Примечание составителя

В тексте имеются две сноски, которые были перенесены в конец книги и снабжены ссылками для удобства обращения.

Пожалуйста, ознакомьтесь с примечаниями составителя в конце этого текста для получения более полной информации о других текстовых особенностях и их исправлении.

«СЛОМЛЕННЫЙ» ЧЕЛОВЕК БЕЗ ГРОША

As Himself

“Broke”

THE AUTHOR

«СЛОМЛЕННЫЙ» ЧЕЛОВЕК БЕЗ ГРОША

АВТОР:

ЭДВИН А. БРАУН

С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ ПО ФОТОГРАФИЯМ

ЧИКАГО BROWNE & HOWELL COMPANY 1913

COPYRIGHT, 1913

BY BROWNE & HOWELL COMPANY

Авторское право в Англии. Все права защищены.

PUBLISHED, NOVEMBER, 1913

THE PLIMPTON PRESS НОРВУД, ШТАТ МАССАЧУСЕТС, США

ЭТА КНИГА ПОСВЯЩАЕТСЯ ТОЙ ОГРОМНОЙ АРМИИ, КОТОРАЯ, НЕ ИМЕЯ ОРУЖИЯ ИЗ ПОЛИРОВАННОЙ СТАЛИ, ГОЛЫМИ РУКАМИ БОРЕТСЯ ЗА СВОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ

What in me is dark

Illumine, what is low raise and support;.

That to the height of this argument

I may assert eternal Providence

And justify the ways of God to men.

—Milton

CONTENTS

CHAPTER PAGE
 Introductoryxi
IMy Itinerary and Working Plan3
IIThe Welcome in the City Beautiful to its
Builders8
IIIChicago—A Landlord for Its Homeless Workers28
IVThe Merciful Awakening of New York42
VHomeless—In the National Capital48
VILittle Pittsburg of the West and Its Great
Wrong57
VII“Latter-Day Saints” Who Sin Against Society62
VIIIKansas City and Its Heavy Laden71
IXThe New England “Conscience”82
XPhiladelphia’s “Brotherly Love”95
XIPittsburg and the Wolf104
XIIOmaha and Her Homeless117
XIIISan Francisco—The Mission, the Prison, and
the Homeless123
XIVExperiences in Los Angeles136
XVIn Portland144
XVITacoma160
XVIIIn Seattle164
XVIIISpokane172
XIXMinneapolis178
XXIn the Great City of New York183
XXINew York State—The Open Fields197
XXIIThe Laborer the Farmer’s Greatest Asset207
XXIIIAlbany—In the Midst of the Fight218
XXIVCleveland—The Crime of Neglect223
XXVCincinnati—Necessity’s Brutal Chains244
XXVILouisville and the South256
XXVIIMemphis—A City’s Fault and a Nation’s
Wrong279
XXVIIIHouston—The Church and the City’s Sin
Against Society288
XXIXSan Antonio—Whose Very Name is Music296
XXXMilwaukee—Will the Philosophy of Socialism
End Poverty?305
XXXIToledo—The “Golden Rule” City310
XXXIISpotless Detroit314
XXXIIIConclusion318
XXXIVVisions328
 Appendix339

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

The Author—As Himself and “Broke”Frontispiece
 PAGE

 A half-frozen young outcast sleeping in a wagon-bed. He was
 beaten senseless by the police a few minutes after the
 picture was taken3

 A familiar scene in a Western city. The boy is “broke” but
 not willing to give up8

 A Municipal Lodging House. An average of seventy men slept
 each night in the brick ovens during the cold weather16

 At a Denver Employment Office. Many of these men slept in the
 brick ovens the night before24

 “Stepping up a little nearer to me he drew more closely his
 tattered rag of a coat”32

 Huddled on a stringer in zero weather32

 Just before Thanksgiving, 1911, leaving the Public Library,
 Chicago, after being ejected because of the clothes I wore40
Municipal Lodging House, Department of Public Charities, New
 York City42
Municipal Lodging House, New York City: Registering
 Applicants48
Municipal Lodging House, New York City: Physicians’
 Examination Room64
Municipal Lodging House, New York City: “Now for a good
 night’s rest”64
Municipal Lodging House, New York City: Favorite Corner,
 Female Dormitory80
Municipal Lodging House, New York City: Men’s Shower Baths96
Municipal Lodging House, New York City: Female Showers and
 Wash Room96
Municipal Lodging House, New York City: Men’s Dining Room112
“The small dark door leads down under the sidewalk and
 saloon.” San Francisco Free Flop of Whosoever Will Mission128
Municipal Lodging House, New York City: Women’s and
 Children’s Dining Room144
Municipal Lodging House, New York City: Male Dormitory184
Municipal Lodging House, New York City: Female Dormitory184
Municipal Lodging House, New York City: Fumigating
 Chambers—loading up192
Municipal Lodging House, New York City: Fumigating
 Chambers—sealed up192
“I would have continued to ride on the top as less dangerous,
 if I had not been brutally forced on to the rods”268
“I finally reached a point where I was hanging onto the
 corner of the car by my fingers and toes”268
Riding a Standard Oil car272
“After becoming almost helpless from numbness by coming in
 contact with the frozen steel shelf of the car I stood up
 and clung to the tank”272
A sick and homeless boy with his dog on guard. He is
 sleeping on a bed of refuse thrown from a stable, with an
 old man lying near him288
Waiting to crawl into a cellar for a free bed, unfed,
 unwashed. Fully clothed they spend the night on board
 bunks, crowded like animals320

ВВЕДЕНИЕ

Я родился 28 апреля 1857 года в деревне Порт-Байрон, округ Рок-Айленд, штат Иллинойс. Волны великой старой Миссисипи пели мне колыбельную на протяжении долгого и радостного детства. Река была так близко, что я научился плавать и кататься на коньках почти раньше, чем вырос из детских юбочек. Мой отец, А. Дж. Браун, в то время был ведущим купцом и банкиром в городе. Мы были чрезвычайно счастливой и процветающей семьей из шести человек.

Мой отец умер, когда мне было семь лет. Моя мать, женщина исключительно блестящего ума и любящего характера, была со мной или рядом со мной почти всю мою жизнь. Она умерла в 1909 году в почтенном возрасте восьмидесяти четырех лет.

Подростком я учился в Бостоне, где провел четыре года. В начале восьмидесятых я переехал в Колорадо и с тех пор живу там. В 1897 году я женился, и глубокий интерес и сочувствие, которые моя жена проявляла к моему крестовому походу в защиту бездомных, стали для меня одной из величайших поддержек. Поскольку у нас не было детей, это потребовало от нее огромных жертв, ведь это разрушило наш домашний очаг и добровольно разлучило нас почти на два года.

Я часто задавался вопросом, почему именно я должен был предпринять этот крестовый поход, ведь всю свою жизнь я любил уединение и всегда был чрезмерно чувствителен к критике и мнению других. Моя миссия основана не на каких-то личных добродетелях, но я был вдохновлен чувством, что взялся за справедливое и правое дело, и стимулом всех моих усилий всегда было сострадание — не задаваться вопросом, согрешил ли голодный человек против общества, а спросить, почему он не обеспечен предметами первой необходимости.

Я пытаюсь решить следующие вопросы: являются ли все наши усилия помочь несчастным через посредство наших «благотворительных организаций», «миссий» и церквей неудачными? Почему в наших городах процветает преступность? Почему наши больницы, богадельни, тюрьмы и исправительные учреждения переполнены? И эти вопросы свелись для меня к одной огромной проблеме: почему вообще существует нужда — почему существуют бедность и страдания посреди изобилия и достатка?

Я убежден, что бедность не является частью великого Вечного плана. Это раковая опухоль, которую создали и поддерживают человеческие условности. Я верю, что было задумано, чтобы каждый человек имел пищу и кров. Поэтому я не только спрашивал «Почему?», но и пытался найти лекарство. Мой крестовый поход был созидательным, а не разрушительным.

Моя миссия — не осуждать, а раскрывать факты. Я свободен от политических или экономических предубеждений.

Я попрошу своего читателя отправиться со мной и самому увидеть условия, существующие в наших великих городах, — взглянуть на бедственное положение бездомного, безденежного странника, которому из-за недальновидности наших муниципалитетов отказывают в праве на достойную, здоровую пищу и санитарный ночлег. И меня беспокоит не только бездомный мужчина, но и бездомная женщина, ибо таких много ходит по нашим улицам, часто с беспомощными младенцами на груди и маленькими детьми рядом. И после того, как мой читатель осознает положение, которое я ему открою, я попрошу его вступить в борьбу за создание в каждом городе муниципального дома экстренной помощи XXI века, который докажет наши претензии на праведность и просвещенность.

Сегодня повсюду растет чувство и требование политической, социальной и экономической справедливости; существует более общая и определенная цель — улучшить положение менее удачливых сограждан; предпринимаются совместные усилия научных исследователей по поиску и созданию прочного фундамента для практических реформ. Я просто пытаюсь показать путь к одной реформе, которая является практичной, осуществимой и — поскольку мерилом всего является доллар — выгодной с деловой точки зрения.

Если мне удастся показать, что старые вещи часто стары только потому, что они традиционны; что в эволюции нового лежит социальное спасение; что «погруженная десятая часть» погружена из-за невежества и низкой заработной платы; и что общество изобилует скрытыми способностями, ожидающими лишь возможности для развития, — тогда этот том выполнит свое предназначение.

Я полон решимости создать систематическое и всенародное сочувствие к огромной массе несчастных наемных рабочих, которые вынуждены из-за нашей системы социальной неустроенности оставаться без еды, одежды и крова. Я полон решимости добиться того, чтобы наши городские власти признали необходимость помощи.

Пусть меня не поймут превратно, будто я раздаю подачки ради угнетающей системы. «Более богоугодно предотвращать, чем лечить».

На этих страницах я предприму попытку показать на многих реальных примерах, что так называемые «хобо», «бродяги», «скитальцы», «бездельники», «тунеядцы», «попрошайки» — все эти термины применяются без разбора к временно безработному человеку, — странствующий гражданин в целом и даже многие так называемые преступники не являются таковыми по собственному выбору, точно так же, как вы или я не являемся тем, кто мы есть социально, политически и экономически, по собственному выбору.

Я обращу внимание на характер и масштаб проблемы безработных и странствующих наемных рабочих, поскольку эта проблема стоит перед каждым муниципалитетом и затрагивает его.

Мы видим, как мигрирующие наемные рабочие, странствующие граждане, в определенные сезоны в больших количествах перемещаются в промышленные центры и обратно в поисках работы. Большинство этих странствующих рабочих исчерпывают свои ресурсы к моменту прибытия в пункт назначения и остаются без гроша — «сломленными». Из-за отсутствия средств на ночлег, еду или одежду они вынуждены выживать как могут, и некоторые вынуждены просить милостыню, а другие — воровать.

Для защиты и нравственного здоровья общества в целом, для безопасности собственности необходимо, чтобы каждый муниципалитет содержал свой собственный муниципальный дом экстренной помощи, в котором мигрирующий рабочий, странствующий гражданин мог бы получить чистую и здоровую пищу, чтобы укрепить свое тело, оживить дух и вселить в него новую энергию для следующего дня в поисках работы. Необходимо, чтобы в таком муниципальном доме экстренной помощи странник получал не только еду и кров, но жизненно важно, чтобы он имел возможность привести себя в приличный вид перед уходом.

Цель каждого муниципального дома экстренной помощи, как это пропагандируется в данном томе, — устранить всякий повод для попрошайничества и других мелких правонарушений, которые следуют по пятам за бездомным человеком. Муниципальный дом экстренной помощи XXI века должен предоставлять такую пищу и ночлег, чтобы восстановить здоровье, мужество и самоуважение каждого нуждающегося заявителя, бесплатное медицинское обслуживание, моральную и юридическую консультацию, помощь в трудоустройстве; одежду, выдаваемую при необходимости, или предоставляемую во временное пользование, когда заявителю нужно только постирать свою; и бесплатный проезд до места назначения, где предлагается работа. Тогда общественность будет полностью защищена. Бездомный человек будет содержаться в чистоте, будет здоров и избавлен от умственных и физических страданий. Естественно честный, но слабый человек не будет подтолкнут к преступлению. Страдания и нужда, преступность и бедность будут сведены к минимуму.

Оглядываясь на сферу социального обеспечения, мы обнаруживаем, что Америка сильно отстает от остального цивилизованного мира в признании проблем современной социальной адаптации. Мы видим, что Англия, Германия, Австрия, Франция, Швейцария, Швеция, Норвегия и другие страны добились удивительного прогресса в системе защиты своих странствующих граждан. Все эти страны обеспечили своих наемных рабочих пенсиями по старости, фондами по безработице, трудовыми колониями, страхованием от болезней, биржами труда и муниципальными ночлежками.

Из-за явной тенденции к расширению политической деятельности общества и правительства до той точки, когда каждый гражданин обеспечивается законом всем необходимым для поддержания существования, я выступаю за разделение религиозной, частной и общественной благотворительности и искренне верю, что долг общины и общества в целом — заботиться о нуждах своих менее удачливых сограждан. Опыт работы с различными благотворительными организациями города, штата и страны окончательно доказал мне, что всякое стремление к улучшению существующих условий должно быть и по праву является государственной функцией, точно так же, как и любой другой департамент правительства, такой как полиция, здравоохранение и т. д. Индивид не может уважать общество и его законы, если общество в ответ не уважает и не признает неотложные нужды своих менее удачливых членов. Общественное мнение, настроения, предрассудки и даже суеверия часто влияют на поддержание сегодняшнего лицемерного обычая беспорядочной раздачи милостыни, который делает возможной нашу плачевную систему уличного попрошайничества.

Цель личных исследований и опыта, представленных в этом томе, — заложить принципы и правила для руководства и деятельности учреждения, которое он пропагандирует.

Читатель имеет право спросить: как этот набор фактов показывает нам путь к более экономичному использованию частных и общественных пожертвований нуждающимся? Существуют ли какие-либо основные правила, которые помогут решить проблему смягчения экономической ценности временно зависимого лица? Я дам исчерпывающие ответы на эти вопросы.

В надежде, что представленные здесь факты могут пробудить в моем читателе чувство великой работы, которую предстоит сделать, и могут побудить его стать индивидуальным участником движения за строительство и управление муниципальными домами экстренной помощи XXI века по всей нашей стране, я предлагаю этот том в духе доброй воли и гражданского товарищества.

Э. А. Б.

Денвер, сентябрь 1913 г.

A Half-frozen Young Outcast Sleeping in a Wagon Bed.
 He Was Beaten Senseless by the Police a Few Minutes
 after the Picture Was Taken

«Сломленный»

ГЛАВА I Мой маршрут и план работы

«Сердце обнаруживает и раскрывает социальную несправедливость, а затем требует, чтобы разум вмешался и решил проблему».

Именно зимой 1908–1909 годов голос в ночи побудил меня взять на себя инициативу по исправлению великой социальной несправедливости — начать то, что для меня было великой созидательной социальной реформой.

Столь же таинственным, как сама жизнь, было следование этому голосу в течение трех лет. Я полностью осознавал важность того, чтобы действительно поставить себя на место безденежного человека, чтобы получить знания и полностью понять все, что жизнь значила для него. До меня ясно дошло, что рукопожатия через тюремные решетки и регламентированные благотворительные допросы и расследования были праздными и бесполезными. Преодолев чувствительный страх прослыть эксцентричным позером, я купил рабочий костюм из синей джинсовой ткани, грубые ботинки и мягкую шляпу, стоимостью около четырех долларов, и стал добровольным странствующим студентом в притонах бездомных и безденежных.

Сначала я не собирался проводить исследования дальше своего родного города Денвера, но, поскольку спрос рос, я почувствовал себя обязанным в феврале и марте 1909 года посетить Чикаго, Нью-Йорк и Вашингтон. Мой визит в эти города был чрезвычайно широко освещен агентством «Ассошиэйтед Пресс», и по возвращении домой я получил более тысячи писем со всех концов страны, и немало — из Старого Света. Я осознал тот факт, что мой призыв к созданию муниципального дома экстренной помощи для города Денвера стал национальным — да, всемирным — вопросом. Многие из этих писем — с Севера, Востока, Юга и Запада — содержали приглашения приехать и исследовать положение бездомных среди них. С такими призывами я не мог сбросить с себя ответственность, которую взял на себя, пытаясь сделать мир немного лучше тем, что жил в нем.

По мере того как важность моего проекта возрастала, моей первой мыслью было получить помощь от влиятельных учреждений или лиц как быстрый способ осуществления моих мечтаний; но, подумав, я полностью осознал, что это не соответствует моему плану, ибо мое учреждение должно было быть государственным и должно было быть создано и поддерживаться через этот отеческий посредник. Однако, как исследователь, я решил проверить глав великих фондов и могущественных хозяев финансов, чтобы почувствовать их отношение к безработице, государственной собственности и агентствам по улучшению социальных условий. Было много поборников крестового похода против туберкулеза и торговли белыми рабынями, образовательных промоутеров, но бездомный, незащищенный, страдающий и безденежный мужчина или женщина, мальчик или девочка, готовые к трудоустройству, не находили признания и не учитывались в их благонамеренных схемах. Они не могли видеть или не хотели видеть дальше своих собственных бесполезных, растраченных усилий в решении нашей проблемы нищеты.

Мой план был доведен до сведения Межштатной торговой комиссии, которая признала мою работу соответствующей закону в той мере, что предоставила мне бесплатный железнодорожный проезд, но оставила на усмотрение железных дорог, предоставлять его или нет. В моих требованиях «Нью-Йорк Сентрал» полностью проигнорировала мою просьбу. «Пенсильвания» — с гладким оскорблением — похлопала меня по плечу и пожелала удачи и попутного ветра, но не могла и подумать о том, чтобы везти меня бесплатно. Линии Гулда и Гарримана всегда были щедры, а ряд других дорог — время от времени.

Это была битва одного человека, плечом к плечу. У меня не было никаких рекомендательных писем. Мой план действий заключался в том, чтобы сначала отправиться в ведущий отель каждого города, который я посещал, потому что после своих исследований я хотел встретиться с ведущими людьми этого города. Прибыв в отель, я надевал свои эмблемы честного труда — синие джинсы — и приступал к изучению статуса бездомного рабочего этого конкретного города — изучению, которое содержало послание, и послание, которое обычно потрясало город. Если это было длительное исследование, я обычно жил в аккуратном рабочем пансионе или ночлежке, где человек в рабочей одежде мог входить и выходить без комментариев. Вооруженный набором фактов, которые я собрал, неся свой призыв к созданию дома экстренной помощи, я встречался с различными прогрессивными гражданскими обществами города и, насколько это было возможно, оставлял что-то осязаемое в умах членов «комитетов по домам экстренной помощи». Этот план я всегда выполнял до буквы, за исключением, как описано в моем повествовании, моего исследования на реке Гудзон и в Кливленде, а также моего исследования от Кливленда до Мемфиса, штат Теннесси.

И все же, в конце концов, хотя я мог войти в жизнь безденежных и временно переносить их лишения, я мог только притворяться со своей стороны, ибо знал, что в случае несчастного случая или болезни, раскрыв свою личность, я получу всяческую заботу и комфорт. Следовательно, я был свободен от тех душевных страданий, которые даже больше, чем физические страдания, которые могут понять только те, кто трудится в одиночестве, бездомный, безденежный и без друзей в мире.

После моего первого визита в Чикаго, Нью-Йорк и Вашингтон в 1909 году я совершил визит в том же году в Пуэбло, Канзас-Сити, Бостон, Филадельфию, Питтсбург, Омаху и Солт-Лейк-Сити; а зимой 1910 года я посетил Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Портленд, Такому, Сиэтл, Спокан и Миннеаполис. За этим последовали исследования на Юге, которые фактически завершили мой крестовый поход весной 1911 года, хотя я провел краткое исследование условий в Милуоки, Толедо и Детройте в течение следующей зимы 1911–1912 годов.

ГЛАВА II Приветствие в Прекрасном городе своим строителям

«И ворота его не будут запираться днем; а ночи там не будет». — Откр. 21:25.

В одну лютую зимнюю ночь, когда сам воздух, казалось, застыл в колючие иглы, когда я спешил по Семнадцатой улице в городе Денвере — Прекрасном городе, городе огней и богатства, — молодой человек лет восемнадцати остановил меня и довольно нерешительно попросил денег на еду. С первого взгляда я оценил его отчаянное положение. Его ботинки зияли на носках и были стоптаны на каблуках; его старый костюм был полон прорех, грязный и потертый, обтрепанный на лодыжках и запястьях; его выцветшая синяя рубашка была расстегнута на шее, где не хватало пуговицы и где булавка, заменявшая ее, выскочила. Его лицо и горло были чистыми, и он был прямым и здоровым телом и конечностями.

«Ты выглядишь сильным и здоровым, — сказал я ему, — почему ты должен просить милостыню? Разве ты не можешь работать за еду? Мне приходится».

Его большие, честные глаза приобрели тупой, отчаянный взгляд, как будто всякая надежда была раздавлена.

«Это первый раз, когда я прошу что-то ни за что, — сказал он, — и мне не нравится делать это сейчас, но я в Денвере два дня и не могу найти работу. Я голоден». Последние слова дрожали, и он повернулся, как будто собирался уйти от меня. Я остановил его.

«Подожди минутку; я не собирался тебе отказывать. Я сам голоден; давай перейдем улицу в ресторан и пообедаем».

A Familiar Scene in a Western City. The Boy Is “Broke”
But Not Willing to Give Up

Я решил изучить этого сильного, здорового парня, который был безработным, бездомным, безденежным и страдал в нашем прекрасном городе, который славится своим духом западного гостеприимства и даже демонстрирует его, как только вы входите в его ворота, большой вывеской «Добро пожаловать».

Когда мы сидели за столом, он рассказал мне, что его дом был на ферме на Востоке, что они с мачехой не очень ладили, что его родная мать умерла, когда ему было десять лет, и мачеха не была добра к нему, но что они с папой всегда были большими друзьями и оставались ими до того времени, как он уехал.

«Я обещал себе, — продолжал он, когда его голод был утолен, — что, как только стану достаточно взрослым, я поеду на Запад. Я думал, что для такого молодого парня, как я, здесь есть большие шансы, и поэтому я работал и пробивался, и вот я сегодня без цента в кармане. У меня есть пять долларов на счету в банке в старом городе недалеко от нашей фермы, и если бы я знал кого-нибудь здесь, я мог бы получить эти деньги, заплатить за агентство по трудоустройству и сбор за отправку, поехать на какие-нибудь работы в Небраску и завтра быть на работе», — и он посмотрел вниз в глубоком унынии.

«Ну, мой мальчик, — сказал я, — приободрись; вся жизнь перед тобой. Встретимся завтра, и мы посмотрим, что можно сделать». На следующий день я отвел его в свой банк, подписал бумажку, и банкир дал ему пять долларов. Когда мы вышли из банка и пошли по улице, он достал из кармана старые латунные часы и предложил их мне.

«Я хочу дать вам что-то, чтобы показать свою признательность за вашу доброту ко мне, — сказал он. — Вот часы, за которые ломбардщик не дал бы мне ничего, но они хорошо идут, и вы можете взять их, если хотите».

«Нет, я не возьму их; они понадобятся тебе, когда ты приступишь к работе, — сказал я. — Где ты спал в ночь перед тем, как я встретил тебя?» Его лицо покраснело, и он опустил голову. «Разве не в городской тюрьме?»

«Да, и это был первый раз, когда я когда-либо был в тюрьме в своей жизни».

Я не стал больше расспрашивать его, но сегодня я не совсем понимаю, почему его не задержали там на обычные тридцать дней за непростительное преступление — быть бездомным, так как именно так Денвер привык обращаться со своими нуждающимися гостями.

Затем он поднял глаза с истинным духом завоевания. «Я скажу вам, что я собираюсь сделать в первую очередь; я собираюсь купить чистое, новое нижнее белье, потом я собираюсь принять ванну, а потом получить свою отправку».

«Пойдем, мой мальчик», — ответил я и отвел его в дешевый магазин, чтобы купить чистое нижнее белье. После этого мы пошли в парикмахерскую, где он принял ванну. В Денвере тогда не было общественной бани — красивой общественной бани, позже построенной усилиями Женского клуба Денвера. Я подождал, чтобы пойти с ним в агентство по трудоустройству, чтобы получить его отправку. Когда это было сделано, мы пожали друг другу руки на прощание, и я пожелал ему удачи.

Две недели спустя я получил письмо, в котором он писал: «У меня здесь есть место работы на ферме с большой зарплатой, у одного из лучших людей в мире, и я собираюсь остаться, работать и копить деньги, чтобы помочь папе на старой ферме выплатить ипотеку. Она почти выплачена, и ферма когда-нибудь будет моей».

После этого случая меня не покидали мысли. Картина того мальчика, замерзающего и голодающего так далеко от дома, постоянно стояла передо мной, и все же, думал я, насколько более жалко беспомощна женщина или девушка, оказавшаяся в таком же положении. Я начал размышлять о многих других мальчиках, мужчинах и женщинах, которые были бездомными, и о том, что становится с бездомными безработными в нашем городе. Я знал, что я не одинок в этой случайной помощи, которую начал; были сотни мужчин и женщин, помогавших в таких же случаях, как этот случай с моим мальчиком. И так я начал свой крестовый поход.

Сделав свой первый шаг в принудительные приюты для бездомных Денвера, я однажды ночью забрел в одну из больших пивных, где продают напитки по пять центов за стакан, производство которых стоит доллар за бочку. Многие мужчины были в этом месте в поисках крова и закуски со стойки с бесплатными закусками. Двадцать пять человек стояли у стойки, попивая огромные кружки химикатов и воды под названием пиво, содержащие ровно столько дешевого алкоголя, чтобы на мгновение притупить и облегчить заботу. Немало людей пили горячие, крепкие напитки, которые быстрее затуманивали глаза, путали мозг и развязывали язык. Некоторые уже пробрались в удушливые запахи темных задних комнат и опустились в затененных углах с надеждой, что им позволят провести там ночь. Эти комнаты в прежние времена были «винными комнатами», где собирались более «вежливые» и процветающие, но которые унесли «винную комнату» с собой дальше в город по мере его роста.

Среди многих, собравшихся вокруг большой теплой печи, был человек, чей вид слишком ясно говорил о том, что мир не был добр к нему. Подойдя к нему, я вкрадчиво сказал: «Выпьешь?»

«Нет, я не пью».

Затем я спросил: «Можешь подсказать парню, который на мели, где можно получить бесплатную койку?»

Он посмотрел на меня с насмешливой улыбкой. «Ты тоже попал в беду, Джек? Ну, я тоже на мели, и единственная бесплатная койка, о которой я знаю, — это та, на которой я сплю, а это печь на кирпичном заводе. Многие из нас, ребят, ходят туда в эти нерабочие времена».

«Печь на кирпичном заводе!» — сказал я с изумлением. — «Как ты туда попадаешь?»

«Ну, ты идешь по Лаример-стрит до Двадцать третьей, потом сворачиваешь на Двадцать третью и переходишь виадук Двадцать третьей улицы. Это около двух миль. Ты узнаешь печи, когда дойдешь до них; ты не пропустишь их. Но не ходи раньше одиннадцати часов; печи недостаточно остывают до этого времени».

«Сегодня ночью я сплю в печи на кирпичном заводе», — сказал я себе с железной решимостью.

Это была очень холодная ночь, но в одиннадцать часов я отправился по Лаример-стрит искать свою бесплатную койку. Перейдя виадук Двадцать третьей улицы, я потерялся в темноте; не было никаких огней, кроме как в далекой дали. Я спотыкался по замерзшей земле, боясь в любой момент нападения, ибо Денвер не свободен от грабежей. Я слышал голоса мужчин, но ничего не видел. Это не было увеселительной прогулкой, если только острые ощущения, вызванные быстрым приближением неизвестного, не могут быть приятно волнующими. Наконец, огни кирпичного завода осветили меня своими большими, длинными рядами пылающих печей. Я прибыл в свое необычное общежитие. Подойдя к кочегару, работавшему у входа, я спросил:

«Можешь показать парню, где он может найти место, чтобы прилечь, подальше от холода?»

Он поднял голову, посмотрел на меня и сказал: «Я покажу тебе место». Прислонив лопату к печи и взяв свой фонарь, он сказал: «Иди со мной». Он остановился у печи. «Некоторые из ребят спят здесь сегодня ночью». Я последовал за ним, когда он вошел в низкое, узкое отверстие печи и поднял свой фонарь. Мы были в круглой печи или горне окружностью около сорока футов. При свете его поднятого фонаря я насчитал тридцать человек.

«Сегодня ночью в пустых печах спят около семидесяти человек; думаю, ты найдешь место, чтобы прилечь там», — сказал он, указывая на место между двумя мужчинами.

Я сразу же лег, и с «Спокойной ночи» он оставил меня в темноте и в компании тех бездомных спящих, которые во всем нашем великом городе не могли найти другого убежища от смерти.

В печи было так отчаянно жарко, что я не мог спать, и привычка не приучила меня к такой постели. Если бы я был полуголодным, слабым и истощенным, как большинство моих товарищей, я тоже мог бы уснуть и, возможно, хотел бы спать вечно. Никто не разговаривал со мной. Я перенес ночь, периодически выходя к отверстию печи за свежим воздухом. Именно тогда, когда я смотрел в глубокое, темное, замерзшее небо, я подумал, какая огромная разница между тем, чтобы быть обездоленным человеком по выбору, и обездоленным человеком по необходимости. В четыре часа, время для новой растопки печей, нас выгнали из сильного жара этого места в лютый холод зимнего утра. У очень немногих мужчин было какое-либо дополнительное пальто, но, легко одетые, они должны были ходить по улицам до шести часов, ожидая открытия салунов или других общественных мест. Их страдания были жалкими. Позже я узнал, что многие из этих людей из-за этого воздействия заболели пневмонией и от этого и многих других воздействий заполнили до отказа больницы города.

В течение всей недели я продолжал свои исследования. Я находил людей, спящих в почти немыслимых местах; в песочницах и депо железнодорожных компаний, когда им удавалось тронуть сердце сторожа.

Я спросил одного из железнодорожников, почему компании прогоняют их от этого кусочка комфорта и крова.

«Потому что они воруют», — был его ответ.

«Что они воруют?» — спросил я.

«О, котелок с ужином человека, который приходит работать всю ночь, старый мешок стоимостью в никель, кусок латуни или железа, или часть оборудования из вагона Пульмана, или что угодно, что они могут продать за достаточно денег, чтобы купить еду, или койку, или выпивку».

«Они воруют эти мелочи, потому что голодны?» — спросил я.

«О, я не знаю, — сказал он, пожав плечами. — Им часто так везет, что их не обнаруживают, я полагаю, это сделало их смелыми. Некоторые, возможно, были голодны, — сказал он после задумчивой паузы. — Работа была дефицитной, и ее трудно найти, знаешь ли».

«Да, — ответил я, — они, без сомнения, бродили по улицам много дней, с больными ногами, грязные, оборванные, безденежные и, хуже всего, обескураженные и отчаявшиеся. Им нужна одежда и еда, а также место для сна. Без этого они должны страдать и умирать. Их преследует этот страх смерти, они хорошо знают, что означают голод и воздействие, и полная невозможность найти работу с их оборванным видом».

«Да, я знаю, — сказал человек, терпеливо слушая мое растущее осознание их отчаяния. — Когда они становятся смелее и вламываются в товарный вагон, чтобы украсть что-то, если не очень ценное, или что-то поесть, их обычно ловят и бросают в тюрьму. Но они не могут остановиться, чтобы подумать об этом, я полагаю; бедные дьяволы должны жить. Ты не должен выдавать меня, — добавил он конфиденциально, — но я знаю специального агента одной крупной железнодорожной компании, который хвастался количеством людей, которых он отправил в исправительное учреждение и посадил в тюрьму за прошлый год».

A Municipal Lodging House. An Average of Seventy Men
Slept Each Night in the Denver Brick Ovens during the Cold Weather

Я спал, или, скорее, терпел, следующую ночь с тринадцатью мужчинами, которые спали в товарном вагоне на соломенной подстилке. Некоторые курили. Удивительно ли, что имущество на многие тысячи долларов уничтожается огнем за одну ночь? Я находил людей, спящих в пустующих домах с тряпьем и бумагой вместо постелей. Они также курили и подвергали опасности не только этот дом, но и весь город; кроме того, они часто грабили дом, забирая все доступное, чтобы утолить свой голод. Я находил их спящими на чердаках сараев, единственным укрытием было сено, под которое они зарывались. Я находил их под платформами складов с кусками грязных старых мешков или куском старого брезента в качестве укрытия. Я находил их свернувшимися в башне стрелочников, в пустых подвалах, в чанах на пивоварнях, в коридорах, гонимых из одного места в другое, а некоторые «несли знамя» — бродили по улицам всю ночь. Я находил их в задних дворах салунов, на столах и под ними, и, наконец, что не менее важно, в той проклятой, гнусной дыре, «бычьем загоне» в городской тюрьме.

Несколько коротких лет назад — дата и имя не имеют значения — молодой человек восемнадцати лет был застрелен полицейским в Денвере. Я пошел в морг и посмотрел на белое, безмолвное лицо убитого мальчика. Его мать прислала телеграмму: «Не могу приехать похоронить его; слишком бедна». И так он был похоронен в могиле для нищих; нет, не в могиле для нищих, а в могиле преступника.

Я заметил в своих исследованиях во всех полицейских системах наших различных муниципалитетов — я не исключаю ни одного — что там, где кто-то был убит, или больной человек был брошен в тюрьму и там лишен жизни, или какое-то другое возмутительное действие было совершено их порочной политикой, они всегда пытаются скрыть зло, делая публичное заявление, что жертва имела «послужной список» и была хорошо известна полиции.

Согласно газетам, дневник этого молодого человека показал, что он был в штате семьдесят четыре дня и из семидесят четырех дней работал шестьдесят четыре; но — убедительное доказательство его преступности — они нашли у него коробочку для спичек, которую человек объявил украденной у него. Когда я смотрел на лицо этого мертвого мальчика, я, казалось, читал, прежде всего, доброту. Был ли он добр к кому-то; в ответ, была ли эта коробочка для спичек подарена ему? Сотни раз я видел эти знаки признательности: коробочки для спичек, ножи и даже одежду, передаваемые от одного безработного другому — даже старые латунные часы, которые ломбардщик считал не имеющими ценности. Коробочка для спичек могла быть подарена этому молодому парню закоренелым преступником, с которым обстоятельства заставили его общаться.

«Он убегал от офицера». Если бы вы, мой читатель, когда-либо были вынуждены, как постоялец или подозреваемый, провести ночь в тюрьме западного города, вы бы рискнули сбежать, бежав, а не столкнулись бы с этим испытанием снова.

Я был так глубоко впечатлен несправедливостью этого законного убийства, что под псевдонимом написал письмо в защиту мальчика его матери, копию которого отправил в прессу. Оно дошло до правящих кругов города, но не до общественности. Почти сразу же офицер был арестован, судим — и оправдан.

После того, как мои исследования в Денвере выявили такие поразительные условия жизни тех, кто должен трудиться и страдать, моим первым порывом было обратиться к Церкви. Я думал, что у меня есть основания полагать, что Церковь выступает за сострадание, милосердие и жалость. Поэтому я обратился к нескольким нашим ведущим священнослужителям. Моим первым призывом был пастор Христианской церкви, и его ответ был:

«Мой друг, если вам удастся получить бесплатный муниципальный дом экстренной помощи для Денвера, вы воздвигнете себе памятник».

На это я ответил: «У меня нет желания воздвигать памятник; я хочу, чтобы наш город построил приют для тех, кто может временно оказаться в нужде среди нас».

Другой, баптист, спросил, по-христиански ли это. Я отвернулся от этого преподобного джентльмена с убеждением, что в своем изучении Священного Писания он пропустил тринадцатую главу Первого послания к Коринфянам, в которой, я полагаю, замена слова «любовь» на «благотворительность» признана правильной высшим авторитетом.

Другому, методисту, я сказал: «Не скажете ли вы слово своим прихожанам, чтобы пробудить интерес к облегчению трудностей тех, кто трудится, кто случайно остался без денег и не имеет места для отдыха?» С вынужденным выражением лица он ответил: «Я не верю в бездомных и безработных. Я нашел их незаслуживающими и нечестными». Я мог только спросить, что наш Спаситель имел в виду под «меньшими из сих», и напомнил ему, что последние слова, которые Христос произнес перед Своим распятием, были обращены к вору.

Затем я направился в дом пресвитерианского пастора самой большой и влиятельной церкви в городе. Мне не удалось увидеть лидера этого церковного общества, но, проходя мимо, я мог заглянуть в подвал ярко освещенной церкви и увидел около пятидесяти японцев, которых обучали — иностранцев, которые не хотели нашей религии, но хотели нашего языка и современных идей.

Придя к президенту Министерства Альянса, я попросил выслушать меня, но у них не было времени слушать. Затем я пошел в ИМКА, и президент сказал: «Вы не можете ожидать, что каждый парень будет подбрасывать шапку за вашу затею». Как ни парадоксально, единственными тремя обществами, которые я просил о помощи и которые отказали мне, были Министерство Альянса, Союз барменов и ИМКА. Позже Женские клубы, Трудовые советы и Медицинские общества стали моими самыми теплыми друзьями.

