда останется невыполненным, если вы будете столь, столь, столь осторожны. И все же я не сторонник спешки или грандиозной работы. Но, действительно приняв решение и завершив свой план, осуществляйте его верно и уверенно в том масштабе, в котором, как вы знаете, вы можете его поддерживать.

Я прочитал проспект нескольким людям, и никто не возразил. Если в ваших леоминстерских друзьях есть хоть какая-то правда, теперь это станет известно. Я написал Д. Маку и пытался заинтересовать некоторых других, и я действительно думаю, что если бы вы могли удержать меня в Новой Англии следующей зимой, можно было бы заложить фундамент рациональной, одухотворенной, простой Ассоциации. Если бы вы не удерживали меня так долго, это могло бы стать возможным, но теперь, по-видимому, моя судьба — подчиниться многообразным и непрекращающимся призывам Духа через Уильяма Олдема и вернуться в Олкотт-Хаус, где ваши письма найдут меня, и я надеюсь, вы найдете время написать мне все интересные подробности. Возможно, я смогу лучше поработать на той стороне. Во всяком случае, могу заверить вас, что буду продолжать проявлять такой же глубокий, активный и непосредственный интерес к Леоминстерской и Гарвардской Ассоциации, как если бы я присутствовал лично. Теперь, когда дела устроены немного более подходящим для моей натуры образом, я буду работать для нее с большей свободой и эффективностью. Мы должны помогать всем людям выбраться из их ложных положений, каковы бы они ни были, так быстро, как только можем.

Пожалуйста, не забудьте встретиться с Эдмундом Хосмером и свободно пообщаться с другом Эмерсоном. Передайте мои добрые пожелания вашей жене и дочери, мистеру Холману, Томасу и его жене, Кэлвину и всем верным сердцам в вашем кругу. Я постараюсь написать небольшую историю Фрутлендса, прошлого и будущего, поэтому, пожалуйста, снабжайте меня всеми фактами по мере их появления. Надеюсь, будет много хороших имен, которые можно будет включить в мою книгу.

Я верю, что увижу вас снова, но когда — не могу угадать. До того времени, надеюсь, соберется верная группа. Мне не важно, как мало их будет, лишь бы они были добрыми и истинными. Подписали ли ваш сын и дочь проспект? Мак может приехать следующим, чтобы отдать решающий голос, или кто-то еще, на кого вы могли бы положиться.

Я знаю, что вы и я, С. Форд и ваша дочь могли бы довести этот замысел до конца, если бы нам посчастливилось оказаться вместе. Бог знает, располагает и благословляет всех искренних, в чьей компании, надеюсь, вы всегда будете находиться вместе с

Your resigned brother,

Charles Lane.

Вы, я полагаю, передали Уильяму его письмо. Видитесь с ним как можно чаще и подбадривайте его, как только можете.

Множество людей из Брук-Фарм вследствие тамошних перемен были бы рады приехать. Всех промышленных работников вынуждают уйти. Они обращаются в Североамериканскую фалангу, но там для них нет места. Пусть ваш план станет известен, и дом может быть заполнен.

Полагаю, я отплыву на «Диадеме» в Ливерпуль через день или два.

At Mr. Moore’s, Knowles Place, Davidson Street, East Merrimack Street, Lowell, Nov. 6, 1849.

Friend Palmer,—

Переехав жить в Лоуэлл, возможно, стоит сообщить вам об этой перемене. Быть может, вы иногда бываете в этом направлении — если так, мне было бы жаль не увидеться с вами. Теперь, конечно, я увижу вас, если вы посетите Л., пока я буду находиться там.

После разговора с вами я много размышлял о том великом шаге в прогрессе, который, как мне постоянно напоминают, в моих интересах и является моим долгом сделать. Но как его сделать? Когда? Где? И с кем? Или, может быть, в одиночку? По этому вопросу, столь важному для меня, для вас и для общества, у меня есть много новых фактов и оценок фактов, все из которых, надеюсь, склоняют к скорым и полезным действиям. Насколько вы могли бы быть склонны согласиться со мной, я не знаю, как и не знаю, насколько ваш долгий опыт мог бы изменить мои намерения, если бы я их сообщил. Я бы, безусловно, хотел обсудить это с вами подробно и без оговорок. Для такой цели письмо совершенно не подходит, поэтому я не буду пытаться излагать здесь свои взгляды и т. д. Одно, однако, я могу сказать: я полностью и, полагаю, окончательно утвердился в убеждении, что никакая Ассоциация людей не может быть приведена к заселению Фрутлендса или вашего места в Леоминстере, основываясь на тех принципах и условиях, которые шесть лет назад так часто обсуждались нами. Будьте уверены, Ч. Лейн не может прислать вам никого из Англии, и я не знаю в этой стране никого, кто был бы достаточно реалистом, чтобы продвинуться в естественной экономике достаточно далеко, чтобы удовлетворить ваши справедливые ожидания.

Я, безусловно, если на то будет воля Бесконечного Духа, устрою свой дом под открытым небом и возобновлю право, так долго остававшееся неиспользованным, быть естественно, а значит, хорошо и достаточно одетым. Истинный вопрос заключается в надлежащем индивидуализме, и ничто хорошее и желательное в социализме не может прийти иначе, как после этого. Это универсально и этически неоспоримо, а физически решение ожидает наших действий. Вы долго стояли на пороге и лучше знаете, готовы ли вы сейчас переступить его и отказаться от своей локализованной и цивилизованной жизни. Я думаю, мне вполне ясно, что будет необходимо находиться в обстоятельствах с меньшим давлением. Подходящие естественные условия обязательны и должны быть обеспечены любой ценой отказа от текущих удовольствий.

Yours faithfully,

Saml. Bower.

London, Sept. 29, 1849.

To Joseph Palmer,

Still River,

Harvard, Mass.

Dear Friend Palmer:—

Если бы была возможность отправить мне сюда хотя бы шесть или семь акров нашего старого Фрутлендса, вы бы больше не услышали обо мне как о претенденте.

Поскольку это невозможно, и я снова остался без пристанища из-за того, что аренда нашего дома и участка была продана, я надеюсь, что у вас будет достаточно процветания в хозяйстве, чтобы постепенно освободиться от моего обременения, благодаря чему я смогу просто платить аренду за акр или два, чтобы возделывать их собственными руками.

Не заставляйте меня просить напрасно о хорошем длинном письме с рассказом обо всех ваших местных новостях с тех пор, как я покинул ваши холмистые края. Мистер Эмерсон сообщит вам о передвижениях Уильяма и передаст мне любые письма или сообщения. Полагаю, доктор Томас к этому времени сколотил довольно приличное состояние, приводя в порядок рты людей, и что он удалится во Фрутлендс, чтобы обеспечить его сохранность.

Yours faithfully,

Charles Lane.

London, Sept. 16, 1851.

To Dr. Thomas Palmer,

Fitchburg, Mass.

Dear Friend:—

Поскольку я не так уверен в том, что достучусь до вашего отца через почтовое отделение, как до вас, я прилагаю эту записку, чтобы сказать, что был бы обязан вам, если бы вы имели любезность погасить мой долг. Прошло уже года два или три с тех пор, как я подумал, что больше не буду беспокоить мистера Эмерсона по этому поводу, что является одной из причин, побуждающих настаивать на расчете. Ваш бизнес, я уверен, был слишком успешным, чтобы возникла необходимость искать деньги вне семьи, или, во всяком случае, большую их часть. Ферма была процветающей, и хотя ваш отец не стремится к коммерческой прибыли, его трудолюбие и честность приносят ее ему. Мне кажется, что это было только вчера, когда мы с вашим отцом гнали скот из Гарварда в Фитчберг. О, как жарко! Сейчас я занят иначе, но все еще желаю поля и сада. Если бы у меня здесь был такой участок, как Фрутлендс, я бы не оставил его, а наслаждался бы жизнью, плодотворной во всем добром. Пожалуйста, в этом деле с ипотекой выполните просьбу и передайте мои наилучшие пожелания вашему отцу, от которого я бы очень хотел получить письмо.