Затем я пошел к тем, кто облечен властью в администрации нашего города, и среди многих возражений, выдвинутых против моего призыва, первым было то, что есть другие вещи, которые требуют внимания больше. Например, были переполненные больницы, которые необходимо расширить. Больные, как мне сказали, лежали на полу, и несколько детей помещались в одну кровать, точно так же, как они делают это в Чикаго сегодня.

Затем было заявлено, что мы превратим людей в нищих; мы будем поощрять праздность вместо бережливости. Мои исследования научили меня, насколько бесполезно говорить об этике с человеком с пустым желудком. Муниципальный дом экстренной помощи, я полагал, будет поощрять бережливость вместо праздности.

А затем наш главный исполнительный директор заявил, что нужно сделать что-то эффективное, чтобы не пускать в наш штат армию чахоточных, которые приезжают в Колорадо. Я едва ли мог понять, как это будет вполне справедливо или правильно. Но я мог видеть, как я думал, как муниципальный дом экстренной помощи, правильно построенный и управляемый, со своими санитарными мерами будет мощным влиянием в нашей борьбе против великой белой чумы. Затем всемогущий заявил, что город не может себе этого позволить — старый крик каждой городской администрации, где правят политический босс и машинная политика, когда дело доходит до создания учреждения, которое не в ладах с их политикой.

Когда меня резко спросили, что я знаю о муниципальных домах экстренной помощи, я был вынужден признаться, что не имею никаких знаний. Я осознал потребность в информации. Я даже не знал, что на этой нашей земле существует такое учреждение, как то, которое я просил Денвер построить.

Меня сильно неправильно поняли в отношении класса и характера обездоленных, для которых я прошу одолжения. Это я теперь могу ясно объяснить, ибо то, что я нашел верным в Денвере в малом масштабе, я нашел верным в каждом другом городе, который посетил. Я классифицирую их на две группы — несчастные и странствующие рабочие. Девяносто процентов, взятые в целом по всей нашей стране, относятся к последним. Первые и меньший процент скованы привычками порока, которые навязала им наша социальная система, или физически слабы, сделанные такими, многие из них, в наших тюрьмах. И хотя, во-первых, мой призыв — за честного наемного рабочего, я достаточно широк, чтобы чувствовать, что если мы были преступно бездумны и небрежны настолько, чтобы позволить существовать социальным порокам и делать людей изгоями и иждивенцами, мы, безусловно, должны быть достаточно честными, чтобы нести последствия и дать им, по крайней мере, место для крова.

Но 4 000 000 бездомных, честных тружеников с нами сегодня влияют на благополучие каждого дома в нашей нации. Они являются важной силой и фактором в обществе. Минутное размышление быстро покажет нам сотни веских причин, почему многие из них временами должны быть безденежными и бездомными. Когда я отдергиваю занавес над этими историями, представляющими человеческий интерес, я надеюсь, что мы все сможем сильно уловить очевидную необходимость не сидеть сложа руки, покорно прося доброго Бога помочь нам, а скорее позволить нашей петиции в слове и деле быть живой молитвой в помощи Ему.

Мальчик, которого я встретил на нашей улице в Денвере, чье состояние я описал, может справедливо пойти к Господу и пожаловаться, а также провозгласить миру, что Прекрасный город не оказал ему никакого приема, когда он нуждался в самых насущных жизненных потребностях. Неудивительно, что так называемые христианские люди города и округа Денвер забыли, что недостаточно иметь Арку приветствия за двадцать пять тысяч долларов из мириад сверкающих огней, возвещающую миру о своем гостеприимстве к тем, кто входит в его ворота, а затем забыть свой христианский долг перед нуждающимися ближними, ибо город и округ Денвер находились в политической суматохе и были обеспокоены не столько сохранением прав человека, сколько сохранением прав собственности. Нет другого города в регионе Скалистых гор, который мог бы лучше позволить себе оказать настоящий прием странствующему гражданину, сборщику урожая и строителю, чем Денвер.

Город, чьи налогоплательщики допустили расточительство и экстравагантность в размере сотен тысяч долларов при расходовании денег налогоплательщиков, безусловно, мог бы позволить себе создать и содержать учреждение, где странствующий гражданин, бездомный наемный рабочий, может найти христианский прием и гуманную заботу.

Если бы этот мальчик попытался обратиться в местную благотворительную организацию и ему не сказали бы, что Общество не помогает «скитальцам», как я знал, что людям в других городах говорили, ему, несомненно, сообщили бы, после прохождения унизительного допроса, что его случай будет расследован и, если он будет признан достойным, ему будет оказана помощь после такого расследования. Представьте себе голодного, бездомного, безденежного человека, которому нужна любая помощь, которую он может получить немедленно, которому говорят, что его случай будет расследован и помощь будет оказана в какой-то более поздний срок! Что делать человеку в таком состоянии? Разве благотворительная организация, которой налогоплательщики дают деньги с прямой целью облегчения нуждающихся и страждущих, не заставила этого самого человека просить милостыню, приставать к гражданам на улицах, которые уже подписались на его помощь, и продолжать просить у них? Разве такая благотворительная организация, с молчаливого согласия граждан города, не поощряет этого голодного, бездомного человека идти и выживать как может, либо приставая к гражданам, которые уже были обременены его помощью, либо воруя, грабя и, при необходимости, требуя жизни, чтобы удовлетворить потребности, благодаря которым его существование может стать возможным?

At a Denver Employment Office. Many of these Men Slept
in the Brick Ovens the Night before

Пришло время, чтобы граждане города и округа Денвер, да и всех других муниципалитетов Соединенных Штатов, проснулись к зову долга в своих соответствующих общинах в правильном обращении с теми, кто является их подопечными, если они желают свести к минимуму, а не увеличить зло пауперизма, вызванное беспорядочной раздачей милостыни.

Очень часто из-за политических интриг мы находим людей во главе благотворительных организаций в наших городах, которым там не место. Их назначение на такие места во многих случаях является чисто политическим, и поэтому они не компетентны распоряжаться деньгами, внесенными налогоплательщиками общины. Очень часто только те лица могут получить внимание со стороны таких чиновников, которые приносят рекомендательное письмо или имеют какой-то личный политический «блат», в то время как честный и достойный человек, приходящий из какой-то другой части города или штата, не имеющий никакого знакомства в общине, в которой он оказался выброшенным, может не получить никакого внимания со стороны таких так называемых администраторов общественной благотворительности.

Было окончательно доказано, что благотворительные усилия наших так называемых благотворительных организаций являются крайне ненаучными, расточительными и имеют пагубный и пауперизирующий эффект, поскольку работа благотворителей посвящена исправлению, а не предотвращению, что также является одной из причин их неудачи.

Рассмотрим на мгновение один поразительный факт, свидетельствующий о духе, проявленном организованной благотворительностью в ее усилиях так явно воздерживаться от помощи нуждающимся: я обнаружил во время своих личных исследований, что общества работают в банковские часы с девяти до пяти часов и закрыты в полдень по субботам! С полудня субботы до девяти утра понедельника, разве не возможно, что кто-то нуждающийся в беде может нуждаться в помощи?

Готовность частного гражданина подчинить личные интересы общественному благу является верным признаком политического здоровья; а готовность государственных чиновников использовать государственные должности для личной выгоды является столь же верным признаком болезни. Каждый муниципалитет, в силу своей организации, поддерживаемый всеми своими гражданами, должен удовлетворять все общинные нужды, вместо того чтобы позволять определенным особым интересам под видом «религиозных» и «благотворительных» организаций заботиться о нуждах менее удачливых членов общины.

Существуют два очень важных факта, которые занимают центр сцены нашей сложной цивилизации, к которым все остальные факты являются вспомогательными и которые, к добру или к худу, признаны имеющими высшее значение. Это рост научного и демократического управления всеми нуждами людей и упадок частных, особых интересов, цепляющихся за сохранение прав собственности в противовес правам человека.

Решимость народа добиться права решающего голоса в определении собственной судьбы очевидна. Обездоленные классы отказываются оставаться обездоленными. Были испробованы все средства, какие только может подсказать человеческий ум, чтобы подавить их, но все эти средства оказались тщетны. Попытки людей сбросить своих угнетателей не всегда были мудрыми, но они были благородными и самоотверженными.

В отчете о благотворительности и исправительных учреждениях Атланты за 1903 год указано, что из тридцати ведущих городов нашей страны Денвер — единственный город, который проявляет суровость по отношению к своим трудящимся, особенно к той категории, которую ему угодно называть «нищими» и «бродягами». Однако личные наблюдения доказали мне, что многие другие города из этого списка были столь же жестоки, и все же поразительно видеть в этом отчете, что число арестов в Денвере за преступление, заключающееся в бедности — попрошайничество и бродяжничество, — которое, несомненно, соответственно росло вместе с ростом города в последующие годы, составило 6763 человека, в то время как в Нью-Йорке за аналогичное преступление за тот же период времени было арестовано: за попрошайничество — 430, за бродяжничество — 523; а в Чикаго: за попрошайничество — 338, за бродяжничество — 523. Это примерно соответствует соотношению Денвера со всеми остальными городами, упомянутыми в отчете.

ГЛАВА III Чикаго — домовладелец для своих бездомных рабочих

«То, что было лишь намеком во сне и ночью, давайте используем средь бела дня». — Эмерсон.

В штормовую февральскую ночь 1909 года я прибыл в «Аудиториум Аннекс» в Чикаго. Надев рабочую одежду и укутавшись в длинное пальто, я незамеченным покинул отель. Оставив пальто в удобном месте, я предстал в образе безработного бедняка, ищущего помощи в этом могучем американском промышленном центре. Я направился вниз по Ван-Бюрен-стрит. Несмотря на поздний час, на улице было много людей, и почти каждый встречный, судя по внешнему виду, казался нуждающимся. Подойдя к одному из них на углу Кларк-стрит, который выглядел чуть менее благополучным, чем остальные, я сказал на языке людей, ведущих борьбу за выживание:

«Слушай, приятель, не подскажешь, где тут можно бесплатно переночевать?»

Он поднял руку и указал на лестницу, ведущую вверх над большим питейным заведением: «Можешь завалиться на пол там наверху за пятачок».

«Но я совсем на мели, дружище. У меня сегодня даже на это нет ни цента».

Подойдя ко мне чуть ближе и плотнее запахнув лохмотья своего пальто на тщедушном, полуголодном теле, он ответил:

«Честное слово, Шорти, у самого только дайм, но послушай, ночь сегодня жуткая, чтобы скитаться. Если не найдешь места, возвращайся. Я один раз могу обойтись без своего кофе с булочкой».

В Чикаго много мест, где бедняк может получить чашку слабого кофе и булочки за пятачок. Этот человек предложил потратить половину своего дайма на этот ужин, а вторую половину отдать мне, чтобы я мог оплатить ночлег на полу, о котором он говорил.

Он продолжил: «Завтра я иду устраиваться мойщиком посуды. Это значит, что еды будет вдоволь. Я могу работать и лучше, но когда человеку не везет... Но послушай, Шорти, — добавил он внезапно, когда мы собрались расстаться, — если у тебя нет такого куша, как в "Аннексе", "Палмере" или Первом национальном банке, иди на Вест-Сайд; там найдешь бесплатный ночлег, может, даже с простынями, а может, и баню с ужином; но берегись копов и сыщиков, и не ходи туда слишком часто, а то могут арестовать и отправить в Брайдвелл. Я уже две недели без работы. Я был в ночлежке несколько раз и боюсь идти снова. Я в последнее время так мало ел, и, судя по тому, что слышал, не думаю, что достаточно силен для испытаний работного дома; к тому же я там никогда не был. Ну, не бери в голову, старик, ты найдешь это место. Оно на Юнион-стрит, сразу за Вест-Мэдисон, называется "Городской дом для ночлега"».

Как взволновали меня эти последние три слова! Я, который месяцами в своих мечтах строил Муниципальный дом экстренной помощи, обдумывая и совершенствуя в уме все его удивительные возможности! Значит, такое учреждение уже существовало в мире, здесь, в Чикаго, и через мгновение я должен был прикоснуться к осязаемой реальности!

Направляясь к цели, я видел свидетельства жестокой полицейской системы, столь прискорбно очевидной по всей нашей стране. Я видел, как в одном западном городе невежественный, пропитанный алкоголем полицейский-хулиган сбил с ног полуголодного бездомного человека только за то, что тот стоял слишком далеко от края тротуара. Желая узнать что-то о духе чикагской полиции, я направился в полицейский участок на Десплейнс-стрит, хотя меня и не покидало предчувствие, что меня могут арестовать и подвергнуть оскорблениям или жестокому обращению.

С колотящимся сердцем, под маской притворного спокойствия, я вошел и спросил капитана, где можно найти бесплатный ночлег. Он посмотрел на меня довольно приветливо и с ноткой гордости в голосе, что может помочь, ответил: «Ну да, иди в наш Муниципальный дом для ночлега», а затем, повернувшись к подчиненному, сказал: «Покажи этому человеку дорогу на Норт-Юнион-стрит». Младший офицер указал верный путь, и вскоре я затерялся в лабиринте ярких, сверкающих вывесок дешевых баров, кафе и театров вдоль Вест-Мэдисон-стрит. Полускрытые, покрытые инеем окна ресторанов были полны заманчивой, добротной еды. Сверкающие вывески баров указывали путь к теплу и временному укрытию. Я добрался до Норт-Юнион-стрит и, вглядываясь в почти черную улицу, где лишь изредка мерцал тусклый свет вдалеке, не увидел ни одной вывески, указывающей бездомному мужчине, мальчику, женщине или девочке путь к дару Чикаго своим нищим труженикам.

С трудом и страхом я нашел старое полуразвалившееся здание. Придя слишком поздно, чтобы получить кровать, мне разрешили лечь на пол вместе с шестьюдесятью другими людьми — от пятнадцатилетних мальчишек до семидесятилетних стариков. В зловонном воздухе, немытый, голодный, с ботинками вместо подушки и ноющими суставами, я до самого рассвета терпел страдания, которые временно бездомный скиталец вынужден переносить зачастую много дней подряд, пока, если он не попадет в какое-нибудь другое государственное учреждение, не найдет работу и снова не сможет насладиться комфортом кровати. И все же как много все это значило для меня! Я не сомкнул глаз ни на минуту, но сквозь темную сторону всего этого я уловил яркий свет той благородной идеи, что лежала в основе этого учреждения, инициатором создания которого выступила Ассоциация городских домов под председательством миссис Эммонс Блейн, а Рэймонд Робинс воплотил ее в предварительный проект.

Прошло несколько лет с тех пор, как я впервые оказался в Чикаго. В то время я был глубоко впечатлен тем, что город не забыл о нуждающихся. Моя критика была крайне дружелюбной. Управляющий написал мне, поблагодарив за расследование, и сказал, что, по его мнению, это поможет продвижению лучших условий в Чикаго для заботы о бездомных рабочих. Но я был разочарован. Сегодня вы идете по Вест-Мэдисон-стрит к Юнион-стрит, к бесплатному «ночлегу» Чикаго. Справа вы заметите великолепный новый железнодорожный вокзал, который, как хвастаются его владельцы, стоил двадцать пять миллионов долларов. Возможно, прямо у порога этого чудесного терминала обездоленные люди будут просить вас о помощи.

А чуть дальше, если вы взглянете на дом № 623, то прочитаете вывеску: «Армия спасения займет здесь новый шестиэтажный огнеупорный отель, который будет называться Дворцом рабочего. Тарифы от 15 до 30 центов за ночь, от 1 до 2 долларов в неделю».

“Stepping Up a Little Nearer to Me He Drew More Closely

His Tattered Rag of a Coat”

Huddled on a Stringer in Zero Weather

Вы дошли до Юнион-стрит, входите на ту же темную старую улицу и в то же старое приспособленное здание, которое тридцать пять лет назад было полицейским участком, а позже — складом для городских повозок, пока его не превратили в «Муниципальный дом экстренной помощи». Эта лачуга вмещает всего двести пятьдесят человек, а во многие ночи прошлой зимой она укрывала пятьсот человек, не считая стольких же в «пристройке». Каждую зимнюю ночь в Чикаго четыре тысячи человек остаются без крова или денег на ночлег. В Чикаго пять тысяч человек готовы работать по десять долгих часов в день за один доллар, и этот ночлежный дом может обеспечить работой двести человек в день при такой оплате. В прошлом году ледяные компании, компании уличных железных дорог и мясокомбинаты платили 1,75 доллара, а этой зимой — всего 1,50 доллара, и из этой суммы эти люди платили 4,50 доллара в неделю за питание. То, что эти люди готовы работать за такую плату, показывает, что большая часть тех, кто ищет этот бесплатный приют, — честные рабочие. Начальник полиции отдал приказ и распоряжение, что людей больше не будут укрывать в полицейских участках, и все же в один зимний день чиновник Дома экстренной помощи привел шестьдесят восемь человек в участок и потребовал, чтобы их приняли.

Пройдите за этим чиновником по учреждению, и он покажет вам, как он размещает людей в каждом доступном уголке, даже позволяя многим сидеть всю ночь на лестнице. Он покажет вам, как люди лежат под койками и между ними, если им посчастливилось получить койку. Он покажет вам в одном конце спальни, на грязных одеялах и матрасах, людей, сбившихся в кучу и набитых, как свиней, и скажет вам, что утром эти люди получают порцию хлеба и чашку отвара, называемого кофе; и все же эти люди готовы идти работать в бурю и холод за доллар или полтора в день. Какой комментарий к гуманности города, который готов видеть, как эта сила истощается! Какой недостаток обычного делового предвидения — игнорировать сохранение этой человеческой силы!

В этом муниципальном бесплатном «ночлежном доме» Чикаго вы не найдете отделения для женщин. Слава Богу за это! Вы не найдете разделения больных и здоровых; вы не найдете никакого медицинского осмотра, кроме вакцинации. Такой ночлежный дом — это учреждение, толкающее людей к пьянству, заполняющее наши больницы и распространяющее с пугающей смертоносностью белую чуму.

Те, кто приезжает из-за границы, чтобы узнать о Чикаго и о том, что он сделал и делает, чтобы изгнать нищету и ее призрак бездомных страданий со своих улиц, могут сначала посетить общественные учреждения, представляющие интеллект города — Художественный институт, олицетворяющий его культуру; его церкви, благотворительные организации и больницы, представляющие его гуманность. Но им следует также пройти тем путем, которым прошел я, к так называемому Муниципальному дому для ночлега в Чикаго, даже если это будет означать печальное отражение заботы города о своих бездомных рабочих.

Чикаго считается одним из величайших железнодорожных центров Америки; это ступица маховика, Восток и Запад, Север и Юг могучей железнодорожной индустрии. Старую пословицу о том, что «все дороги ведут в Рим», безусловно, можно применить к этому величайшему, самому замечательному из всех современных промышленных феноменов — мегаполису, не имеющему равных. По оценкам, в город и из города проходит более полусотни различных железнодорожных линий, каждая из которых вносит свою долю человеческой энергии и активности, чтобы быть влитой в огромную массу промышленного человечества величайшего из промышленных гигантов — Чикаго.

Один весьма видный железнодорожный чиновник западной железной дороги заявил, что железная дорога «в некотором смысле может быть названа главным гражданином штата». Если это утверждение верно, нельзя не признать, что на ней лежит огромная ответственность. Прежде всего, это означает, что должна произойти трансформация сердца и системы по отношению к странствующему гражданину, бездомному наемному рабочему — абсолютно иной метод и прекращение нынешней бесчеловечной жестокости.

Одним из самых замечательных и обнадеживающих признаков нашего времени является то, что члены великой человеческой семьи начинают осознавать во всех сферах человеческой деятельности, что наша социальная жизнь абсолютно зависит от сотрудничества и социальной службы друг другу. Хотя у автора есть серьезное обвинение против руководства различных американских железных дорог в обращении с более несчастными членами общества, тем не менее нельзя принять уже популяризированные убеждения, что «железным дорогам не хватает искры человеческой доброты».

Степень того, что так называемые благотворительные эксперты называют «бродяжничеством» бездомных, странствующих наемных рабочих в Соединенных Штатах, легко определяется промышленными и экономическими условиями, существующими по всей стране. Спрос на рабочих всех видов постоянно колеблется во всех отраслях и местностях. Большинство бездомных, странствующих наемных рабочих — это неквалифицированные рабочие, и из-за своей неорганизованности они являются резервом той великой постоянной армии, которая поддерживается несправедливой, бесчеловечной и расточительной экономической системой, толкающей людей на самый низкий уровень.

Большинство американских железных дорог виноваты в промышленных условиях, в которых оказывается класс неквалифицированных рабочих. Они предлагают голодную заработную плату, кров в антисанитарных условиях и позволяют «буфетам» и «системе падроне» обворовывать, грабить и эксплуатировать людей, работающих на участках. А после завершения работы, на которую они были наняты, их оставляют на произвол судьбы там, где они закончили работу, вместо того чтобы предоставить транспорт до ближайшего города или места, где можно получить другую работу.

Сотни тысяч трудоспособных, экономически полезных граждан страны преждевременно умирают из-за железных дорог Америки, и столь же пугающее число людей калечится и становится инвалидами в результате «несчастных случаев», становясь тем самым иждивенцами на шее и без того перегруженного общества.

Среди жертв современной железнодорожной системы (ибо это именно система), из-за которой людей калечат, уродуют и убивают, звучит безмолвный, но искренний призыв от строителей наших городов, сборщиков урожая страны, добытчиков ресурсов нации, ученых и учителей будущей республики — призыв к более научно гуманному обращению и к гарантии того, что «Жизнь, Свобода и Счастье» не будут пустым звуком, а станут живой реальностью.

Широкая общественность, которая оплачивает «груз», и даже сами чиновники американских железнодорожных систем начинают осознавать тот факт, что вырванный рельс, смещенная стрелка, препятствующая шпала, сожженный мост, обрезанный провод, мелкие кражи и проблемы с пневматическими тормозами слишком часто являются результатом возмездия за бесчеловечное обращение с бездомным, странствующим наемным рабочим. Даже та часть широкой общественности, которая ездит «на бархате», начинает требовать больше защиты ради собственного самосохранения. Дух различных содружеств Союза к сотрудничеству и требованию законодательных положений о безопасности неуклонно растет.

Тысячи странствующих наемных рабочих в поисках работы погибают на американских железных дорогах, потому что общество в целом, и железная дорога как общественный перевозчик в частности, невежественно не интересуются благополучием менее удачливых членов общества. Число так называемых «нарушителей границ», ежегодно погибающих на американских железных дорогах, превышает общее число пассажиров и членов поездных бригад, погибающих ежегодно. С 1901 по 1903 год включительно было убито 25 000 «нарушителей», и такое же число было искалечено, стало инвалидами и получило травмы. От половины до трех четвертей «нарушителей», по словам составителей этих цифр, были «бродягами», странствующими, бездомными наемными рабочими в поисках работы, чтобы сделать свое существование возможным.

Давайте рассмотрим экономические потери и финансовые затраты только для железных дорог, не учитывая потери для общества от убитых и раненых так называемых «бродяг». Даже железные дороги не могут дать точных цифр по этому вопросу. Иногда поезда останавливаются и подбирают раненых и умирающих жертв своей системы, и доставляют их в больницы, где больничные и похоронные расходы в большинстве случаев должны быть оплачены или гарантированы железными дорогами. Во многих штатах Союза был успешно выигран ряд судебных исков против железных дорог со стороны так называемых «бродяг», которые были выброшены из быстро движущегося поезда и получили травмы или стали инвалидами. Подумайте о варварских приказах железнодорожного суперинтенданта толкать или выбрасывать людей из быстро идущего поезда или оставлять их на бескрайних равнинах Запада в отчаянную метель, как я видел, это делалось.

Насколько дешевле было бы для железных дорог предоставить этим менее удачливым членам рабочего класса транспорт до места назначения, ближайшего места, где для них возможна работа, и тем самым избежать меньшего количества грабежей, мелких краж, задержек движения, больничных и похоронных расходов и других затрат.

Насколько выиграли бы соответствующие общины и общество в целом, если бы государство, муниципалитет взяли на себя расходы по созданию и содержанию Муниципальных домов экстренной помощи и тем самым дали возможность бездомному, странствующему наемному рабочему получить гостеприимство общины и быть обеспеченным теми предметами первой необходимости, от которых зависит человеческая жизнь, тем самым сотрудничая с железными дорогами, уменьшая пороки, преступность и нищету, и упраздняя существование обременительных общественных иждивенцев.

В дополнение к Муниципальному дому экстренной помощи, оснащенному современными санитарными удобствами, соответствующие общины должны предоставлять транспорт тем, кто желает уехать в другие части страны, где можно получить работу или где она может их ждать. Такой Муниципальный дом экстренной помощи должен быть расчетной палатой как для работодателей, так и для работников. Вместо того чтобы безработные эксплуатировались взяточными бюро по трудоустройству, существующими в различных городах, деловые люди, люди, которым нужна помощь, и особенно железные дороги, могли бы делать свои запросы на рабочих в такие Муниципальные дома экстренной помощи, которые всегда были бы в состоянии помочь им, одновременно помогая честному рабочему, который ищет работу, чтобы прокормить себя и сделать существование возможным для тех, кто от него зависит.

Одним из величайших средств решения этой очень серьезной проблемы является, прежде всего, сотрудничество правительства и железных дорог, благодаря которому земля будет изъята из рук спекулянтов и возвращена тем, кто желает немедленно использовать ее и жить плодами своего труда. Таким образом, многие тысячи бездомных, странствующих американских наемных рабочих, странствующих и случайных помощников в нашей сельскохозяйственной индустрии, а также случайные, неквалифицированные рабочие наших городов могли бы получить реальную помощь на пути к экономической независимости.

В большинстве европейских стран так называемое преступление «безбилетного проезда» почти неизвестно, потому что там правительства создали сеть Муниципальных домов экстренной помощи, где о странствующих рабочих достаточно хорошо заботятся — обеспечивают не только необходимой едой, кровом и одеждой, но и предоставляют транспорт до ближайшего пункта, где можно получить работу.

“Just before Thanksgiving, 1911, Leaving the Public
Library, Chicago, after Being Ejected Because of the Clothes I Wore”

Не было бы мудрым финансовым шагом со стороны американских железных дорог, пока они инвестируют миллионы в бесполезные и поверхностные украшения на пятидесятимиллионных терминалах, рассмотреть целесообразность строительства Дома экстренной помощи на каждой станции, где странствующий, бездомный наемный рабочий может найти комфортный кров и получить еду, чтобы укрепить его на пути к честной работе, не прибегая к «зайцам» на железных дорогах?

Американские железные дороги рано или поздно будут вынуждены понять, что именно им предстоит позаботиться о бездомном, странствующем наемном рабочем, иначе бездомный, странствующий наемный рабочий позаботится о железных дорогах.

ГЛАВА IV Милосердное пробуждение Нью-Йорка

«Я сказал: я буду гулять в деревне. Он сказал: гуляй в городе. Я сказал: но там нет цветов. Он сказал: но там есть венцы».

В Нью-Йорке я повторил свой чикагский план. Я покинул «Уолдорф-Асторию» в десять часов, одетый в свои синие джинсы, и с плащом, закрывающим мой наряд, пока я не смог незамеченным добраться до места, где его можно оставить. Полиция была любезна и направила меня в «Дом Божий» Нью-Йорка.

Перед входом я отошел назад и посмотрел на чудесное здание, красиво освещенное. Стоя там с сердцем, полным благодарности за этот дар нуждающимся, я увидел молодую девушку лет пятнадцати, приближающуюся к женскому входу. Ее манера держаться указывала на то, что это ее первая просьба о помощи. Она колебалась, входить или нет, и стояла, цепляясь за край двери для поддержки. Справа от меня была длинная темная улица, ведущая к Бродвею Нью-Йорка; слева — темная Ист-Ривер. Я видел огни лодок и почти слышал всплеск воды. Когда она подняла лицо и на него упал свет, я прочитал так же ясно, как если бы это было написано там, те строки Аделаиды Проктер:

“The night cries a sin to be living

And the river a sin to be dead.”

Затем дверь открылась, и я увидел, как матерински заботливая надзирательница взяла девушку в объятия и скрылась. Этот случай принес мне поразительное откровение. Этот дом был пристанищем между грехом и самоубийством.

MUNICIPAL Lodging House, Department of Public
Charities, New York City

В ту ночь, когда я спал в Доме экстренной помощи Нью-Йорка, мне сказали, что мать с семью детьми, один из которых был младенцем на руках, в час ночи искала там убежища. И когда дверь открылась, чтобы принять ее, она сказала прерывистыми, дрожащими словами: «Мой муж покончил с собой — он без работы».

Многие мужчины искали приема. Я вошел вместе с остальными. В офисе мы записали свои данные: кто мы, откуда и какова наша профессия. Затем нас отвели в большую и безупречно чистую столовую, где нам дали ужин из супа, и это был настоящий суп, суп, который придавал здоровье и силу телу и душе человека. У нас также был кофе с молоком и сахаром, горячее молоко и вкусный хлеб с маслом, столько, сколько каждый хотел. После ужина нас проводили в раздевалку, где нашу одежду положили в сетчатые санитарные лотки и отправили в дезинфекционную камеру. Утром они вернулись к нам свежими и чистыми, очищенными от всех микробов и болезней. Из раздевалки мы пошли в ванную, где работало тридцать прекрасных душевых кабин с любой желаемой температурой, и каждому мужчине дали кусок чистого кастильского мыла. Когда мы входили в ванну, человек, сидевший у двери с ведром чего-то, давал каждому из нас по голове, когда мы проходили мимо него, порцию этой субстанции. Я сказал сопровождающему: «Для чего это?» «Это чтобы убить всех паразитов на тебе», — сказал он с убедительным акцентом. Когда он собирался дать мне еще одну дозу, я запротестовал. «Этого достаточно; у меня сегодня только половина моей обычной порции». Но я все равно получил еще одну порцию.

После нашей ванны и дезинфицирующего средства нас проводили в кабинет врача, где два квалифицированных врача тщательно осматривали каждого мужчину. Заметно больному человеку давали специально помеченную ночную рубашку и отправляли в изолятор, где он получал бесплатное медицинское лечение. Те, кто был здоров телом и духом, получали мягкую, чистую ночную рубашку и носки и поднимались на лифте в чудесные спальни. Меня определили на кровать 310. В этой спальне было более трехсот кроватей, вмещающих более трехсот мужчин. Они были железными, выкрашенными в белый цвет, поставленными одна над другой, то есть «двухъярусными», и оснащенными пружинами из плетеной проволоки. Матрасы и подушки были волосяными и чрезвычайно удобными. Белье было белоснежным.

Я пробыл в постели недолго, когда старик лет семидесяти занял кровать рядом с моей. Когда он лег в этом общественном месте, я услышал, как он прошептал короткую молитву, так тихо и почти неслышно, но я услышал ее: «О Боже, благодарю Тебя!» И я сказал себе: «Эта молитва должна построить Муниципальный дом экстренной помощи в каждом городе нашей страны». Тогда до меня дошло, какой великой и замечательной социальной расчетной палатой он является или может быть.

Я не спал, я не хотел спать, а лежал, делая мысленные заметки о деятельности души. В комнате было тихо и спокойно, за исключением беспокойного человека, который молча ходил по полу. Когда он подошел ко мне, я сказал ему: «Человек, что случилось?»

Он подошел близко к моей кровати и сказал с горячим, раскрасневшимся лицом: «Меня не сочли кандидатом для изолятора, но я на грани белой горячки. Пощупай мой пульс, разве он не колотится как черт знает что?»

Я пощупал его пульс; он колотился как отбойный молоток. Но для успокоения я ответил: «Нет, твой пульс в норме».

«Мы здесь уже четыре часа? Они дали мне лекарство внизу, чтобы принимать каждые четыре часа, и если я буду беспокойным, я должен был послать вниз за ним и принять дозу».

«Нет, я думаю, мы здесь около двух часов. Ты мог бы послать вниз за ним, и если хорошо принимать полную дозу каждые четыре часа, ты мог бы принять половину дозы через два часа».

Он на мгновение заколебался, затем согласился. Я посоветовал ему бросить пить, и он пошел к сопровождающему за своим лекарством, получил его и спал как младенец до рассвета. В каждой спальне всю ночь находится сопровождающий, и он должен отчитываться перед офисом по телефону каждый час, не имея права спать ни минуты во время дежурства.

Несколько дней спустя, после того как мой визит стал достоянием общественности, я получил много писем в свой отель, и среди них было одно от этого человека. Он поблагодарил меня за мой совет бросить пить и сказал, что взял себя в руки и не выпил ни капли с той ночи, и что он решил стать человеком и занять достойное место в мире. Его решение было вовсе не результатом моего совета. Оно было результатом влияния «Дома Божьего», Муниципального дома экстренной помощи Нью-Йорка, и вернуло его к его истинному наследию.

В шесть часов утра нас разбудили. Каждый мужчина снимал белье со своей кровати и складывал его в кучу, откуда его потом забирали в прачечные. Каждый день предоставляется свежее и безупречное белье.

Затем мы спустились вниз, оделись и получили завтрак — такую прекрасную овсянку, какую я когда-либо ел, и снова вкуснейший горячий кофе с молоком и сахаром, хлеб и масло. И снова у каждого было вдоволь. Я сказал мальчику, который сидел справа от меня: «Как ты себя чувствуешь этим утром?»

«Я скажу тебе, я чувствую, что кто-то заботится обо мне, — ответил он. — Мне хочется выйти и стараться изо всех сил найти работу сегодня».

Этот Муниципальный дом экстренной помощи Нью-Йорка абсолютно огнеупорен и вмещает тысячу мужчин и пятьдесят женщин. Здоровье его обитателей охраняется лучше, чем в самых дорогих частных отелях. Вентиляция осуществляется по современной системе принудительной подачи воздуха, в которой каждая частица воздуха фильтруется перед попаданием в спальни. Гуманное отношение к комфорту сломленного и уставшего путника всегда налицо и говорит о многом в пользу интеллекта Нью-Йорка. С одной стороны нет открытых окон, замораживающих одну часть спального зала, в то время как в другой может быть душно от жары. Метод фумигации — один из лучших, так как он нисколько не повреждает кожу шляпы, подтяжек, перчаток или обуви и не ослабляет текстуру ткани. Ночная одежда больного даже не стирается вместе с одеждой здорового человека. Размер и степень тщательной детализации этого чудесного дома были следствием ужасных и фатальных антисанитарных ночлежек в старых полицейских участках, и все же комиссар полиции Нью-Йорка недавно сказал мне, что, несмотря на обширный характер учреждения, оно часто было прискорбно неадекватным, особенно в зимние месяцы. Нью-Йорку уже нужно как минимум четыре таких дома.

ГЛАВА V Бездомный — в столице страны

«Что странно, никогда ни у кого не было достаточной веры в силу праведности, чтобы вдохновить его на широкий замысел обновления государства на принципе права и любви». — Эмерсон.

Было уже поздно, когда я прибыл в столицу страны и ехал в свой отель мимо ярусов недавно установленных сидений, знамен, флагов, гирлянд и мириад разноцветных огней, которые вскоре должны были вспыхнуть в королевском великолепии. Уже завершалось расточительное шоу стоимостью полмиллиона долларов по инаугурации президента. Уже отовсюду съезжались люди, тратя еще пять миллионов.

Отель «Нью-Уиллард» принял тот вид отличия, который он всегда принимает непосредственно перед событием национального значения. В лицах красивых мужчин я видел и читал характер решительности и интеллекта, а многие прекрасные дамы, одетые в ткани бесценной стоимости, представляли собой чрезвычайно приятное зрелище; и с этим видением перед глазами я гордился тем, что я американец. Но я приехал не для того, чтобы изучать эту сторону; я хотел узнать «другую половину». Я хотел узнать, как наша столица помогает своим бедным, как заботятся о человеке без работы, без гроша и бездомном в Вашингтоне.

Около десяти часов я пошел в свой номер, чтобы сменить вечерний костюм на свою рабочую одежду. Спускаясь по лестнице и выскользнув через боковую дверь, я остался незамеченным и вскоре затерялся в лавине людей на улицах.

Я спросил первого встречного полицейского, где я могу получить бесплатную кровать, и он посмотрел на меня, казалось, с удивлением и сказал: «Бесплатную кровать?» затем продолжил: «Иди в Юнион-миссию». Я спросил: «Они берут плату за кровать там?» и он ответил: «Да, 10 или 15 центов». «Но у меня сегодня даже этого нет», — ответил я.

Municipal Lodging House, New York City Registering
Applicants

Тогда он, казалось, вспомнил, что в Вашингтоне есть муниципальный ночлежный дом, и сказал мне, что я найду его на Двенадцатой улице, рядом с полицейским участком. Я спросил еще двух полицейских с аналогичными результатами и отправился на поиски желаемого объекта. Я посмотрел вниз по Пенсильвания-авеню, залитой огнями, и на протяжении одной мили я мог видеть и читать направляющие вывески театров, пивоварен, отелей и кафе.

Вскоре я вышел на Двенадцатую улицу, темную и мрачную, но там не было вывески, как в Чикаго, чтобы направить бездомного мужчину или женщину, мальчика или девочку к двери бесплатного дома. Я нашел его с трудом. Над дверью был трехгранный ящик, предназначенный для света, но он не светился. Через задымленные окна пробивался слабый свет, при котором я мог едва различить слова «Муниципальный ночлежный дом», а на двери надпись «В офис».