Yours truly,

Charles Lane.

XI ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНЫЕ ДИКИЕ ОВСЫ

BY

Louisa May Alcott

ПОДЛИННЫЕ ПЕРСОНАЖИ «ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНЫХ ДИКИХ ОВСОВ»

Timon Lion
Charles Lane.

His Son
William Lane.

Abel Lamb
A. Bronson Alcott.

Sister Hope
Mrs. Alcott.

Her Daughters
The Alcott girls.

John Pease
Samuel Bower.

Forest Absalom
Abram Everett.

Moses White
Joseph Palmer.

Jane Gage
Anna Page.

ГЛАВА ИЗ НЕНАПИСАННОГО РОМАНА

В первый день июня 184- года большая повозка, запряженная маленькой лошадкой и груженная пестрой поклажей, с грохотом ехала по холмам Новой Англии в сопровождении приятных аккомпанементов ветра, дождя и града. Невозмутимый человек с невозмутимым ребенком на коленях правил, или, вернее, его везли, ибо маленькая лошадка делала все по-своему. Смуглый мальчик с лицом в стиле Уильяма Пенна сидел рядом с ним, крепко обнимая бюст Сократа. Позади них сидела энергичная женщина с благожелательным лбом, сатирическим ртом и глазами, полными надежды и мужества. Младенец покоился у нее на коленях, зеркало прислонилось к ее ноге, а корзина с провизией подпрыгивала у ее ног, пока она боролась с большим непослушным зонтом. Две голубоглазые маленькие девочки, с руками, полными детских сокровищ, сидели под одной старой шалью, счастливо болтая друг с другом.

Впереди этой оживленной компании вышагивал высокий, с резкими чертами лица мужчина в длинном синем плаще; а четвертая маленькая девочка плелась рядом с ним по грязи, как будто ей это даже нравилось.

Ветер свистел над унылыми холмами; дождь падал унылой моросью, и начали сгущаться сумерки. Но спокойный человек смотрел в туман так безмятежно, словно видел сияющую радугу обетования, охватывающую серое небо. Жизнерадостная женщина пыталась укрыть большим зонтом всех, кроме себя. Смуглый мальчик положил голову на лысину Сократа и мирно спал. Маленькие девочки пели колыбельные своим куклам мягким, материнским шепотом. Остроносый пешеход неуклонно шагал вперед, а синий плащ развевался позади него, как знамя; и оживленный младенец шлепал по лужам с утиным удовольствием, на которое было приятно смотреть.

Так эти современные паломники с надеждой отправились из старого мира, чтобы основать новый в пустыне.

Редакторы «Трансцендентального треножника» получили от господ Льва и Агнца (двух вышеупомянутых паломников) сообщение, из которого приводится следующая выдержка:—

«Мы договорились с владельцем поместья площадью около ста акров, что освобождает этот участок от человеческой собственности. Здесь мы будем продолжать наши усилия по созданию Семьи в гармонии с первобытными инстинктами человека.

«Обычное светское земледелие не является нашей целью. Фрукты, зерно, бобовые, травы, лен и другие растительные продукты, получающие усердное внимание, обеспечат достаточную ручную занятость и целомудренные припасы для телесных нужд. Предполагается украсить пастбища фруктовыми садами и заменить труд скота лопатой и садовым ножом.

«Посвященная человеческой свободе, земля ожидает трезвой культуры преданных людей. Начиная с небольших денежных средств, это предприятие должно быть укоренено в уповании на помощь вечно щедрого Провидения, чьи жизненные сродства, будучи обеспеченными этим союзом с неиспорченным полем и немирскими людьми, позволяют избежать забот и бед жизни ради наживы.

«Внутренняя природа каждого члена Семьи ни в коем случае не остается без внимания. Наш план предусматривает все такие дисциплины, культуры и привычки, которые явно способствуют очищению обитателей.

«Посвященные только духу, основатели не ожидают поспешного или многочисленного увеличения своих рядов. В царство мира входят только через врата самоотречения; и счастье есть испытание и награда за верность непоколебимому закону Любви».

Этот будущий Эдем в настоящее время состоял из старого красного фермерского дома, полуразрушенного сарая, многих акров лугов и рощи. Десять древних яблонь были всем «целомудренным припасом», который предлагало это место; но, твердо веря, что обильные сады вскоре будут вызваны к жизни из их внутреннего сознания, эти оптимистичные основатели окрестили свои владения Фрутлендсом.

Здесь Тимон Лев намеревался основать колонию Святых последних дней, которые под его патриархальным правлением должны были возродить мир и прославить его имя во веки веков. Здесь Абель Агнец, с самой искренней верой в высокий идеал, который был для него живой истиной, желал посадить Рай, где Красота, Добродетель, Справедливость и Любовь могли бы счастливо жить вместе, без возможности проникновения змея. И здесь его жена, не обращенная, но верная до конца, надеялась после многих скитаний по лицу земли найти покой для себя и дом для своих детей.

«Вот наше новое обиталище», — объявил энтузиаст, улыбаясь с удовлетворением, ничуть не омраченным каплями, стекающими с полей его шляпы, когда они наконец свернули на проселочную дорогу, которая вилась вдоль крутого склона холма в бесплодную на вид долину.

«Немного труднодоступно», — заметила его практичная жена, пытаясь удержать своих домашних богов от падения за борт при каждом рывке нагруженного ковчега.

«Как и все хорошее. Но те, кто искренне желает и терпеливо ищет, вскоре найдут нас», — безмятежно ответил философ из грязи, через которую он теперь пытался провести многострадальную лошадь.

«Истина лежит на дне колодца, сестра Надежда», — сказал брат Тимон, остановившись, чтобы отцепить свою маленькую спутницу от ворот, на которых она примостилась для более ясного взгляда в будущее.

«Вот почему мы так редко добираемся до нее, полагаю», — ответила миссис Надежда, тщетно пытаясь схватить зеркало, которое внезапный толчок выбил из ее рук.

«Нам здесь не нужны ложные отражения», — сказал Тимон с мрачной улыбкой, раздавливая осколки под ногами во время своего дальнейшего пути.

Сестра Надежда промолчала и с тоской посмотрела сквозь туман на свой обещанный дом. Старый красный дом с гостеприимным мерцанием в окнах порадовал ее глаза; и, учитывая погоду, он был более подходящим убежищем, чем лесные беседки, которые могли бы предпочесть некоторые из более пылких душ.

Новоприбывших приветствовал один из избранных драгоценных — возрожденный фермер, чья идея реформы заключалась главным образом в ношении белой хлопчатобумажной одежды и обуви из недубленой кожи. Этот костюм вместе с белоснежной бородой придавал ему почтенный и в то же время несколько свадебный вид.

Поскольку товары и имущество Общества еще не прибыли, утомленная семья отдыхала перед огнем на деревянных чурбанах, пока брат Моисей Уайт угощал их печеным картофелем, черным хлебом и водой из двух тарелок, жестяного подноса и одной кружки; его столовый сервиз был ограничен. Но, отбросив формы и суету развращенного мира, старейшины приветствовали невзгоды с энтузиазмом новых пионеров, а дети от души наслаждались этим предвкушением того, что, как они верили, должно было стать своего рода вечным пикником.

Во время этой скудной трапезы появились еще два брата. Один — темный, меланхоличный человек, одетый в домотканую одежду, чьей особой миссией было перевернуть свое имя задом наперед и использовать как можно меньше слов. Другим был мягкий, бородатый англичанин, который ожидал спасения, питаясь сырой пищей и обходясь без одежды. Однако он еще не принял первобытный костюм, а довольствовался тем, что задумчиво жевал сухие бобы из корзины.