Перед входом я отошел на улицу и посмотрел на здание. Это было старое трехэтажное кирпичное здание без признаков пожарной лестницы. Я вошел и оказался в низком и очень узком проходе. Я обратился в «офис» через маленькое окошко за кроватью. Передо мной был честный на вид, удобно одетый молодой человек, который назвал свою профессию машинистом, получил жетон на кровать и прошел дальше.

Когда я подошел к окну и попросил кровать, я не услышал ни слова приветствия от женщины, сидевшей за своим столом, ее поведение было решительно неприветливым. Резко мужской голос спросил изнутри: «Ты готов работать за это?» Я искренне ответил, что готов. Затем женщина схватила ручку и спросила: «Ты когда-нибудь был здесь раньше? Где ты родился? Где ты живешь? Какое твое дело?»

Мои ответы, по-видимому, были удовлетворительными, она сунула мне жетон на кровать, сказала что-то о свете и еще что-то, чего я не понял, и захлопнула дверь перед моим носом. Я прошел дальше и оказался в дровяном дворе среди куч дров, пил, козел и опилок. Я попробовал несколько дверей и, наконец, нашел ту, которая впустила меня. Узкая лестница вела в ванную, где несколько мужчин уже пытались принять ванну. Было два сопровождающих, один из которых работал за кровать и завтрак, а другой, как я решил, был наемным сопровождающим. Мне сказали пойти в чулан и раздеться, и повесить на крючок всю мою одежду, кроме ботинок, носков и шляпы. Сделав это, я вышел в ванную. Она отапливалась печью, которая, однако, не давала тепла, так как огонь почти погас. Было две ванны, и шестеро из нас стояли обнаженными в этой холодной комнате, ожидая каждый своей очереди. Мальчик, работающий за кровать, делал вид, что чистит ванны шваброй после каждого купальщика, но оставлял их грязными и антисанитарными. Я залез в воду глубиной около шести дюймов и поспешно принял ванну из-за других ожидающих. Я не хотел мыть голову, поэтому пропустил это, но как только я вышел из ванны, вошел суперинтендант и сказал: «Ты еще не помыл голову; вернись туда и помой голову». Я немедленно и покорно подчинился.

Дрожа от холода, я вышел, мне дали полотенце, чтобы вытереться, а затем маленькую старую хлопчатобумажную ночную рубашку без пуговиц. Несколько из нас были готовы, и суперинтендант повел нас вверх по еще одной узкой лестнице, через еще один длинный коридор и еще по двум лестничным пролетам в небольшую спальню. Я бы страдал от холода, если бы не схватил лишнее одеяло с незанятой кровати, и спал я очень мало. Я боялся уснуть, потому что если бы здание загорелось, ни один человек не смог бы спастись. Поэтому я лежал и делал мысленные заметки и душевные размышления о моих спутниках и окружении, и обо всем, что я видел и слышал с тех пор, как покинул Денвер.

Я слышал, как один мальчик сказал другому: «Я говорю тебе, я голоден. Я мог бы съесть мула и гнаться за наездником в гору. Ты ужинал сегодня?» А другой мальчик ответил: «Полицейский дал мне дайм. Что ты об этом думаешь? И я получил две порции пива и самый большой бесплатный обед, который ты когда-либо видел, и я чувствую себя прекрасно».

Я слышал, как мужчина сказал тому, кто был рядом с ним: «Как ты думаешь, это место сегодня накроют?» а другой ответил: «Да нет; с чего ты взял?» Первый сказал: «Они накрыли Юнион-миссию однажды ночью из-за бродяг, но я не думаю, что они накроют это место, потому что это городской ночлежный дом». Утешенные этой мыслью, они оба уснули.

Ночью тщедушный мальчик, без одежды, кроме тонкой ночной рубашки, пошел в туалет, по длинным холодным коридорам и лестницам, в еще более холодный дровяной двор. Когда он вернулся, его бил озноб, и когда он лег, я услышал, как он застонал. Я сказал: «Что случилось, мальчик?» и он ответил: «У меня такая боль в боку».

Как раз на рассвете нас разбудили, мы спустились в безрадостную комнату и получили нашу одежду, затем дальше вниз в тесную столовую, почти без огня, где мы сбились в кучу, тридцать человек, белые и черные. Здесь мы ждали один час завтрака, а затем нас по какой-то причине, которую мы не могли выяснить, выгнали в дровяной двор, и мы ждали еще полчаса, пока не позвали на завтрак. Во время этого долгого ожидания почти весь разговор был о работе и о том, где ее можно найти.

Мы пошли на завтрак и сели за рагу из репы и моркови, в котором было немного мяса. В моем было три кусочка мяса размером с кончик большого пальца. Была какая-то цветная подслащенная вода, называемая «кофе», и немного хлеба. Я не хотел своего, но другие мужчины и мальчики ели жадно. Когда мальчик справа от меня закончил свой, я сказал: «Попроси еще». Он ответил: «Это не поможет; они разрешают только одну порцию». Тогда человек с впалыми глазами и тонкими руками слева от меня сказал: «Ты собираешься есть свое?» Я сказал: «Нет», и он с нетерпением спросил, может ли он его взять. Я сказал: «Ты, конечно, можешь», и тогда он спросил меня, не болен ли я. Это было первое слово доброты, которое я получил. Он взял тарелку и высыпал все в свою, но, взглянув вверх, я поймал умоляющий взгляд мальчика напротив. Он взял пустую тарелку мальчика, переложив часть в свою тарелку, и мальчик ел так, как будто до этого ничего не ел.

Закончив завтрак, и пока мы ждали, чтобы нас распределили на работу, дверь между нашей комнатой и внутренней комнатой была оставлена открытой на мгновение, и мы увидели суперинтенданта, сидящего за хорошо сервированным столом с цветами на нем, цветной человек прислуживал ему. Один из мальчиков, заглядывая внутрь, сказал: «О, боже, посмотри на бифштекс», а затем другой мальчик посмотрел на меня и сказал: «Ты видишь, как Вашингтон обращается с безработными, а это место самоокупаемое, или более чем наполовину окупаемое». И тогда мальчик, который пришел рано и отработал свои два часа за эту кровать и этот завтрак, весело попрощался с нами и отправился пешком семь миль, чтобы начать работу на ферме, место, которое он обеспечил себе накануне.

Мы ждали, чтобы нас распределили на работу. Я хотел пилить дрова, дрова выглядели такими чистыми и привлекательными, и, кроме того, я пилил дрова, когда был мальчиком на ферме, и знал как; но мне не разрешили этого делать, и дали задание заправлять кровати. Сначала это было довольно неприятно для меня, но я подумал о тех, кто прошел через годы прошлого, гораздо более достойных, чем я, кто делал вещи гораздо более скромные ради человечества. Я могу заверить честного мужчину и мальчика, которые спали под этими покрывалами той ночью, что я старался изо всех сил сделать их удобными, хотя белье не менялось, а одеяла не проветривались.

Некоторые из мужчин мыли полы, некоторые подметали полы и лестницы; некоторые работали в столовой; другие пилили дрова.

Пока мы ждали завтрака во дворе, я в шутку сказал, глядя на дрова: «Что, если нам выбраться отсюда? Тогда нам не придется работать». И один ответил: «Мы не можем, мы заперты». Чтобы доказать, правда ли это, я подошел к двери и обнаружил, что это так, как он сказал. Мы были заперты и не смогли бы спастись в случае пожара или несчастного случая, если бы попытались.

Есть вывеска, которую иногда можно увидеть сегодня в танцевальных залах наших западных лагерей: «Не стреляйте в пианиста, он делает все, что может», и так же с суперинтендантом Муниципального ночлежного дома Вашингтона, в данных условиях он может делать все, что может. Работа — это всегда великая вещь. Полы и лестницы были чистыми, также как и наша еда и посуда. Он произвел на меня впечатление человека на своем месте. Но Вашингтонский федеральный ночлежный дом — это только намек на такое учреждение. В нынешнем виде дома именно постоялец, безработный мужчина и мальчик, поддерживает чистоту полов, лестниц и окон. Они делают это охотно, но с ними должны обращаться справедливо за их труд. Никто не должен ложиться спать голодным. Ему должны дать чистую, теплую кровать для сна и хороший здоровый завтрак, и все, что он может съесть. Ему должны дать приятный прием, ободряющее слово и веселое прощание — это так много значит и ничего не стоит.

Я не остался смотреть на инаугурацию. Почему-то Вашингтон потерял свою яркость, а великие мужчины и красивые женщины — свой интерес. Я читал почти каждую неделю в течение нескольких лет о «Т. Р.» и о его демократическом способе ходить в воскресное утро в церковь, а потом я стал задаваться вопросом, почему он никогда не ходил в несколько других мест в Вашингтоне, которые были всего в двух шагах от его дома. Но человека с большими заботами нельзя винить за бездумность в «мелочах». Я не пошел в церковь, как намеревался. Я провел утро, прося прессу обратиться к городу Вашингтону, где Линкольн и Вашингтон жили, думали и действовали, городу любви, милосердия и свободы, не позволить пройти еще одному дню, пока они не начнут движение и не отправят делегацию осмотреть и скопировать Муниципальный ночлежный дом Нью-Йорка, чтобы они тоже могли построить один, чтобы стать примером для нашей страны.

ГЛАВА VI Маленький Питтсбург Запада и его великая ошибка

«Даже ночь будет светла вокруг меня». — Псалтирь 139:11.

В Пуэбло, штат Колорадо, я обнаружил, что они находят людей мертвыми в зольной свалке железнодорожной компании. Пуэбло, называемый «Маленьким Питтсбургом Запада», является отчетливо промышленным городом. Он естественно привлекает тысячи рабочих в течение года, и когда спрос на рабочую силу удовлетворен, следует, что многие люди будут собираться там, желая работать, но часто не в состоянии найти работу немедленно.

Большая зольная свалка, длиной около четверти мили, давала тепло обездоленному бездомному человеку, у которого был выбор между этой необходимостью и городской тюрьмой. Люди ложились на теплый шлак, и пока они спали, ядовитые газы душили их. Смерть их братьев-рабочих сделала людей осторожными, и когда я был там, они больше не ползали по золе, а ложились на край свалки, где земля сохраняла определенную степень тепла.

Я присоединился к жалкой группе однажды ночью, и когда я лежал там, а ночь становилась холодной, темной и тихой, я мог видеть, как змеи, языки синих ядовитых испарений вырываются из трещин и щелей. Я выдержал воздействие до предела выносливости, а затем пополз прочь к другому гуманному выражению Пуэбло — его единственному «Муниципальному дому экстренной помощи», «Бычьему загону» в его старой тюрьме.

Была полночь, когда я вошел, и человек, услышав меня в коридоре, вышел из офиса и посмотрел на меня вопросительно. Наконец он спросил:

«Что тебе нужно?»

«Я хотел бы место для сна».

«Иди сюда и проходи вон туда», — сказал он, указывая путь в офис тюремщика.

Я пошел, как было указано. Когда я вошел, тюремщик, который спал в большом откидном кресле, проснулся и встретил меня довольно приветливо.

«Добрый вечер. Что я могу для вас сделать?»

«Можете показать парню, где он может прилечь?»

Он немедленно встал и, взяв свою связку ключей, сказал: «Следуй за мной».

Я последовал за ним через две огромные железные решетчатые двери к другой двери, которая открывалась в большую камеру-темницу — первый открытый портал Пуэбло в создании преступника и преступления. Огромные цепи с большими железными шарами лежали в проходе, ведущем в камеру.

Когда тюремщик отворил чудовищную железную дверь, он сказал:

«Думаю, ты найдешь там место. Если гамаки все заняты, можешь лечь на пол».

Большой ключ был повернут, и я оказался в «Муниципальном доме экстренной помощи» Пуэбло.

С первым ужасным чувством удушья и тошноты, вызванным зловонным воздухом и запахом немытых тел и открытых стоков, и ужасным страхом пожара, когда я осознал невозможность побега из-за стольких обитых железом дверей в старой лачуге здания, я умолял бы освободить меня, но ни тюремщик, ни кто-либо другой не появлялся до шести часов следующего утра. Поэтому мне пришлось терпеть, и после того, как я наконец приспособился к ужасным условиям вокруг меня, я смог сделать свои наблюдения.

Там было двадцать брезентовых гамаков, все невыразимо грязные, подвешенные один над другим на железных рамах. О постельном белье не было и речи. Обитатели укрывались своими старыми рваными пальто, если они у них были, а те, кому повезло меньше, просто дрожали в своих лохмотьях.

Все койки были заняты, и старик лет семидесяти пяти лежал на бетонном полу, покрытом табачной жвачкой и плевками больных людей. По полу и по жестяной посуде, оставшейся там после вчерашнего ужина, бегали паразиты.

Вода из туалета женского отделения, расположенного этажом выше, стекала по стене под этого старика, который сейчас крепко спал, и дальше в сточную раковину.

Я некоторое время в ужасе ходил взад-вперед, проходя мимо гамаков, и наконец один человек поднял голову и, очевидно, решив, что я хожу, чтобы согреться, сказал:

— Друг, там у паровых труб будет теплее.

Интересно, почему он назвал меня «другом»? Дух доброты одного человека к другому в таком месте! Только подумайте!

Я провел всю ночь, расхаживая по полу или сидя на старом, помятом, перевернутом жестяном ведре, изучая жалких обитателей этой грязной, пустынной камеры.

Я увидел, как один человек встал и, вытянув руки, на ощупь направился к месту, где можно было попить. Я подошел и помог ему. Он был совершенно слеп. Он сказал мне, что однажды его продержали в этом месте семнадцать дней. Одноногий человек, который тоже встал, ковыляя без костыля, помог ему вернуться в постель.

Никогда еще звук не был для меня слаще, чем лязг ключей тюремщика, когда он пришел, чтобы выпустить меня. Он любезно предложил мне остаться на завтрак, но я отказался. Я был слишком рад сбежать в свой отель, чтобы смыть материальные свидетельства контакта с той грязью, что скопилась за эту самую несчастную ночь.

Мэр Фьюгард, который занимал свой пост всего две недели, уже обратился с призывом о строительстве новой мэрии и городской тюрьмы, и я счел вежливым нанести ему визит, прежде чем идти в прессу со своей историей. Когда я сказал ему, что посетил два городских ночлежных дома Пуэбло и провел ночь в «бычьем загоне», он всплеснул руками и воскликнул:

— Боже мой! У вас больше мужества, чем у меня. Я рад, что вы приехали в наш город, и я рад, что вы расследовали условия именно так, как это сделали. Я хочу, чтобы вы отнесли свой отчет в каждую газету города, ибо я хочу, чтобы все знали, в каком состоянии находятся эти места, именно такими, какие они есть.

Когда я уезжал из Пуэбло, я зашел к нему попрощаться, и он взял меня за руку и сказал:

— Вы можете процитировать меня публике через прессу, сказав, что как можно скорее Пуэбло упразднит «бычий загон» и все же обзаведется бесплатным муниципальным домом экстренной помощи, которым город не будет стыдиться владеть.

ГЛАВА VII «Святые последних дней», которые грешат против общества

Когда я ложусь, то говорю: «когда же встану?» а вечер тянется, и я ворочаюсь до самого рассвета. — Иов 7:4.

Как Элизабет Барретт Браунинг воспевала Флоренцию, так можно воспеть и Солт-Лейк-Сити. «Подобно водяной лилии, покоящейся на груди озера», так покоится прекрасный Сион, расположившись в долине зеленых полей, деревьев, цветов и фруктов, с безмятежными озерами и текучими кристальными ручьями; окруженный мягкими серыми горами, суровыми, четкими, величественными, чьи вершины покрыты вечными снегами, под поверхностью которых лежат несметные миллионы драгоценных металлов.

Помимо драгоценных металлов, в Солт-Лейк-Сити есть уголь, нефть, соль и долина, непревзойденная по сельскохозяйственному плодородию. Глядя на мегаполис Юты, можно почти вообразить, что это большой спящий город среди зеленых деревьев, но я могу заверить вас, что это не так. Войдите в его ворота, и вы обнаружите, что это настоящий улей коммерческой индустрии, город со стотысячным населением, быстро расширяющийся и становящийся одним из великих железнодорожных центров Западной империи — город, который нуждается в работниках, и во многих, ибо именно «чернорабочие» нужны Солт-Лейк-Сити и должны быть там.

В Бостоне я однажды остановился на Сколли-сквер и слушал, как несколько мормонских миссионеров излагали свое учение. Они были не такими, как многие могли бы себе представить — стариками с длинными седыми бородами, а молодыми людьми с безупречной физической статью, с ясными глазами тех, кто ведет умеренный образ жизни. Они говорили о Моисее и пророках, и в разгар разговора хорошо одетый молодой человек, стоявший рядом со мной, прервал их, воскликнув: «Не говорите нам о Блаженных на Небесах и тех, кого канонизировала церковь! Дайте нам немного практической религии. Скажите нам, какие привилегии Солт-Лейк-Сити предлагает человеку, который беден, потому что вынужден работать руками? Устранил ли Солт-Лейк-Сити какие-либо социальные пороки, которые доводят его народ до нищеты? Изгнал ли он коррумпированную политическую машину? Создал ли он муниципальное здание, чтобы предложить временно бездомным людям кров и пищу в качестве защиты от тюрьмы? Создал ли он общественную баню, больницу скорой помощи, бесплатное бюро по трудоустройству? Расскажите нам о таком христианстве, и мы будем слушать». Мормонские старейшины, казалось, были ошеломлены и молчали, и когда молодой человек повернулся, чтобы уйти, он обратился ко мне, сказав: «Боже мой! Как я страдал в этом городе! Я печатник по профессии. Я остался без средств к существованию, ища там работу, и страдал не только от голода и холода, но меня арестовали и бросили в тюрьму как бродягу, просто потому, что я был бездомным, беспомощным и без гроша в кармане!»

Именно в первую неделю ноября я отправился в Сион. В пути я был вынужден сделать остановку на станции под названием Грин-Ривер, примерно в ста пятидесяти милях к востоку от города. Погода была холодной и сырой, на станции не было огня, и я чувствовал себя крайне некомфортно.

Вдали виднелся тусклый свет, и я направился туда, чтобы узнать, не предложат ли там хоть какой-то комфорт и, возможно, завтрак. По пути я встретил шестерых парней, которые только что выбирались из склада, где хранилось прессованное сено, на вершине которого они пытались отдохнуть. Все они были легко одеты; их зубы стучали от холода, и они дрожали так, что, казалось, их кости вот-вот загремят. Они тоже пошли со мной на свет, который оказался дешевым рестораном. Это была всего лишь дощатая лачуга, но там была печка, излучавшая глубокое, красноватое тепло, и можно было получить горячий кофе и булочки за десять центов, а если были деньги, то и гораздо больше.

Municipal Lodging House, New York City

Physicians’ Examination Room

Municipal Lodging House, New York City

“Now for a good night’s rest”

Сидя за столом, один из парней посмотрел на меня и сказал: «Вы не знаете, где здесь можно найти работу?» Он рассказал мне, что последние шесть недель они работали прямо через границу в Колорадо, в Гранд-Джанкшен и Дельте, в фруктовом поясе.

«Я думал, что у меня есть место на зиму. Один ранчер сказал, что будет держать меня на хорошей зарплате, и я чувствовал, что устроился, но парень, который жил у него прошлой зимой, вернулся, и он взял его обратно. Мы, ребята, направляемся в Солт-Лейк-Сити, но мне только что сказали, что, поскольку сбор урожая закончился, город полон безработных, ищущих работу, и я подумал, что если смогу найти работу здесь, то останусь».

«Если вы стабильно работали шесть недель во фруктовом поясе, я полагаю, у вас достаточно денег, чтобы продержаться, и вы скоро окажетесь там, где вы нужны?»

«Нет, у нас их нет, в этом-то и проблема, и мы должны идти пешком или добираться зайцами до Солт-Лейк-Сити, хотя мы работали каждый день, когда это было возможно. Нам платили два доллара в день. Жизнь стоила нам доллар в день. Мы потеряли много дней из-за штормовой погоды. Персики можно было собирать только при определенной степени зрелости, и часто в погожие дни нам приходилось ждать, пока фрукты достигнут этого состояния, чтобы их приняли упаковщики. Так что у нас осталось немного денег. Наша одежда износилась, и ее нужно заменить. Вы легко можете понять, насколько необходимо нам беречь то немногое, что осталось от нашего заработка».

Я знал, что каждое слово, которое говорил этот парень, было правдой, потому что осенью прошлого года я две недели собирал фрукты недалеко от Гранд-Джанкшен, чтобы самому убедиться, что значит трудиться в саду — увидеть, что это значит для владельца сада и что это значит для железной дороги при транспортировке этих фруктов. Таким образом, я знал по личному опыту, что рабочий, который собирал урожай для людей, занимал такое же важное место, как владелец сада или железнодорожная компания.

«Вчера вечером, — продолжал парень, — я вам скажу, мы были уставшими и голодными, когда добрались сюда. Мы прошли вчера двадцать пять миль, и каждый из нас скинулся по пятнадцать центов, и мы купили три буханки хлеба, кусок мяса, немного овощей и кофе. Мы спустились к железнодорожным путям чуть ниже города и приготовили одну из лучших похлебок, что вы когда-либо видели. Разве она не пахла хорошо, эта готовящаяся похлебка и горячий кофе! И она была почти готова, когда появился полицейский железнодорожной компании, изрешетил наши банки пулями и прогнал нас, заявив, что мы разбили лагерь на «частной собственности», полосе отчуждения железнодорожной компании. Нас ограбили со всей безжалостностью, которую проявили бы к закоренелому преступнику!» Его лицо приняло выражение яростной, пронзительной ненависти.

Эти парни создавали дивиденды для той железной дороги, и они знали это; и каждый из них должен был получить бесплатный проезд до Денвера, Солт-Лейк-Сити или до какого-то источника работы, вместо оскорблений и преследований.

Я выглянул в окно и увидел, что мой поезд подходит к городу, побежал, чтобы успеть на него, и оставил свою маленькую компанию тружеников ждать и высматривать возможность проехать зайцем на товарном поезде в «Город Святых».

Добравшись до Солт-Лейк-Сити, я из окна модного и эксклюзивного отеля в самом сердце прекрасного города посмотрел вниз, на позор Солт-Лейк-Сити — вниз, на притоны порока и беззакония, которые пристыдили бы многие города, не претендующие на какую-либо моральную репутацию.

Я обнаружил, что слова парня были правдой. Город был полон людей, оставшихся без работы после летних и осенних трудов, которые прекратились из-за ранней зимы и внезапных холодов. Я бродил среди этих безработных и разговаривал со многими из них. Я обнаружил огромное количество временно бездомных, оставшихся без денег и страдающих. Почему это было так? Промышленность, казалось, была на подъеме, велось много строительства; на самом деле, казалось, была работа любого рода для каждого. Причина была очень очевидна. Работу нельзя было получить ни в одном бюро по трудоустройству без денег. Среди бездомных, оставшихся без гроша, было общепринятым утверждение, что ни один работодатель не даст человеку аванс на жизнь до дня выплаты жалованья.

Вечером я надел свою рабочую одежду и отправился на поиски бесплатной бани и ночлега. Я спросил первого встречного офицера, где находится общественная баня, так как я был «без гроша». Он посмотрел на меня с изумлением, а затем ответил: «Скажу вам, в Солт-Лейк-Сити сейчас туговато с бесплатными банями. Можете сходить к реке Джордан, но в это время года там довольно холодно».

Затем я начал искать ночлег и спросил другого полицейского, где находится городской ночлежный дом, так как мне нужен был кров. Он поднял руку и указал через переулок на яркий свет — городскую тюрьму. И вот в этом городе, среди «святых последних дней», люди вынуждены терять самоуважение и искать приют в кишащей паразитами городской тюрьме, иначе они становятся обычными попрошайками.

Я действительно стал нищим и пошел в ИМКА, но они ничего не смогли для меня сделать. Я уже собирался войти в Армию спасения, когда свет погас и место закрылось на ночь.

Затем я присоединился к группе молодых парней (которые, кстати, тоже приехали из фруктового района Гранд-Джанкшен) и спросил их: «Ребята, если вы на мели, где вы собираетесь спать?» Они ответили: «В товарном вагоне на железнодорожных путях». Напросившись к ним, я сказал: «Я с вами».

Все эти молодые люди были крепкими, здоровыми парнями, за исключением одного, худощавого и болезненного, чьи большие глаза, казалось, светились странным, напряженным светом. На его щеках был лихорадочный румянец, и когда он кашлял, я замечал кровавое пятно. Один из его приятелей был заботлив к нему в ту ночь. У него было немного денег, и он незаметно сунул их парню, который был защищен от первого пронизывающего холода ранней зимы хотя бы на одну ночь, и у него был теплый ужин, постель и завтрак.

Добравшись до темного и мрачного железнодорожного депо, мы украдкой пробирались между вагонами, опасаясь ареста со стороны сторожа, в поисках вагона, в котором могла бы быть хоть какая-то солома. Наконец мы нашли один. Запах был как в вагоне, в котором недавно перевозили свиней. Вскоре полуголодные, измученные парни крепко спали, но для меня сон был невозможен — я погибал от холода. Было удивительно, как они вообще могли спать. Было очевидно, что они страдают и лишь урывками спят, что ясно показывало их беспокойство. Единственная причина, по которой они не замерзли, заключалась в том, что они тесно прижались друг к другу. Вскоре я понял, что мой опыт будет опасен для здоровья, если я останусь дольше, и я выскользнул прочь.

Прогуливаясь по этой огромной, длинной и широкой улице города, я много думал о Солт-Лейк-Сити и его жителях. Я задавался вопросом, есть ли там какая-то глубокая моральная, гуманно обоснованная любовь. Я задавался вопросом, позволит ли любовь его граждан к своим братьям в этой великой республике таким условиям сохраняться еще долго. Я задавался вопросом, как можно заставить их увидеть, что им нужны эти странствующие рабочие для созидания их города и штата, и можно ли побудить Солт-Лейк-Сити и Юту внести свою лепту в то, чтобы предложить этим людям достойный прием и убежище, пока они не будут устроены на честную работу.

ГЛАВА VIII Канзас-Сити и его обремененные

«Все религии прекрасны, если они делают нас хорошими людьми». — Ауэрбах.

Незадолго до начала великой жатвы в Канзасе я прибыл в Канзас-Сити. В ожидании работы там собралось десять тысяч человек. Сезон запаздывал, и жатва должна была начаться не раньше, чем через неделю или десять дней. Люди должны были быть под рукой. Хотя всех их можно было классифицировать как бездомных, мигрирующих наемных рабочих, они отнюдь не все были без гроша. Лишь небольшой процент из них не имел реальных средств к существованию, хотя, когда я прибыл туда, в Канзас-Сити, вероятно, была тысяча действительно нищих людей, которые должны были просить милостыню или воровать, чтобы сделать свое существование возможным.

На собственном опыте я вскоре обнаружил, что немедленную работу получить невозможно. Накануне моей первой ночи в городе я сидел с несколькими несчастными на выступе фундамента отеля Армии спасения. Рядом со мной был крепкий молодой человек с хорошими манерами и приятным, открытым лицом. Повернувшись к нему в непринужденной манере, я сказал: «Где парень может найти работу?»

— Не знаю, если только вы не устроитесь на железную дорогу, — ответил он. — Я живу в Индианаполисе. Я приехал сюда работать на жатве в Канзасе, но жалею, что начал так рано, потому что я здесь недели на две раньше начала работы. Такая холодная, поздняя весна.

В этот момент по улице прошел полицейский — удивительно, насколько неприятными становятся полицейские после пары рюмок — и постучал по нам с заискивающей командой: «Продолжать движение!»

После того как офицер прошел, я снова сел, но парень заметил: «Вам лучше больше не садиться. Он может вернуться в любой момент, и он вас изобьет. Он избил меня вчера, и я до сих пор не могу оправиться».

Поэтому мы встали и направились к бюро по трудоустройству, чтобы разузнать о работе, о которой он говорил, и по пути я заметил, что мой спутник хромает — результат «избиения», которое он получил от полицейского.

Я не мог не думать о его нуждах и его положении. Пытаясь разговорить его, я спросил, как будто хотел, чтобы он угостил: «У тебя есть деньги на пиво?»

— Нет, — ответил он, — если бы были, я бы купил что-нибудь поесть.

— Ты голоден?

С натянутым смехом он ответил: «Да, я потратил свой последний дайм вчера вечером на еду. Я держал его в руке так долго, что он заржавел, но в конце концов мне пришлось его отдать».

Засунув руку в карман и вытащив серебряный доллар, я со смехом заметил: «Ну, я не на мели, но буду, когда этот кусочек сахара исчезнет. Скажу тебе, Джек, я верю в объединения, в такие объединения, которые составляют сто центов, и мы разделим этот пополам».

Я хотел бы, чтобы весь Канзас-Сити увидел выражение надежды, которое озарило лицо этого голодающего парня. То, что я поделился с ним, было чем-то более существенным, чем проповедь или недорогие советы, которые обычно дают голодающему человеку.

— Ну, — сказал я, — теперь мы партнеры, и нам лучше быть на мели, чем иметь только это, так что пойдем и проедим его.

Я увел его подальше от района мэрии, городской тюрьмы, Совета здравоохранения и миссии «Helping Hand», из всего этого черного и бессердечного региона, туда, где мы могли бы получить чистую еду, не отравляясь в какой-нибудь дешевой забегаловке. Мы разговаривали по пути, и я спросил его, где он провел предыдущую ночь.

«Внизу, в депо, в товарном вагоне, и почти всю ночь шел дождь. Вагон протекал, и около двух или трех часов ночи стало очень холодно. Я сильно настрадался. Я боялся, что меня арестуют, потому что нам не разрешают спать в депо. Но сторож оказался порядочным и позволил мне остаться до рассвета».

Я слышал о ночлежке миссии «Helping Hand», известной тем, кто вынужден туда обращаться, как «Дом пожаров», и спросил его, почему он не пошел туда.

— Там не было мест, — ответил он.

Выйдя из закусочной, мы направились в бюро по трудоустройству, где прочитали на доске:

«Требуются — пятьдесят человек в Оклахому, 1,35 доллара в день, бесплатная отправка».

Мы зашли внутрь за дополнительной информацией и обнаружили, что питание будет стоить три с половиной доллара в неделю. Парень на мгновение задумался, а затем сказал:

— Пойдем.

— Ты иди, — ответил я, — ты достаточно силен для такой работы, а я нет. Может, встретимся там, когда начнется жатва.

— Думаю, я поеду, — ответил он. — Это тяжелая работа, десять часов в день, и если я потеряю два дня в неделю из-за плохой погоды, болезни или сотни других причин, или куплю несколько вещей, которые мне необходимы, я буду в долгу перед компанией в конце недели. Но это лучше, чем оставаться здесь, просить милостыню или голодать. Некоторые ребята могут «попрошайничать», но это то, до чего я никогда не опускался, и надеюсь, никогда не опущусь. Там только жалкое существование, но, как вы говорите, скоро начнется жатва. Я поеду.

Сказано — сделано: он вошел, получил направление и, выйдя, пожал мне руку обеими своими, искренне прощаясь и умоляя меня обязательно встретиться с ним снова, если это будет возможно. Он отправился в путь, и, дойдя до первого угла по дороге к депо, он наклонился и потер колено, как будто от боли, но бодро, с последним прощальным взмахом руки, он выпрямился и исчез.

Но он не мог исчезнуть из моих мыслей, этот голодающий и бездомный парень, опустившийся, плохо обойденный, но всегда готовый при первом намеке на надежду снова броситься в жизненную битву. И поэтому я подробно рассказал об этом случае встречи с ним, хотя это было ничто по сравнению с некоторыми ужасными вещами, о которых я узнал в тот день. На самом деле, редко в каком городе я видел столько человеческих страданий, выставленных напоказ, и на таком маленьком пространстве, как там, вокруг квартала, ограниченного Мейн-стрит и Делавэр-стрит, а также Четвертой и Пятой улицами.

Я видел, как людей, как животных, по восемь человек за раз, загоняли в «бычий загон» городской тюрьмы. Когда наступила ночь и улицы засияли огнями, я все еще ходил и наблюдал. Я пошарил в карманах. Последний цент от моего доллара исчез. Закусочная оставила меня без гроша. Поэтому я начал спрашивать, где бездомные и нищие могут найти приют.

В основном я обнаружил, что условия были такими же, как в Денвере, за исключением того, что в Канзас-Сити было учреждение «Helping Hand», о котором я упоминал — показное «религиозное» учреждение, поддерживаемое в своей деятельности сотрудничеством городских властей.

Вспоминая то, что, как мне казалось, я знал об этом учреждении, требовалось некоторое мужество, чтобы довериться его «милосердию», но я решил попробовать и узнать о реальных условиях, существующих там.

Сначала я пошел на их религиозную службу, где услышал исключительно талантливую речь об особенностях гуманизма Христа и о замечательной ценности, которая заключалась в применении принципа «честной игры» между человеком и человеком, индивидуально и коллективно.

Зал был заполнен большим количеством людей, чей сломленный вид слишком ясно говорил о том, что мир не обходится с ними по-доброму и «честно». Когда оратор закончил свою речь, людей попросили выйти вперед и тем самым подтвердить, что они приняли учение Христа в том виде, в каком его истолковал проповедник. Ни один человек не вышел вперед.

В ту ночь, как обездоленный рабочий, в этом же месте я попросил ночлег. Мне сказали, что я могу его получить, но от меня ожидают двух часов работы за него.

— Я полностью готов это сделать, — ответил я.

Офис был огорожен тяжелой железной проволокой, как будто для защиты от воров. Человек за стойкой сказал:

— Ну, оставь мне свою шляпу, и когда закончишь работу утром, ты ее получишь.

Я смиренно протянул ему свою шляпу, и, пронумеровав ее, он бросил ее на кучу других. Он явно держал мою шляпу в качестве выкупа, боясь довериться моей чести.

Мне дали жетон на постель, соответствующий номеру моей шляпы, и велели подняться наверх. Человек сидел за столом, на котором горела старая, дымная керосиновая лампа. Он проводил меня в комнату, в которой спали сто шестнадцать человек. Он не прибавил света даже на мгновение, чтобы я мог увидеть, в какую постель ложусь. Он объяснил это тем, что боится разбудить смертельно уставших, полуголодных людей на койках. В результате я вообще побоялся ложиться в постель, а лег поверх покрывала и пролежал там всю ночь. Ни слова не было сказано об ужине или бане.

Запах сотни немытых тел был тошнотворным. Слышался обычный чахоточный и астматический кашель, плевки на пол; плевательниц не было, и воздух был удушливым.

Недалеко от себя я услышал, как молодой человек стонет, и каждые несколько минут он восклицал: «О, Боже мой! О, Боже мой!» Я подошел к нему и спросил:

— Что случилось?

— О, я страдаю от воспалительного ревматизма, — простонал он.

Я потрогал его руки и кисти и обнаружил, что они горячие и твердые от отека от локтей до кончиков пальцев.

— Может, мне сходить и принести тебе что-нибудь? — тревожно спросил я.

— Не знаю, что сказать, чтобы ты принес. Мне нужен врач.

Я позвал дежурного. Страдалец спросил, может ли он получить врача из мэрии через дорогу.

— Нет, не раньше девяти часов завтрашнего утра, — был ответ.

У человека было две тряпки длиной около двенадцати дюймов и шириной три дюйма. Всю ночь, с интервалом в двадцать или тридцать минут, он ходил к водопроводному крану, мочил эти тряпки и привязывал их к своим рукам.

Я подумал для сравнения о замечательном муниципальном доме экстренной помощи в Нью-Йорке и о добром медицинском обслуживании, которое в любое время ночи оказывалось его обитателям.

Встав утром, мы спустились вниз и час ждали завтрака. Мы видели наши шляпы, сложенные за железными решетками.

Когда долгое ожидание закончилось, нам дали завтрак, состоящий из сухого хлеба, тушеного чернослива и какой-то жидкой субстанции, называемой кофе, без молока или сахара. То, что голодный человек съел бы за этим столом, если бы смог это переварить, не стоило бы более трех центов за прием пищи. Пока мы ели, мы должны были духовно освежиться, читая религиозные девизы на стене: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас», «Блаженны милостивые», «Он пришел проповедовать освобождение пленным» и «Когда ты в последний раз писал матери?»

После этого так называемого завтрака меня отправили работать в длинную, плохо проветриваемую комнату, в которой предыдущую ночь спали сто шестнадцать человек, немытых, больных и грязных. Я отработал два долгих часа, заправляя постели и убирая полы, в оплату за трехцентовый завтрак, который не смог съесть, и постель, в которую побоялся лечь. Люди из миссии оценивали наш завтрак в десять центов, а наши постели — в десять центов, и мы платили за это трудом по десять центов в час, в то время как во всех других местах города работодатели и муниципалитет платили двадцать и двадцать пять центов в час за неквалифицированный труд.

Парни, которые заплатили свои десять центов за постель, сидели в офисе и имели шанс получить работу за двадцать или двадцать пять центов в час в бюро по трудоустройству, но у парней, чьи шляпы удерживались в качестве выкупа, такой возможности не было.

Это была не «честная игра». И прямо там я увидел один пример ее деморализующего влияния. В комнате, где я работал, молодой парень одевался. Он посмотрел на пальто и шляпу, которые висели у двери, и спросил меня с невинным видом:

— Чья это шляпа?

— Не знаю.

— Как думаешь, это бродяги?

— Не знаю, но я бы не стал ее брать, если бы был на твоем месте.

После минутного раздумья он сказал:

— У меня сегодня утром есть работа, если я успею туда, но я не могу оставаться здесь два часа и получить ее.

Через несколько минут я заметил, что и парень, и шляпа исчезли. Полагаю, он счел это честным обменом, поскольку его заставили оставить свою собственную в офисе, и кто скажет, что это не так?

Полы были грязными, постели прогнившими. Одеяла были жесткими, а простыни рваными; и те, и другие были заражены всей грязью больных и немытых людей. Я не верю, что одеяла меняли годами, а простыни — неделями.

Казалось, у смотрителя этого места было принято поддерживать видимость чистоты, заставляя людей и парней делать уборку бесплатно. Когда постель должен осмотреть «благотворительно настроенный» посетитель, на нее надевают чистые наволочки и простыни, но они предназначены только для показа. Что касается постелей, которые действительно используются, то они вполне заслуживают немедленного внимания органов здравоохранения Канзас-Сити.

Municipal Lodging House, New York City

Favorite Corner, Female Dormitory

Только настоящие обитатели, а не случайные посетители, могут знать «Helping Hand» такой, какая она есть на практике. Морально это рассадник преступности, а не помощь в восстановлении самоуважения. Единственная похвальная черта — это бюро по трудоустройству, работающее при нем — дополнение, которое должен иметь каждый муниципальный дом экстренной помощи.

Такое бюро — доказательство того, что крик о том, что люди не хотят работать, — ложный крик. Я хотел бы, чтобы те, кто прислушивается к нему, увидели тот наглядный урок в то утро, когда сотни мужчин средних лет, молодых людей и парней чуть ли не сбивали друг друга с ног в своем стремлении добраться до окна и получить работу по чистке ковров, мытью посуды, работе в магазине, стенографии и другим видам работ, которые раздавались.

Может ли такой богатый город, как Канзас-Сити, позволить себе безнаказанно пренебрегать своим долгом перед своими «чернорабочими»?

ГЛАВА IX Новая Англия и ее «совесть»

«Следи только за тем, чтобы ты сам был здесь — и искусство, и природа, надежда и страх, друзья, ангелы и Верховное Существо не будут отсутствовать в комнате, где ты сидишь». — Эмерсон.

Учиться в Бостоне — это, как говорят о Париже, родиться в Бостоне.

Когда я был подростком, я провел там четыре года, и эти четыре года пробудили во мне самые светлые мечты и самые светлые надежды на успешное будущее.

Спустя тридцать лет я снова в этом прославленном центре интеллектуальной культуры в качестве студента, но на этот раз как социальный исследователь в поисках знаний о том, как наши «современные Афины» заботятся о честном, безработном, нищем, бездомном рабочем.

В половине одиннадцатого вечера, в поисках бесплатной постели, я направился к зданию, которому было по меньшей мере семьдесят или более лет, в поисках муниципального ночлежного дома Бостона, «Wayfarers Lodge», более известного как «Hawkins Street Woodyard». (Бостон довольно падок на красивые названия. У них также есть Дир-Айленд.)

Мой прием был совсем не обнадеживающим для обездоленного человека. Меня даже не спросили, голоден ли я, а сразу проводили в ванную комнату, расположенную в подвале, которая была темной и непривлекательной.

После ванны я надел ночную рубашку, взятую из корзины, и, неся в руке шляпу, ботинки и чулки, поднялся на два лестничных пролета в спальни, оставив остальную одежду для фумигации, как я полагал, но я очень сомневаюсь, что это было сделано, так как у нее не было того очищенного запаха тщательно продезинфицированной одежды, который я заметил в Нью-Йорке.

Не было никаких признаков медицинского осмотра или какой-либо попытки отделить больных от здоровых. Я бы сказал, что в ту ночь в двух спальнях было сто человек. Там были мальчики не старше пятнадцати лет, спавшие рядом с семидесятилетними мужчинами. Койки были сдвинуты абсолютно вплотную, что создавало впечатление, будто все спят в одной постели. Когда кому-либо из них нужно было встать ночью, он был вынужден перелезать через соседних людей или через изголовье или изножье кровати.

Поскольку плевательниц не было, мужчины плевали в пространство, не задумываясь и не заботясь о том, куда это падает.

Двое мужчин вошли и заняли койки рядом с моей. Тот, что справа от меня, был интеллигентным рабочим, а тот, что слева, — пьяницей с ужасно неприятным запахом изо рта из-за болезни и рома.

В постелях не было матрасов — одеяло просто бросали на плетеную проволоку — и когда я опустился на одну из них, она прогнулась под мной, как струна. Одеяло было нашим единственным покрытием, а подушки, набитые древесной стружкой, были твердыми, как доски.

Я сказал человеку справа от меня:

— Ты сегодня ужинал?

— Нет, не ужинал, и я чувствую себя довольно слабым и голодным. Я потратил свои последние тридцать центов сегодня утром на завтрак, и как ты думаешь, что я получил за них? Я получил кусок бифштекса четыре дюйма в квадрате, такой жесткий, что я едва мог его съесть, и немного картошки, жаренной на прогорклом сале.

Я ничего не ответил, и измученный и полуголодный человек уснул.

— Хотел бы я выпить пару рюмок виски, — сказал человек слева от меня.

— О, — ответил я, — ты многого хочешь; мне бы хватило одной рюмки.

— Да, но я уже перешел этот этап, — сказал он, — мне нужно много выпить, чтобы почувствовать эффект, и они не могут поступать слишком быстро. — Затем, вздохнув, он добавил: — Мой дорогой старый папаша, да благословит его Бог, есть одна вещь, в которой я могу его винить. Он научил меня пить, и вот я в этом благотворительном бизнесе — пьяница.

И он тоже перевернулся и уснул. Но я не мог спать; астматики и чахоточные постоянно кашляли, и разруха вокруг меня была слишком тяжелой для моего сочувствия.

Появление дневного света в окнах было долгожданным зрелищем. Я встал, подошел к месту, где можно было попить, и спросил здоровенного дежурного, пора ли вставать.

— Не, рано! — огрызнулся он со злой гримасой.

Когда я вернулся в постель, я увидел, как этот человек запер две двери, ведущие из нашей спальни в туалеты, и в течение получаса мужчины были вынуждены использовать раковину в месте для питья в санитарных целях!

Когда двери наконец открылись, полагая, что это сигнал к тому, чтобы мы вставали, я взял шляпу и ботинки в руки и сел на стул у двери. Когда дежурный, к которому я обращался ранее, поднялся по лестнице и увидел меня там, он без предупреждения схватил меня за запястья, дернул на ноги и, толкнув, самым жестоким образом вышвырнул за дверь, воскликнув:

— А теперь, будешь сидеть там, пока не скажут выйти?

Я содрогнулся при мысли о том, что произошло бы, если бы я был полуголодным мальчишкой и возмутился бы оскорблением этого человека. Несомненно, меня бы избили до потери сознания.

Наконец, еще через полчаса он прокричал из дверного проема:

— Эй, вы, ребята, вставайте и убирайтесь отсюда!

Мы быстро подчинились и были выгнаны в подвал. Оттуда нас погнали на лесопилку, где заставили пилить дрова в течение двух часов. Сильные мужчины выполнили свою норму гораздо быстрее, чем слабые. Для последних это, должно быть, означало два долгих часа, ослабленных, как многие из них были хроническим голодом и болезнями, легших спать без ужина и все еще остававшихся без завтрака.

Когда я закончил платить за свое «развлечение», меня снова погнали в место, где нужно было убрать пилу и козлы, а затем мне разрешили пойти на завтрак в безрадостную, переполненную комнату; даже на этом этапе игры меня гоняли в три разных места, прежде чем разрешили сесть.

Они принесли мне фасолевый суп с плавающими в нем бобами, настолько горький от соли, что я не мог его есть; галет, такой твердый, что я не мог его укусить, и грязный кусок хлеба, который один из нуждающихся, но готовых работать людей принес в своих грязных руках и уронил рядом с моей тарелкой.

Очень голодный на вид молодой человек, сидевший рядом со мной, попробовал свой суп и воскликнул:

— Я голоден, но я буду просить милостыню или воровать, прежде чем буду есть эту дрянь.

Мы оба встали и с отвращением покинули «Hawkins Street Woodyard»; он пошел по улице искать завтрак, а я в другом направлении к своему отелю.

Во время этого моего социального исследования я получил много писем от странствующего рабочего. [B]

Могу добавить, что я не исследовал деятельность Бостонского общества благотворительности, но я уловил пару намеков на то, что в плане помощи временно безработным и обездоленным труженикам, как мужчинам, так и женщинам, они были неадекватны, и их положительные качества не превосходили «Hawkins Street Woodyard».

Одетый в свою рабочую одежду, которая внушает доверие, потому что вызывает сочувствие, в другой день на Бостон-Коммон меня привлекли двое безработных, сидевших на скамейке неподалеку, один ирландец, другой швед. Они, казалось, чувствовали себя так хорошо, как только могло позволить дешевое бостонское пиво, и ирландец в искренней, но веселой манере пытался убедить шведа, что мир плоский, а не круглый. Я присел на скамейку рядом с ними, и в этот момент швед увидел человека, которого, как он думал, знал, и внезапно оставил нас.

Я повернулся и вкрадчиво сказал ирландцу: «Где парень может найти работу?»

Он ответил: «Делай то, что делаю я. Я актер, и я играю роль пьяницы в пьесе «Цена души человека» каждый вечер в «Адском углу» на Тремонт-стрит».

Этот ответ, естественно, удивил меня; но без тени изумления и с кажущимся безразличием я сказал:

— Я с тобой, друг, потому что это роль, в которой я блистаю; но по правде, чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Ну, я парикмахер, и такой хороший парикмахер, каких еще поискать. У меня когда-то была большая мастерская, и я нанимал двадцать человек, но она исчезла, когда исчез я. Я сейчас так опустился, что никто меня не хочет. О, иногда я получаю работу в одном из дешевых мест. Я работал два часа прошлой ночью в Кембридже и два — ночью ранее в Челси.

Затем, внезапно сменив тему, я сказал: «Где парень может получить постель и что-нибудь поесть, если он на мели?»

— Можешь пойти в «Hawkins Street Woodyard». Но не ходи туда, если не вынужден! — И он описал его нищету, которую я знал по собственному опыту. Человек был правдив в этом вопросе, и я поверил ему.

Я со смехом сказал: «А что насчет того, чтобы отправиться на «Остров»?»

— Ну, я могу рассказать тебе все об этих местах. Я отсидел во всех них. Один день в тюрьме на Чарльз-стрит, одну неделю в Тьюксбери и сорок дней на Дир-Айленде.

— Может ли человек, не совершивший преступления, кроме бедности, поехать туда, получить работу и получать за нее деньги?

Он саркастически рассмеялся. «Работу ты получишь, конечно, но твоя плата — это жесткая еда и оскорбления. Они, вероятно, заставят тебя копать могилы в Тьюксбери. Там умирают как овцы от чумы».

— А как насчет Дир-Айленда?

— Ну, я парикмахер, знаешь ли, и они поставили меня в парикмахерский отдел. Однажды двое заключенных, тоже выполнявших мою работу (всех, кто туда попадает, должны брить), опоздали на две минуты, возвращаясь с работы во дворе. Это разозлило дежурного офицера, и он сказал: «Я их проучу!» — и заставил этих людей часами стоять лицом к стене с руками над головой. Это был вопрос: подчиниться или быть брошенным в темницу, возможно, на несколько дней. Я видел, как это наказание применялось много раз, и видел, как люди падали от истощения и боли, и их утаскивали. Куда их уносили, я не знаю, и многие из них были стариками.

— Однажды меня отправили в больницу, чтобы подстричь, как мне сказали, волосы молодой женщине. Я взял только ножницы и расческу. Придя туда, я обнаружил молодую женщину с волосами, которые сияли как шелк и падали на три фута ей на спину. Она была в слезах и умоляла, чтобы их пощадили. Она была там всего на тридцать дней, и это означало покинуть место вдвойне опозоренной. Но надзирательница заявила, что видела вошь в ее волосах, и ее слово было законом. Когда я вошел, она спросила меня, принес ли я машинку. Я сказал: «Нет». Она приказала мне пойти и принести ее. Жалея девушку, я сказал ей, что нет необходимости стричь волосы. Я мог бы идеально очистить ее голову, не отрезав ни одного волоска. На это надзирательница сказала: «Ты здесь офицер или заключенный? Возьми свою машинку и делай, как тебе велено, и быстро!» Я знал, что значит быть непослушным. Я видел перед собой адскую темницу. Я оставил девушку раздавленной и рыдающей, а это богатство волос, почти стоящее своего веса в золоте, — на полу.

— Среди нескольких мужчин был бунт с требованием изменить их питание. Они работали весь день ни за что, кроме этой еды, но из-за своего требования они были брошены в темную темницу, десять дней питались хлебом и водой, и я видел, как некоторые из этих людей, выходя из темноты на свет, падали в обморок на тюремный пол. Один из них был стариком с длинной, белоснежной бородой, а ты знаешь, как старик гордится красивой бородой. Ну, мне приказали ее сбрить, и он умолял, как та молодая женщина о своих волосах, но тщетно. Он сказал мне: «Я на Острове впервые. Моя жена знает, что я здесь, но дети — нет. Жена простила меня, и я должен уйти через несколько дней, и я с нетерпением ждал такого счастливого возвращения домой, но они не узнают меня теперь, и это накладывает на меня двойной позор. Все мои друзья знают, что я здесь. Я не хотел быть невежливым, я хотел поступать правильно, но меня втянули в бунт, не осознавая, что я делаю зло, которое приведет нас в темницу. Я чувствую себя таким усталым и сломленным. Я хочу теперь больше, чем когда-либо, чтобы моя молитва в темной темнице была услышана, ибо я много раз молился там, чтобы, когда ко мне снова придет свет, это был свет из той земли Того, Кто сказал: «Я был болен и в темнице, и вы посетили Меня»».

Я с изумлением смотрел на человека, говорившего со мной, едва веря его словам. Он заметил мое выражение лица и сказал: «Это были его слова, его собственные слова. Я запомнил их, потому что они произвели на меня впечатление».

«Это правда? — спросил я. — Неужели в Массачусетсе есть закон, позволяющий осудить человека и бросить его в темницу на десять дней за такое мелкое правонарушение?»

«Я не рассказал вам и сотой доли тех страданий, что видел на Дир-Айленде. Камеры там абсолютно темные. В двери есть небольшая задвижка, через которую врач заглядывает, чтобы проверить, не умер ли человек или не сошел ли с ума».

«А если он умер, что тогда?»

«Ну, если у него нет друзей, его кладут в ящик и перевозят через холм на кладбище, которое называют “Пристанище”».

Я был так тронут рассказом этого человека, что больше не мог слушать. Я встал, взял его под руку и сказал: «Давай бросим нашу привычку».

Он ответил: «Полагаю, придется, потому что она бросает меня».

Я побрел дальше по Коммону, размышляя о том, что все это значит — «Пристанище» за холмом. Этот человек сказал мне, что всю жизнь был гражданином Бостона. Кто поверит в эту историю об обездоленном бродяге, выброшенном на берег из обломков американского храма Элегантности? Сказал ли он мне правду или солгал? У меня есть много причин верить, что каждое его слово было правдой, но нет человека, который мог бы подтвердить эту историю, кроме того, кто провел сорок дней на Дир-Айленде.

Во время обычного посещения острова я заглянул в мужскую тюрьму ровно настолько, чтобы увидеть ярус за ярусом маленькие камеры, в которых все заключенные заперты по двенадцать часов каждый день. Темниц я не видел, так как они никогда не открыты для посетителей.

День был ясный и прекрасный. Синее небо и синее море вокруг, белые корабли, проплывающие мимо, мужчины, работающие в полях, женщины, занятые в швейных мастерских — все это внушало мне мысль, что Дир-Айленд мог бы стать местом надежды и радости. Но это видение было далеко от реальности. Заключенные хранили погребальное молчание, счастье или надежда были не для них. Даже их труд был у них украден.

Я сказал одному интеллигентному на вид человеку, работавшему в саду: «Помогает человеку, когда он попадает сюда, не так ли?»

Он ответил: «Да, если мы не становимся физическими развалинами от обращения, которое получаем, это помогает. Но потом, когда наш срок заканчивается, мы опозорены и выброшены обратно, беспомощные, в те же старые трущобы города, точно так же, как и раньше».

Комиссар по делам исправительных учреждений Бостона сказал мне, что мог бы использовать тридцать коек за ночь в Муниципальном доме экстренной помощи, просто чтобы разместить мужчин и женщин, которых ежедневно выпускали из Дир-Айленда без гроша в кармане.

Хотя Бостон многое сделал для своих бедных, больных и детей, все еще остается проблема совершенно опустившихся, лишенных крова и денег, но честных тружеников.

Может ли Бостон позволить Нью-Йорку превзойти себя в заботе о своих бездомных рабочих? Я слышу крик: «Где нам взять деньги?» Когда вы задаете этот вопрос, вы назначаете цену человеческой душе. Я хотел бы, чтобы какая-нибудь богиня доброты коснулась сердец тех «щедрых» и «общественно мыслящих» граждан, которые основали Бостонскую публичную библиотеку, чтобы они могли также построить Муниципальный дом экстренной помощи и украсить его фриз вечной красотой слов: «Посвящается процветанию Содружества и Человечества».

Я не лишен исторического чувства. Я люблю местные древности, если могу наслаждаться ими без угнетения. В Бостоне есть старые кладбища и церкви, стоящие миллионы и миллионы долларов. Мертвые покоятся там уже давно. Почему бы не построить для живых, которым негде преклонить голову, Муниципальный дом экстренной помощи, который стал бы живой силой для укрепления морали и экономической безопасности содружества?

ГЛАВА X. «Братская любовь» Филадельфии

«Обладаешь ли ты Добродетелью? Приобрети также изящество и красоту Добродетели». — Франклин.

Я читал, что гостеприимство Филадельфии — ее великая добродетель, и что для ее жителей характерно оказывать страннику и бездомному — тем, кто есть и кто приходит к ее воротам — благословение заботы и доброты, неизвестное больше нигде, — заставляя их почувствовать, что они наконец нашли пристанище.

Первому встречному филадельфийскому полицейскому я задал несколько вопросов о городе. Его манера общения со мной стала сюрпризом. Он казался очень готовым поговорить с человеком, который выглядел бездомным. Мы говорили о многих вещах, в том числе о гербе Филадельфии, украшавшем его фуражку, который олицетворял щит чести и весы Правосудия. Я сказал: «Он прекрасен и олицетворяет высокий идеал». Он ответил с сомнением: «Да, если он воплощается в жизнь».

Затем я прогулялся до угла Одиннадцатой и Рейс-стрит и, увидев другого полицейского, подошел к нему с вопросом:

«Где парень может получить бесплатную койку?»

Он посмотрел на меня с удивлением.

«Не знаю. Можешь сходить в полицейский участок на следующем углу. Может, там дадут койку».

Я медленно пошел к полицейскому участку. Неужели возможно, чтобы в этом великом городе «Братской любви» полиция не могла направить обездоленного мужчину или женщину, мальчика или девочку в место отдыха, в приют — где их накормят, дадут утешение и доброе слово, — кроме как в тюрьму, за железные решетки?

Я вошел в участок, где за стойкой было несколько человек. Я спросил капитана, где безденежный человек может получить бесплатную койку. Он спросил:

«У тебя нет денег на койку?»

«Нет, у меня в кармане ни гроша».

«Ну, я дам тебе камеру», — сказал он и открыл журнал, чтобы записать мое имя. Я спросил:

«Разве в городе нет места, где человек может поработать за ужин, койку и завтрак?»

«Таких не знаю», — был ответ. Затем один офицер сказал:

«Можешь сходить в миссию Галилея».

Я спросил, где она находится, и они объяснили мне дорогу. Как только я повернулся, чтобы уйти, ближайший ко мне полицейский протянул мне десятицентовик.

MUNICIPAL Lodging House, New York City

Men’s Shower Baths

MUNICIPAL Lodging House, New York City

 Female Showers and Wash Rooms

Я отправился, как мне указали, вниз к Уинтер-стрит и Дариан-стрит, к миссии Галилея. Я прошел совсем немного, когда увидел стоящего на углу одного из огромной армии рабочих. Его внешний вид ясно говорил мне, кто он — его руки были в мозолях, а полуизношенные ботинки покрыты белым вязким веществом, и туман известковой пыли окутывал всю его фигуру. Я подошел к нему и спросил, где я могу получить бесплатную койку.

«Не знаю такого места в городе, но ты можешь получить койку на лесоскладе на Ломбард-стрит, поработав за нее три или четыре часа. Но не ходи туда, если не вынужден — там с тобой не будут обращаться по-человечески».

Я поблагодарил его и пошел к миссии. Когда я подошел к ней, один из последователей миссии с Библией или сборником гимнов под мышкой стоял у двери, споря с одним из огромной армии несчастных. У человека было честное лицо, но остекленевшие глаза говорили о том, что он пил. Я услышал, как служитель сказал:

«А ну, убирайся отсюда, а то я с тобой разберусь! Сейчас же вызову офицера, и он в два счета упечет тебя в тюрьму».

Человек был у питьевого фонтанчика сбоку от здания.

«Я ничего не сделал. Я просто пью воду».

В чем была проблема, я не знаю, но я видел, как с мирным на вид человеком обошлись жестоко, выбросили на улицу, вслед бросив угрозу полицией и тюрьмой.

Я подошел к другому служителю у двери и спросил, могу ли я получить там бесплатную койку. Он грубо сказал: «Нет, не можешь».

«Я готов поработать за нее».

«Ну, не знаю, остались ли они. Если к половине десятого или десяти останутся, можешь получить одну, но учти, тебе придется за нее поработать».

Я сказал: «Я не очень силен. Работа будет тяжелой?»

«Если ты болен, почему не идешь в больницу?»

«Я не настолько болен для этого».

«Ну, скажу тебе одно: если получишь здесь койку, придется работать хорошо и тяжело, болен ты или здоров».

«Могу я получить что-нибудь поесть перед сном?»

«Нет, не можешь», — ответил он.

Затем я прогулялся до «Friendly Inn», якобы приюта для обездоленных мужчин, расположенного на Девятой и Уолнат-стрит. Я спросил приятного на вид молодого человека за стойкой, могу ли я получить бесплатную койку. Он сказал мне, что у них нет бесплатных коек и никакой работы, чтобы оплатить ее, но добавил: «У меня нет полномочий, но если подождете до половины одиннадцатого, придет управляющий, и, возможно, он даст вам одну».

Вспомнив свою короткую встречу с рабочим на углу, я не стал ждать, а направился к «лесоскладу на Ломбард-стрит». Дойдя до Ломбард-стрит, я прошел полмили, и на всем протяжении улица была заполнена людьми, но я не видел ни одного белого человека, пока не дошел до лесосклада. Бережливость цветного населения Филадельфии была заметна. Питейные заведения в этом районе были редкостью. Их дома были удобными, они были хорошо одеты и казались счастливыми.

Я подошел к большому четырехэтажному добротному кирпичному зданию с небольшим железным крыльцом у входа. У каждого окна и над входной дверью был железный балкон, а сзади — такой же ряд балконов, но пожарной лестницы я не обнаружил. Если бы здание не было таким большим, его легко можно было бы принять за полицейский участок, так много вокруг было полицейских.

Я вошел и оказался в присутствии, если не считать полицейских, первого белого человека, которого я видел на Ломбард-стрит. Доброжелательный на вид джентльмен задал мне несколько вопросов, в том числе, болен ли я. Мой ответ, по-видимому, его удовлетворил, и он сказал:

«Здесь тебе придется поработать за ночлег».

Я спросил: «Как долго?»

Он ответил: «Три или четыре часа».

Затем мне приказали принять ванну, что было обязательно, и это было совершенно правильно и хорошо. Вода, однако, стоит недорого. После ванны меня проводили в большое общежитие, тщательно проветриваемое и безупречно чистое (сделанное и поддерживаемое таковым бездомными рабочими), содержащее пятьдесят коек, из которых тридцать были заняты в ту ночь. Койки были очень чистыми и удобными, за исключением подушек, которые были довольно тонкими и жесткими. Я решил, что они набиты хлопком, а хлопок иногда сбивается в комки. Некоторые мужчины кашляли всю ночь. В четыре часа, по какой-то причине, половину мужчин разбудили, и почему их разбудили в этот час, я не смог узнать. В пять часов разбудили остальных из нас. Я проспал на чистой десятицентовой койке шесть часов, а затем меня выгнали. Ибо дух принуждения там тоже очевиден. Когда мы пошли завтракать, на столе был хлеб и ложки. Нам не нужны были нож и вилка, так как нам нечего было ими есть. Затем нам дали тарелку фасолевого супа и чашку субстанции, называемой кофе. Суп имел неприятный вкус, как прогорклое сало или крепкое масло, а материал, называемый кофе, был едва теплым и тошнотворным. У него не было ни малейшего аромата, вкуса или крепости, и нам не дали ни сахара, ни молока. Это был наш завтрак. Я не мог съесть или выпить ни глотка, и я был не единственным, ибо за тем столом были и другие полуголодные парни и мужчины, которые ничего не ели, а те, кто ел, запихивали это в себя, корчась при этом.

Теперь, это было не потому, что я привык к меню «Бельвью-Стратфорд», ибо я прошел через многое на Западе в шахтерских и ковбойских лагерях и знаю хорошую грубую пищу от неприятной грубой пищи.

Затем мы спустились в читальный зал, своего рода часовню, где была трибуна с органом и кафедра, на которой был вырезан крест. Комната была заполнена стульями. В одном конце стоял большой стол, покрытый старыми журналами и газетами. Вы когда-нибудь замечали, как благотворители считают, что старые журналы достаточно хороши для бедняка, независимо от того, насколько он может быть развит умственно или как сильно он любит быть в курсе событий?

Нам сказали, что нам придется ждать до половины седьмого, прежде чем идти работать. Я почти падал в обморок от голода и ужасно страдал от головной боли. Я подошел к двери и спросил, можно ли мне выйти, сказав, что вернусь. Мне сказали: нет, нельзя. В этой часовне я был фактически заключен в тюрьму, чтобы оставаться там и быть выпущенным по воле ее управляющего. Там спали два больших сытых полицейских на стульях, и я стал гадать, зачем они здесь и что они ели на завтрак. Я гадал, не для того ли они здесь, чтобы следить за нами, и я спросил одного парня в осторожной манере: «Как насчет того, чтобы сбежать?»

Он ответил: «Нет, я не буду, потому что я обещал, что буду работать, а если они поймают тебя при попытке сбежать, они бросят тебя в тюрьму».

Тогда я гадал, что ел на завтрак тот крупный любезный человек за стойкой, которому не нужно было мыть или драить полы или пилить дрова, и что ел другой крупный добродушный служитель, чьим единственным делом было командовать «неудачниками». Я также гадал, что ели на завтрак другие члены общества организованной благотворительности и выгоняли ли их из постели в четыре или пять часов утра, чтобы съесть его.

В шесть тридцать нас отправили на работу. Некоторых из нас отправили на лесосклад, а нескольких — мыть, чистить и драить полы и лестницы.

Меня поставили мыть, и я спросил «босса»-служителя: «Как долго мне придется работать?» Он ответил: «три или четыре часа», то же самое, что сказал мне служитель у двери, когда я вошел. Однако, проработав с половины седьмого до без двадцати пяти девять — продержав меня там как раз в то время, когда я должен был быть на улице в поисках работы — меня отпустили.

Уходя, я сказал мальчику лет пятнадцати: «Ты уходишь?» Он сказал, имея в виду служителя: «Он не говорил мне, что я могу идти. Эти люди здесь очень плохо обращаются с парнем. Они заставили меня работать с половины седьмого вчерашнего утра до половины пятого вечера».

«Почему ты не ушел после того, как отработал за свою койку и завтрак?»

«Ну, было так близко к обеду, а я не буду просить милостыню или воровать, поэтому я дождался дешевого обеда, и они заставили меня работать, как я сказал, до половины пятого вечера, но я собираюсь попытаться найти работу сегодня, если возможно».

Нужен ли Филадельфии Муниципальный дом экстренной помощи? Филадельфийцы, вы тоже отправьте свою делегацию в Нью-Йорк и осмотрите их новый Муниципальный дом экстренной помощи, чтобы у вас тоже был такой, даже превосходящий тот нью-йоркский дом, или, по крайней мере, превратите тот, что у вас есть, в гуманный, ибо вы не можете позволить Нью-Йорку превзойти вас в его гуманитарной деятельности. Сохраните великую репутацию «Братской любви» и «Гостеприимства», и если вы это сделаете, ваши жизни и ваш город будут продолжать сиять, и это новое убежище будет говорить чудесным языком хвалы «Городу домов».

ГЛАВА XI. Питтсбург и волк

«Я решил, что волк бедности должен быть изгнан от моих дверей». — Эндрю Карнеги.

Наш поезд опаздывал и не прибыл бы в Питтсбург до полудня.

Носильщик дал мне подушку, и пока мы плавно скользили вниз по тому великому языку земли между реками Мононгахила и Аллегейни, где в 1754 году стоял старый французский форт, а сегодня стоит Питтсбург, величайший промышленный город нашей нации с населением 750 000 душ, я погрузился в полудрему. Я думал о его стали и железе, его стекле, угле и нефти, о могучих состояниях, созданных там потом рабочих масс; о немногих, кто сделал эти великие состояния, о борьбе, беспокойстве, пока сокровища земли не стали их, пока они не завладели золотом и серебром, домами и землями через эксплуатацию тех, кто должен трудиться. Мы думаем или раньше думали о людях, которые из бедности достигли огромного богатства, что они сделали себя сами и достойны великой чести, но эта идея, кажется, становится все менее значимой в наши дни. Я думал о скандалах, которые процветают и которые время от времени доходят до нас из великого Железного города, и я видел, что достижения во многих случаях оставили неизгладимые следы в виде обломков искалеченных домов и жизней. Затем мой сон сменился на синие джинсы, на великую промышленную армию кормильцев, которые занимали такое же важное место в строительстве города и его великих состояний, как и те немногие, кто эксплуатирует их. Я думал также об их битвах прошлого за равенство и справедливость, и о той, что в то время шла в Мак-Кис-Рокс; я думал о жизнях, принесенных в жертву в таких битвах, о раздорах и агонии, о страданиях тела и разума ради простых жизненных потребностей, и все это ради того, чтобы сохранить скромные дома, защитить мужество честных американских граждан и обеспечить безопасность маленьких детей, чтобы сделать возможной достойную заработную плату.

Мы приближались к городу. Конечно, думал я, этот великий город с его огромным богатством должен изобиловать привилегиями для труда. Я слышал, что люди, достигающие огромного богатства, не всегда забывают. Моим первым порывом было проехать прямо через него, не пытаясь исследовать условия в Питтсбурге, ибо я получил много ран в последнее время от тех, кто руководит «благотворительными» учреждениями. Меня неправильно понимали и сурово критиковали, называли искателем дурной славы, и мои мотивы подвергались сомнению. Все потому, что я осмелился доказать миру, что учреждение, поддерживаемое и помогаемое частной благотворительностью, особенно методы общества организации благотворительности, не может выдержать испытания честным и беспристрастным расследованием.

Я был утомлен душой и телом и почти упустил из виду то, что стояло передо мной как долг. Тихий голос, который вел меня, был едва различим. Я читал «Отверженных» Виктора Гюго и держал в руке этот великий шедевр. Очнувшись от летаргии, я открыл том и прочитал: «Человек не должен отступать перед добром, которое он может сделать». Я посмотрел, и мои раны исцелились, и таким образом я остановился в Питтсбурге.

Я нашел аккуратную комнату в респектабельном районе, где человек в рабочей одежде мог входить и выходить без комментариев. Вскоре я был на улице, безработный, обездоленный рабочий, за исключением того, как я обнаружил позже, что у меня в одном из карманов комбинезона был пенни. Моей первой целью был поиск работы. Наведя справки, я обнаружил, что, по авторитетным оценкам, в то время в Питтсбурге и его окрестностях было 50 000 безработных. Только в Мак-Кис-Рокс их было 8 000.

Я пошел сначала в Питтсбургскую компанию уличных железных дорог, где нашел сто пятьдесят молодых людей в очереди, подающих заявления на работу за двадцать четыре цента в час. Если эти заявления принимались, люди были обязаны, и были готовы, работать целую неделю бесплатно, чтобы получить квалификацию. Я не стал подавать заявление.

Я взял газету и прочитал: «Требуются десять человек в качестве статистов в театр. Обращаться к служебному входу». Я пошел туда и обнаружил пятьдесят ожидающих человек, хотя до назначенного времени оставался час. Там были люди всех возрастов и типов, от тех, кто едва был старше мальчиков, до стариков семидесяти лет. Я разговаривал с дюжиной тех, у кого была на примете потенциальная работа и кто был готов на все, чтобы продержаться, пока их должности не будут обеспечены. Один человек сказал: «У меня есть место в оптовой бакалее, открытое для меня с начала следующей недели, и хотя эта работа принесет только пятьдесят центов за спектакль, этого хватит, чтобы купить еды, и я могу спать где угодно, пока не получу свою работу. Надеюсь, они выберут меня». Затем вышел менеджер и выбрал своих десять человек, самых крупных, самых грубых из всей толпы. Меня среди них не было, а парень, который собирался работать в оптовой бакалее, все еще был на улице. Выбранные люди были так довольны, как будто получили рождественский подарок, который не износится, и один крупный, грубый, жесткий на вид парень, почти со слезами радости на глазах, сказал: «Кто бы мог подумать, что они возьмут меня с таким фасадом?», глядя на свою грязную и рваную одежду; а другой, такой же счастливый, ответил: «Что ты думаешь, они хотят? Парня с шарами на ногах и тростью? Нет, им нужен парень, который может что-то делать».

Затем я побродил по бюро по трудоустройству и обнаружил маленькую армию, ищущую и получающую направления на работу. Прогуливаясь, я нашел столярный метр, который подобрал и сунул в верхний боковой карман своей куртки. Пройдя еще немного, я увидел на тротуаре блестящий новый гвоздь. Не знаю, почему я это сделал, но я тоже подобрал его и положил в нижний карман с другой стороны. Наступала ночь, и я был очень усталым и голодным. Я начал, как нуждающийся человек, искать место для отдыха и еду, последнее — вещь, которую я никогда не пропускал в этих расследованиях, но часто приходилось откладывать на долгие периоды. Я был совершенно готов поработать за эту привилегию, если бы мог найти такое место.

Я был вынужден попробовать так называемые «Христианские миссии», и они стали хорошей отправной точкой для моих расследований — расследований, которые доказали мне, что они наживаются на доверчивых под предлогом помощи бездомным.

Я пошел сначала в Армию спасения и попросил койку. Служитель сказал мне, что не может дать мне ее, так как их ночлежка работает ради прибыли, а не ради благотворительности.

«Я готов поработать за нее. У вас нет такого места?»

«Есть, — был ответ, — но оно закрыто».

Затем я пошел в старую миссию Либерти на Четвертой улице и прочитал следующую надпись над дверью: «Человек, который нигде не принадлежит, принадлежит здесь». Внутри возносились молитвы, а дверной проем был перегорожен стойкой, за которой сидел негр. Я спросил, могу ли получить бесплатную койку. Он ответил: «Можешь за десять центов».

Все еще на улице, я направился к «Добровольцам Америки» на Второй авеню, обратился с просьбой о койке и получил категорический отказ в этом утешении, если у меня нет двадцати пяти центов, чтобы заплатить за него.

Итак, тронутый отсутствием гостеприимства, предлагаемого «христианскими» учреждениями в Питтсбурге нуждающемуся человеку, я посмотрел прямо на этого добровольца и искренне сказал: «Неужели во всем этом великом городе нет места, где обездоленный человек может найти приют хотя бы на одну ночь?» — и направился к двери. Думаю, моя пылкая манера вызвала небольшое подозрение, ибо он окликнул меня и сказал: «Можешь спросить капитана; он там, проводит службу на улице».

Я вышел как раз тогда, когда они заканчивали службу. Я обратился к одному из последователей и спросил капитана. «Он только что ушел, — был ответ, — но что вы от него хотите?»

«Я без средств и хотел узнать, не даст ли он мне койку на ночь».

Последователь сказал: «Нет, не думаю, что мы можем, но я могу дать вам работу. Вы хотите работать?»

«Хочу, где она и что это?»

Работа оказалась вождением одной из их повозок в четырех милях за городом.

«И сколько они платят?» — спросил я.

«Не знаю».

Я сказал: «Поздно, я устал, и я хочу, чтобы обо мне позаботились только на эту ночь. Завтра я, может быть, найду работу по своей специальности. Понимаете?»

Он ответил с насмешкой: «О да, понимаю», — и резко повернулся ко мне спиной и пошел молиться. Все, что мне оставалось, — это общественный парк.

В Питтсбурге нет мест для отдыха, скверов или парков в самом городе, хотя, как мне сказали, есть большой хороший парк в нескольких милях. Прямо через реку Аллегейни в Аллегейни-Сити (Большой Питтсбург) есть красивый парк со множеством статуй, фонтанов, цветов и деревьев; но я должен перейти мост, а плата за проход — один цент. Я полез в карман джинсов за своим последним пенни, заплатил за проход и перешел. Как мне повезло, что у меня был этот последний пенни! Это было одно из тех мест, где «пенни имеет значение». В течение дня мне говорили, что одним из стимулов, предложенных Аллегейни-Сити для вхождения в состав Питтсбурга, было то, что этот сбор, огромный доход, будет отменен, но до сих пор он существует.