«Каждая трапеза должна быть таинством, а используемые сосуды должны быть красивыми и символичными», — мягко заметил брат Агнец, поправляя жестяной поднос, скользивший у него на коленях. «Я узнавал цену серебряного сервиза в городе, но он был слишком дорогим; поэтому я приобрел несколько изящных чашек и ваз из британии».

«Труднее всего на свете поддерживать их блеск. Будет ли разрешен мел в сообществе?» — поинтересовалась сестра Надежда с хозяйским интересом к трудосберегающим учреждениям.

«Такие тривиальные вопросы будут обсуждаться в более подходящее время», — резко ответил брат Тимон, обжегши пальцы очень горячей картофелиной. «Ни сахар, ни патока, ни молоко, ни масло, ни сыр, ни мясо не должны использоваться среди нас, ибо не должно быть допущено ничего, что причинило зло или смерть человеку или зверю».

«Наши одежды должны быть льняными, пока мы не научимся выращивать свой хлопок или какую-то замену шерстяным тканям», — добавил брат Абель, блаженно греясь в воображаемом будущем, таком же теплом и блестящем, как щедрый огонь перед ним.

«А как насчет обуви?» — спросил брат Моисей, с интересом осматривая свою собственную.

«Мы должны уступить в этом пункте, пока не сможем изготовить невинную замену коже. Кора, дерево или какая-то прочная ткань будут изобретены со временем. Тем временем те, кто желает осуществить нашу идею в полной мере, могут ходить босиком», — сказал Лев, который любил крайние меры.

«Я никогда не буду, и девочкам своим не позволю», — пробормотала мятежная сестра Надежда себе под нос.

«Как вы собираетесь обрабатывать десятиакровый участок? Если за вещами не ухаживать как следует, у нас не будет никакого урожая», — заметил практичный патриарх в хлопке.

«Мы будем копать его лопатами», — ответил Абель с такой абсолютной искренностью, что Моисей больше ничего не сказал, хотя и покачал головой, глядя на руки, которые годами не держали ничего тяжелее ручки. Он был отеческой души стариком и считал молодых людей многообещающими мальчиками на новой забаве.

«Что мы будем делать с лампами, если не можем использовать никакие продукты животного происхождения? Я очень надеюсь, что на это предприятие будет пролит какой-то свет», — сказала миссис Агнец с тревогой, ибо в те дни керосина и камфена не было, а газ был неизвестен в пустыне.

«Мы будем обходиться без них, пока не откроем какое-нибудь растительное масло или воск, чтобы служить нам», — ответил брат Тимон решительным тоном, что заставило сестру Надежду решить, что ее личная лампа должна быть всегда заправлена, если не гореть.

«Каждый член должен выполнять ту работу, к которой его лучше всего располагают опыт, сила и вкус», — продолжал диктатор Лев. «Таким образом, тяжелая работа и беспорядок будут исключены, а гармония возобладает. Мы будем вставать на рассвете, начинать день с купания, за которым последует музыка, а затем целомудренная трапеза из фруктов и хлеба. Каждый находит себе подходящее занятие до полуденной трапезы; когда глубокий разговор дает отдых телу и развитие уму. Здоровый труд снова занимает нас до последней трапезы, когда мы собираемся для социального общения, продлеваемого до заката, когда мы удаляемся на сладкий покой, готовые к активности следующего дня».

«К какой части работы вы сами склоняетесь?» — спросила сестра Надежда с юмористическим блеском в своих проницательных глазах.

«Я подожду, пока мне это не станет ясно. Бытие в предпочтении деланию — вот великая цель, и это приходит к нам скорее через смиренную готовность, чем через своевольную активность, которая является препятствием для всякого божественного роста», — ответил брат Тимон.

«Я так и думала». И миссис Агнец слышно вздохнула, ибо за год, который он провел в ее семье, брат Тимон так верно следовал своей идее «быть, а не делать», что она нашла его «божественный рост» как дорогим, так и неудовлетворительным процессом.

Здесь ее муж вступил в разговор, его лицо сияло светом и радостью великолепных мечтаний и высоких идеалов, парящих перед ним.

«В этих шагах реформы мы полагаемся не столько на научные рассуждения или физиологические навыки, сколько на веления духа. Большая часть долга человека состоит в том, чтобы оставить в покое многое из того, что он делает сейчас. Должен ли я стимулировать себя чаем, кофе или вином? Нет. Должен ли я потреблять плоть? Не если я ценю здоровье. Должен ли я подчинять скот? Должен ли я претендовать на собственность в любой сотворенной вещи? Должен ли я торговать? Должен ли я принимать форму религии? Должен ли я интересоваться политикой? На сколько из этих вопросов — если бы мы могли задать их достаточно глубоко и если бы их можно было услышать как имеющие отношение к нашему вечному благополучию — ответом было бы «Воздержись»?»

Тихий храп, казалось, эхом отозвался на последнее слово рапсодии Абеля, ибо брат Моисей поддался мирскому сну и сидел, кивая, как массивный призрак. Форест Авессалом, молчаливый человек, и Джон Пиз, английский член, теперь удалились в сарай; а миссис Агнец повела свою паству во временный загон, оставив основателей «Сообщества единомышленников» строить воздушные замки, пока огонь не погас и симпозиум не закончился дымом.

Мебель прибыла на следующий день и была вскоре расставлена; ибо основное имущество сообщества состояло из книг. Этой редкой библиотеке была отведена лучшая комната в доме, а немногие бюсты и картины, которые все еще пережили многие переезды, были добавлены, чтобы украсить святилище, ибо здесь семья должна была встречаться для развлечения, наставления и поклонения.

Любая хозяйка может представить себе чувства сестры Надежды, когда она вступила во владение большой, полуразрушенной кухней, содержащей старую плиту и специфические запасы, из которых предстояло приготовить пищу для ее маленькой семьи из одиннадцати человек. Брикеты кленового сахара, сушеный горох и фасоль, ячмень и кукурузная каша, мука всех сортов, картофель и сухофрукты. Ни молока, ни масла, ни сыра, ни чая, ни мяса не было. Даже соль считалась бесполезной роскошью, а специи были полностью запрещены этими любителями спартанской простоты. Десятилетний опыт вегетарианских причуд был хорошей подготовкой для этого нового каприза, и ее чувство смешного поддерживало ее во многих трудных сценах.

Пресный хлеб, каша и вода на завтрак; хлеб, овощи и вода на обед; хлеб, фрукты и вода на ужин — вот меню, установленное старейшинами. Никакой чайник не осквернял ту священную плиту, никакой кровавый стейк не взывал о мести с ее целомудренной решетки; и только вкус, время и терпение храброй женщины были принесены в жертву на том домашнем алтаре.

Мучительный вопрос со светом был решен покупкой некоторого количества воска из восковника для свечей; и, обнаружив, что никто не знает, как их делать, были введены сосновые лучины, которые использовались, когда это было абсолютно необходимо. Поскольку было лето, вечера не были длинными, и утомленное братство не считало большим трудом ложиться спать вместе с птицами. Внутреннего света было достаточно для большинства из них. Но миссис Агнец взбунтовалась. Вечер был единственным временем, которое у нее было для себя, и пока усталые ноги отдыхали, умелые руки чинили рваные платья и маленькие чулки, или встревоженное сердце забывало свое бремя за книгой.

Так «мамино светило» горело ровно, пока философы строили новое небо и землю при лунном свете; и сквозь все метафизические туманы и филантропические фейерверки того периода сестра Надежда вела свою собственную маленькую игру в «пролитие света», и никто, кроме мотыльков, не пострадал от этого.

Такого земледелия, вероятно, не видели со времен Адама. Группа братьев начала с того, что копала сад и поле лопатами; но несколько дней этого невероятно уменьшили их пыл. Мозолистые руки и ноющие спины подсказали целесообразность разрешения использования скота, пока работники не станут лучше приспособлены к благородному труду за лето новой жизни.

Брат Моисей привез пару волов со своей фермы — по крайней мере, философы так думали, пока не обнаружилось, что одно из животных — корова; и Моисей признался, что его «нужно спустить на землю, ибо он не может жить только на огородной зелени».

Велико было негодование диктатора Льва по поводу этого отступления от добродетели. Но время поджимало, работу нужно было делать; поэтому кроткой корове было позволено носить ярмо, а отступник-брат продолжал наслаждаться запретными напитками в сарае, что темное деяние заставляло детей считать его человеком, обреченным на погибель.

Посев был столь же своеобразным, ибо из-за какой-то ошибки три брата, посвятившие себя этой изящной задаче, обнаружили, когда работа была выполнена примерно наполовину, что каждый из них сеял разный сорт зерна на одном и том же поле; ошибка, которая вызвала много недоумения, так как ее нельзя было исправить; но после долгого совещания и изрядной доли смеха было решено ничего не говорить и посмотреть, что из этого выйдет.

Сад был засажен щедрым запасом полезных корнеплодов и трав; но, поскольку навоз не был допущен осквернять девственную почву, немногие из этих растительных сокровищ взошли. Портулак царил безраздельно, и разочарованные садоводы ели его философски, решив, что Природа знает, что для них лучше, и щедро удовлетворит их потребности, если они только научатся переваривать ее «салаты» и дикие коренья.

Фруктовый сад был разбит, немного прививок сделано, новые деревья и лозы посажены, невзирая на неподходящий сезон и полное невежество земледельцев, которые искренне верили, что осенью они пожнут обильный урожай.

Постепенно дела приводились в порядок, и быстро распространялись слухи о новом эксперименте, заставляя многих странных духов стекаться туда, ибо в те дни сообщества были в моде, а трансцендентализм свирепствовал. Некоторые приходили посмотреть и посмеяться, некоторые — чтобы их содержали в поэтической праздности, немногие — чтобы искренне верить и усердно работать. Каждому члену было позволено оседлать свое любимое хобби и кататься на нем в свое удовольствие. Очень странными были некоторые из наездников, и очень неистовыми — некоторые из хобби.

Один юноша, полагая, что язык не имеет большого значения, если дух только правильный, поражал новоприбывших, мягко приветствуя их словами «Доброе утро, черт возьми» и другими замечаниями столь же смешанного порядка. Второе неудержимое существо считало, что все эмоции души должны свободно выражаться, и иллюстрировало свою теорию выходками, которые отправили бы его в сумасшедший дом, если бы, как сказал невозрожденный шутник, он уже не был в одном из них. Когда его дух парил, он лазил по деревьям и кричал; когда его одолевало сомнение, он лежал на полу и жалобно стонал. В радостные периоды он бегал, прыгал и пел; когда был печален, он громко плакал; а когда великая мысль осеняла его в ночные часы, он кукарекал, как веселый петушок, к великому восторгу детей и великому раздражению старейшин. Один музыкальный брат играл на скрипке, когда его к тому побуждало, сентиментально пел четырем маленьким девочкам и ставил музыкальную шкатулку на стену, когда полол кукурузу.

Брат Пиз перемалывал свою сырую пищу или бродил по ферме, питаясь щавелем, мятой, незрелыми фруктами и новыми овощами. Иногда он совершал прогулки за пределы, легко одетый в пончо из неотбеленного хлопка, что было самым близким приближением к первобытному костюму, который ему было позволено носить. В середине лета он удалился в пустыню, чтобы испытать свой план там, где сурки были без предрассудков, а кусты черники были гостеприимно полны. Солнечный удар, к сожалению, испортил его план, и он вернулся к полуцивилизации более печальным и мудрым человеком.

Форест Авессалом хранил свое пифагорейское молчание, ухаживал за своими прекрасными темными локонами и работал как бобер, подавая отличный пример братской любви, справедливости и верности своей праведной жизнью. Именно он помогал переутомленной сестре Надежде с ее тяжелыми стирками, месил бесконечную череду партий хлеба, присматривал за детьми и выполнял многие задачи, оставленные без внимания братьями, которые были так заняты обсуждением и определением великих обязанностей, что забывали выполнять малые.

Моисей Уайт безмятежно трудился, «занимаясь по хозяйству», как он это называл, выглядя как патриарх старых времен с его серебряными волосами и струящейся бородой, и спасая сообщество от многих неудач своей бережливостью и янки-проницательностью.

Брат Лев властвовал над всем предприятием; ибо, вложив больше всего денег в эту спекуляцию, он был полон решимости заставить ее приносить доход — как будто можно было ожидать, что что-либо, основанное на идеальной базе, будет делать это, если не считать энтузиастов.

Абель Агнец просто упивался «Новизной», твердо веря, что его мечта будет прекрасно реализована и со временем не только маленький Фрутлендс, но и вся земля превратится в Счастливую Долину. Он работал каждым мускулом своего тела, ибо он был смертельно серьезен. Он учил всей своей головой и сердцем; планировал и жертвовал, проповедовал и пророчествовал с душой, полной чистейших стремлений, самых бескорыстных целей и желаний жизни, посвященной Богу и человеку, слишком высокой и нежной, чтобы вынести грубое обращение этого мира.

Было немного примечательно, что только одна женщина когда-либо присоединилась к этому сообществу. Миссис Агнец просто следовала туда, куда вел ее муж, — «как балласт для его воздушного шара», как она говорила в своей яркой манере.

Мисс Джейн Гейдж была дородной дамой зрелых лет, сентиментальной, любезной и ленивой. Она обильно писала стихи и имела смутные стремления и порывы к неизведанному, что заставляло ее верить, что она создана для более высокой сферы, чем та, которую она до сих пор украшала.

Будучи учительницей, она была поставлена обучать детей общеобразовательным предметам. Каждый взрослый член по очереди занимался с детьми; и, поскольку каждый учил по-своему, результатом было хроническое состояние хаоса в умах этих многострадальных невинных созданий.

Сон, еда и поэтические размышления были единственными желаниями в жизни дорогой Джейн, и она уклонялась от всех обязанностей, считая их оковами для крыльев своего духа. Ей и в голову не приходило помочь с домашней рутиной; и когда на вопрос: «Есть ли в этом доме вьючные животные?» миссис Лэмб ответила с выражением лица, которое говорило само за себя: «Только одна женщина!», дородная Джейн ничуть не смутилась, а лишь рассмеялась в ответ на шутку, позволив своей стойкой сестре тянуть лямку в одиночку.

К несчастью, бедная дама тосковала по «мясным горшкам» и пыталась поддерживать свои силы тайными глотками молока, крекерами и сыром, а однажды, в ужасный момент, она отведала рыбы за столом соседа.

Один из детей доложил об этом печальном отступлении от добродетели, и бедняжка Джейн была публично отчитана Тимоном.

— Я съела лишь крошечный кусочек хвоста, — всхлипнула раскаявшаяся поэтесса.

— Да, но целая рыба должна была быть замучена и убита, чтобы ты могла потешить свой плотский аппетит этим единственным кусочком хвоста. Разве вы, потребители плоти, не знаете, что вскармливаете волка и тигра в своих сердцах?

От этого грозного вопроса и взрыва хохота, раздавшегося со стороны некоторых младших братьев, которых позабавил нелепый контраст между дородной грешницей, суровым судьей и озорным удовлетворением юного сыщика, бедная Джейн выбежала из комнаты, чтобы собрать чемодан и вернуться в мир, где рыбьи хвосты не были запретным плодом.