Какая это была ночь летней красоты! Ни один певец никогда не пел, ни один художник никогда не изображал более прекрасной сцены! Я был очень усталым и голодным и опустился на скамейку, чтобы отдохнуть. «И заботы, которые заражают день, кажется, сворачивают свои палатки, как арабы, и так же безмолвно ускользают». Я мог бы заснуть и спать с миром маленького ребенка; без укрытия, кроме ветвей зеленых деревьев, без наблюдателя, кроме звезд в море синевы надо мной, без компании, кроме песни ночной птицы, которая могла петь всю ночь.

Многие люди сидели на скамейках. Рядом со мной были двое мужчин. Я подошел немного ближе к ним и завязал разговор.

«Ты тоже без работы?» — спросил один из них. — «Ты не можешь оставаться здесь всю ночь, если думаешь спать в парке, потому что полиция выгонит тебя. Это было бы отличное место для отдыха, не так ли? Мы хотели бы остаться здесь до рассвета. Нам обещали работу в Хомстеде. Мы могли бы пойти туда сегодня ночью и уйти до того, как нам скажут уйти». Последние слова были к его напарнику. Они снова повернулись ко мне, сказав: «Спокойной ночи, старик, надеюсь, тебе повезет», — и ушли.

Затем я прошел долгий путь вверх по парку, заметив, что он уже был очищен от своих утомленных обитателей, что их выгнали из этих природных пристанищ обратно в черные дыры города. Я видел только одного старика с белыми волосами, сидящего, обхватив голову руками, крепко спящего.

Я подошел к нему и, коснувшись его, сказал: «Почему бы тебе не лечь на скамейку и не поспать; ты бы отдохнул гораздо комфортнее?»

Он проснулся с испуганным видом и сказал: «Я боюсь».

«Боишься чего?»

Испуганно он ответил: «Не знаю».

Я знал, что он боится полиции.

«Не думаю, что кто-то тебя побеспокоит». Он положил свое старое, истощенное, изношенное тело на сиденье и почти сразу же погрузился в сон, в котором так нуждался. Я отошел от него лишь на мгновение, когда увидел вдали полицейского, который остановился и внимательно осмотрел меня, затем повернулся и направился в сторону старика. Я был склонен последовать за ним, но не осмелился, да и не мог ждать, чтобы увидеть жалкий финал. Я прогулялся обратно по парку и увидел по свету в далекой башне, что была полночь. Парк казался совершенно пустынным, если не считать собаки, спящей под кустом.

Я вернулся к воротам, через которые вошел, и сел рядом с ними. Между этим местом и мостом была часть города, отданная под притоны порока, которые открыты всю ночь, среди них были разбросаны места законного бизнеса, которые открыты только при дневном свете, а ночью предоставляют более глубокое укрытие для преступлений и преступников. Я занял место рядом с входом, думая, что подожду, пока появится офицер, и получу реальный пример его обращения с человеком в моем положении.

MUNICIPAL Lodging House, New York City

Men’s Dining Room

Луна садилась за башни города. Тени удлинялись; эта часть города поблизости выглядела жутко. Парк был тихим и мрачным. Пока я ждал, я увидел двух мужчин, стоящих в тени прямо за пределами парка; по их манере я понял, что они обсуждают меня. Вскоре они направились через вход ко мне, и когда они это сделали, один из мужчин сунул руку в нижний карман пальто. Наполовину торчащий из кармана, я уловил блеск револьвера. Когда они приблизились, мое сердце на мгновение, казалось, остановилось. Я не осмелился бежать или кричать. Я просто встал и спрятался за скамейкой. Они шли быстро и прямо ко мне. Когда они подошли достаточно близко, чтобы внимательно рассмотреть меня, они остановились. Затем один из них сказал с отвращением: «Я же говорил тебе; это всего лишь бродяга», — и они поспешно повернулись и оставили меня.

Я должен был вернуться в Питтсбург и узнать, что значит в полной мере быть бездомным человеком в этом великом промышленном центре. До меня дошло, что я потратил свой последний пенни, переходя сюда. Как я мог вернуться? Конечно, это было место, где пенни имеет значение! В течение дня мне говорили, что единственный бесплатный переход между Питтсбургом и Аллегейни — это железнодорожный мост, используемый железнодорожными рабочими. Я должен найти его. Несмотря на мой пугающий опыт, я был вынужден пробираться через мрак этой черной части города, чтобы найти мост.

Я нашел его и начал идти по шпалам, боясь в любой момент, что фара быстро приближающегося поезда может вспыхнуть на мне. Внезапно я поскользнулся на смазанной шпале, упав. В темноте я выбросил руку, схватившись за железный прут. В своем спотыкании я впервые обнаружил, что две доски были положены на стороне моста, где можно было безопасно идти. С чувством облегчения и безопасности я быстро ступил на них, и остаток моего пути по мосту был наполнен чувством благодарности за мое спасение.

Вскоре после перехода моста я увидел полицейского и спросил его, где я могу получить бесплатную койку или разрешат ли мне поспать в парке. Он посмотрел на меня сурово и резким тоном сказал: «Нет, в этом городе нет бесплатных коек, и спать в парке тоже нельзя».

Я сказал, что знаю некоторых людей на Пятой авеню, которые, возможно, приютили бы меня, но я не хотел беспокоить их в такой час. Я спросил его дорогу к авеню, и он указал мне путь. Я прошел едва полквартала, когда он приказал мне остановиться.

Он подошел ко мне и грубо сказал: «Кто ты вообще такой? Я не верю, что тебе есть куда идти».

Я ответил, что я честный человек.

«Какое твое дело? Чем ты занимаешься?» — были его следующие вопросы.

Не имея другой мысли, кроме того, что я должен что-то ответить, я сказал ему, что я столяр. Он начал обыскивать меня, и все, что он нашел, — это столярный метр и гвоздь, который я подобрал накануне.

После этого процесса, который, кстати, был совершенно незаконным, он несколько смягчился по отношению ко мне и сказал: «Ну, ты кажешься честным человеком, и если тебе больше некуда идти, можешь пойти в городскую тюрьму», — и, указав на яркий свет в некотором отдалении в переулке, добавил: — «Это там. Они дадут тебе камеру».

Под его взглядом, несмотря на некоторое колебание, я должен был идти, как он указал. Я дошел до тюрьмы и вошел, и, как я делал в других городах, попросил место, чтобы прилечь до рассвета.

Мне не задавали никаких вопросов. Ночной сержант просто сказал: «Иди сюда», — и запер меня в камере, которая, хотя и не была типа «бычьего загона», была немногим лучше одной из них по своему общему виду и состоянию нечистоплотности. Единственными местами в ней, где я мог прилечь, были пол или железная плита, которая частично закрывала парашу. Я слышал стоны несчастных мужчин и женщин, которые по своим причинам были вынуждены проводить свои ночи в тюрьме. Я слышал, как другие заключенные взывали к тюремщикам за медицинской помощью, водой или освобождением из своих камер. Один молодой парень в камере напротив моей около двух часов висел в одном положении на решетке своей камеры, пытаясь привлечь хоть какое-то внимание. Каждую минуту я слышал плач молодой девушки, той, которая «забыла свою мать и своего Бога».

Ни в одной тюрьме я не чувствовал такого угнетения. Я был близок к обмороку. Нить выносливости, когда я лежал на каменном полу, оборвалась, и тьма, которая нашла на меня, принесла забвение.

Мой сон был недолгим. Задолго до рассвета я попросил об освобождении. Тюремщик, который, казалось, сохранил искру человечности, сказал: «Я бы не выходил, если бы был на твоем месте, потому что полиция может тебя подобрать». Вскоре после рассвета меня выпустили.

Забрав свои вещи из ночлежки, я отправился в более комфортабельные помещения. После освежающей ванны и спокойного сна я взял интервью у мэра Питтсбурга и членов городского совета и дал интервью газетам.

На следующее утро, проходя мимо газетного офиса, я заметил на доске объявлений заголовок:

«Бесплатные койки для бездомных бедняков Питтсбурга».

ГЛАВА XII. Омаха и ее бездомные

«Хороший мэр полезен; человек не должен отступать перед добром, которое он может сделать». — Гюго.

В штате Антилоп, на реке Биг-Мадди, на плато, поднимающемся с западного берега реки, построен город Омаха, метрополия штата, с населением 150 000 человек. Омаху называли «Городом-воротами» из-за ее важного коммерческого положения, когда она была основана в 1854 году. Она была одной из первых, кто вдохнул могучий прогресс цивилизации на нашем великом Западе; и, как и все наши растущие западные города, является исключительно промышленным центром — мясопереработка, пивоварни, плавильные заводы, машиностроительные заводы, кирпичные заводы, — и это важный железнодорожный узел. Из-за всего этого она постоянно манит через свои порталы огромное количество армии искателей работы. Омаха также гордится своей культурой и гуманностью, и социальным отличием, вокруг которого группируются имена, которые в грядущие годы будут тесно связаны с историей страны.

Я прибыл в Омаху в воскресное утро в сентябре. Какой мрачный день для безденежного труженика этот Божий день в великом городе, когда, немытый, несытый и бездомный, он ходит по улицам! Все места для получения работы закрыты, и он может просто дрейфовать до утра понедельника, когда возобновляется промышленная активность.

Я обнаружил, что город Омаха тратит тысячи долларов на развлечения и увеселения гостей ежегодного съезда великой братской организации. В то время как его магазины, кварталы и общественные здания были выставлены на парад с кричащими украшениями, и в то время как рука гостеприимства была протянута этим гостям тысячами его граждан, не было приветствия для честного рабочего, который мог случайно оказаться бездомным и безденежным в его воротах, и не было для него никакого обеспечения, кроме грязного бетонного пола огромных стальных клеток под осыпающимися оштукатуренными стенами городской тюрьмы.

Я шел по более темным улицам в нижней части города, где вынуждены собираться безработные. В Бостоне я думал, что никогда не видел такого скопления человеческих страданий, как на Бостон-Коммон, но нигде я не находил это состояние столь очевидным в меньшем масштабе, чем в Омахе.

Подойдя к полицейскому, я спросил об общественных банях. Это был мой первый тест, чтобы узнать, что наши западные города делают для обеспечения этой великой санитарной необходимости. Мне сказали, что «ничего не делается», и полицейский значительно взглянул в сторону «Биг-Мадди». Я не знаю ни одной общественной бани к западу от Чикаго, кроме как в Денвере.

Затем я решил впервые попробовать Христианскую ассоциацию молодых людей (ИМКА), которая позиционирует себя как учреждение, помогающее нуждающимся в помощи, и которая поддерживается благосклонно настроенными вкладчиками, а ее доход увеличивается таким же образом. Когда я обратился в ИМКА Омахи за бесплатной койкой и ванной, самый любезный, хорошо одетый, опрятно выглядящий клерк за стойкой заверил меня, что ничто не доставило бы ему большего удовольствия, чем разместить меня, но их койки и комнаты были устроены «довольно мило», на самом деле, слишком мило, чтобы отдавать их бесплатно. Затем я попросил ванну, и он заверил меня, что это привилегия только для членов.

Затем я искал Армию спасения. Мой ответ там был в том смысле, что если бы они давали таким парням, как я, бесплатные койки, их бы переполняли каждую ночь.

Далее я пошел в миссию Юнион-Госпел на Дуглас-стрит. Дверь в ночлежку наверху была заперта. Внизу проводилось евангельское собрание. Я ждал, пока собрание закончится. Общежитие не было открыто, там горели яркие огни, и люди шли к своим койкам. Я подошел к служителю, который закрывал дверь, и спросил его, не даст ли он мне койку. Он продолжал закрывать дверь прямо у меня перед носом, говоря при этом, что хотел бы, чтобы у него самого была бесплатная койка, что он спал на улице, когда у него не было «денег».

Затем я обратился к членам «Добровольцев Америки». Они ничего не могли для меня сделать, так как у них не было ночлежки, но подумали, что я мог бы найти приют в Городской миссии. Я пошел туда и нашел место запертым и темным. Это был прием, примерно такой же сердечный, как тот, который я получил однажды в Генуе, куда я поехал посетить место рождения Колумба. После того как я стоял на цыпочках, дотягиваясь и звоня в колокольчик этого любопытного дома около пяти минут, парикмахер вышел из соседнего дома и сказал на смеси итальянского и ломаного английского: «Э, Миэстро Коломбо, э не дома. Не звони в колокольчик так чертовски громко. Миэстро Коломбо э мертв, совсем мертв, — да, четыреста лет!»

Позже с двумя или тремя другими «опустившимися» я лег на траву в Джефферсон-парке. Очень скоро подошел полицейский и выгнал нас. «Сколько раз я должен говорить вам, парни, чтобы вы убирались отсюда? А ну, убирайтесь отсюда!»

Через некоторое время я встретил другого полицейского и спросил его, где я могу получить бесплатную койку, сказав ему, что я без гроша. Он посмотрел на меня довольно свирепо и сказал: «Ты ничего подобного не получишь в этом городе». Затем он добавил: «Можешь пойти в городскую тюрьму, но она забита до отказа теперь, когда идет забастовка трамвайщиков».

К этому времени была полночь. В нижней части города я увидел человека, безразлично стоящего на бордюре. Через мгновение он сел. Я прогулялся и сел рядом с ним. Он был без гроша, голодал, ничего не ел с утра и не имел места для отдыха, но он не был безнадежен. На самом деле, он был в довольно счастливом настроении, ибо у него было место для работы в десяти милях за городом, на ферме за полтора доллара в день и питание, и если он хорошо себя покажет, это будет работа на всю зиму. Вскоре после рассвета он собирался отправиться в путь. Когда я сказал ему, что я тоже без места для сна, он сказал мне, что я могу воспользоваться его одеялами, которые он оставил в старом сарае под путями, где владелец позволил ему расстелить их накануне вечером. Он сомневался, однако, смогу ли я это выдержать.

«Я пробовал это прошлой ночью, но если там была одна, я верю, что там было десять тысяч крыс, кишащих в этом месте. Я боялся потерять сознание хоть на минуту из-за страха, что они могут напасть на меня, и поэтому я провел ночь так же, как провожу эту. Фермер не хотел, чтобы я приходил до утра понедельника, хотя я хотел пойти в субботу с ним, когда он нанял меня».

Совершенно уставший, я пожелал своему полному надежд полуночному знакомому спокойной ночи и отправился в свой отель. Лежа в своей удобной постели, я думал о бездомных, безденежных людях, которые принадлежали Омахе в ту ночь и которые были лишены крова и голодны.

На следующий день я посетил городскую тюрьму. Там я нашел восемь камер десять на десять, «бычьи загоны». Забитыми в одну из них, я насчитал четырнадцать человек. Шокирующая теснота этого места была удушающей, и я поспешно вышел.

Я увидел далеко вверх по улице огромную толпу, напирающую, и как только я оказался в пределах слышимости и видимости, я разглядел двух мужчин, управляющих упряжкой лошадей, запряженных в старую повозку, частично заполненную картофелем. Мужчины ехали прямо по трамвайным путям, мешая движению вагонов. Два полицейских стояли позади этих людей, пытаясь ухватиться за вожжи, и они били их или пытались избить до бесчувствия. Рубашки мужчин были разорваны в клочья, и кровь текла по их лицам и по их одежде до самого дна повозки. Я не узнал, в чем была проблема, но это было так, как будто я вырвал лист из тех других дней социальных волнений, когда бедняки Франции кричали о хлебе, а бездумные так дорого платили за свое безумие.

В Омахе той ночью не было места для бездомного — даже в городской тюрьме. Шла забастовка.

ГЛАВА XIII Сан-Франциско — миссия, тюрьма и бездомные

«Свободу пленникам и открытие темницы узникам». — Исаия 61:1.

Получив много писем с Тихоокеанского побережья с приглашением приехать туда и наслышавшись о том, что это настоящая Мекка для странствующих рабочих, я почувствовал непреодолимое желание исследовать этот «торговый центр» западного побережья. Я уже обратился за помощью в Солт-Лейк-Сити, поэтому отправился прямиком из Денвера к «Золотым Воротам». Я прибыл в Сан-Франциско, один из самых удивительных и красивых городов мира, в понедельник, 8 февраля, и сразу же приступил к серьезному изучению проблемы, ради которой приехал, — проблемы человека, который работает, но которому, возможно, не везет; безденежного человека, временно оставшегося без работы; несчастного юноши, ищущего заработок вдали от дома.

Я обнаружил, что колеса прогресса и промышленности в городе вращаются чрезвычайно активно и бойко; и все же я встретил огромное количество безработных. Бюро по трудоустройству были переполнены до отказа. Я выяснил, что руководители этих учреждений вполне готовы найти человеку работу за тридцать долларов в месяц при комиссии в два с половиной доллара или за пятнадцать долларов в месяц при комиссии в полтора доллара, но они наотрез отказывались пойти навстречу человеку, то есть довериться ему и подождать оплаты комиссии до получения им первой зарплаты.

Однажды утром я стоял в одном из бюро по трудоустройству в этом большом городе и насчитал там двести рабочих, ищущих работу. Рядом со мной был мальчик, голодный, бездомный, без гроша в кармане, который не мог устроиться на работу, потому что у него не было денег, чтобы заплатить за эту привилегию. Пока он не добудет нужную сумму, ему придется просить милостыню, воровать или продолжать голодать. Двумя ночами ранее он ночевал то в дверном проеме товарного склада, то в городской тюрьме, а предыдущую ночь провел в «бесплатной ночлежке» при миссии.

«Я не чист, — сказал он, — я грязный и оборванный, и никто не хочет иметь со мной дела», — и добавил: «Боже, если бы я только мог избавиться от вещей, которые мне дали прошлой ночью, без денег и без платы».

Я сказал ему: «Сходи в общественную баню», и он с ожиданием в глазах спросил: «Где она?». Я ответил: «Не знаю», на что он сказал: «Даже если бы я помылся, это единственная одежда, которая у меня есть, и ее нужно почистить».

Я сделал ровно то, что делают каждый день десятки тысяч добропорядочных граждан Сан-Франциско: я помог удовлетворить сиюминутные нужды этого мальчика; но это было напрасным усилием, и я знал это, ибо следующей ночью ему могло стать вдвое хуже, чем в эту.

Мальчик немного рассказал мне историю своей жизни и причину своего положения. Он рассказал об этом так ясно и прямо, что убедил меня в правдивости своих слов.

«Мой отец — торговец в Огайо, довольно состоятельный человек. У меня была должность помощника кассира и бухгалтера в одном из банков моего родного города с жалованьем семьдесят пять долларов в месяц. Хотя мне всего восемнадцать лет, я чувствовал, что способен на большее и должен зарабатывать больше денег. Учреждение, в котором я работал, посчитало, что не может позволить себе повысить мне зарплату, а поскольку у меня был друг, собиравшийся на Запад, и у меня, как и у всех восточных парней, была мечта о Западе, а также отличные рекомендательные письма, я подумал, что смогу улучшить свое положение, и уехал, направившись прямиком в Сан-Франциско. Мой билет, однако, был до Лос-Анджелеса».

«Проведя здесь десять дней, я обнаружил, что найти работу по моей специальности невозможно, даже если я предлагал работать за гораздо меньшие деньги, чем получал дома. Поняв, что мои деньги быстро тают, я отправился в Лос-Анджелес, где обнаружил еще более удручающую ситуацию, чем здесь».

«Я решил, что стерплю что угодно, прежде чем просить помощи у дома, поэтому наполнял свои письма рассказами о процветании и чудесных перспективах. Но в конце концов у меня закончились все деньги, а также личные вещи, включая хорошую одежду стоимостью двести долларов, которую ломбарды забрали за бесценок. Мой приятель вернулся на Восток, и тогда я начал искать хоть какую-то работу. Я отправился в сельскую местность. Лишения, которые я перенес, пытаясь выжить и найти работу в городах Калифорнии, могли бы заполнить целую книгу, но самым тяжелым испытанием было в Санта-Ане, где меня арестовали и бросили в тюрьму на десять дней за незаконное проникновение на железную дорогу Санта-Фе и бесцельное бродяжничество без видимых средств к существованию и без какой-либо цели. В тот день, когда меня арестовали в Санта-Ане, я потерял шляпу, и когда я выходил, шериф дал мне эту. Когда он мне ее давал, это была вполне приличная "крыша". И вот я вернулся сюда, и если завтра не найду хоть что-то, я пойду в армию. Им придется написать отцу и получить его согласие. Они позаботятся обо мне, пока не получат от него ответ. Прощай, старик, спасибо тебе, теперь я в порядке, пока не получу вестей из дома».

Перед нами был молодой человек, абсолютно трезвый, без единой вредной привычки, молодой человек с умом, силой и твердостью характера; именно такие парни нужны Калифорнии, она должна помогать им и удерживать их, но для него места не нашлось!

Остаток дня я бродил по улицам в поисках работы и, кажется, зашел в сотню мест, где велись работы, но везде, по-видимому, штат был укомплектован, и никто не хотел меня нанимать — по крайней мере, в тот день. В нескольких ресторанах мне предложили мыть посуду за еду.

Я мог бы просить милостыню, это правда, и меня бы не арестовали, так как мэр, избранный от рабочих, был в полном смысле слова гуманистом и вскоре после вступления в должность издал указ полиции не беспокоить никого на улице, кто просит подаяние. Когда ему возражали, он говорил: «Нас могут обманывать много раз, но я лучше помогу двадцати нечестным людям, чем откажу одному честному».

Дух благотворительности в Сан-Франциско был весьма заметен, и я спросил человека, который на моих глазах дал доллар просящему о помощи, почему этот дух так силен. Он ответил: «Если бы вы были здесь и пережили вместе с нами ужасное землетрясение, вы бы все поняли. В то время мы все зависели друг от друга. Мы все осознали, что значит остаться без крова. Мы не забыли».

Это наблюдение, по-видимому, относилось только к распоряжению мэра и к обычным гражданам, которых я встречал на улице; ибо я обнаружил, что религиозные организации — по крайней мере те, с которыми я столкнулся — были совсем иного толка и не отличались особой щедростью.

Наступала ночь. Для обездоленного человека это было крайне зловеще. Начался шторм, с дождем вперемешку со снегом и ледяным ветром с океана.

Мириады огней вспыхнули, словно всплеск радости, от паромной переправы до парка «Золотые Ворота», но они не несли тепла безденежному, легко одетому человеку. Окна ресторанов, казалось, светились от изобилия вкусностей. Я видел многих, очень многих парней и мужчин, а иногда и плохо одетую девушку, которые стояли и с тоской смотрели на заманчивые яства. Я видел одного молодого парня на Третьей улице, стоявшего перед дешевым, но очень чистым рестораном, окна которого были полны аппетитной, здоровой еды. Я остановился и стал наблюдать за ним. Среди проходящей толпы был рабочий с обеденным котелком. Молодой человек, как мне показалось, неохотно попросил у него десять центов. Рабочий зашагал дальше, но, пройдя всего несколько шагов, обернулся. Подойдя к парню, он обнял его за плечо и сказал: «Что бы ты сделал с десятью центами, если бы я их тебе дал?». Лицо безденежного человека просияло от радости и признательности за проявленное сочувствие, когда он сказал: «Я бы купил что-нибудь поесть». Рабочий дал ему четверть доллара, часть своего дневного заработка, и голодный человек вошел в ресторан и ел так, словно был лишен этого благословения очень долгое время. Когда рабочий пошел своей дорогой, я услышал, как он насвистывал мелодию далеко в конце улицы.

“The Small Dark Door Leads down under the Sidewalk and
Saloon. San Francisco Free-flop of Whosoever-Will-Mission”

В этом эпизоде я в своем воображении увидел дух прекрасного муниципального ночлежного дома Сан-Франциско с его едой, кровом, баней и медицинской помощью, формированием характера, гражданской ответственности и содействием хорошему управлению. Я почувствовал, что дух доброты, проявленный тем рабочим, станет главной добродетелью этого нового и замечательного дома.

Становилось поздно. Я очень устал и знал, что должен найти укрытие от шторма. Я не стал бы просить никого на улице денег на ночлег. Кто-то из жалости мог бы отдать мне деньги, которые были ему самому нужны. Я решил сначала поискать какие-нибудь благотворительные учреждения, которые занимаются помощью нуждающимся. Но где они находятся, я мог узнать, только спросив у полицейского. Я должен был подойти к ним со всем тем страхом и ужасом, вызванным ожиданием зла, с которым все обездоленные люди в наших американских «городах свободы» привыкли сталкиваться со стороны полиции.

Я подошел к офицеру и спросил его: «Не подскажете, где можно найти бесплатный ночлег?»

Он не посмотрел на меня с подозрением; он не стал брать закон в свои руки, допрашивая меня прямо на улице; он просто по-доброму положил руку мне на плечо и сказал: «Это Керни-стрит. Идите прямо по Керни, пока не дойдете до Пасифик — вы не пропустите Пасифик-стрит — и увидите миссию "Кто хочет, тот придет". У них там есть что-то вроде "бесплатной ночлежки", но если они вас не примут, идите в городскую тюрьму».

Было одиннадцать часов, когда я подошел к миссии «Кто хочет, тот придет». Собрание только что закончилось. Я насчитал двадцать мужчин и парней, стоявших на улице перед зданием. Я подошел к одному из парней и спросил, где находится «бесплатная ночлежка». Он сказал: «Примерно в квартале отсюда». Я спросил его: «Каковы шансы получить бесплатную койку?». «Очень плохие, — ответил он, — мы все пролетели. Если хочешь койку, ты должен быть здесь, пойти на собрание, и если тебе повезет получить талон, то сможешь получить койку».

В этот момент я заглянул в дверь и прочитал надпись: «Приходящего ко Мне не изгоню вон». Изучая это заведение ближе, я обнаружил, что по виду оно напоминает настоящую «Иглу Клеопатры», буквально покрытую цитатами внутри и снаружи. Затем я спросил, где находится ночлежка и есть ли у человека хоть какой-то шанс получить койку без талона. Он ответил: «Можешь попробовать» и направил меня к «бесплатной ночлежке» в квартале отсюда, на углу. Там я встретил еще около двадцати мужчин, праздно стоявших вокруг. Увидев свет в дверях, я вошел, полагая, что вхожу в «бесплатную ночлежку», но оказался в негритянском салуне, который посещали исключительно чернокожие. Я снова вышел в толпу и подошел к худому, изможденному мальчику, который, очевидно, умирал от какой-то затяжной болезни. Я спросил его, где находится «ночлежка», и он указал на тротуар и сказал: «Она под ним, вход там, на углу». Я проскользнул туда и обнаружил очень узкую и почти отвесную лестницу, ведущую под тротуар в подвал под салуном. Эта лестница была буквально забита людьми, ищущими укрытия. Увидев, что больной мальчик вошел последним и что я могу вытолкнуть его обратно в ночь, я вошел, и когда обнаружилось, еще до того, как я едва успел войти, что у меня нет талона, какой-то здоровяк грубо толкнул меня к двери и громким голосом закричал: «Убирайся отсюда», и чуть не выбросил меня вверх по «золотой лестнице» обратно на улицу.

Здесь я обнаружил множество парней и мужчин, которые, как и я, слонялись без талонов и без крова. Я сказал одному из них: «Что нам делать с ночлегом?». Он ответил: «Скажу тебе: ты можешь попасть внутрь, если спустишься через тот люк, а как окажешься внутри, смешаешься с толпой, и тебя не заметят. Я пропустил троих парней таким образом на днях. Он очень тяжелый, но я подержу его, пока ты не спрыгнешь, если хочешь попробовать. Но, скажи, я хочу предупредить: если у тебя ничего нет и ты не хочешь, чтобы у тебя что-то появилось, лучше попробуй лесосклад. Там не так тепло, как внизу, но гораздо чище. Я иду туда».

Я, однако, был полон решимости увидеть этот единственный бесплатный ночлежный дом Сан-Франциско, но на мгновение заколебался. Я не был уверен, куда попаду, и если меня обнаружат, я не был уверен, что меня не убьют. Но мой страх быстро прошел, и я сказал: «Хорошо, поднимай», и я спустился вниз. Прыгать было недалеко, и я оказался в той части «райской ночлежки» под негритянским салуном, где ад наверху уже делал ночь отвратительной. Через щели в старом дощатом полу я видел свет, пробивающийся из салуна. Я не пытался искать койку. Все, что я хотел, — это сделать несколько записей и убраться оттуда.

Комната, в которой я оказался, была заполнена двухъярусными дощатыми нарами, верхние ярусы которых находились так близко к потолку, или полу салуна наверху, что человек мог только вползти в них. Некоторые из этих бедолаг пытались помыться под душем в углу, но даже если им удавалось получить это подобие бани, они были вынуждены снова влезать в свою грязную одежду или ложиться на еще более грязные нары. Некоторых мужчин под тротуаром я видел лежащими на старых газетах, разложенных на досках, немытыми и голодными в своем убожестве.

Выскользнув как можно быстрее и незамеченным, я вышел на улицу. Ночной воздух и открытая улица были как приятный сон, который приходит после часов бодрствования того, кто страдает.

В Армии спасения дежурный сказал мне, что не уполномочен ничего раздавать, и все, что мне оставалось, — это старая городская тюрьма.

Пробираясь по переулку, я оказался у Старой Бастилии Сан-Франциско. Тюремщик у двери сказал, что позволит мне лечь в тюремном блоке, но сначала должен убедиться, что у меня нет при себе ножа, пистолета или бритвы. Убедившись, что я не сбежавший сумасшедший или бандит с арсеналом, спрятанным под одеждой, меня передали надзирателю, который отвел меня в камеру ужасов — длинную комнату размером около шестидесяти на тридцать футов. В центре находился ряд больших камер, или «пьяных танков», в которые бросали несчастных обоих полов во всех стадиях безумия, от буйного белой горячки до полуидиотов, дерущихся пьяниц, смеющихся пьяниц, больных пьяниц и спящих пьяниц. Тюремщик, указывая на груду одеял, сказал: «Возьми одно из них и найди место, где его расстелить». Постояльцам разрешалось ложиться на каменный пол в узком проходе, окружавшем этот ряд камер. Проход был настолько узким, что им приходилось лежать в один ряд, что оставляло лишь достаточно места, чтобы пройти между ними и камерами. Я схватил одеяло; казалось, осталось только одно свободное место.

Если вы когда-нибудь были в сумасшедшем доме или в тюремном блоке государственной тюрьмы, где какой-нибудь необычный звук пугает и приводит в ужас заключенных, вы можете составить некоторое представление о том, что значит спать вокруг «пьяных танков» в городской тюрьме. Женщины с растрепанными волосами и в беспорядочной одежде умоляли, лепетали и просили выпустить их, заявляя, что не могут дышать, и пронзительными голосами кричали, что задыхаются. Как ни странно, эти женщины в ту ночь были более или менее утонченными в голосе и языке, и самые гнусные и вульгарные эпитеты, которыми их осыпали мужчины-отбросы в соседних камерах, не встречали ответа. Мужчины буйствовали, дрались, проклинали и стонали. Тюремщик был занят тем, что разнимал их. Когда он силой переводил агрессивного заключенного из одной камеры в другую, нога несчастного задела меня в бок, что оставило болезненное и жгучее воспоминание об этой ужасной ночи на несколько дней.

Когда раздался призыв к постояльцам уходить, это прозвучало как голос из самого присутствия Божьего. Каждому из нас дали по куску хлеба и чашке субстанции, называемой кофе. Тюремщик, Джордж Маклафлин, был человеком железной решимости и грубости, но в самых тяжелых обстоятельствах его действия по отношению к этим проблемным несчастным были чрезвычайно добрыми. Когда мы выходили из Старой Бастилии, он сказал каждому из нас слово на удачу и весело попрощался. Это была тюрьма, да, и ни один человек не может спать в тюрьме и сохранить свое самоуважение, но нам были рады, и нас не выгнали.

Сан-Франциско работает. Город отправил свою делегацию в Нью-Йорк, чтобы осмотреть его прекрасный и замечательный муниципальный ночлежный дом. Делегаты вернулись, полностью покоренные этой идеей. Скоро в Сан-Франциско появится свой муниципальный дом экстренной помощи.

ГЛАВА XIV Опыт в Лос-Анджелесе

«Вы не сыны ночи, ни тьмы». — 1-е Фессалоникийцам 5:5.

Одним из идеальных зимних субботних утр в Лос-Анджелесе я праздно прогуливался по улице, когда появилась бойкая, приятная на вид женщина, внимательно посмотрела на меня и спросила, не бездомный ли я. Добродушная дама с большой настойчивостью убеждала меня прийти в учреждение, в котором она была заинтересована и где, как она меня заверила, меня будут хорошо кормить и дадут кров столько, сколько я захочу остаться. Описание ее дома было таким приятным, а ее приветствие таким искренним, что я радовался мысли, что здесь, в гостеприимном Лос-Анджелесе, предусмотрен дом экстренной помощи для тех, с кем неблагоприятные обстоятельства обошлись неласково.

Я сразу заинтересовался приглашением, так любезно предложенным мне, и спросил добрую женщину, как мне добраться до «дома». Она начала с того, что сказала, на какой трамвай сесть. Я сказал: «Просто дайте мне улицу и номер, и я дойду пешком». Она ответила: «Я не могу этого сделать». Она объяснила мне, что дала бы мне на проезд, но ей не разрешено это делать. Чуть дальше по улице была другая женщина, которая могла бы и дала бы мне нужный никель. Идя дальше по улице, я услышал от человека, стоявшего на тротуаре, что на углу было несколько женщин, которые уговаривали мужчин прийти в бесплатный дом и раздавали деньги на проезд, но они не вернутся до следующего воскресного утра.

Следуя указаниям женщины, я сел в трамвай. Проехав, как я полагал, около двух миль, я спросил кондуктора, скоро ли мы будем на месте; он со смехом ответил: «Мы еще даже не начинали». И тут я обнаружил, что этот «дом» находится почти в четырех милях от места, где рабочие собирались в центре города. Четырехмильная прогулка — приятная перспектива для ослабленного голодом человека, возможно, к тому же больного!

Добравшись наконец до места, я обнаружил, что это учреждение каких-то религиозных энтузиастов. Там было много людей. Это был один из их праздничных дней, и обед подходил к концу. Меня радушно встретили и дали тарелку картофеля и фасоли. Чай, кофе и мясо, как я узнал, они считали греховными, слишком отдающими плотью.

Эта тарелка картофеля и фасоли, заявил лидер, была освященной пищей. В этот праздничный день был дождь из пирогов и тортов, но освященный пирог закончился. Нас пригласили остаться на четырехчасовой пир религиозного поклонения, за которым последует еще один пир съестного. Поскольку на это последнее развлечение ссылались много раз, у нас были основания полагать, что нас ждет настоящий Валтасаров пир. В каком-то сарае, после четырех долгих часов религиозного восхваления, в шуме голосов и пения, под висящими коллекциями костылей, трубок и бутылок, нас позвали на обещанный ужин. Обратно в банкетный зал? О нет! Мы вынесли скамейки без спинок из сарая и поставили их в ряд вдоль задней или кухонной двери дома. Я заметил, что мест было всего наполовину меньше, чем гостей, так что половина стояла, пока ждала, и прошло почти час с того момента, как мы начали собираться на столь разрекламированный «полноценный обед», прежде чем нас обслужили.

Погода изменилась. На закате солнца в южных субтропических климатах в середине зимы в воздухе чувствуется пронизывающий холод. Холодный туман и дождь — частое явление. С быстро наступающей ночью пришло ледяное туманное облако. Это было ужасающее, притягательное, душераздирающее, жестокое зрелище — эта компания из двухсот пятидесяти мужчин. Среди них не было женщин.

Когда эти обездоленные люди стояли там, полураздетые, окутанные испарениями наступающей ночи, я читал почти на каждом лице отчаяние и безнадежное горе. Я решил, что многие из них больны туберкулезом, или же худые изможденные лица могли быть свидетельством воздействия стихии и нужды. Я тоже страдал от холода и повернулся к крепкому, здоровому парню рядом со мной и сказал ему: «Эта чашка горячего кофе будет принята с радостью». В этот момент из кухни вышел дежурный с очень большим кувшином и наполнил его холодной водой из гидранта. Мой собеседник повернулся и со смехом заметил: «Джек, вот твой горячий кофе!». Затем появился главный лидер этой духовной благотворительности, потирая руки, и сказал навещающему брату, глядя на очередь: «Разве это не славно?».

После еще одной молитвы они подошли к нам, принеся то, что называли сэндвичами, по одному на каждого мужчину. Эти «сэндвичи» представляли собой два очень тонких ломтика хлеба, между которыми они положили немного кислого соуса, и к каждому давали чашку холодной воды. Изможденный человек с запавшими глазами и белыми дрожащими руками сказал мне: «Боюсь, на всех не хватит, и мы не получим». Но мы получили свои, и он проглотил его почти за один укус. Я держал свой, ожидая предлога отдать его ему, и вскоре он спросил меня: «Ты не собираешься есть свой?». Я ответил: «Нет, мне не нравится соус между хлебом». Я никогда не забуду, как жадно тонкая рука схватила ломтик, когда он воскликнул: «Я бы отдал целое состояние, если бы оно у меня было, за чашку горячего кофе!». И тут какой-то голодный бедолага подал голос, сказав: «Если бы Христос был сегодня на земле, я думаю, он бы заменил эту чашку холодной воды, поданную во имя Его, на горячий кофе». Я спросил этого голодающего человека, не может ли он найти работу и нет ли у него профессии. «Да, — ответил он, — я штукатур, но с тех пор, как стали использовать стальные планки, нам трудно получить работу, которую мы делали раньше. Кроме того, — продолжал он, — я уже не молод и не достаточно силен, чтобы постоянно работать, как мог когда-то, даже если бы у меня была работа. Я приехал сюда, полагая, что смогу получить работу, легкую работу, на открытом воздухе в фруктовых и апельсиновых рощах, что было бы полезно для моего здоровья, но фруктовый трест нанимает всех японцев, потому что может получить их дешевле, и, даже если я предлагал работать так же дешево, как они, они не хотят меня нанимать».

День закончился, и этот маленький поток отбросов Лос-Анджелеса поплыл обратно в город, чтобы бороться со случаем и удачей за место для сна.

Когда я впервые прибыл в «учреждение», я попросил разрешения остаться, пока не смогу помочь себе сам. Дежурный сказал мне, что увидит меня после службы. Поскольку мне больше ничего не сказали и никого из нас не уговаривали и не просили остаться, а мне нужно было найти что-нибудь поесть, я ушел. Когда мы уходили, каждому мужчине предложили никель на проезд, и я сказал помощнику, который раздавал никели: «Дадите мне еще один, чтобы вернуться? Мне нужно в город искать работу». Но я обнаружил, что он и подумать не мог о таком.

Без сомнения, в умах доверчивых богачей и благотворительно настроенных людей, которые жертвуют таким учреждениям, отчет об этом праздничном дне и о большом количестве «накормленных» должен был произвести большое впечатление. Эти люди тоже учили Христу, как они понимали или притворялись, что понимают Его. В этот день, если бы они нашли хотя бы одного человека с характером, достаточно сильным, чтобы принять и следовать прекрасной Жизни Христа, разве это не стоило того? С их точки зрения, да, но они совершенно упускали из виду грех продолжения пауперизации этих двухсот пятидесяти человек своей временной благотворительностью. Во время их четырехчасовых восхвалений, молитв и «свидетельств» не было сказано ни единого слова о причинах, которые заставили этих людей оказаться там. Не было упомянуто ни одного средства для изменения условий, ни слова не было сказано против методов, используемых религиозными обществами, миссиями, отдельными и ассоциированными благотворительными организациями, тюремными ассоциациями, обществами по предотвращению преступности и попрошайничества в их обращении с попрошайничеством.

Было уже темно, когда я снова добрался до города. Дождь прекратился, и мириады мерцающих огней наполнили город сиянием великолепия. Я начал проверку щедрости города Лос-Анджелеса по отношению к своим обездоленным бездомным. Как и в других городах, я встретил отпор во всех тех учреждениях и религиозных организациях, которые якобы существуют исключительно для помощи бездомным. Я перепробовал все, о которых слышал или о которых знала полиция. В конце концов, как и в других городах, я был вынужден обратиться в муниципальное здание, предназначенное для нарушителей закона и преступников. Сидя там в ожидании, пока тюремщик закроет меня, я думал об ужасной ночи, проведенной в «бычьих загонах» других мест — о нервной ночи, когда я был близок к обмороку в городской тюрьме Питтсбурга, и, последнее, но не менее важное, об этом сумасшедшем доме, Старой Бастилии Сан-Франциско. Когда я услышал лязг железных дверей и вдалеке проклятия мужчин и крики падших женщин, я сказал себе: «Я не думаю, что мне необходимо проходить через это ужасное испытание, чтобы донести до добрых людей Лос-Анджелеса потребность в муниципальном доме экстренной помощи», и я тихо уполз прочь.

В следующее воскресенье я выступил перед ИМКА и рассказал им о своем опыте в Лос-Анджелесе. Я говорил о том, как сначала пришел в одно очень известное учреждение и мне отказали в любых привилегиях менее чем за тридцать центов, настоящими деньгами. Я не назвал название заведения, и когда я закончил, один из офицеров этой организации встал и сказал: «Если бы мистер Браун пришел сюда, о нем бы позаботились». Я ответил: «Это было первое место, куда я пришел». После того как они перевели дыхание, он запинаясь сказал: «Но мистер Браун, вы не встретили нужного человека».

Я обнаружил в Лос-Анджелесе, как и в любом другом городе, который я посетил, что ИМКА — это не что иное, как клуб для богатых людей. Я обнаружил там людей, стоящих многие тысячи долларов, которые снимали там комнаты. Они платили от тридцати до пятидесяти долларов в месяц за свои комнаты. И я обнаружил там парней с небольшими зарплатами, которые тоже жили там, но питались один-два раза в день, чтобы иметь возможность платить за свою жалкую комнату.

ГЛАВА XV В Портленде

«Жить честно своим собственным трудом — какая милость Небес!» — Гюго.

«Скажите, где я могу найти адвоката?» На ломаном языке эти слова донеслись до меня от немецкого рабочего, который подошел ко мне из пятисот безработных, толпившихся на Второй улице в районе бюро по трудоустройству.

«Я адвокат, — ответил я, — в чем проблема?»

С забавным выражением лица, внимательно разглядывая мои синие джинсы, он сказал: «Вы не адвокат».

«Нет, — ответил я, — я не адвокат, но скажите мне свое имя и в чем ваша проблема, и, возможно, я смогу найти его для вас».

«Меня зовут Стив Гёбель. Ну, я скажу вам, я пошел туда, — указывая на бюро по трудоустройству неподалеку, — семь дней назад, и заплатил два доллара за работу в лесозаготовительном лагере Рейнир, в пятидесяти, может, семидесяти милях отсюда. Я заплатил за проезд туда. Я проработал шесть дней и шесть часов за один семьдесят пять в день, десять часов в день, потом они сказали мне, что я им больше не нужен. Я работал так тяжело под дождем и в сырости, и я износил свою одежду, и я платил пять долларов в неделю за жилье. Когда они сказали мне, что я им больше не нужен, они предложили мне три доллара за мои шесть дней и шесть часов работы. Я должен комиссару, как это называется, пятнадцать центов за немного табака. Потом они вычли из меня один доллар за больничный сбор и три доллара подушного налога, они говорят, или дорожного налога, и предложили мне три доллара. Я не взял эти три доллара — кто-то меня ограбил. У меня было немного денег. Я вернулся часть пути на лодке, насколько хватило моих маленьких денег, потом я дошел пешком обратно сюда. Я рассказал в офисе, как со мной обошлись, и они сказали: "Ничего страшного, мы найдем тебе другую работу", но я сказал, что шел всю ночь, я голоден, тогда они дали мне десять центов на завтрак».

Я отвел этого человека в офис городского прокурора и оставил его там, чтобы он рассказал свою историю. Позже я повторил эту историю одному из ведущих газетных авторов города. Он посмотрел на меня очень серьезно и сказал: «Вы думаете, что-то будет сделано по этому поводу?». Я посмотрел на него без ответа, и он продолжил: «Ничего не будет сделано. Здесь нет закона для бедняка».

MUNICIPAL Lodging House, New York City

Women’s and Children’s Dining Room

Человека ограбили настолько низким и трусливым образом, на который способен только самый развращенный дегенерат. Портленд помог сделать этого человека обездоленным, и теперь он вынужден просить милостыню, воровать или голодать, пока не найдет другую работу, или, возможно, от отчаяния покончит с собой. Подобный опыт в Портленде заставил многих сделать именно это. Несколько человек были найдены мертвыми в красивом зеленом сквере в самом сердце места отдыха Портленда, называемом Плаза, и вскрытие показало, что в их желудках ничего не было. И эти трагедии произошли почти на расстоянии броска камня от Общества благотворительности.

Огромная куча пропитанных водой и смолой обрубков растопочных дров была сложена перед домом № 10 по Северной Второй улице, японским рестораном. Некоторые из блоков были настолько тяжелыми, что их с трудом можно было нести даже по одному. Дрова принадлежали японцам. Старик, американец, лет шестидесяти с лишним, заносил их внутрь. Я спросил его, не нужен ли ему помощник. Он сказал: «Я бы хотел помощника, но здесь так мало платят, и на двоих не хватит. Я заношу все это за тридцать центов, и это займет у меня, я думаю, три часа».

У этого старика было доброе, хорошее лицо, и его одежда, хотя и поношенная, была чистой. Он продолжил: «Мне в последнее время немного не везло, и я должен получить от своей работы все возможное». Затем я спросил его, завтракал ли он. Он не завтракал. Я сказал: «У меня есть немного денег, пойдем позавтракаем, а потом занесешь дрова». Он сказал: «Нет, я не возьму твоих денег, я скоро закончу здесь и получу оплату».

Я сидел на Площади Трагедий (Плаза), рядом с опрятным, хорошо одетым молодым человеком, и пока мы сидели там, две девушки лет шестнадцати или семнадцати вышли из двери через дорогу и прошли через площадь. Молодой человек заметил:

«Видишь этих двух молодых женщин? Они только что вышли из женского отдела Бюро бесплатного труда. По их виду можно сказать, что они честные девушки, но они продали бы все, что им дорого, даже свою чистоту, за что-нибудь поесть и место для сна. Может, я ошибаюсь, но, судя по их виду, я чувствую, что это правда».

Ошеломленный, как ударом, словами с уст этого незнакомца, я с заметным чувством сказал: «Это не может быть правдой. В этом городе богатства, чьи граждане хвастаются своей утонченностью, разумностью и добротой!»

«Я знаю, о чем говорю, — ответил он, — потому что у меня есть подруга, которой я помогаю уже больше года. Совсем недавно она призналась мне, почему забыла учения своего детства и матери, почему забыла свою мечту о почетном замужестве и о том, чтобы стать всем тем, чем была ее мать. Она сказала, что это потому, что она была голодна и ей негде было спать. Она не могла просить милостыню или просить о помощи. "Я не знала, где и как просить, — сказала она, — но потом я встретила тебя, и ты был добр ко мне". Я не знал этого, когда встретил ту девушку. Я думал, что она такая по своему выбору, а не по необходимости».

Когда он встал, чтобы уйти, он сказал: «Я собираюсь жениться на ней, и она будет всем тем, чем Бог предназначил ей быть. Я собираюсь помочь ей, но есть много, очень много девушек, которые приезжают в Портленд и которые из-за нехватки жизненных необходимостей вынуждены забыть».

И этот пример можно умножить тысячу раз, и тысячей способов, в тысяче городов.

Днем я начал искать работу. Я обнаружил, что для труда не существует никаких привилегий; что обездоленный рабочий, человек, который был «сломлен», вынужден искать укрытие там, где ищет укрытие бездомная собака или крыса. Люди здесь, как и в других городах, были вынуждены использовать ферментированные отходы, выброшенные из конюшен, потому что они сохраняли тепло! Часто люди спали на открытом воздухе за рекламными щитами и в сотне других плачевных мест, где они могли немного отдохнуть, если их не обнаруживала полиция и не бросала в тюрьму.

В поисках работы я зашел в офисы Портлендской компании легкой, энергетической и электрической железной дороги. Я спросил клерка, есть ли шанс получить работу водителем или кондуктором. Он ответил: «довольно призрачный». Тем не менее, он спросил, сколько мне лет. Когда я сказал ему, он ответил, что для меня работы нет, что существует братство железнодорожных служащих, которое является придатком компании, и одно из его правил — не нанимать человека старше сорока. Я сказал: «Это правда, мне пятьдесят, но я такой же сильный и здоровый, дееспособный и компетентный, как был в двадцать пять». Но это ничего не изменило. Затем я спросил: "Если бы я был подходящего возраста и вы дали бы мне работу, сколько вы платите?". Он сказал: «Вы должны отработать первые десять дней бесплатно. Затем вы получаете двадцать четыре цента в час в течение пяти лет, затем тридцать центов до конца жизни и работы». Я сказал: «Я сломлен, и даже если бы я был подходящего возраста, я бы отдавал свое время вам в течение этих десяти дней, а человек умрет от голода за девять».

Человек, который ищет работу, не теряет своего достоинства, но человек, который вынужден просить милостыню, просить что-то за ничего, теряет его.

Затем я принял роль съежившегося, опозоренного, зависимого человека, которому нечего терять и нечего приобрести, кроме попытки сохранить Божий дар, искру жизни, пока, по крайней мере, по моему собственному мнению, я не смогу поставить себя в положение, чтобы быть достойным. Я знал, что полиция будет смотреть на меня с подозрением, возможно, бросит в тюрьму; что во всех местах, где я буду просить о помощи, на меня будут смотреть как на подлого, низкого, ничтожного — возможно, умственно отсталого или жертву какой-то ужасной привычки. Моя бедность, конечно, будет полностью моей виной, так как «нет нужды кому-либо быть бедным».

Сначала я искал Общество благотворительности. Я внимательно просматривал газеты, не зная, не рекламируют ли они помощь обездоленному мужчине или женщине, мальчику или девочке. Не найдя объявления, я наконец нашел это место после немалых трудностей. Добравшись туда примерно в пять минут шестого, я увидел на двери вывеску, которая говорила мне, что они придерживаются обычных «банковских» часов, с 9 утра до 5 вечера. Я задался вопросом, не может ли кому-нибудь понадобиться небольшая помощь между 5 вечера и 9 утра.

ИМКА здесь тоже не имела ничего, что можно было бы дать нуждающемуся человеку, как и в других городах, где я был.

Прогуливаясь по Бернсайд-стрит, я подошел к заведению с вывеской «Народный институт» над дверью. Я вошел и попросил о помощи. Им нечего было раздавать, кроме религии. Да, у них был читальный зал, где несколько мужчин сидели, читая в глубокой тишине. Здесь я увидел несколько других вывесок: «Не курить», «Читайте здесь, разговаривайте снаружи, но не у двери».

Я спросил, где человеку полагается разговаривать, и мне сказали, что «в парке или в квартале отсюда».

Я побрел к реке. Взглянув на другую сторону, я увидел огромную вывеску, на которой было написано: «Армия спасения. Промышленный дом». Я перешел реку и, добравшись до этого рабочего дома веры и поклонения, увидел, что нижние этажи заперты и темны. Поднявшись по лестнице, ведущей на второй этаж, я оказался в беспорядочном бараке. Услышав шум в одной из комнат, я направился туда и нашел человека, готовящего ужин. Я рассказал ему о своем невезении и о том, что готов работать за это, если смогу получить ночлег на ночь, ужин и завтрак. Он продолжал чистить лук и картофель, решительно сказав мне, что еда предназначена для офицеров Армии и ему не разрешено ничего раздавать. Промышленная часть «Промышленного дома Армии спасения», казалось, перестала существовать после завершения той большой вывески. Капитан сказал мне позже, однако, что если бы я попросил нужного человека, мне бы помогли, но я попросил повара.

Несколько часов я слонялся вокруг. В некоторых «пивных депо», как они называют там салуны, я находил до двух-трех сотен мужчин одновременно. Полицейский, которого я видел исполняющим свой долг, выгоняя парня, которого он подозревал в несовершеннолетии, из одного из этих заведений, направил меня в две миссии — «Святые роллеры» и «Портленд Коммонс». Если мне откажут в крове там, он сказал мне идти в тюрьму, но добавил, что мне не следует идти туда, если я не вынужден.

«Коммонс» имело название, которое указывало на то, что оно предназначено служить всем. Я поднялся по лестнице в офис. Единственный доступный человек в этом месте сказал мне, что если бы я был здесь и посетил службу, они могли бы что-то для меня сделать. Когда я спросил его, могу ли я получить ужин, баню, кровать и завтрак, выполнив какую-то работу взамен, он уставился на меня и спросил, какое заведение, по моему мнению, они здесь держат!

Это простое изложение того, с чем сталкивается бездомный человек в Портленде. Если бы я встретил штаб-капитана Брэдли из Армии спасения, он, вероятно, дал бы мне кровать; или, если бы я связался с мистером У. Г. Маклареном из «Портленд Коммонс», обо мне бы позаботились. Я не встретил капитана Брэдли после своего расследования, но я встретил У. Г. Макларена и нашел его искренним христианским джентльменом, делающим очень много для помощи нуждающимся. Я обнаружил, впервые в своем опыте, спасательный круг, идущий от городской тюрьмы к миссии, и этой миссией был «Портленд Коммонс». Ночной капитан тюрьмы, капитан Словер, который должен быть начальником полиции этого города, был на одном конце линии, а У. Г. Макларен — на другом.

Многие разочарованные, несчастные рабочие благодаря усилиям этих двух людей стали уважаемыми гражданами. И капитан Словер, и мистер Макларен знают, что частные и индивидуальные усилия — это провал; что это как пытаться вычерпать океан; что при наших национальных, муниципальных, социальных и политических системах их работа бесполезна. Эти люди верят в муниципальную собственность, насколько это касается заботы о нуждающихся. Они являются сильными сторонниками муниципального дома экстренной помощи.

В Портленде я нашел мальчика, которого в два часа ночи вытащили из фургона доставки, где он пытался спать, и посадили в тюрьму. Капитан Словер отправил его в миссию. На улице я видел другого мальчика, которого встретил в Сан-Франциско месяц назад и который теперь направлялся в Такому, куда его брат написал ему приехать, так как у него была для него постоянная работа с хорошей зарплатой. Его вытащили из товарного вагона в три часа того утра и отвезли в тюрьму. Он рассказал свою историю, и они поверили ему. Позже, посещая ту тюрьму (единственный муниципальный ночлежный дом Портленда), я нашел ее настолько грязным, рассадником болезней и преступности учреждением, что удивлялся, как сама полиция не поддалась этому. Я обнаружил там русских, брошенных туда, которые никогда не были в тюрьме, пока не приехали в Америку. Я видел «пьяные танки», в которые были набиты несчастные и где, как мне сказали, их часто находили мертвыми от удушья.

В воскресенье утром я посетил Первую конгрегационалистскую церковь. Это была не обычная служба, а своего рода совместное собрание с Комиссией по иностранным миссиям. Священник проповедовал тридцать минут о том, как сильно он жалеет бедную маленькую карликовую душу. Я не услышал ни единого слова о попытке спасти душу (и тело) сотен бездомных и голодных людей в городе Портленд, которые искали возможность вырезать существование для себя и тех, кто зависит от них. В своем пренебрежении заботой о них церковь казалась соучастником смерти, а не подъема несчастных мужчин и женщин.

За всю свою работу я был удостоен чести только один раз, когда меня пригласил священник и попросил выступить в его церкви. «Церковь на каждый день», так она называется, расположена далеко, почти в пригороде, на восточной стороне Портленда. О ее пасторе, преподобном Джеймсе Даймонде Корби, обязательно услышат в ближайшем будущем. Он один из людей часа в этом городе. «Орегониан», ведущая газета Портленда, которая была вожаком Орегона в течение многих лет и которая считает, что тюрьмы нашей страны слишком привлекательны и должны быть сделаны менее таковыми, выступала за создание муниципального дома экстренной помощи, когда я впервые приехал в Портленд. Однако в пасхальное воскресенье утром они распяли мою идею и изобразили муниципальный дом экстренной помощи в виде волосатой руки социализма, разрывающей американский флаг!

Вскоре после отъезда из Портленда я получил следующее письмо, которое говорит само за себя. Не забудьте прочитать постскриптум.

«Портленд, Орегон, 24 января 1910 г.

«Мистер Браун, я прочитал вашу статью в воскресном выпуске Oregonian о „потерянных людях“, и, поскольку я сам принадлежу к этому клубу, я подумал, что вам будет интересно прочитать это, и, возможно, вы сможете решить вопрос: (что делает человека бродягой). Я родился в Крестоне, Ланкашир, Англия, 27 ноября 1876 года. Мои мать и отец умерли, когда мне не было и четырех лет, и меня воспитывала семья, у которой мы жили. Моя новая мать была ангелом, но ее муж был со мной груб, хотя к своим собственным детям он относился нормально. Но всякий раз, когда я делал что-то не так, я всегда слышал эту старую песню: „Нам следовало бы отправить тебя в работный дом, вместо того чтобы пытаться вырастить из тебя человека“. Заметьте, какой у меня был шанс. В 10 лет меня отправили работать на одну из тех ужасных хлопчатобумажных фабрик: полдня в школе, а полдня — в аду, работая до 13 лет, а потом я перешел на полный рабочий день. Еще 3 года этого рабства, и мне выпал шанс уехать в США, и я ухватился за него. Мой двоюродный брат оплатил мой проезд до Вунсокета, где находились еще одни такие же адские дыры — хлопчатобумажные фабрики, и я снова пошел на фабрику. Но, проработав там чуть больше года и натерпевшись несправедливости, я стал искать новые пути. Я сбежал и отправился в Бостон, штат Массачусетс, где однажды, оказавшись без средств, я пришел в муниципальную ночлежку, где получил плохую постель и немного супа. Одному Богу известно, из чего он был сделан. На следующее утро я отправился искать работу, и, поскольку с детства любил лошадей, я стал околачиваться у конюшен и обнаружил, что всегда можно подзаработать, гоняя лошадей по улицам и отводя их на станцию. Однажды, простудившись и не имея другой одежды, я заболел пневмонией и попал в городскую больницу. Лечение там было хорошее, и я никогда не забуду лицо своей медсестры. Когда я вышел, я был слаб и весил около 90 фунтов. Не имея денег, той ночью мне пришлось снова идти в муниципальную ночлежку. Я рассказал дежурному офицеру, что только сегодня вышел из больницы, и он попросил показать документы о выписке. Я протянул их ему, он посмотрел на них, разорвал прямо у меня на глазах и сказал: „Ах ты... ты притворяешься больным, чтобы лежать в больницах, да?“. Затем он пинками выгнал меня в ванную и сказал, что утром я буду пилить дрова. Он был там, и после того, как я немного поработал, я упал от слабости, а этот зверь пнул меня, пока я лежал беспомощный. Один постоялец что-то сказал ему, его тут же схватили, приехал патруль и увез его, но я заметил, что он не отправил меня к судье. Нет, вместо этого он велел мне убираться и больше не показываться, что я и сделал. Через несколько дней меня поздно ночью подобрали на улице и на следующее утро привели к судье — я впервые был в зале суда — по обвинению в праздности и нарушении общественного порядка, и отправили в исправительное учреждение в Конкорде, где следующие 13 месяцев я был известен как № 9510. Не имея друзей на воле и будучи обязанным иметь место работы, прежде чем тебя выпустят, пришлось пойти на хитрость. Но как бы то ни было, через 13 месяцев я вышел, и мое положение было таким же плохим, как и до заключения, но я набрался знаний от преступников. С 5 долларами, которые мне дали, я отправился в Нью-Йорк. Я застрял в городе под названием Портчестер, и на следующий день мы с другим „потерянным человеком“ отправились пешком в Уайт-Плейнс, и именно там я впервые попросил еду, за что получил 6 месяцев тюрьмы. Уайт-Плейнс — богатый город, и той ночью я попросился переночевать в полицейском участке, а утром они привели в участок хозяина дома, у которого я просил поесть, чтобы он опознал меня, и тогда судья сказал: „6 месяцев“, не дав мне сказать ни слова. Почему? Потому что это был произвол. Меня переправили через два других округа в тюрьму округа Кингс, у которых была своя тюрьма. Я тогда подумал, что воровать так же дешево, как и не воровать, потому что, выйдя на свободу, я был таким же бедняком, и начал преступную жизнь. Я совершил несколько мелких краж в Нью-Йорке, выручил немного денег и отправился обратно в Бостон, но попал в Нью-Лондон, где пришлось ждать суда 3 месяца, а затем, из-за моей молодости и признания вины (которое они никогда не смогли бы доказать, будь я старым бродягой), мне дали год тюрьмы. Когда я вышел, мне дали 3 доллара и сказали: „Начни новую жизнь“. Что ж, я снова отправился в Бостон и нашел работу с лошадьми на ипподроме, а осенью потерял место, так как лошадей отправили домой, и я снова начал скитаться, на этот раз на запад. Но я дошел только до Буффало, и, оставшись без гроша, однажды вечером совершил налет на оптовый продуктовый магазин, где взял около 15 долларов и велосипед. Я потратил 15 долларов в районе Тендерлойн за столько же часов, а потом попытался продать велосипед, но еврей давал мне только 2 доллара, а я хотел 5. Подоспел полицейский и закончил разбирательство, отведя меня в участок. После 2 месяцев ожидания суда судья сказал: „9 месяцев“. Причина, по которой я получил такой маленький срок, заключалась в том, что я провернул это дело прямо перед участком № 1 средь бела дня. Когда я вылезал через окно, разбив его, я посмотрел на улицу и увидел полдюжины крупных полицейских, сидевших на ступенях прямо напротив, и это заставляло меня смеяться время от времени. В тюрьме Буффало я поклялся, что брошу воровать ради заработка, и по сей день я сдержал это обещание — это было около 8 лет назад, — потому что это неправильно, а тюрьмы сделали из меня вора. Я приехал на запад, работая на ранчо, ипподромах, железнодорожных лагерях, лесозаготовках и выполняя всякую общую работу. Но есть один вопрос, который я хотел бы задать вам, прежде чем закончу это письмо. Время от времени я оказываюсь без гроша и без работы, вынужденный просить милостыню на улицах, чтобы получить самое необходимое для жизни, поэтому я должен закончить это письмо, так как у меня больше нет бумаги для письма и, конечно, нет денег. Но я иду на улицу, чтобы посмотреть, не удастся ли мне наскрести несколько старых ржавых десятицентовиков. А теперь прощайте — надеюсь, вы преуспеете в своем начинании по созданию муниципальных ночлежек, как в Нью-Йорке, потому что я был там и знаю, что это хорошо, но главное — иметь порядочных офицеров в этих местах, а не таких зверей, как в Бостоне. Но вопрос: (Почему бродяга продолжает бродяжничать?)»

P. S. Я только что спустился из бесплатного бюро по трудоустройству, и на окне висит большая вывеска: «Не слоняйтесь перед этим зданием, заходите внутрь», а когда заходишь внутрь, там висит другая вывеска: «Не слоняйтесь в этом офисе».

Никто в этой части страны не знает моего настоящего имени, потому что у меня их около дюжины, а может и больше, но если вы захотите написать, можете адресовать письмо Джону Мерфи, в Народный институт, угол 4-й улицы и Бернсайд-стрит, Портленд, Орегон.

ГЛАВА XVI. Такома

«Величайшая храбрость у тех, кто смиренно дерзает и не знает похвалы».

Однажды я стоял на тротуаре главной улицы Такомы, наблюдая за строительством небоскреба. Рядом со мной стоял мужчина лет тридцати пяти, тоже наблюдая. В ответ на мой вопрос о заработках этих строителей, которые так страшно рисковали, он сказал:

«Они получают четыре с половиной доллара в день, но не обязательно парить в открытом воздухе на стальной балке на высоте пятнадцати этажей, чтобы держать свою жизнь на волоске. Я работаю на лесопромышленный трест за два доллара в день внизу, в заливе Пьюджет-Саунд. Я работаю на скользких бревнах, под которыми течение настолько быстрое и коварное, что один неверный шаг был бы абсолютно фатальным. Но я был рад даже получить эту работу, потому что, когда я добрался сюда, я был без гроша и три ночи спал сидя на стуле в салуне. Полиция, наверное, думала, что я никчемный старый бродяга, потому что каждые полчаса они подходили и стучали по мне, чтобы разбудить. Из своих двух долларов я немного откладываю, и у меня есть обещание получить работу получше. Если я ее получу, то скоро смогу прислать за женой и малышами», и когда он ушел, эта мысль озарила его лицо радостью.

Был дождливый день, так как в зимние месяцы в районе Пьюджет-Саунд полно дождей и облаков. Я дошел до мэрии, Общества благотворительности, Бюро бесплатного труда и городской тюрьмы, которые находятся совсем рядом. Я насчитал двадцать пять человек, стоящих под дождем в ожидании работы. Это были жалкие люди. Зайдя внутрь, я обнаружил, почему они были вынуждены оставаться под дождем. Офисное пространство для подачи заявлений о приеме на работу было достаточно большим, чтобы с комфортом разместить шесть человек, и там также висела очень заметная вывеска: «Не слоняться здесь».

Такома не предлагала никаких привилегий для обездоленного безработного. Здесь он не найдет ни бесплатной бани, кроме залива, ни бесплатной постели, кроме стула в круглосуточном салуне или тюрьме, ни бесплатной еды, если не просить милостыню или не воровать со стойки с бесплатными закусками. Я насчитал ровно сто человек, сидящих всю ночь на стульях в различных салунах города, и я еще раз призываю Такому, как и любой другой город, не отбирать салун у нуждающихся, пока не будет предложено что-то взамен.

Какой конфликт мнений возникает при упоминании слова «салун»! Салун — это ливидная, злокачественная опухоль, ядовитая гноящаяся язва, источающая разложение, отвратительная, одиозная. Он дышит болезнью от запущенных дешевых ночлежек, «бычьих загонов» и тюрем. Он — разрушитель города, штата и страны; убийца репутации, характера и общества, губитель веры, любви, надежды и веры в Бога. И все же я нашел его (кто может это отрицать?) христианским учреждением, спасающим жизни людей. Он делает то, чего не делает или не хочет делать церковь. Он служит пристанищем для человека, который находится в отчаянии. Он предлагает кров и пищу бездомным и обездоленным, не требуя, чтобы они становились нищими. Это правда, что это может быть только стул, но он находится под крышей и обеспечивает укрытие от ночи. Еда может быть украдена с кишащей мухами стойки с бесплатными закусками, но пьет он или нет — вопросов не задают.

Всем городам я хочу сказать: «сохраняйте свои салуны, пока у вас не появится что-то другое, чтобы занять их место».

Пока я проводил свои исследования в Такоме, я зашел в Пенитенциарную миссию. Там была довольно большая компания, восхваляющая Бога и свидетельствующая о том, что Бог сделал для них. Увидев то, что я видел, и зная то, что я знал, я не мог удержаться от того, чтобы не сказать им, что, поскольку Бог сделал для них так много, они, безусловно, должны начать делать что-то для Бога. Поэтому я начал с того, что рассказал им немного о страданиях, которые открылись мне в Сиэтле и Такоме. Меня резко прервал лидер, который спросил, христианин ли я, и дал понять, что это собрание свидетельств. Это было именно то, что я, как мне казалось, делал — свидетельствовал о Христе — и хотя несколько человек, полуверующих, упрекали меня за уход, я молча ускользнул.

Находясь в Такоме, я встретил архидиакона Граймса, старого, испытанного и верного друга. Он представил меня Женскому клубу Такомы, который, как я обнаружил, является одним из самых активных женских клубов в этой стране. Трудовые советы также были глубоко заинтересованы. Возможно, в прошлом Такома была бездумной, но теперь это уже не так. Город осознал свои потребности и собирается позаботиться о том, чтобы они были удовлетворены.

ГЛАВА XVII. В Сиэтле

«Нет плохих трав или плохих людей; есть только плохие садовники» — Гюго.

Я никогда не забуду свой первый визит в Сиэтл несколько лет назад. Я приехал из Такомы на лодке. Когда мы обогнули мыс в заливе, волшебный город предстал перед глазами. Это казалось делом рук гениев, этот могучий коммерческий шлюз в страну аляскинцев — чудесный, красивый город, прочно, величественно построенный и за такое короткое время. Это чудо американской индустрии и предприимчивости. Его граждане обладают силой, мощью и решительным характером. И все же здесь, в этом прекрасном месте, я обнаружил, как и в других городах, голодающих, бездомных и обездоленных.

«Не дадите ли вы мне достаточно, чтобы купить что-нибудь поесть?» — спросил восемнадцатилетний юноша, остановив меня на одной из главных, процветающих улиц Сиэтла. Он был таким жалким зрелищем, что я заколебался и внимательно посмотрел на него, прежде чем ответить. Он был настолько грязным и несчастным, что я отошел в сторону, чтобы он не коснулся меня. Не только его одежда говорила о его нищете, но и его лицо казалось выжженным грехом и пренебрежением.

«Идите в Благотворительное общество», — сказал я.

«Они помогут мне?» — с надеждой спросил он.

Я посмотрел на часы неподалеку и увидел, что было пятнадцать минут шестого.

«Вам будет бесполезно идти туда сейчас, так как они закрываются в пять, но, — сказал я, — хотя я тоже почти без гроша, я куплю вам пива».

Его губы задрожали, и слезы наполнили глаза, когда он сказал: «Я могу найти много парней, которые купят мне пива, но я не могу найти никого, кто купил бы мне что-нибудь поесть».

На следующий день я искал работу и хотел посмотреть, какие привилегии предоставляются безработным и обездоленным людям в Сиэтле. Сначала, после долгих поисков, я нашел Благотворительное общество. Прождав полчаса высоко в очень высоком здании в темной комнате с кучей хлама, меня приняли и подвергли унизительному допросу. Меня не спрашивали, болен ли я, голоден ли, есть ли у меня удобная одежда или нужны ли мне лекарства. Меня спрашивали, являюсь ли я членом церкви, содержу ли я жену и многие другие подобные вопросы. Затем мне предложили талон на два двадцатицентовых обеда в ресторане и ночлег в миссионерской ночлежке. Я взял названия и адреса этих мест и, придумав какой-то пустяковый предлог, чтобы не брать талоны (хотя я мог бы раздать сотни их в ту ночь), ушел. Я нашел ресторан в трущобах, и пока стоял в его дверях, насчитал восемь салунов. Ночлежку я нашел в самом сердце худшего района Тендерлойн, когда-либо созданного. Спальные помещения находились в подвале. Его ближайшими соседями были китайцы и японцы, которые приезжают в эту страну, привозя все свои пороки, а затем быстро перенимают все наши. В трех дверях от входа в ночлежку находится бордель самого низкого пошиба. В нем обитает семьдесят пять падших женщин самого худшего типа, и это лишь один из многих поблизости. Эти места, которые вместе со всеми другими разлагающими влияниями греха составляют худший ад Сиэтла, невозможно описать. И все же именно сюда главы величайших из всех добродетелей отправляют своих бездомных на отдых. Я был рад узнать, что Сиэтл упразднил этот ужасный Тендерлойн в конце администрации, которая контролировала город во время моего визита.

Пока я слонялся поздно вечером в одном из больших пивных заведений, сильный, здоровый парень, с которым я разговаривал (и в нашем разговоре мы обнаружили, что оба без гроша), сказал: «Если бы я хоть на минуту подумал, что к этому времени не буду при работе, я бы не отправил так много своих денег домой». Затем он продолжил: «Где ты собираешься спать сегодня ночью?»

Быстро подумав, я ответил: «О, я устроюсь как-нибудь сегодня. У меня есть два места, и ты, конечно, можешь занять одно из них, если хочешь. Одно — в Армии спасения. Я был там недавно, и дежурный сказал мне, что они не могут и думать о том, чтобы дать мне ужин, ванну и завтрак, но если я приду и помогу ему убраться между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, он даст мне место, где можно прилечь, и ты можешь его занять. Хочешь?»

«Еще бы!» — ответил он. Тогда я сказал: «Уже почти одиннадцать часов. Пойдем туда».

Когда мы подошли к месту, я сказал: «Я не пойду внутрь, у тебя будет больше шансов».

Он вошел с неуверенным видом. Он не привык просить. Вскоре он вернулся и сказал: «Я никого не вижу».

«Он где-то там, внутри, — сказал я, — поищи его».

Попробовав еще раз, я увидел, как он вышел с метлой. Посмотрев в окно, он увидел меня, улыбнулся и помахал рукой, начав подметать. Он получил свою работу и кров.

На следующий день я встретил двух братьев, один из которых был бледен, дрожал и шатался при ходьбе. Я сказал старшему парню (потому что они были еще мальчишками): «Что с пацаном?»

«Болен. Его держали в больнице, пока он не смог ходить. Думаю, он все еще болен».

У этих мальчиков, один из которых был ремесленником, а другой безработным, не было ни дома, ни денег, они были вынуждены просить милостыню и спали в самых ужасных условиях. Я думаю, что если бы прожектор можно было направить на каждого человека, лишенного дома, и в те места, где он вынужден по обстоятельствам искать отдыха в Сиэтле, гуманисты и жители этого города, которым действительно не все равно, ходили бы по улицам и не знали бы покоя, пока не было бы найдено решение.

Взглянув вверх по улице, я увидел большое каменное здание и спросил горожанина, где находится городская тюрьма. Он указал на большое каменное здание и сказал: «Это мэрия. На верхнем этаже находится городская тюрьма». Я заметил: «Это удивительно. Это первая тюрьма, которую я когда-либо видел, расположенную так, как эта. Должно быть, там очень светло и санитарно, по сравнению с большинством тюрем, которые находятся под землей или почти под землей».

«Да, — ответил он, — но меня бросает в дрожь, когда я думаю об ужасном логове, которое у нас было годами, прежде чем построили это».

Затем я прогулялся и нанес визит с проверкой в тюрьму. Неохотно мне выдали ордер от капитана полиции, предписывающий тюремщику предоставить мне привилегию осмотреться. Место впечатлило меня своей чистотой, светом и хорошей вентиляцией. Он показал мне сначала «бычий загон», одну огромную камеру из бетона и стали, абсолютно пустую, где заключенные могли только стоять, лежать или сидеть на бетонном полу, и я заметил: «У вас там должно быть до двадцати пяти человек одновременно».

«Да, семьдесят пять», — ответил он, и я снова увидел перед собой видение (хотя был полдень) ночной сцены того полуночного ада. Затем я спросил: «Где камера для постояльцев?»