В тот год трансценденталистский «дикий овес» был посеян повсеместно, и слава о нем до сих пор не утихла в этих краях; ибо, сколь бы бесполезным ни казался этот урожай посторонним, он принес незримые плоды, весьма ценные для тех, кто сеял его всерьез. Поскольку никто из членов этой конкретной общины прежде не рассказывал о своем опыте, несколько слов о нем не будут лишними, ведь интерес к подобным начинаниям никогда не угасал, а Фрутлендс был самым идеальным из всех этих «воздушных замков».

Был изобретен новый фасон одежды, поскольку хлопок, шелк и шерсть были запрещены как продукты рабского труда, убийства червей и грабежа овец. Единственной допустимой одеждой стали туники и брюки из коричневого льна. Юбки у женщин были длиннее, а поля соломенных шляп шире, чем у мужчин, и в этом заключалась единственная разница. Некоторое преследование придавало костюму особый шарм, и длинноволосые реформаторы в льняных одеждах вполне наслаждались тем мягким мученичеством, которое они испытывали, покидая дом.

Деньги были отвергнуты как корень всех зол. Продукты земли должны были обеспечивать большинство их нужд или обмениваться на те немногие вещи, которые они не могли вырастить сами. Эта идея имела свои неудобства, но самоотречение вошло в моду, и было удивительно, как много вещей можно обойтись без. Когда им нужно было путешествовать, они шли пешком, если это было возможно, просили одолжить экипаж или смело садились в вагон или дилижанс и, излагая свои принципы должностным лицам, принимали последствия. Обычно их одежда, искренняя прямота и мягкая решимость обеспечивали им проезд, но время от времени они сталкивались с суровым обращением и получали удовлетворение от страданий за свои принципы.

Во время одного из таких безденежных паломничеств они сели на пароход, и когда потребовали плату за проезд, простодушно предложили расплатиться разговорами вместо денег. Поскольку судно уже было далеко, а у них действительно не было ни цента, ничего другого не оставалось. И тогда братья Лев и Агнец выступили перед собравшимися пассажирами в своем самом красноречивом стиле. Должно быть, в этой беседе было что-то действенное, ибо слушатели прониклись и собрали пожертвование для этих вдохновенных безумцев, которые так искренне проповедовали мир на земле и добрую волю к людям, имея пустые карманы. Была собрана изрядная сумма, но когда капитан вручил ее, реформаторы доказали, что они последовательны даже в своем безумии, ибо не приняли ни пенни, говоря, глядя на группу людей вокруг, чье безразличие или презрение сменилось интересом и уважением: «Вы видите, как хорошо мы обходимся без денег»; и так безмятежно продолжили свой путь, с льняными блузами, развевающимися на холодном октябрьском ветру.

Они повсюду проповедовали вегетарианство и сопротивлялись всем искушениям плоти, довольствуясь яблоками и хлебом за обильно накрытыми столами, чем сильно огорчали гостеприимных хозяек, осуждая их еду и лишая их аппетита, рассуждая об «ужасах скотобоен», «воплощении животного в человеке» и о том, что «элегантное воздержание — признак чистой души». Но когда озадаченные или оскорбленные дамы спрашивали, что же им тогда есть, они получали в ответ меню, состоящее из «чаш солнечного света на завтрак», «солнечных семян сферы», «блюд с целомудренного стола Плутарха» и других яств, которые столь же трудно найти на любом современном рынке.

Реформаторские съезды всех мастей были излюбленным местом этих братьев, которые говорили много мудрого и делали много глупого. К сожалению, эти странствия мешали их домашней жатве; но правилом было следовать велению духа, поэтому они оставляли свои посевы на волю Провидения и отправлялись жать на более широких и, будем надеяться, более плодородных полях, чем их собственные.

К счастью, земное провидение, присматривавшее за Абелем Лэмбом, было рядом, чтобы собрать скудный урожай, принесенный «неиспорченной землей», которая, будучи «посвященной человеческой свободе», получила «трезвую культивацию благочестивых людей».

Примерно в то время, когда зерно было готово к уборке, какой-то зов Сверхдуши увлек всех мужчин прочь. Приближался восточный шторм, и желтые снопы наверняка погибли бы. Тогда сестра Хоуп собрала свои силы. Три маленькие девочки, один мальчик (сын Тимона) и она сама, запряженные в корзины для белья и простыни из русского льна, были единственной командой, которой она могла командовать; но с помощью этих скудных приспособлений эта несгибаемая женщина убрала зерно и спасла еду для своих детей с инстинктом и энергией матери-птицы, которой нужно кормить выводок голодных птенцов.

Эта попытка возрождения имела как трагическую, так и комическую сторону, хотя мир видел только последнюю.

С первыми заморозками бабочки, гревшиеся в новом свете все лето, улетели, оставив немногих пчел посмотреть, какой мед они припасли на зиму. Ценного оказалось мало, если не считать удовлетворения от нескольких месяцев святой жизни.

Поначалу казалось, что им представится шанс испытать и «святую смерть». Тимон, крайне разочарованный провалом затеи, решил удалиться к шейкерам, которые казались единственной успешной общиной.

— Что же станет с нами? — спросила миссис Хоуп, ибо Абель был убит горем из-за того, что его прекрасный мыльный пузырь лопнул.

— Вы можете остаться здесь, если хотите, пока не найдется арендатор. Однако больше нельзя рубить дрова и молоть зерно. Все, что у меня есть, должно быть продано для погашения долгов предприятия, так как ответственность лежит на мне, — последовал бодрящий ответ.

— Кто заплатит нам за то, что мы потеряли? Я отдала все, что у меня было — мебель, время, силы, шесть лет жизни моих детей — и все это потрачено впустую. Абель отдал себя целиком, телом и душой, и почти сломлен тяжелым трудом и разочарованием. Неужели мы не получим ничего взамен, кроме права голодать и замерзать в старом доме, когда зима на пороге, без денег и почти без друзей; ведь эта безумная затея оттолкнула почти всех, кто у нас был. Вы много говорите о справедливости. Давайте получим хоть немного, раз больше ничего не осталось.

Но на мольбу женщины не последовало иного ответа, кроме старого: «Это был эксперимент. Мы все чем-то рисковали и должны нести свои потери, как можем».

С этим холодным утешением Тимон уехал вместе с сыном и влился в братство шейкеров, где вскоре обнаружил, что порядок вещей там обратный: сплошная работа и никакого отдыха.

Тогда для покинутой маленькой семьи началась трагедия. Опустошение и отчаяние охватили Абеля. Как говорила его жена, его новые убеждения оттолкнули многих друзей. Одни считали его сумасшедшим, другие — беспринципным. Даже самые добрые считали его мечтателем, которому бесполезно помогать, пока он не начнет смотреть на жизнь более практично. Все держались в стороне, говоря: «Пусть сам воплощает свои идеи и посмотрит, чего они стоят».

Он пытался, но это был провал. Мир был еще не готов к Утопии, и тех, кто пытался ее основать, лишь высмеивали за их старания. В прежние времена люди могли продать все и раздать бедным, вести жизнь, посвященную святости и высоким помыслам, и, когда преследования заканчивались, оказаться в почете как святые или мученики. Но в наше время такие вещи не в моде. Жить ради своих принципов любой ценой — опасная спекуляция; и провал идеала, каким бы гуманным и благородным он ни был, мир прощает и забывает труднее, чем ограбление банка или грандиозные махинации коррумпированных политиков.

Для Абеля настали тяжелые времена, и одно время казалось, что выхода нет. Силы и дух были истощены тяжелой работой и чрезмерными раздумьями. Мужество покинуло его, когда, оглядываясь в поисках помощи, он не увидел ни одного сочувствующего лица, ни одной протянутой руки, ни одного голоса, который сказал бы ободряюще:

— Мы все совершаем ошибки, и требуется много опыта, чтобы сформировать жизнь. Попробуй еще раз, и позволь нам помочь тебе.