Он посмотрел на меня немного озадаченно на мгновение, а затем показал мне другую камеру, примерно вдвое меньше «бычьего загона». «Это она», — сказал он.

В ней, насколько я помню, было шесть молодых людей или мальчиков, я решил, что они подростки, и в такое время дня я не мог понять, почему их должны запирать там, если они всего лишь постояльцы. Поэтому я сказал: «Постояльцев ведь тоже часто загоняют в „бычий загон“, не так ли?», и он сказал: «Да». Эта камера для постояльцев, как он ее называл, была также абсолютно пустой, каменный пол — единственный отдых для человека, который должен работать или искать работу завтра. Но ведь было Благотворительное общество, и если бы триста бездомных в Сиэтле могли найти его между девятью и пятью часами, им бы, несомненно, дали постель. По крайней мере, мне там предложили постель.

Затем мой тюремщик слегка постучал по сплошной стальной двери сплошной стальной камеры. Единственным возможным средством для входа и выхода воздуха в это подземелье было небольшое отверстие размером примерно в половину конверта. Если я не ошибаюсь, на этом отверстии была сдвижная дверца, которую тоже можно было закрыть, — устройство, которое есть во всех других подобных камерах пыток, которые я видел. Он слегка постучал по двери, приглушенно, с выражением лица, будто он не должен говорить, но обязан, и с напускной, небрежной улыбкой, едва слышно прошептал: «Там человек».

«За что он там сидит?» — спросил я.

«Они пытаются заставить его рассказать что-то, что, по их мнению, он знает».

Затем он указал на другую и сказал: «Там тоже человек».

«А за что он там сидит?»

«Не знаю».

«Как долго их там держат?»

«Десять дней, иногда».

Я знал остальное. Жители Сиэтла знают остальное, или, если не знают, могут узнать из других историй этой книги. Возможно, существуют законы, регулирующие эти адские пыточные и другие тюремные злоупотребления, но любое правительство, которое позволяет им существовать, — это правительство, которое будет игнорировать существование этих законов. Я нашел в Сиэтле также шестерых мальчиков, задержанных для суда по делам несовершеннолетних, запертых в камере в окружной тюрьме. Я подумал о Денвере и его прекрасном Доме временного содержания для таких, как они.

Наступил воскресный вечер. Я часто слышал об одном священнике с тех пор, как приехал в Сиэтл, и, полагая, что смена мыслей и обстановки успокоит мое усталое сердце и мозг, я поднялся на холм. Я прошел мимо одной римско-католической церкви на самой вершине холма, такой большой и сложной, что я вообразил, что она, должно быть, стоила миллион. Наконец я достиг цели своих поисков. Эта церковь тоже смотрела свысока на лучшее и худшее в Сиэтле. Я вошел. Это была большая церковь. Думаю, присутствовало человек три тысячи. Священник в стихаре зачитывал объявления. Одно из них гласило, что Тюремной ассоциации нужно больше одежды. (Позже я прочитал, что этот же священник рекомендовал более суровую дисциплину в наших тюрьмах, особенно хваля позорный столб). Однако по мере продолжения службы я обнаружил, что не могу осмысленно воспринять ни слова. Между предложениями я отчетливо слышал: «Они пытаются заставить его рассказать что-то, что, по их мнению, он знает!»

ГЛАВА XVIII. Спокан

«Справедливость состоит в том, чтобы не причинять людям вреда, — приличия в том, чтобы не оскорблять их» — Цицерон.

«Он прошел мимо тюрьмы. У двери висела железная цепь, прикрепленная к колокольчику. Он позвонил. Дверь открылась. „Тюремщик, — сказал он, вежливо снимая кепку, — не будете ли вы так любезны впустить меня и дать мне ночлег?“ Голос ответил: „Тюрьма — это не гостиница. Арестуйтесь, и вас впустят“». Эти слова были сказаны Жану Вальжану у дверей тюрьмы в деревне Д—— во Франции, в 1815 году. Все, кто читал шедевр Виктора Гюго, знают эту замечательную историю.

В апреле 1910 года, почти сто лет спустя, в городе Спокан, я подошел к полицейскому, которого встретил на улице, и спросил, где я могу получить бесплатную постель, не имея ни денег, ни друзей, ни дома в городе. Он ответил: «Вы не найдете ничего похожего на бесплатную постель в этом городе». Затем я спросил, могу ли я поспать в городской тюрьме. Он ответил: «Нет, не можете. Мы получили инструкции никого не отправлять в тюрьму». Затем он добавил: «Арестуйтесь, и вы сможете там переночевать».

Здесь я столкнулся с положением вещей, которого не встречал нигде больше. Даже в крове тюрьмы было отказано безденежному путнику. Ничуть не смутившись, я решил испытать в полной мере, что Спокан может предложить такому, как я. Мне сказали, что у одной из миссий есть ночлежка. Возможно, они примут меня из милосердия. Я решил попробовать. Я встретил человека на улице и спросил его, где она находится. Он сказал, что, кажется, у них когда-то было такое учреждение. Он думал, что оно закрыто, но не был уверен. «Спроси копа, — сказал он. — Найдешь одного в следующем квартале».

Я пошел, как было указано, и вскоре увидел офицера полиции Спокана. Подойдя к нему, я спросил о миссионерской ночлежке. Вместо ответа он сказал: «А зачем тебе знать?»

Это было, или должно было быть, его обязанностью — ответить на мой простой вежливый вопрос. Какое право он имел спрашивать, зачем мне это нужно? Какое ему было дело, почему я хочу знать? Но он был из полиции Спокана и был наделен властью. Я ответил: «Я без денег и ищу место для ночлега. Я подумал, может быть, они дадут мне постель». Я повернулся и начал уходить от него, но он грубо схватил меня за руку и сказал: «Постой-ка. Не уходи от меня». Я увидел перед собой те ужасные ночи, которые я пережил в других тюрьмах, и моим первым порывом было бежать. Но я вспомнил восемнадцатилетнего парня в Денвере, которого застрелили за то, что он бежал от полицейского.

Тогда офицер Спокана сказал мне: «Кто ты вообще такой?» Я ответил, как и в Питтсбурге: «Я честный рабочий».

«И что ты делаешь?»

«Я делаю все, что могу, чтобы заработать на жизнь». Он развернул меня и посмотрел на мое лицо с обеих сторон, затем сказал: «Дай-ка посмотреть на твои руки». Он внимательно осмотрел их, заметя: «Они довольно мягкие и белые для рук рабочего».

«Есть тысячи рабочих, у которых мягкие руки, — ответил я. — Есть официанты, парикмахеры, бухгалтеры и клерки, и сотни должностей, которые сохраняют руки мужчин мягкими и белыми».

«Да, но твои руки не соответствуют твоей одежде».

«Я ношу перчатки, когда работаю. Нас, парней, которые выполняют тяжелейший физический труд и носят синие джинсы, очень много, и мы носим перчатки на работе. Есть много работы, которая изрежет самые закаленные руки».

Его ответом было: «Пойдем со мной. Я все равно тебя заберу».

Мы были недалеко от тюрьмы. Он не стал вызывать большую команду лошадей, фургон и двух-трех человек или автомобиль, чтобы доставить меня в тюрьму, как это делают в других городах, хотя в Спокане делают и это. Мы пошли пешком, и пока мы шли, он дважды заверил меня, что выбьет мягкость из моих рук тридцатью днями на каменоломне. Он абсолютно и полностью взял закон в свои руки еще до того, как мы дошли до тюрьмы. Этот полицейский знал, что можно и будет сделано со мной, просто потому, что я был явно беден и беспомощен, и если их система в Спокане такая же, как в других городах, меня можно было так удачно использовать для наживы.

Отцы и матери по всей Америке, что, если бы это был ваш сын в Спокане той ночью, без денег и без дома? Подумайте об ужасном результате! Поставьте его на мое место — на пороге получения первого клейма тюрьмы, быть брошенным на тридцать дней среди закоренелых преступников, ставших таковыми из-за этой же социальной системы, получать беспричинные оскорбления и побои, его здоровье, вероятно, разрушено на всю жизнь — возможно, убит! В то самое время в городе Спокан умирал человек от жестокого обращения в той же городской тюрьме. Спокан начал, с первого момента моего ареста, законно грабить меня, душу и тело.

Пока я шел, я пытался вобрать в себя страдания и чувства такого человека или мальчика. Они бы не приняли его заявления о своей личности, как бы он ни старался, как, я знал, они были бы обязаны принять мои, и началось бы разрушение еще одного американского гражданина.

Подойдя к тюрьме, офицер остановил меня в темном входе. Вытащив прожектор, он направил его на меня, одновременно ощупывая меня со всех сторон. Зачем он это делал, я не мог понять, если только он не подумал, что у меня есть бомба, которую я брошу, когда доберусь до кабинета капитана.

Намереваясь лишь провести тихое расследование в Спокане, я не оставил свои документы в отеле, а держал их во внутреннем кармане жилета. Они включали несколько писем, недавно полученных от видных и хорошо известных людей с побережья. Моих доказательств было достаточно, и меня немедленно освободили. Они, казалось, были удивлены, что я трезв, и сказали: «Браун, как вы можете общаться с этими людьми и не пить?» «Это не обязательно, — ответил я. — В нашей стране сегодня тысячи бездомных, голодающих людей, которые никогда не пьют».

Пока я рассказывал свою историю полиции, вошел репортер ведущей газеты города, и на следующее утро эта газета опубликовала статью, которая взбудоражила город. В результате в Спокане появится свой Бесплатный муниципальный дом экстренной помощи. Это правда, что я обнаружил в Спокане отчаянное положение вещей для человека без гроша. Но Спокан больше не провинциальный город, спрятанный в сосновых лесах Вашингтона. Это город — город с колоссальными природными ресурсами, город великого пробуждения. Он начал замечательное физическое украшение и сочетает его с теми благотворительными украшениями, чтобы сохранить своих граждан. Спокан верит в упразднение всех влияний, которые разрушают. Сегодня он — сила в мире.

ГЛАВА XIX. Миннеаполис

«Я никогда не ношу кружева ручной работы, потому что они напоминают мне об глазах, ослепших при их плетении» — Мари Корелли.

Утро 19 апреля 1910 года застало меня в парке Миннехаха, Миннеаполис, отдыхающим на зеленом мху под «смеющимися водами» водопада Миннехаха. Это чудесное место природы завладело моим воображением, пока я не оказался на одной из Божьих фабрик, где тысячи творений обретали жизнь и красоту. Сверкающий полупрозрачный водопад, тронутый серебряным светом, стал чудесным ткацким станком для кружев. Я уловил, белое и сияющее, фактическое сходство с ирландским кружевом ручной работы, «герцогиней» и «розовым острием». Над всей этой великой мастерской Божества царили радость, мир и счастье. Впервые настоящее кружево показалось мне красивым, ибо оно было творением Божьим. Видение ослепших глаз, сгорбленные плечи стариков, маленькие, голодающие дети, переутомленные ради жалких грошей на существование, — их не было в этом плетении. Для мыслящего человека любое украшение, цена которого оплачена кровью человеческих жизней, больше не является красивым. Здесь я увидел, что каждая птица и пчела, вся жизнь насекомых, даже самые маленькие и самые жалкие вокруг меня, либо строили, либо уже построили дома.

Затем я вспомнил о своей миссии в Миннеаполис. «Конечно, — сказал я себе, — с этим храмом поклонения, куда могут приходить добрые люди Миннеаполиса, здесь не будет места бездумности и эгоизму».

И все же я задавался вопросом, найду ли я его. Я пришел, чтобы продолжить свою битву за своих бездомных братьев. Приближение позднего вечера и ночи застало меня блуждающим по улицам безработным, безденежным человеком в поисках работы и крова. Я обнаружил, что Миннеаполис не опережает другие города, а во многом отстает от многих в своей заботе о своих бездомных тружениках.

Сначала я пошел в частное бюро по трудоустройству. Казалось, работы полно, работы для всех, но я не смог найти ни одного частного офиса, где мне дали бы работу и доверились до дня выплаты жалованья.

Я посетил городское бесплатное бюро по трудоустройству, где насчитал пятьдесят человек, ищущих работу. Было четырнадцать стульев. Остальные, казалось, были вполне готовы стоять, пока держались ноги, в надежде получить хоть что-то. Когда я вглядывался в их лица, я думал, что большая часть из них кажется людьми, доведенными до такого состояния отсутствием возможности честно зарабатывать на жизнь. Позже я узнал, что многие из этих людей приходили день за днем, голодные и холодные, после того как провели ночь, сжавшись где-нибудь под открытым небом.

Затем я стал нищим. Я начал искать государственное учреждение, которое дало бы мне постель, так как я не мог за нее заплатить. Сначала я попробовал Благотворительное общество. Дежурный отвел меня в небольшую боковую комнату, где, как и в других местах, хранился всякий хлам, и задал мне обычный список унизительных вопросов. Наконец он сказал мне, что они ничего не могут для меня сделать, так как уже слишком близко к их времени закрытия.

Несомненно, это учреждение делает много достойных вещей, но предоставление крова бездомному человеку без денег не входит в их число.

Направленный дежурным в Благотворительном обществе (который, по крайней мере, избавился от меня), я отправился в Городскую миссию Союза. Дежурный здесь, после того как заставил меня повторить мои вопросы о возможности для безденежного человека получить ужин и постель, повернулся на каблуках, не ответив мне, и начал включать свет — для вечерних молитв! В ночлежке Армии спасения дежурный просто сказал: «Нам нечего раздавать». В ИМКА: «Все места заняты». Дежурный не знал, может ли он позволить мне принять ванну — просто вежливый отказ.

Затем я обратился в полицию. Спросив первого встречного офицера, где человек без денег может принять ванну, меня направили к реке. Однако затем он вспомнил совет, сказав, что еще слишком рано в сезоне, чтобы общественные бани были открыты. Другой полицейский направил меня в старую городскую тюрьму (Центральный участок) для ночлега, сказав: «Иди туда. Они дадут тебе камеру».

Я не дошел до крайности, чтобы терпеть лишения, навязанные нуждающимся, честным рабочим Миннеаполиса. Это было не нужно. Я слишком хорошо знал это жалкое состояние.

Как раз когда я заканчиваю эту историю, на моем рабочем столе лежит письмо, которое гласит:

«В конце 1910 года Совет, осознавая необходимость предоставления какого-либо места для ночлега для транзитного класса, неспособного платить за проживание, решил установить Муниципальный дом экстренной помощи на втором этаже старой городской тюрьмы (Центральный участок). Работа по установке этого дома была выполнена за 3426,28 доллара. Он был открыт десятого января 1911 года, готовый принять пятьдесят заявителей. Первые три месяца его работы показали тот факт, что для удовлетворения всех требований необходимо увеличить площадь».

«У нас теперь есть Муниципальный дом экстренной помощи, который может вместить сто сорок человек. Дом настолько санитарен, насколько это возможно для дома экстренной помощи. В нем есть все современные удобства, отдельные кровати, ванны, медицинское обслуживание и фумигация. Постояльцам предоставляются чистые ночные рубашки и носки и дается хороший полезный завтрак. Конечно, это совершенно бесплатно. Если у человека есть деньги, мы его не принимаем. Дом содержится за счет государственных налогов».

ГЛАВА XX. В великом городе Нью-Йорке

«Чернорабочий считается стоящим у подножия социальной лестницы. И все же он пропитан законами мира» — Эмерсон.

Когда мои исследования на тихоокеанском побережье были закончены, я почувствовал, что напряженная часть моей работы — то есть работа по спуску на личный уровень обездоленных людей — закончена. Но с Юга пришел такой призыв, что я был побужден продолжить свое изучение из первых рук еще на год. Так, поздним летом 1910 года я снова оказался безденежным человеком, дрейфующим вдоль доков на западной стороне Нью-Йорка, ища работу грузчика.

Я был безуспешен примерно до 10 часов утра. Затем на сорок третьем пирсе был поднят флаг, указывающий, что фруктовое судно с юга пришвартовано. В этот момент молодой человек, спешащий мимо, спросил, проходя мимо меня: «Вы ищете работу?» Я ответил утвердительно.

«Тогда поторопитесь, и мы успеем на работу».

Запыхавшись, мы добрались до дока. Впереди нас было двести человек. После часа толкания, проталкивания, тесноты и столкновений с поднятыми руками нам удалось подобраться достаточно близко к распределителю, чтобы привлечь его внимание достаточно долго, чтобы получить рабочий чек, который давал нам право на работу по ставке двадцать пять центов в час.

Я заметил среди рабочих, когда мы постоянно проходили мимо друг друга, бледного, худощавого молодого человека. У него был лихорадочный румянец на щеках, и он носил цветные очки. Работа была чрезвычайно тяжелой, настолько, что, проработав примерно час и не привыкнув к такой работе, я начал дрожать и испытывать частые ощущения головокружения. Я понял, что должен прекратить, поэтому обналичил чек, получив двадцать пять центов за свою работу. Прямо передо мной, также обналичивая чек, был бледный молодой человек, чье все тело, казалось, непроизвольно дрожало, в то время как румянец на его щеках стал пурпурным. Было очевидно, что у него тоже не осталось сил продолжать работу. Когда мы покинули пирс и прогуливались по Вест-стрит к Бэттери-парку, он рассказал мне свою историю:

«Мне очень нужны деньги, но я не мог делать эту работу. Я швейцарец, часовщик по профессии, но из-за ухудшающегося зрения специалист заявил, что я должен абсолютно сменить род занятий или ослепнуть. Что я могу сделать? Я ни к чему не пригоден, кроме своей профессии. Пока я боролся за комфортное существование для себя и молодой жены, мое здоровье пошатнулось. Я чувствую, что единственная надежда вернуть его — это полная смена климата. У меня есть друг в Техасе, который пишет мне о возможности, предлагаемой там огороднику, но нужны деньги, чтобы поехать, и нужны деньги, чтобы устроиться, когда доберешься туда. Видите ли, у меня нет денег. Я верю, даже здесь, в штате Нью-Йорк, если бы я мог вести жизнь на свежем воздухе, в деревне, я бы быстро поправился. Я живу с сестрой в Бруклине. Она тоже бедна, но это дом. Я полагаю, я мог бы отправиться в путь и работать за еду по дороге, и украсть свой проезд в какой-нибудь целебный климат. Возможно, я в конечном итоге буду вынужден сделать это. Но даже если бы железные дороги не создали законы штатов, делающие уголовным преступлением во всех штатах путешествовать таким образом, я не мог бы поехать сейчас».

MUNICIPAL Lodging House, New York City

Male Dormitory

MUNICIPAL Lodging House, New York City

Female Dormitory

Он показал мне письмо из Государственного санатория для душевнобольных Джонсбери, которое он получил тем утром, в котором говорилось, что его жене не лучше. Она страдала галлюцинациями, постоянно требуя, чтобы за нее отслужили мессу. Ее маленький ребенок ожидался примерно через неделю, и от него ожидалось, как можно скорее, прислать одежду для него.

Я сидел и размышлял некоторое время, глядя далеко на Статую Свободы, озаряющую мир. Проходящее время пробило ее насквозь, пропуская дневной свет. Я оставил молодого человека, а чуть позже прогуливался вокруг доков на Ист-Сайде. Наконец я вышел на Уолл-стрит. Здесь, у входа на эту улицу, я наткнулся на квартирмейстерский отдел армии Соединенных Штатов. Над дверью был герб — орел для Дяди Сэма, меч для защиты, ключ для безопасности. Пройдя примерно половину длины Уолл-стрит, я подошел к великому субказначейству Соединенных Штатов, а прямо через улицу, почти на расстоянии рукопожатия, мощная банковская фирма Дж. Пьерпонта Моргана и Ко. Продолжая путь, я подошел к другому концу этой всемирно известной улицы, где стоит Старая Троица. Я был утомлен словами, которые невозможно выразить. Поэтому я сел на ступени, чтобы отдохнуть. Вскоре высоко в ее башне начали звонить куранты. Чуть позже изнутри церкви раздался старый знакомый гимн, одна строфа которого казалась особенно уместной.

“What num’rous crimes increasing rise

Through this apostate isle!

What land so favored of the skies,

And yet, what land so vile!”

«Боже мой! — сказал я себе, — что случилось с этим старым звонарем? Он глухой как пень или сошел с ума? Неужели нет никого, кто мог бы его арестовать?» Я знал, как бесполезно было бы пытаться найти этого кого-то, ибо те, у кого было желание сделать это, были в Европе, или в Ньюпорте, или вверх по Гудзону, или в Адирондаках. Когда я устало поднимался по Бродвею, я слышал в каждом шаге по тротуару знакомую мелодию, знакомые слова:—

“What land so favored of the skies,

And yet, what land so vile!”

Покинув Бродвей, я свернул в большой «забегаловку» (салун). В углу, где подавали бесплатный обед, большой тигровый бульдог был прикован цепью рядом с большой стопкой хлеба. Я понял, что нахожусь на Бауэри. Чуть дальше по улице, как раз когда я проходил мимо дверного проема, человек с узлом покатился вниз по лестнице. По звуку голоса сверху я понял, что его насильно выбросили. Ему было около пятидесяти лет, почти беспомощный от воздействия алкоголя или какого-то другого яда. Лишь слегка ушибленный, он поднялся на ноги, но был безнадежно неспособен собрать свои вещи. Его узел лопнул, и содержимое было разбросано беспорядочно. Его беспомощное состояние привлекло внимание многих прохожих, и вскоре собралась группа, чтобы наблюдать за его тщетными попытками вернуть потерянное имущество. Это было зрелище, слишком печальное, чтобы быть забавным. Внезапно вперед вышел рабочий, собрал вещи вместе и надежно закрепил их. В тупом, ошеломленном лице брошенного человека было выражение глубочайшей благодарности. Когда его новый друг собрал его вещи, из них выпала маленькая книга с надписью золотыми буквами. Когда он поднял книгу, я тоже смог прочитать название: «Новый Завет». Этот бедный несчастный впечатлил меня тем, что он был так же велик, как величайший человек, который когда-либо жил, ибо он пытался.

Через эту великую человеческую воронку, Бауэри (а это не единственная в Нью-Йорке, через которую изливаются грех, стыд, болезнь и позор этого великого города), я бродил дальше. Увидев толпу, собравшуюся на тротуаре в одном месте, я остановился и увидел лежащую ничком на лице несчастную женщину, чья юбка сползла с ее тела. Она лежала там обнаженная, беззащитная, открытая взору болезненной толпы. Несчастная, хотя и беспомощная, осознавала свой стыд и предпринимала тщетные попытки скрыть свой позор. В этот момент мимо проходил добрый самаритянин, который, пробившись сквозь толпу, снял со своих плеч синюю хлопковую куртку и накрыл этот обломок женственности. Повернувшись к глазеющим прохожим, он гневно осыпал их таким язвительным упреком, что с покрасневшими лицами и опущенными головами они ускользнули. Он спросил нескольких женщин, стоявших неподалеку, не защитят ли они женщину до прибытия скорой помощи. Одна из них любезно согласилась сделать это. Я отвернулся с тяжелым сердцем, ибо знал жалкий финал, что единственная открытая дверь, которую Нью-Йорк держал для этой несчастной, была тюремная дверь.

Проходя мимо, я снова увидел старую церковь Троицы с ее витражами и старым кладбищем, стоящим миллионы, где мертвые покоятся уже двести лет, и подумал: «В конце концов, именно Бауэри открыла мне сегодня “золотое правило Христа”, которое одно только может принести “золотое правило человека”».

С исчезновением солнечного света и теней, которые весь день играли в Юнион-сквер — чьи зеленые лужайки, сверкающие фонтаны и множество скамеек хотя бы на время приветствуют уставших и обремененных, приглашая к отдыху, — наступили мириады огней великого города, сменяющие деятельный день труда и забот. Вечером я обнаружил, что отдыхаю там. Я сел рядом с седовласым, говорившим мягко, слегка сгорбленным человеком в выцветшем костюме, сильно изношенных ботинках и рваной шляпе — человеком, который, казалось, принял на себя все удары и невзгоды, какие только может преподнести наш суровый старый мир. Я равнодушно и непринужденно втянул его в разговор. Информация, которую я получил, была извлечена из горнила жалкой жизни, и она раскрыла историю, которую можно подытожить несколькими словами: юность, надежда, здоровье, успех, любовь, счастье, неудачи, кресты, испытания, искушения, ошибки, крах, подорванное здоровье, старость, разочарование — нет, не совсем. У него все еще оставалась искра мужества. Он все еще верил в себя. Он говорил о вреде своей физической слабости, вызванной государственным учреждением (я знал, что это тюрьма), в которое он был насильно помещен; о предрассудках по отношению к человеку чуть старше среднего возраста, который ищет работу; о прошлом, которое стало барьером между ним и возможностью восстановить свое положение в обществе. И все же он с надеждой добавил: «У меня сейчас есть работа за семь долларов в неделю и пансион. Я смогу купить приличную одежду, столь необходимую для поиска лучшей работы с лучшей оплатой». Когда он понял, что я, по-видимому, в худшем положении, чем он сам, ибо я казался и безработным, и без гроша, мы заговорили о наших общих превратностях судьбы. Он направил меня в Муниципальный дом экстренной помощи Нью-Йорка, заявив, что нашел в нем и убежище, и спасение в то время, когда ему почти казалось, что жизнь означает полное отречение, вплоть до самоубийства.

В ту ночь я не пошел в этот прекрасный дом, а вместо этого встал в «хлебную очередь» на северо-западном углу Бродвея и Двенадцатой улицы. Было десять часов, и хотя хлеб должны были раздавать голодающим беднякам города только в полночь, толпа уже начала собираться перед старой церковью Грейс, богатство которой, как говорят, почти баснословно. Задолго до начала раздачи выстроилась очередь, в которой я насчитал пятьсот человек. Среди них не было женщин. Не было ни шуток, ни смеха. Они казались немыми, как «бессловесный скот». Ровно в полночь, после того как очередь простояла несколько часов, появились двое мужчин с хлебом. Внезапно все бросились через улицу, чтобы быть первыми в очереди. Похоже, действовало полицейское правило, согласно которому никому не разрешалось стоять на той стороне улицы до наступления часа раздачи хлеба. После этого долгого ожидания моей долей этого остатка хлеба стал кусок весом всего в четыре унции. Когда я вспомнил, что во время мук той долгой и суровой зимы эта единственная хлебная очередь (в Нью-Йорке их несколько) выросла с пятисот до двух тысяч человек, пылающий крест, который я видел с высокой церковной башни, стал «письменами на стене».

Если вы спросите меня, почему эти люди не ищут приюта в Муниципальном доме Нью-Йорка, я отвечу вам в двух словах. Несмотря на щедрый и гостеприимный характер учреждения, оно обычно переполнено до краев.

Изучая характер и стремления честных безработных во всех частях страны, я обнаружил у большинства из них желание, тоску по сельской жизни. Даже закоренелый завсегдатай салунов и других порочных мест, казалось, стремился сменить обстановку. Все они признавали, что это принесет огромную пользу для начала новой жизни и попытки стать полезными членами общества. Я обнаружил, что многие уехали в деревню. Еще больше людей хотели отправиться вверх по реке Гудзон, чтобы работать на фермах, в фруктовых садах и на открытых полях. Я решил последовать за ними и посмотреть, что все это значит.

Так на следующий день я снова оказался одним из той армии, которую общество склонно, более того, любит называть «людьми, которые не хотят работать», — в поисках существования. Я встретил множество тех, кто, как и я, искал работу. Но, в отличие от меня (ибо у меня были деньги), некоторые голодали, некоторые были больны. Многие были искалечены от долгой ходьбы, некоторые показывали мне волдыри на лодыжках и ступнях размером с двадцатипятицентовую монету. Я обнаружил, что человеку, говорящему по-английски, крайне трудно получить работу. В Тарритауне я просил работу в огромном поместье с национальной репутацией. В то время они нанимали триста человек, все итальянцы. Для меня работы не было. У них было достаточно помощников. Когда я попросил разрешения поработать за обед, бригадир сурово посмотрел на меня и ответил косвенно: «Вы понимаете, что если бы вы работали здесь, вы получали бы плату только раз в месяц».

«Какая плата?» — спросил я.

«Доллар семьдесят пять центов в день, и вы сами себя кормите».

Эти итальянские рабочие проходили несколько миль в день до работы и обратно за такую плату. Я слышал среди них многочисленные жалобы. Я задавался вопросом, почему. На земле Каморры, на дороге из Сорренто в Помпеи, я видел этих же людей в упряжи, привязанных к повозкам, таскающих грузы камней, как вьючных животных.

MUNICIPAL Lodging House, New York City

Fumigating Chambers—Loading up

MUNICIPAL Lodging House, New York City

Fumigating Chambers—Sealed up

Кто-то сказал мне, что если я хочу работать на ферме, я должен ехать дальше вглубь страны, что я и сделал. Мне не удавалось найти работу до утра второго дня. Сразу за каменной стеной я увидел пятерых мужчин, собирающих огурцы для засолки. Неподалеку стоял очень большой, красивый фермерский дом. Я был прав, сделав вывод, что владелец — богатый старый фермер. Он держал свою ферму за баснословную сумму, полагая, что получит ее от некоего землевладельца, который в конечном итоге купит ее по любой цене. Перепрыгнув через стену, я предстал перед фермером, которому я был крайне нужен за один доллар в день и пансион — я полагал, не более чем за десять часов работы, но вопросов не задавал. Вскоре я обнаружил, что, помимо старика, моими товарищами по полю были сын старика и их наемные рабочие. Никто не говорил. Мы работали безмолвно и тихо, неся огурцы в корзинах на плечах, как только собирали их, в сарай, где высыпали в бочки. Весь день временами шел дождь, но это не имело значения. Мы продолжали работать. Грязь и мокрая земля пропитали наши ботинки. Грубая корзина, постоянно соприкасаясь с моим плечом, протерла дыру в моей куртке, что было серьезным обстоятельством, когда я размышлял о своей дневной оплате.

В полдень нас позвали обедать. После того как мы простояли время, которое показалось бесконечным голодному человеку, полдня собиравшему огурцы на мокрой земле под капающими деревьями, нам разрешили пойти обедать. В грубой внешней комнате каждому из четырех наемных рабочих выдали по миске чая, жестяной тарелке с овощами и маленькому кусочку мяса. Нас кормили примерно так же, как кормили собаку, за исключением того, что мы сидели за столом. Ни один из трех моих товарищей по работе еще не заговорил со мной. Повернувшись к тому, что справа от меня, я улыбнулся и сделал какое-то небрежное замечание о жестком мясе, с которым он в тот момент, казалось, боролся. Он улыбнулся в ответ, но ничего не ответил. Я посмотрел через стол на худощавого, черноглазого, занятого парня напротив и сделал какое-то незначительное замечание. Он ухмыльнулся с чуть большим акцентом, чем мой сосед справа. Затем я заговорил с человеком слева от меня, который был стариком семидесяти лет. Он держал лицо очень близко к тарелке и не поднимал головы. Затем я обнаружил, что один из мужчин был гунном, другой — поляком. Ни один из них не мог говорить или понимать мой язык, а старик, голландец, был глух как пень. Это был самый веселый званый обед, на котором я когда-либо присутствовал. Вторая половина дня была такой же «веселой», как и обед, и была дополнена новыми ливнями и большой кучей огурцов. Вы когда-нибудь собирали огурцы? Если нет, не делайте этого, по крайней мере, не за один доллар в день, если только не вынуждены. Как болит спина от постоянного наклона! Ваши пальцы, черные, в синяках и болящие от крошечных колючих огуречных пупырышков, заставляют парня говорить вещи, которые он не осмелился бы сказать при отце.

В четыре часа фермер уехал, чтобы отвезти огурцы на завод по засолке. В пять часов голландец и поляк пошли доить. Эти люди работали помесячно, каждый получал пятнадцать долларов в месяц. На этой ферме доили много коров. В шесть часов сын закончил работу, что мало что меняло, так как большую часть времени он проводил в сарае. Уходя, я спросил: «Пора заканчивать?» Он решительно ответил: «Нет, я скажу вам, когда заканчивать». И так мы с австрийцем продолжали работать. Сын сел на свой мотоцикл и промелькнул мимо нас, как искра от троллейбуса. Гунн проводил его пристальным взглядом, который, казалось, говорил: «Когда я получу свою американскую ферму, у меня тоже будет такая».

Смеркалось, а команды прекратить работу все не было. Если бы я знал хотя бы два слова по-славянски, это было бы облегчением. Но я не знал. Поэтому я сделал следующее лучшее. Я выразил свои чувства, бросив корзину как можно дальше через поле, и направился к дому. Гунн выглядел изумленным. Когда я подошел ближе, где-то высоко в доме, под аккомпанемент звенящего пианино, одна из дочерей старого фермера пела голосом, абсолютно лишенным мелодии: «Я хочу попасть на небеса прямо сейчас». Я надеялся, что она попадет. В этот момент подъехал сын на своем вращающемся колесе и спросил: «Почему вы закончили?» Я ответил: «Я пришел за фонарем».

Затем он позвал гунна. Наше меню на ужин было дубликатом обеда, только холодным как лед. Мы, плебеи, спали в душной комнате на чердаке. Нас подняли в три часа утра, чтобы встать и идти доить. Не будучи постоянным работником, я полагал, что меня не включили в этот вызов, хотя заметил, что гунн откликнулся. После того как мои товарищи по работе ушли, я перевернулся для столь необходимого последнего отдыха, но как раз когда я начал засыпать, я услышал, как старый фермер, пыхтя, поднимается по лестнице.

«Эй, ты, парень, — позвал он, — вставай и иди помогай тем ребятам доить».

«Хорошо», — ответил я. Я действительно встал и вышел, но направился к дровяному сараю, где лежал мой узел, и пока я собирал его, старик снова поспешно прошел мимо окна, направляясь к чердачной лестнице с видом Каина на лице, чтобы посмотреть, почему я все еще медлю. Я услышал тяжелые шаги на лестнице, когда проходил по лужайке в сторону ближайшего города. Да, мне причитался один доллар, но я передал одному из них, моим братьям-пролетариям, что он может забрать его, и предложил, что его можно было бы хорошо потратить на покупку говорящей машины, чтобы использовать ее во время обеда за тем щедрым, веселым столом на огуречной ферме.

ГЛАВА XXI. Штат Нью-Йорк — Открытые поля

«У каждого человека есть что продать, если это только не его руки, и так же он распоряжается этой собственностью». — Эмерсон.

Сбор огурцов не оказался прибыльным. Продолжая поиски, я обнаружил, что о фабричной работе не может быть и речи. На всех фабриках, куда я обращался, ответ был неизменно: «У нас сто претендентов на каждую вакансию». На одной, правда, я мог бы получить работу, если бы был искусным шляпником. Но я им не был. Поэтому я решил следовать своему первоначальному намерению попробовать поработать на фруктовых фермах, которые лежали на западной стороне реки, начиная с Балмвилля, примерно в тридцати милях вверх по течению.

С этой целью я переправился через Гудзон. Наступление ночи застало меня на густо заросших, глубоко затененных внутригородских дорогах, тянущихся на многие мили, к которым цеплялись вьющиеся лозы, несущие гроздья крошечных ароматных цветов и красных, черных и желтых ягод. Кое-где были пересекающиеся подъездные пути, входы в которые охранялись огромными каменными колоннами, поддерживающими массивные ворота, над которыми лето уже начало плести гирлянды из жимолости и шиповника.

Иногда я мог видеть сквозь листву сияющий свет дворцов. Я слышал веселый смех и сладкую песню певца с чудесным голосом, поющего чудесную песню. Близилась полночь. Я становился очень голодным и уставшим. Вдалеке, у дороги у подножия длинного холма, я увидел свет. Это была гостиница. Свет горел в баре. Я вошел. Двое посетителей, итальянцы (один за стойкой), тихо беседовали. Войдя, я спросил человека за стойкой, может ли он дать мне ужин и постель, добавив: «У меня есть деньги». Он посмотрел на меня с любопытством. Я не удивился этому, ибо был измучен дорогой. Узел и палка, которые я нес, были покрыты дорожной пылью.

В ответ на мой запрос он ответил: «У меня нет кровати». Повернувшись к своему спутнику, он сказал (по-итальянски): «Он выглядит так, будто прошел долгий путь. Я думаю, он из тюрьмы. Пусть спит у дороги. Он не пострадает».

Я посмотрел прямо на человека, сказав: «Я могу быть всем тем, что вы говорите, но я честен».

Слегка сбитый с толку, он посмотрел на меня и ухмыльнулся, сказав: «А, вы говорите по-итальянски!»

«Я провел одну зиму на голубом заливе Неаполя, — ответил я, — и немного понимаю».

Я задел сочувственную струну. Он заверил меня, что сказал правду, когда ответил, что у него нет кровати, чтобы дать мне, но пригласил на хороший ужин. Значительно освежившись и не желая спать на обочине дороги, я продолжил свое путешествие. Я решил, что смогу добраться до Вест-Пойнта к рассвету.