Каждая дверь была закрыта, каждый взгляд отведен, каждое сердце холодно, и не было открытого пути, чтобы заработать хлеб для своих детей. Его принципы не позволяли ему делать многое из того, что делали другие; а в тех немногих областях, где совесть позволяла ему работать, кто нанял бы человека, который пошел против общества, как это сделал он?

Тогда этот мечтатель, чья мечта была смыслом его жизни, решил довести свою идею до горького конца. Здесь для него не было места — ни работы, ни друзей. Идти просить условий было так же низко, как идти просить денег. Лучше погибнуть от нужды, чем продать свою душу ради пропитания тела. Молча он лег на кровать, повернулся лицом к стене и с жалкой терпеливостью стал ждать, когда смерть разрубит узел, который он не мог развязать. Дни и ночи сменяли друг друга, и ни еда, ни вода не касались его губ. Душа и тело безмолвно боролись друг с другом, и ни одно слово жалобы не выдавало того, что они оба страдали.

Его жена, когда слезы и молитвы не помогали, села ждать конца с таинственным благоговением и покорностью; ибо в этом полном отречении от всего было красноречивое значение для той, кто знала его так, как никто другой.

«Оставь все Богу» — таково было его убеждение; и в этот критический момент любящая душа цеплялась за эту веру, будучи уверенной, что Всемудрый Отец не оставит этого ребенка, который пытался жить так близко к Нему. Собрав детей вокруг себя, она ждала исхода трагедии, разыгрывавшейся в той уединенной комнате, в то время как снаружи падал первый снег, нетронутый следами ни одного друга.

Но сильные ангелы, которые поддерживают и наставляют озадаченные и встревоженные души, приходили и уходили, не оставляя следов снаружи, но совершая чудеса внутри. Ибо, когда все другие чувства померкли, все другие надежды окончательно умерли; когда горечь смерти была почти позади, когда тело уже не чувствовало мук голода или жажды, а душа была готова покинуть его, любовь, которая переживает все остальное, отказалась умирать. Голова склонилась перед поражением, рука устала от слишком тяжелых задач, но сердце не могло остыть к тем, кто жил в его нежных глубинах, даже когда его коснулась смерть.

«Моя верная жена, мои маленькие девочки — они не оставили меня, они мои по узам, которые никто не может разорвать. Какое право я имею оставить их одних? Какое право сбежать от бремени и печали, которые я помог навлечь? Этот долг остается на мне, и я должен выполнить его по-мужски. Ради них мир со временем простит меня; ради них Бог поддержит меня сейчас».

Слишком слабый, чтобы встать, Абель нащупал еду, которая всегда была в пределах досягаемости, и в темноте и одиночестве той памятной ночи съел и выпил то, что стало для него хлебом и вином нового причастия, нового посвящения сердца и жизни тем обязанностям, которые остались у него, когда мечты улетучились.

На рассвете, когда та печальная жена со страхом прокралась посмотреть, какая перемена произошла с терпеливым лицом на подушке, она обнаружила, что оно улыбается ей, увидела протянутую к ней исхудавшую руку и услышала слабый голос, храбро воскликнувший: «Хоуп!»

То, что произошло в той маленькой комнате, не подлежит записи, кроме как в сердцах тех, кто страдал и многое вынес ради любви. Достаточно нам знать, что вскоре бледная тень человека вышла наружу, опираясь на руку, которая никогда его не подводила, чтобы быть встреченным и обласканным детьми, которые никогда не забывали пережитое в то время.

«Хоуп» (Надежда) теперь стало паролем; и пока последние поленья пылали в очаге, а последний хлеб и яблоки покрывали стол, новый командир с вернувшимся мужеством сказала своему мужу —

— Оставь все Богу — и мне. Он сделал свою часть, теперь я сделаю свою.

— Но у нас нет денег, дорогая.

— Да, есть. Я продала все, что мы могли отдать, и у меня достаточно, чтобы увезти нас из этого сугроба.

— Куда мы можем поехать?

— Я сняла четыре комнаты у нашего доброго соседа Лавджоя. Там мы сможем жить дешево до весны. А потом — новые планы и собственный дом, с Божьей помощью.

ОРЧАРД-ХАУС В КОНКОРДЕ, МАССАЧУСЕТС
Дом Олкоттов в более поздние годы

— Но, Хоуп, твоего маленького запаса надолго не хватит, а у нас нет друзей.

— Я могу шить, а ты можешь рубить дрова. Лавджой предлагает тебе ту же плату, что он дает другим своим работникам; моя старая подруга, миссис Трумэн, пришлет мне всю работу, какую я захочу; и мой благословенный брат будет с нами до конца. Ободрись, дорогое сердце, ибо пока в мире есть работа и любовь, мы не будем страдать.

— И пока у меня есть мой добрый ангел Хоуп, я не буду отчаиваться, даже если мне придется ждать еще тридцать лет, прежде чем я выйду за пределы круга того священного маленького мира, в котором у меня все еще есть место, которое нужно заполнить.

И вот в один холодный декабрьский день, с их немногими пожитками, сложенными на воловьи сани, с розовощекими детьми, примостившимися сверху, и родителями, бредущими рука об руку позади, изгнанники покинули свой Эдем и снова встретились лицом к лицу с миром.

— Ох, мне! Моя счастливая мечта. Как много я оставляю позади того, что никогда не сможет стать моим снова, — сказал Абель, оглядываясь на потерянный Рай, лежащий белым и холодным в своем саване из снега.

— Да, дорогой; но как много мы уносим с собой, — ответила храбрая Хоуп, переводя взгляд с мужа на детей.

— Бедный Фрутлендс! Название оказалось таким же большим провалом, как и все остальное! — продолжал Абель со вздохом, когда тронутое морозом яблоко упало с безлистной ветки к его ногам.

Но вздох сменился улыбкой, когда его жена добавила полунежным, полусатирическим тоном —

— Не думаешь ли ты, дорогой, что «Яблочный крах» (Apple Slump) был бы лучшим названием для него?

[Спустя столько лет Луиза Олкотт вполне естественно забыла несколько неважных деталей, когда писала «Трансценденталистский дикий овес», однако они достаточно важны, чтобы их исправить. Недавно найденные документы показывают, что уход из Фрутлендса произошел в январе. Она также упоминает печи в старом доме. Это ошибка. Старый дымоход был разобран внуком Джозефа Палмера, мистером Элвином Холманом, спустя много лет после того, как община Фрутлендс распалась.]

THE END

ПРИЛОЖЕНИЕ

КАТАЛОГ ОРИГИНАЛЬНОЙ БИБЛИОТЕКИ ФРУТЛЕНДС

Гексапла; греческий текст Нового Завета с шестью английскими версиями в параллельных столбцах. 4-й формат. Лондон. 1840.

Философ Конфуций (Confucii Sinarum Philosophus). Фолиант. 1787.

Законы Ману. Перевод сэра Уильяма Джонса.

Десатир; священные писания древних персидских пророков. Персидский и английский языки. Бомбей. 1818.

Божественный Пимандр Гермеса Трисмегиста. Лондон. 1650.

Откровения божественной любви Юлианы. 1670.

Откровения святой Бригитты. Нюрнберг. 1500.

Сочинения Беме. Теософия открытая (Theosophia Revelata), то есть все божественные писания Якоба Беме. С биографией и т. д., под редакцией И. Г. Гехтеля. 1 том, фолиант. 4500 страниц. 1715.

—— Издание преподобного Уильяма Лоу, содержащее «Аврору», или «Утреннюю зарю»; «Три принципа»; «Тройственную жизнь человека»; «Ответ на сорок вопросов о душе»; «Сигнатура рерум» (Signatura Rerum); «Четыре темперамента»; «Mysterium Magnum» и др. 4 тома. 4-й формат. Лондон. 1764.

—— Сигнатура рерум; Сверхчувственная жизнь и др. 4-й формат. Лондон. 1781.

—— Путь ко Христу. Лондон. 1775.

—— Тевтонская философия. Лондон. 1770.

—— Жизнь, автор Фрэнсис Окли. Нортгемптон. 1780.

—— Теософская философия, раскрытая Эдвардом Тейлором. Лондон. 1691.

Сочинения Беме. Послания и апологии, автор Джон Спэрроу. Лондон. 1662.

Грабер и Гихтель. Краткое открытие и наставление о трех принципах и мирах в человеке (Kurze Eroffnung und Anweisung der dreyen Principien und Welten im Menschen). Берлин. 1779.

Г. Янсен. Духовное путешествие. 4-й формат. Лондон. 1659.

Лами. Жизнь святого Бернара. 4-й формат. Париж. 1648.

Генрико Куррат. Амфитеатр вечной мудрости (Amphitheatrum Sapientiae Aeternae). Фолиант. Магдебург. 1602.

Духовный путеводитель Молиноса. Дублин. 1798.

С. Пордейдж. Объяснение миров (Mundorum Explicatio). Лондон. 1663.

Дж. Пордейдж. Мистическое богословие (Theologia Mystica). Лондон. 1683.

Де Саль. Введение в благочестивую жизнь. Лондон. 1686.

Мэтью Вейер. Узкий путь божественной истины. Лондон. 1683.

Важные истины, относящиеся к духовному и практическому христианству. Лондон. 1769.

Непреднамеренные мысли о Боге.

Г. Гюго. Благочестивые желания (Pia Desideria). Лондон. 1677.

Богословие мирное и мистическое (Theologiae Pacificae itemque Mysticae). Амстердам. 1622.

Иммануил. Автор С. С. Лондон. 1669.

А. Буриньон. Свет во тьме. Лондон. 1703.

—— Твердая добродетель. Лондон. 1699.

—— Жизнь и суждения. Лондон. 1699.

—— Свет мира. Лондон. 1696.

Мадам Гюйон.
Духовные стихи и песнопения.
Кельн. 1722.

Мадам Гюйон. Жизнь, автор Брук. Бристоль. 1806.

——
Христианские письма
и т. д. 5 томов. Лондон. 1767.

—— Духовные опускулы. 2 тома. Париж. 1790.

—— Жизнь. 3 тома. Париж. 1791.

—— Полемика. Лондон. 1841.

—— Избранное на немецком языке. Мангейм. 1787.

Фенелон. Рассуждение о чистой любви. Лондон. 1750.

—— Рассказ о мадам Гюйон. Лондон. 1759.

—— Оправдания мадам Гюйон. Париж. 1790.

—— Максимы святых. Лондон. 1698.

—— Диалоги мертвых. 2 тома. Беруик. 1770.

—— Жизни и максимы древних философов. Лондон. 1726.

Фома Кемпийский. О подражании Христу. Автор д-р Стэнхоуп. Лондон. 1759.

Уильям Лоу. Путь к божественному знанию

—— Дух молитвы.

—— Дух любви.

—— Христианское совершенство.

—— Серьезный призыв.

—— Письма.

—— Апелляция.

—— Ответ д-ру Трэппу.

—— Дело разума.

—— Замечания на «Басню о пчелах». 1 том.

—— Трактаты.

—— Христианское руководство (извлечения).

—— Ответ епископу Бангорскому о таинстве. 1719.

—— Духовные фрагменты (извлечения).

—— Сочинения Джордано Бруно. Париж. 1654. Сведенборг. Небесные тайны (Arcana Coelestia).

—— Небесное учение. Кембридж. 1820.

—— Небо и ад. Лондон. 1823.

Кольридж. Биография литерарная. 2 тома. Нью-Йорк. 1817.

—— Помощь к размышлению. Берлингтон. 1829.

—— Друг. Берлингтон. 1831.

Рукописи Гривза. 12 томов. 4-й формат. 1828–1842.

—— Максимы. Лондон. 1826.

Сочинения Новалиса. Берлин. 1836.

Лейн. Третье откровение. Лондон. 1841.

Олкотт. Беседы с детьми о Евангелиях. 2 тома. Бостон. 1836.

—— Записки о школе. Бостон. 1835.

Притчи Круммахера. 2 тома. Эссен. 1840.

Сочинения и послания Спинозы. 4-й формат. 1777.

Мальбранш. Поиск истины. 2 тома. Лондон. 1695.

—— Христианские конференции. Лондон. 1695.

Уилмотт. Жизни священных поэтов. Лондон. 1834.

Стихи Дж. Герберта. Лондон. 1835.

Р. Крашо. Ступени к храму. Лондон. 1670.

Томас Флетчер. Пурпурный остров. Лондон. 1783.

Джайлс Флетчер. Победа Христа. Лондон. 1783.

Куарлз. Эмблемы и иероглифы. Лондон. 1680.

—— Божественные фантазии. Лондон. 1680.

Уарте. Содружество умов, или Политейфия. Лондон. 1598.

Трактаты Сауткотт.

Д-р А. Бери. Обнаженное Евангелие. 4-й формат. Лондон. 1691.

Бромли. Суббота покоя и др. Лондон. 1761.

Роберт Баркли. Апология. Лондон. 1765.

Н. Робинсон. Христианский философ. Лондон. 1758.

Пуаре. О восстановлении человека. Лондон. 1713.

—— Божественная экономия. Лондон. 1713.

Дева в Эдеме. Лондон. 1741.

Преподобный Р. Кларк. Евангелие ежедневного служения. Лондон. 1767.

—— Иисус Назарянин. Лондон. 1770.

—— Духовный голос. Лондон. 1700.

Трактаты Джейн Лид.

Бем. История пиетизма. Лондон. 1707.

Франк. Галльское благочестие (Pietas Hallensis). Лондон. 1705.

Паскаль. Мысли о религии. Лондон. 1806.

П. Бухиус. О божественном существе. Лондон. 1693.

Беллармин. Восхождение души к Богу. Лондон. 1703.

Р. Уилкинсон. Путешествие святого в Ханаан. Лондон. 1650.

Человек до Адама. Лондон. 1656.

Т. Хартли. Восстановленный рай. Лондон. 1764.

Дж. Сержант. Транснатуральная философия. Лондон. 1700.

Генри Мор. Платоник. Кембридж. 1642.

—— Сочинения. Фолиант. Лондон. 1642.

Всеобщее возмещение. Лондон. 1761.

Питер Стерри. О свободе воли. Фолиант. Лондон. 1675.

Патомахия, или Битва аффектов, представленная в виде вымышленной осады города Патополиса. 4-й формат. Лондон. 1631.

Л. Хауэлл. Дезидериус, или Подлинный паломник. Лондон. 1716.

Бернард. Остров человека. Лондон. 1803.

Ольбия, или Новый остров. 4-й формат. Лондон. 1600.

Рэмзи. Философские принципы естественной и открытой религии. Глазго. 2 тома. 4-й формат. 1748.

Юстус Липсиус. О постоянстве. Лондон. 1654.

Всеобщее заблуждение христиан. Лондон. 1714.

Норрис. О любви. Лондон. 1723.

—— Образ любви (Amoris Effigies), автор Уоринг. Лондон. 1744.

—— О браке. 2 тома. Лондон. 1739.

—— Идеальный мир. 2 тома. Лондон. 1701.

Уизер. Напоминание Британии. Лондон. 1628.

Д-р Байром. Разные стихи. 2 тома. Манчестер. 1773.

Дю Бартас. Божественные недели и труды. Автор Джозайя Сильвестр. 670 страниц. Фолиант. Лондон. 1641.

Верстеган. Восстановление утраченных сведений. 4-й формат. Лондон.

Древние латинские авторы о сельском хозяйстве (Rei Rusticae Auctores Latini Veteres). М. Катон, Л. Колумелла, М. Варрон, Палладий. 1595.

Тассер. Земледелие. Лондон. 1744.

Эвелин. Садовый календарь (Kalendarium Hortense). Лондон. 1699.

Порфирий. О воздержании от животной пищи. Автор Т. Тейлор. Лондон. 1823.

Тайрон. Аверроэана, или Письма Аверроэса. Лондон. 1687.

Тайрон. Путь к здоровью. Лондон. 1697.

—— Познание самого себя. Лондон. 1703.

—— Письма: философские, теологические и моральные. Лондон. 1700.

—— Самопознание. Лондон. 1703.

—— О снах. Лондон. 1691.

Ньютон. Возвращение к природе. Лондон. 1811.

Сэр Дж. Флоер. Психолусия (Ψυχρολουσία). Лондон. 1732.

Р. Т. Кларидж. Гидропатия. Лондон. 1842.

Й. Х. Кохаузен. Гермипп возрожденный (Hermippus Redivivus). Лондон. 1771.

Томас Стэнли. История философии. 750 страниц. Фолиант. Лондон. 1700.

Ямвлих. О мистериях. Перевод Т. Тейлора.

—— Жизнь Пифагора. Автор Т. Тейлор.

Дасье. Жизни Пифагора и Гиерокла. Лондон. 1707.

Сочинения Платона, содержащие, наряду с пятьюдесятью пятью диалогами и двенадцатью письмами, суть почти всех существующих греческих рукописей, комментариев и схолий к Платону. Автор Томас Тейлор. 5 томов. 4-й формат. Лондон. 1804.

Плотин. Избранные сочинения. Автор Т. Тейлор. Лондон. 1817.

—— О самоубийстве. Автор Т. Тейлор. Лондон. 1834.

Прокл. Комментарии к Евклиду, автор Т. Тейлор. 2 тома. 4-й формат. Лондон. 1788.

—— Шесть книг о теологии Платона. Автор Т. Тейлор. 2 тома. 4-й формат. Лондон. 1816.

—— Комментарии к «Тимею» Платона. Автор Т. Тейлор. 2 тома. 4-й формат. Лондон. 1820.

—— Фрагменты. Автор Т. Тейлор. Лондон. 1825.

—— Десять сомнений и др. Лондон. 1833.

Стэнхоуп. Эпиктет. Лондон. 1721.

Ксенофонт. Пир. Автор д-р Уэлвуд. Лондон. 1710.

Д-р Дж. Уэлвуд. Эссе о Сократе. Лондон. 1710.

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. Автор Сара Филдинг. Лондон. 1788.

Плутарх. Моралии. 5 томов. Лондон. 1694.

—— Жизнеописания. Автор Лэнгхорн. 8 томов. Лондон. 1821.

Сенека. Нравственные письма. Лондон. 1688.

Марк Антоний. Лондон. 1534.

Юлий Паций из Береги. К «Исагоге» Порфирия и «Органону» Аристотеля. 4-й формат. Женева. 1605.

Аристотель. Метафизика. Автор Т. Тейлор. 4-й формат. Лондон. 1801.

—— 4-й формат. Греческий и латинский языки. (Юл. Паций.) Женева. 1605.

—— Греческий и латинский языки. (Юл. Паций.)

Томас Тейлор. Рассуждение о философии Аристотеля. 4-й формат. Лондон. 1812.

—— Теоретическая арифметика. 1816.

—— Избранные сочинения Порфирия. Лондон. 1823.

—— Отанн Луканус и др. Лондон. 1831.

—— См. Прокл, Платон и др.

Уильям Бриджмен. О Никомаховой этике Аристотеля; с рукописными заметками Гривза. 4-й формат. Лондон. 1807.

—— Переводы греческих моралистов. 1804.

Бертон. Анатомия меланхолии. 8-й формат. 743 стр. Лондон. 1838.

Бэкон. Новый органон. Амстердам. 1660.

—— Мудрость древних. Лондон. 1836.

Сэр Т. Браун. Religio Medici и Погребение урной. Лондон.

Дж. Моерман. Апология творений и другие эмблемы. 4-й формат. 1584.

Ределиум. Символические апофтегмы.

—— Символический год. 4-й формат.

Менестрие. Философия образов. Амстердам. 1695.

Альчиати. Эмблемы, с комментариями Клавдия Миноса. Рафеленгий. 1608.

Мунхер. Латинские мифографы. Амстердам. 1681.

Астри. Эмблемы. 2 тома. Лондон. 1700.

Избранные эмблемы, божественные и моральные. Лондон. 1732.

Д-р Ф. Ли. Оставленное (Ἀπολειπόμενα), или Теологические, математические и физические диссертации. 2 тома. Лондон. 1752.

Д-р Годвин. Синопсис еврейских древностей. 4-й формат. Лондон. 1690.

Уолтер Уайтер. Этимологикум Магнум. 4-й формат. Кембридж. 1800.

Б. Холлоуэй. Физические и теологические первоначала. Оксфорд. 1751.

Яблонский. Пантеон египтян. 2 тома. Франкфурт. 1750.

Хомберг. Мифология греков и римлян. Лейпциг. 1839.

Пиннок. Иконология.

Басни Эзопа и других выдающихся мифологов, автор Л'Эстранж. 480 стр., фолиант. Лондон. 1692.

—— Греческий и латинский языки. Траекти-ад-Рхенам. 1689.

Гесиод. Сочинения. Автор Т. Кук. Лондон. 1740.

Пиндар, Алкей, Сапфо, Стесихор, Анакреонт, Симонид, Алкман и др. На греческом и латинском языках. Гейдельберг. 1597.

Винтертон. Малые греческие поэты. На греческом и латинском языках. Кембридж. 1677.

Гиппократ. Автор Спренгелл. Лондон. 1708.

Ван Гельмонт. Ориатрика, или Утонченная физика. 1200 стр. Фолиант. Лондон. 1662.

—— Трактат о натурфилософии. Лондон. 1687.

—— Парадоксальные дискурсы. Лондон. 1685.

Парацельс. Архидоксис. Лондон. 1663.

Роджер Бэкон. Великий труд (Opus Magnus).

—— Зеркало алхимии. 1597.

—— Удивительная сила природы и искусства.

Пиротехника утвержденная и иллюстрированная. Лондон. 1658.

Реджинальд Скот. Открытие колдовства. Фолиант. Лондон. 1665.

Э. Сибли. Ключ к физике и оккультным наукам. 4-й формат. Лондон.

Адамова магия, или Древность магии. Лондон. 1650.

Центр природы сконцентрированный, или Соль природы возрожденная. Лондон. 1696.

Юнг-Штиллинг. Теория пневматологии. Лондон. 1834.

Дж. К. Колхун. Исида открытая (Isis Revelata). 2 тома. Эдинбург. 1836.

К. Дигби. О природе тел и душе человека. 4-й формат. Лондон. 1645.

Жизненный принцип, или Физиология человека. Лондон. 1838.

Грин. Жизненная динамика. Лондон. 1838.

Уильям Купер. Иехиор, или День рассвета, Золотой осел и Каталог мистических книг. Лондон. 1673.

Г. К. Агриппа. Оккультная философия. 4-й формат. Лондон. 1655.

—— Суетность искусств и наук.

The Riverside Press

CAMBRIDGE . MASSACHUSETTS

U . S . A

ПРИМЕЧАНИЯ ТРАНСКРИПТОРА

Молча исправлены опечатки.

Сохранены анахроничные и нестандартные написания, как в оригинале.

The Project Gutenberg eBook of Bronson Alcott’s Fruitlands, by Clara Endicott Sears