После того как я прошел некоторое расстояние, интуитивно меня охватило чувство подавленности. Я почувствовал, что нахожусь в царстве, которое требует осторожности. Горгулья на обочине дороги, пока я не увидел, что это на самом деле, напугала меня почти до потери чувств. Я услышал вдалеке печальный вой гончих. Я осознавал, что поднимаюсь на гору. Обочина стала открытой, лишенной деревьев — в основном кустарник и камни. Я часто проходил мимо больших знаков, которые не мог прочитать с середины дороги, но, став любопытным, подошел к одному из них и прочитал: «Собственность тюрьмы Синг-Синг штата Нью-Йорк. Все нарушители могут быть застрелены». Я был на Медвежьей горе. Опасаясь вероятности нахождения рядом с каким-либо штабом и того, что это предупреждение может быть приведено в исполнение, я повернул назад и спустился в глубокий лес внизу, где отдыхал остаток ночи. Повернув назад, я увидел далеко внизу на серебряной реке ночную лодку, бросающую мощный прожектор на темные берега потока.

Когда рассвело, я пошел дальше. Я не мог не сравнить гуманное выражение Медвежьей горы и штата Нью-Йорк с той маленькой республикой Швейцарией, чьи трудовые колонии невозможно отличить от окружающей сельской местности. Путешественник, который входит или проходит этим путем, не видит никаких следов своих заблудших братьев, никакого знака, говорящего путешественнику, что его могут застрелить!

Было воскресное утро, когда я добрался до Ньюбурга, города с тридцатью тысячами жителей. Я прогулялся вверх по холму к дому с низкой крышей, где Вашингтон и его жена жили с 4 апреля 1782 года по 18 августа 1783 года. Сейчас он используется как музей реликвий Вашингтона. «Это, — подумал я, — несомненно, представляет исключительный интерес и является образовательным. Я зайду». Но так как был день субботний, он был закрыт.

Я давно не получал известий от дома или друзей. Я начинал голодать и потратил все свои деньги, но знал, что на почте есть письма и помощь, поэтому направился туда. Поскольку было воскресенье, почта тоже была закрыта. Я не хотел коротать время в тесной, душной, дурно пахнущей задней комнате салуна или сидеть где-нибудь в тени на улице, даже если бы полиция не вмешивалась, но, имея желание почитать хорошую книгу, я разыскал публичную библиотеку. Она тоже была закрыта. На самом деле, единственное, что я нашел открытым в этот день Господень в Ньюбурге, были улицы, салуны, церкви и тюрьма.

В течение недели или десяти дней, что я был в окрестностях Ньюбурга, я читал в ежедневных газетах историю о трех голодающих людях, которых подобрала полиция. Двоих я помню особенно. Один был найден без сознания на трамвайных путях, на которые он бросился, промокший до нитки в холодный, ужасный ливень. Другой был найден поедающим помои из мусорного бака в переулке. Оба считались психически нездоровыми. Это всегда полицейский отчет, когда такие примеры оскорбляют интеллект города. Возможно, они были психически нездоровы. Почему бы и нет? Ничто не лишит разума быстрее, чем голод и пренебрежение. Они были сборщиками ягод, говорилось в газете.

Звонили церковные колокола. Я посмотрел на свой грязный вид и подумал: «Если бы у меня была возможность привести себя в порядок, обновиться, я мог бы посетить богослужение». Но в Ньюбурге не было доступного места для бедного, безденежного мужчины или женщины, чтобы искупаться, кроме реки. Я заглянул в свой узел и нашел кусок хозяйственного мыла. Я сначала постираю свою синюю рубашку, и пока я буду купаться, она может сохнуть на солнце. Поэтому я пошел к реке, где многие нуждающиеся и бедные жители Ньюбурга уже купались, но канализация настолько загрязнила воду, что она стала отталкивающей, и я почувствовал, что купаться там — «последнему человеку будет хуже, чем первому». Затем я попытался преодолеть свое предубеждение против посещения церкви в таком виде. Я мог бы проскользнуть в темный угол и остаться почти незамеченным. Будучи без гроша, я, конечно, был бы унижен, когда передавали тарелку для пожертвований. Меня, возможно, сочли бы бездельником, но что с того? Это заняло бы всего минуту. В конце концов я решил пойти. Я дошел до одной из больших церквей Ньюбурга, вверх по прохладной и тенистой улице. Я пришел рано. Тишина высокого здания с дорогими, красивыми мемориальными окнами в память о тех, кто ушел на покой, дала мне пищу для размышлений задолго до начала службы. Странное совпадение, что чтение Священного Писания включало следующие слова: «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне». Текст был: «Пойди, продай, что имеешь, и раздай нищим». Я просидел всю службу, не потревоженный.

После нескольких дней отдыха я снова отправился в путь, чтобы поддерживать связь со своими несчастными братьями с больших дорог и проселков.

Я отправился на поиски работы на ягодные поля. Работа считается готовым залогом самосохранения и содержания, но во время двухмильной прогулки я останавливался у дверей многих красивых и комфортабельных домов и просил о привилегии поработать хотя бы за кусок хлеба и чашку кофе. Увидеть владельца или хозяйку дома было невозможно. Я контактировал только со слугами, и в каждом случае мне категорически отказывали. Один или двое сказали: «Я бы дал вам немного, если бы мог, но мне не разрешено это делать». Слуга — это эхо дома.

Наконец, недалеко от дороги, на небольшой красивой лужайке, я увидел миловидную седовласую леди, руководящую смышленым шестнадцатилетним мальчиком, который делал цветочную клумбу. Я вошел и попытался сделать вежливое приветствие, но это было своего рода неудачей, так как моя шляпа сползла и застряла на ухе. Однако я сказал:

«Я поработаю для вас час за кусок хлеба и чашку кофе».

Леди с интересом спросила: «Вы поработаете час за чашку кофе и кусок хлеба? Ну что ж, если вы поможете этому мальчику в течение часа, я дам вам хороший завтрак». Я охотно согласился. Задача была выполнена, как и завтрак, и леди заверила меня, что там предстоит много садовой и другой работы. Если я подожду до возвращения мистера —--, что будет скоро, он, вероятно, даст мне работу на столько, сколько я захочу остаться.

От мальчика я узнал, что последний — богатый священник маленькой епископальной часовни прямо поблизости, которой он владел, и что я работаю в доме священника. Он скоро пришел. После краткого внешнего осмотра он задал вопрос: «Почему вы бродяга?»

Я ответил одним словом: «Обстоятельства».

По-видимому, удовлетворенный, он сказал: «Какую зарплату вы хотите?» Я объяснил, что разбираюсь в садовой работе, что я добросовестный работник, и если я буду работать стабильно десять долгих часов в день, это должно стоить один доллар в день и пансион. Джентльмен так не думал. Он считал, что пять долларов в неделю — это честная сделка. Леди, находившаяся рядом и заинтересованная, сказала, что накануне приходил человек и предлагал работать за четыре доллара в неделю.

Обнаружив, что я опередил сезон сбора ягод на несколько дней, после минутного раздумья я сказал джентльмену, что попробую садовую работу на его условиях.

Одна половина сада, очень большого, была чистой и растущей. Другая половина была забита сорняками и находилась в очень плачевном состоянии. Я чрезвычайно наслаждался своей садовой работой. Когда меня наняли (хотя дом содержал, я бы сказал, по крайней мере пятнадцать комнат), мне сказали, что в доме нет места, где я мог бы спать. Я ответил на это, сказав, что могу спать где угодно, поэтому мне дали два одеяла и оставили искать свою собственную постель, которую я нашел на тюфяке из сена над конюшней. Однако мне было очень комфортно, за исключением того, что я чувствовал потребность в подушке. В моменты бодрствования в тихую ночь я мог слышать, как прекрасная арабская лошадь, Джон, жует свое ароматное сено, и иногда я окликал: «Привет, Джон! Как дела?» Несколько раз он отвечал тихим ржанием, как бы говоря: «Все в порядке. Как у тебя?»

Я обедал с кухаркой и мальчиком-работником на кухне. Мы ели все, что могли, и это было хорошо. Никто не работал в субботу, кроме старой кухарки. Мы все пошли в церковь, кроме нее. Священник попросил меня присутствовать. Я проскользнул на заднее сиденье. Проповедь была о формировании характера. Добрая леди, увидев меня, вернулась и предложила мне сборник гимнов. Подушка, предложенная вместе с одеялами, имела бы большее значение, но я уверен, что бездумность этой доброй леди не была преднамеренной. Я уверен, что мог бы получить подушку, если бы попросил ее.

Во время моего короткого пребывания в доме священника многие нуждающиеся люди приходили к двери и просили еды. Я заметил, что им никогда не отказывали, если они были готовы поработать час за нее, но я заметил также, что человека просили выполнить работу, прежде чем его кормили. Мы с добрым священником часто обменивались мыслями. У него была приятная манера заставлять своих помощников чувствовать, что они его равные. Возможно, он не осознавал этого, но подсознательно он формировал характер гораздо более эффективно, чем если бы выразил это словами.

В конце концов я захотел уйти. Священник очень хотел, чтобы я остался. Он сказал, что я того стою, и он даст мне один доллар в день. Дожди, как я узнал, все еще задерживали сбор фруктов, поэтому я решил остаться еще на некоторое время. Когда я наконец ушел и получил плату за свою работу, я сказал: «Если я стоил один доллар в день в эти последние несколько дней, разве я не стоил того же за всю свою работу?»

«О, но это не было нашей сделкой», — ответил он, — что, конечно, было правдой.

Однажды в одном из наших коротких разговоров (которые касались голодного человека у двери) я сказал: «Доктор, с деловой точки зрения, я думаю, вы совершаете ошибку, прося человека поработать, прежде чем его накормят. Человек с полным желудком может сделать вдвое больше работы, чем человек с пустым желудком».

«Но человек может не выполнить свою часть контракта», — ответил он.

«Тогда это его позор и ваше несчастье. Вы сделали свою часть. Вы приняли странника гуманным способом. Заставляя его работать сначала, вы показываете ему свое недоверие к нему, и это деморализует».

Я заметил после этого маленького разговора, что человека, который приходил к двери, всегда кормили первым.

ГЛАВА XXII. Рабочий — величайший актив фермера

«Опускать ведра в пустые колодцы и стареть, ничего не вытаскивая». — Каупер.

Покинув дом священника, я оказался на шоссе в поисках удачи в качестве сборщика ягод. Я слышал слухи, что люди действительно делали ставку на эту работу — то есть достаточно денег (при жесткой экономии), чтобы существовать в разрушительных трущобах большого города в зимние месяцы, когда нет работы.

Дороги были заполнены мужчинами и мальчиками, ищущими работу. Долгая засуха была чрезвычайно вредна для фруктов. Они были мелкими и низкого качества, что создавало трудности как для фермера, так и для сборщиков ягод. Фермы и фермерские дома были исключительно привлекательными и, казалось, изобиловали удобствами. Многие из них были домами богатства и напоминали загородные резиденции. День был пугающе жарким. Накануне ночью была ужасная гроза, и я был вынужден искать укрытия на ночь вместе с другими в сарае. Это была бессонная ночь, так как дождь проникал внутрь и мешал нам даже попытаться отдохнуть на голой земле.

Прогуливаясь по новой государственной дороге, я подошел к привлекательному тенистому месту у обочины, рядом с глубокой живой изгородью. Почти одолеваемый жарой и уставший от отсутствия отдыха и сна, я лег, используя свой узел как подушку, и только начал засыпать, как был внезапно разбужен голосом, приказывающим мне двигаться дальше. Подняв глаза, я увидел, что ко мне пристает большой шестифутовый громила. В ответ на мой вопрос «Почему?» он ответил: «Не имеет значения почему, двигайся дальше».

Посмотрев человеку прямо в глаза, я сказал:

«Но имеет значение почему, и я довольно быстро выясню, почему человеку, просто потому что он беден и хочет отдохнуть на обочине государственной дороги, отказывают в этой привилегии».

Наглый хвастун на мгновение был сбит с толку. Я полагаю, он думал, что я всего лишь бедный, голодающий сборщик ягод или батрак, который по его команде будет раболепно ползти дальше под палящим солнцем, как собака, к другому тенистому месту.

«Кто вы?» — спросил он тогда.

«Я рабочий, ищущий работу, — ответил я, — но я также американец. Когда мне нагло приказывают “двигаться дальше” на общественной дороге, я узнаю причину, даже если мне придется ехать в Вашингтон, чтобы выяснить это. Я знаю, что ваши действия терпели в Англии и Европе две тысячи лет. Раз уж вы спрашиваете меня, кто я, я собираюсь спросить, кто вы».

«Я бригадир этого поместья, — ответил он. — Это загородное поместье очень богатого бывшего конгрессмена США, и линия государственной дороги проходит в шести футах от живой изгороди».

«Ну что ж, сэр, — ответил я, — я смиренно прошу прощения. Мой принцип — никогда не просить и не брать что-то даром, если только не получать дивиденды по нескольким пакетам акций девяти миллиардов долларов разводненных железнодорожных акций. Но скажите, если бы вы огородили эту маленькую шестифутовую полоску или поставили знак “Проход запрещен” или “Осторожно, злая собака”, как сделали другие, ни у вашего хозяина, ни у вас не было бы дальнейших причин рычать».

Бродя дальше, я обогнал честного на вид человека, который сказал, что направляется на ферму недалеко от Мальборо, где работал несколько летних сезонов и всегда уезжал с достаточным количеством денег, чтобы продержаться, в некотором роде, через зиму. Было бы гораздо ближе для него идти по железнодорожным путям, сказал он, но в Ньюбурге ему сказали, что если он это сделает, то может быть арестован компанией West Shore Railroad. Накануне они арестовали сто тридцать восемь бродяг в Кингстоне и посадили их в тюрьму, поэтому он решил, что лучше следовать по проселочной дороге.

Чуть дальше, возле нескольких больших вязов, стоял старый каменный дом. По позолоченным вывескам и множеству пивных бочек я сразу понял, что это еще один из придорожных фонарей гибели. Многие люди, казалось, собрались в этом месте и вокруг него и без беспокойства отдыхали под деревьями. Я присоединился к ним, и как раз в этот момент подъехал фермер на автомобиле в поисках помощи. Прежде чем он заговорил, я спросил: «Вам нужна помощь?»

«Ну, я бы сказал, да, — ответил он. — Фермеры все требуют людей и задаются вопросом, где в этом году временные батраки».

Я предположил, что он мог бы найти нескольких из них в тюрьме Кингстона. Он сказал, что из-за недавних дождей фрукты созревают так быстро, что гниют на лозах из-за того, что их некому собирать. Учитывая, что доходы железнодорожной компании увеличивались за счет перевозок фруктов, он согласился, что небольшой убедительный аргумент с последней мог бы помочь. Но хотел ли я работать и буду ли я работать на него? Я, конечно, буду.

«Сколько вы платите?» — спросил я.

«Полтора цента за коробку клубники — это если вы останетесь на сезон. Если нет, я заплачу только один цент за коробку». Причину этого я обнаружил в том, что при последнем сборе урожая фруктов мало, и сборщики не могут заработать столько, сколько в начале, и, разочаровавшись, уходят. Неважно, получает ли фермер десять или тридцать центов за коробку своих фруктов, сборщик не получает лучшей зарплаты.

«Вы будете кормить меня, я полагаю?»

«О, нет, вы кормите себя сами. У нас есть хороший барак, где вы можете спать».

«Но у меня нет денег. Как я достану себе что-нибудь поесть?»

«Я буду платить вам каждый вечер по ставке один цент, если хотите».

«Но у меня совсем нет денег. Что я буду делать с ужином и завтраком?»

«Скажите любому из бакалейщиков в Мидлхоупе, что вы собираетесь работать на меня, и они поверят вам. Вы можете прийти ко мне и поспать сегодня ночью, чтобы завтра утром начать работу».

Проходя в деревню, я спросил одного из торговцев, поверит ли он мне в долг на продукты до следующего вечера. Он посмотрел на меня с сомнением. Его обманывали, и это делало его осторожным. Когда я сказал, что мне нужно только немного, он согласился и дал мне следующий счет: бекон — пять центов, хлеб — пять центов, кофе — пять центов, банка кукурузы — десять центов, итого двадцать пять центов.

Позже я обнаружил, что были (и есть до сих пор) тысячи случаев, когда этим желающим работать людям отказывали в этом доверии, и они работали весь день под палящим солнцем без ужина, завтрака и обеда.

Добравшись до фермы, мне не показали, где спать. Мне сказали идти в барак. Я обнаружил там уже несколько человек с импровизированной печью из камней и доступных палок в качестве топлива. С помощью моих готовых к сотрудничеству современников мне удалось приготовить и съесть ужин. Там была беспорядочная куча грязных одеял, из которых можно было выбрать постель. Я пошел в конюшню за соломой, на которую их можно было постелить, и когда я поднял одну пару одеял, человек, который был там некоторое время, сказал:

«Я бы не стал использовать эти одеяла. Больной человек занимал их последним».

«Что с ним было?» — спросил я.

«Я не знаю, но он был довольно болен». Наконец, выбрав пару одеял, которые выглядели на степень более здоровыми, чем другие (и по крайней мере с чистой репутацией), мы легли. Вскоре мы обнаружили, что место буквально кишит ночными бродягами, что выгнало нас всех под деревья. Это было предпочтительнее, пока было сухо и тепло, но в два часа ночи ливень заставил нас вернуться в лачугу.

На следующий день я отработал десять долгих часов, собирая ягоды. Когда я подвел итоги, я заработал ровно 50 центов — как раз достаточно, чтобы оплатить свой счет в магазине и купить еще один скудный дневной рацион. Я пробовал собирать вишню, малину и крыжовник, но не смог сделать больше. Я обнаружил, что сборщики, какими бы ловкими они ни были, не делали или не могли делать в среднем более пятидесяти центов в день, что, если бы они тратили все это на еду, было бы достаточно только для покупки около двух третей того, что они съели бы, если бы у них было достаточно. За другую фермерскую работу платили один доллар или один доллар с четвертью в день без пансиона. За некоторыми исключениями, пансион предоставлялся при одном долларе. Было чрезвычайно трудно получить другую фермерскую работу в сезон сбора ягод. Однако мне самому старый фермер предложил один доллар в день и пансион за прополку кукурузы.

Следующий день был воскресеньем. Могу ли я работать в воскресенье? Будучи хорошими ирландскими церковными людьми, их учили помнить день субботний и святить его. Старый джентльмен слегка заколебался, но в конце концов уступил, когда я сказал, что мне нужны деньги. К тому же, я был в гораздо лучшей компании, работая один в поле, чем сидя в деревне. Он посмотрит, что скажет на это старушка.

Старушка страдала от зубной боли последние два дня и перепробовала все, от льда на спину до кипятка, когда проезжавшая мимо старуха предложила заполнить полость зуба мелко нарезанным табаком. Это, заявила она, безотказное средство. Старушка попробовала, но проглотила табак, и ни один смертный, заявила она, никогда раньше не проходил через такую болезнь и не выживал! Следовательно, жизнь в тот момент казалась очень неопределенной, и это вызвало с ее стороны глубокое размышление на тему того, чтобы быть очень хорошей. Но в конце концов она подумала, что для меня будет нормально полоть в день субботний, при условии, что я буду полоть в лесной делянке, а не на открытом поле на холме.

Было жалко видеть этих рабочих, которые после тяжелого рабочего дня шли несколько миль до деревенского магазина со своими несколькими центами, чтобы купить ужин, зная, что им нужно идти обратно, прежде чем они смогут приготовить и съесть его. Даже если человек не был пьяницей, удивляетесь ли вы, что он потратит часть дневного жалкого заработка на стимулятор, чтобы создать достаточно сил, чтобы вернуться в свой лагерь? У всех деревенских торговцев были кофе, чай и сахар, расфасованные в пятицентовые пакеты, готовые к выдаче. У них было много покупателей на такие количества.

Однажды, во время моего короткого расследования среди этих людей, в сарае был найден мертвым человек, который заполз туда отдохнуть. Удивительно ли это? У него было при себе только несколько центов и маленький пакет с продуктами. Удивительно ли, что другой человек был найден мертвым, повесившимся в саду, или что другой был убит автомобилем в темноте ночи? Семьдесят пять процентов этих рабочих были стариками или людьми старше среднего возраста. Это были люди самых разных профессий, а также неквалифицированные. Многие были физически немощны, что лишало их возможности заниматься как своей профессией, так и более тяжелой работой обычного разнорабочего.

Я слышал за то время, что был среди этих тружеников, много раз высказываемое ими желание, чтобы они тоже могли владеть садовым участком, кусочком земли, который они могли бы возделывать, местом, пусть даже скромным, которое они могли бы назвать домом. Нет; люди не ищут открытых полей, как многие вам скажут, чтобы быть злыми, но чтобы избежать зла.

Сегодня во многих деревнях, городах и поселках Нью-Йорка существует правило предоставлять полиции, маршалу или констеблю в качестве вознаграждения к его должности деньги за каждый произведенный им арест. В Милтоне один из его граждан сказал мне, что плата составляет один доллар. Следовательно, они высматривают бедных, несчастных рабочих. Когда они находят одного, его бросают в темную дыру их городской тюрьмы или камеры предварительного заключения. В одной из этих деревень это жалкое место заключения было частично заполнено водой, когда туда помещали людей. Независимо от того, насколько процветающим кажется вид его фермы, фермер расскажет вам о превратностях, с которыми он должен постоянно сталкиваться, прежде чем его урожай будет собран и продан, что многие фермы несут тяжелую ипотеку с чрезмерной процентной ставкой, которую они не могут выплатить, а могут только преуспеть в жизни и выплате ростовщических процентов — что он находится во власти посредника (комиссионера) и, прежде всего, какое время он проводит со своими помощниками, которых так трудно достать, так ненадежны, когда он их все-таки достает. Если это все правда, удивляетесь ли вы этому? Да ведь лошадь, корова и свиньи на этих фермах лучше содержатся, чем их помощники! Животное должно быть хорошо накормлено, комфортно размещено и содержаться в хорошем здоровье, чтобы быть прибыльным. Если бы эти фермеры ввели какой-то отзыв, который избавил бы их от кодекса этики, практикуемого сейчас среди них, или который заставил бы их практиковать братскую любовь, доброту и справедливость; если бы они создали новую религию, которая уничтожит смертоносные, деморализующие, разрушительные влияния, существующие среди них сейчас; если они перестанут быть бездумными; если они начнут думать — тогда погода потеряет много своего ужаса. Ипотеку будет легче поднять. Ошибки комиссионера могут быть преодолены, и неприятный призрак количества и качества помощи исчезнет. Труд — это краеугольный камень фундамента здания процветания. Фермеру остается сделать свой путь легким, а бремя — необременительным.

И все же некоторые, кто живет во дворцах, и многие смелые шарлатаны торговли, которые используют имя филантропии, чтобы позолотить свои сомнительные пути, все еще будут кричать: «Почему безработный не помогает фермеру? Почему они не идут на землю?» Они, конечно, не имеют в виду владения Гудзона.

Разговаривая с редактором, я однажды выдвинул мысль о преимуществе возделывания каждого акра земли от Нью-Йорка до Олбани. Изумленный редактор ответил: «Почему, вы бы уничтожили пейзаж нашего американского Рейна?»

Уничтожить пейзаж! Я не мог не спросить с удивлением: «Что может быть прекраснее возделанного виноградника или фермы, поддерживающей американский дом?» Но это то, что открыл прожектор. Великие поместья величайших финансистов в мире; дворцы богатых пивоваров; замки производителей виски; монастыри Церкви Англии; римско-католические женские монастыри; приюты для сирот, исправительные учреждения для белых рабов, государственные тюрьмы, лечебницы для преступно безумных; военные школы Соединенных Штатов; правительственные склады для взрывчатых веществ; мили неприглядных кирпичных заводов (Кирпичного треста); акры гниющих старых каркасных лачуг; ледники (Ледяного треста); знаки «Не входить» и «Осторожно, злая собака» — и сотни голодных, умирающих с голоду людей.

ГЛАВА XXIII. Олбани — В разгаре борьбы

«Пока существует хоть один человек, есть какая-то нужда в нем. Пусть он борется за свое». — Эмерсон.

Между десятью часами вечера и полуночью следующего вечера я обнаружил себя (с другим опустившимся рабочим), сидящим в комнате для курящих вокзала Олбани. Моим случайным знакомым был ирландец. Вскоре вошел другой молодой парень, чей вид свидетельствовал о том, что он недавно пропустил немало приемов пищи, и сел рядом с нами. Ирландец посмотрел прямо и пытливо на новичка (который был ирландским американцем) и, распознав по какому-то взаимному инстинкту, что он принадлежит к армии тех, кто должен работать и скитаться, резко сказал: «Кто вы?»

«Я бродяга», — ответил молодой парень.

«Тогда, я полагаю, — продолжил ирландец, — вы были в каждом штате Союза».

«Да, в каждом штате», — ответил молодой парень. «Ну, — сказал ирландец, — держу пари, вы никогда не были в штате брака».

«Да, — быстро ответил мужчина, — я был и в Юте».

«А как насчет состояния опьянения?»

«Вы имеете в виду штат Нью-Йорк или личный опыт с Джоном Ячменное Зерно? Если вы имеете в виду последнее, я могу честно сказать, что никогда не был пьян».

Так мы смеялись и шутили, а затем долго говорили серьезно. Эти двое мужчин направлялись на хмелевые поля Нью-Йорка за работой. Младший из них, когда достиг возраста, чтобы полностью понимать, оказался в приюте для сирот. В четырнадцать лет его отдали фермеру, для которого он выполнял работу мужчины. Когда ему было шестнадцать, семья распалась, а ферма была продана. Его не обучили никакой профессии, и он получил очень мало книжных знаний. С исчезновением этого фермерского дома он стал (используя прозвище неуважения, которое часто дают принудительному мигрирующему наемному рабу) скитальцем.

В комнате для курящих было всего несколько человек. Уставшие, почти сверх меры, мы легли на пустые сиденья и уснули. Внезапно нас разбудил вокзальный чиновник, сказав: «Это не ночлежка». Нам грубо задали много вопросов — кто мы, куда направляемся, есть ли у нас билет или деньги на билет. Когда наши ответы оказались неудовлетворительными, нас насильно выставили на улицу. Я удивлялся в то время, почему нас не посадили в тюрьму, но вскоре узнал, что их местные тюрьмы переполнены, и тот факт, что они знали, что у нас нет денег, был веской причиной — на самом деле нашей защитой от ареста.

Неустрашимый, я подошел к полицейскому, который стоял неподалеку, разговаривая с мужчиной, и спросил его о Муниципальном доме экстренной помощи Олбани. Этот офицер, удивленный моим вопросом, замешкался с ответом. Человек, с которым он разговаривал, сказал: «Идите в Баптистский дом. Скажите им, что вы без гроша, и они позаботятся о вас. Вот моя карточка. Адрес на ней».

Мы пошли в дом, но нашли его закрытым и темным. На наш звонок и стук не было ответа. Позже я узнал, что даже если бы учреждение было открыто, мы не нашли бы приветствия, так как было время уборки дома. Затем мы разыскали Армию спасения. У них не было времени уборки дома, но место было гораздо темнее, более надежно запечатано против бездомного, безнадежного путника, чем Баптистский дом.

Один человек на улице дал двум сборщикам хмеля денег на ужин, завтрак и ночлег, и вскоре я уже лежал, свернувшись калачиком, на подушках утреннего поезда, с комфортом добираясь до Рочестера.

Когда ранним осенним утром я прибыл в Рочестер, снова был Божий день отдыха. Несколько рабочих сгрудились чуть поодаль на улице, и я, изобразив безразличие, присоединился к ним. Они обсуждали возможность найти работу. Все они, по-видимому, были без дела. В городе никаких перспектив не предвиделось, и они решили отправиться в яблоневые сады в окрестностях. В ответ на мой вопрос, есть ли в городе какое-нибудь общественное место, где человек, оставшийся без гроша, может получить еду — с условием отработать или без него, — один из них ответил: «Я и сам в таком же положении, приятель, иначе помог бы тебе. Единственное место, о котором я слышал, — это миссия спасения «Саншайн» на Фронт-стрит».

Я направился к миссии и по пути услышал звуки пьяной драки в салуне. Чуть дальше «падшая женщина» с печальным лицом постучала в окно и улыбнулась. Как раз когда я дошел до Фронт-стрит, мимо промчался полицейский фургон. Трое крепких полицейских, состоящих на жалованье у города Рочестера, вышли из фургона, когда он остановился у миссии. Я подумал, что ошибся местом и это полицейский участок. Но нет, там висела вывеска: «Миссия спасения «Саншайн»». Офицеры вошли внутрь. Грубо и жестоко они вывели двух мужчин, затолкали их в фургон и увезли в тюрьму. Едва они скрылись из виду, как по улице прошел другой полицейский с еще одним человеком, которого он втолкнул в миссию.

С того момента, как я вошел в Рочестер, и до самого отъезда я видел признаки «треста порока», о развращенности которого можно было только догадываться. Я не осмелился остаться там, ибо меня охватывала дрожь при мысли о бездомном человеке, просящем помощи в этом заведении «гуманного» христианского города. Я поспешно покинул Рочестер, ибо здесь, больше чем где-либо, где я бывал, чувствовалось, что «что-то прогнило в Датском королевстве».

ГЛАВА XXIV Кливленд — Преступление равнодушия

«Слуга, вверенный важным мне делам, / А потому небрежный». — Шекспир.

Било полночь. Великий город Кливленд отходил ко сну, когда я ехал в свой отель. Я тоже вскоре отдыхал — но не спал. Я принял решение на долгое время стать абсолютно нищим. Моя прежняя мнимая нужда длилась очень недолго, так как у меня всегда были деньги в отеле или в карманах на неотложные нужды. «Что, — рассуждал я, — может знать о реальной борьбе безденежного и бездомного рабочего тот, кто в любой момент может сунуть руку в карман и найти облегчение?»

Я осмотрел себя. Я был здоров, сравнительно силен. У меня не было ремесла, но я был ловок во многих делах. Я был честен, трезв, готов к труду, трудолюбив. И я заключил с собой нерушимый мысленный договор, скрепив его подписью и печатью, что отправлюсь без гроша в кармане в Мемфис, штат Теннесси, с твердым намерением получить работу на государственных объектах на реке Миссисипи на зиму. Ибо в своих исследованиях от Нью-Йорка до Кливленда я обнаружил множество безденежных людей, стремящихся попасть на эти государственные работы.

Я не стану воровать, не буду ездить «зайцем» на поездах и не буду просить милостыню, но если меня принудят к этому, я обращусь за помощью в те учреждения, которые, по видимости, готовы помочь нуждающимся. Мой маршрут вкратце таков: Кливленд — Цинциннати, Цинциннати — Луисвилл, Луисвилл — Мемфис.

На следующее утро, отправив багаж в Мемфис и оплатив счет в отеле, я остался совершенно без гроша и оказался на улицах Кливленда, нищий, в поисках работы. Я прогуливался по площади Паблик-сквер, обдумывая, как лучше поступить. Я натянул синие джинсы поверх довольно приличного делового костюма, ибо мое исследование должно было охватить как тот класс трудящихся, что работают руками, так и тот класс, который занимается тем, что мы ошибочно считаем более «вежливой» работой. Нищий, бездомный, без друзей, я должен был честно добраться до государственных работ — это была цель, которую я обязан был всегда держать в уме. Моей первой мыслью в поисках работы были газеты. Подойдя к газетному киоску, я попросил газету и сунул руку глубоко в карман за деньгами. И тут до меня впервые с силой дошло, что я без гроша. Я посмотрел на продавца газет, когда он протягивал мне газету, и сказал: «Ничего, старик, я оставил кошелек дома». Затем я вспомнил, что у меня есть почтовая марка, и подумал предложить ее в обмен; но вспомнил о давно отложенном письме, которое нужно отправить домой, и поэтому приберег марку. Я подумал о многих местах, где подшивки газет были в открытом доступе, и о редакциях газет.

Как раз когда я вошел на площадь, человек, сидевший на скамейке и читавший утреннюю газету, внезапно ушел, оставив ее. Я бросился к ней вместе с полудюжиной других безработных. Однако удача улыбнулась мне. Я поспешно просмотрел колонки объявлений. Я внимательно изучил их и отметил то, что, как я знал, мог сделать. Я также отметил объявление: «Требуются пятьдесят статистов в Оперный театр. Обращаться в 10 утра». Передав газету остальным ребятам, я быстро отправился на поиски работы. Работу статиста я оставил как крайний вариант, если все остальное сорвется. Все остальное сорвалось. В то время в Кливленде было очень много безработных мужчин и парней. Я понял, как важно быть первым, ибо ответом неизменно было: «Место давно занято». Поэтому к десяти часам я был у служебного входа Оперного театра вместе с несколькими сотнями других, цепляясь за надежду оказаться в числе счастливчиков. Я знал, что если преуспею, то смогу работать здесь по ночам, и что они, вероятно, заплатят столько же, сколько предлагали в Питтсбурге. Днем я мог бы заниматься чем-то еще. Таким образом, я быстро заработал бы достаточно, чтобы купить билет до Цинциннати за шесть долларов и быть на полпути к государственным работам, где, судя по всему, что я слышал, я был бы обеспечен жильем на зиму и мог бы сделать накопления.

Вскоре появился менеджер и начал быстро выбирать людей. Мы обнаружили, что нам предстоит быть сенаторами-миллионерами в большой политической пьесе. Я заметил, что меня намеренно избегают, и, опасаясь, что меня не выберут, я вспомнил о своем приличном виде под рабочей одеждой. Я подошел к человеку и сказал: «У меня есть одежда получше этой. Я могу создать подобающий вид для этой роли», после чего он немедленно взял меня. Наша плата должна была составить три с половиной доллара за восемь представлений в течение недели — чуть меньше сорока четырех центов за представление.

Хотя я и получил работу, мое положение в плане насущных потребностей ничуть не улучшилось. Поэтому я понял, что должен действовать, чтобы как-то заполнить этот пробел. Я уже начинал испытывать сильный голод.

Первым делом я спросил человека со значком, где находится Муниципальный дом экстренной помощи. Он посмотрел на меня с презрительной усмешкой и, казалось, принял за человека, только что свалившегося из России, Китая или какой-то другой языческой страны. Наконец он сказал: «Здесь нет ничего подобного. Я никогда не слышал о таком. А вы?»

Никто никогда не узнает, что значит быть по-настоящему голодным, пока не останется без гроша. Казалось, у меня нет другого способа заработать на обед, кроме как просить в разных ресторанах позволить мне отработать его. В огромном количестве мест, куда я обращался, ответом было: «Ничего не выйдет». Наконец хозяйка одного ресторана сказала мне, что ей очень нужен кто-то на время обеденного наплыва посетителей, чтобы мыть посуду, и в обмен на работу она с радостью даст мне обед. Я охотно принял предложение и вскоре был водворен на маленькую кухню очень большого дешевого ресторана. Мне пришлось стоять рядом с мойщиком посуды и его баками, зажатым в очень узком пространстве. В одно мгновение начался наплыв. Все, что не было прибито или приклеено к стене, летало в воздухе. Занятые парни врывались с напором, как при атаке на Сан-Хуан, буквально швыряя посуду в большой бак для мытья, и каждый раз, когда они это делали, я принимал душ. Теперь, я бы не возражал против пары брызг, но быть облитым с ног до головы — это было уже преступление, а в моем положении я не мог ни отступить, ни продвинуться вперед. Появилась старушка, и я потребовал освободить меня, заявив, что наш договор был в том, что я работаю за еду, а не за ванну. Она заявила, что час почти истек, и, кроме того, я не возражал бы так яростно, если бы сквозь дождь и туман не увидел ряды пирогов, тортов, мороженого и пудингов. Также, возможно, в качестве утешения для моих уязвленных чувств, старушка (у которой был бас и которая весила около трехсот фунтов) пригрозила вывести из строя нескольких безрассудных лакеев, если они не будут проявлять больше осторожности.

Верная своему слову, как только час прошел, она попросила меня сесть за банкет на краю стола повара и отдала распоряжение дать мне столько солонины, капусты и вареного картофеля, сколько я захочу. Пироги, торты, мороженое и пудинг не входили в меню мойщика посуды, по крайней мере в тот день, но я мог съесть сколько угодно того, что мне дали, а это значило очень много. Выйдя на улицу, я почувствовал сильное желание принять ванну, вместе с одеждой. Снова подойдя к другому придатку исправительных законов Кливленда, я спросил о бесплатных общественных банях. «Черт возьми, — сказал он, внимательно разглядывая меня, — сколько раз в день вы моетесь?» Затем он направил меня в две общественные бани Кливленда, которые находились так далеко, что он решительно посоветовал мне воспользоваться трамваем.

«А они абсолютно бесплатные?» — спросил я.

«Нет, одна стоит пять центов, а другая два».

Я пошел к озеру.

В своем маленьком узле я нес небольшое зеркальце, щетку для волос, кусок мыла, пару белых воротничков и полотенце. О боги, что это была за ванна! Вода была на четыре градуса ниже точки замерзания. Однако вскоре у меня появилось выражение лица того сенатора США, которого я должен был изображать в Оперном театре в тот вечер, — того, кто не стал бы покупать голоса, нет, даже если бы умер за это, кто мог сидеть на воскресном дневном собрании ИМКА в четыре часа с лицом длинным, как скрипка, и выражением, которое было бы фатальным для мысли о джекпоте. Никто из элиты в огромном зрительном зале в тот вечер даже не догадывался о той битве, которую я выдержал в тот день в Кливленде за право сидеть в этом почетном кресле!

Мы были чрезвычайно интересной группой сенаторов-миллионеров, ибо три четверти из нас были без гроша. После нашего великого акта я робко подошел к менеджеру и спросил, не мог бы он выдать мне авансом четвертак, так как мне негде спать и нет денег, чтобы купить место. Нет, он не мог и подумать об этом. У них не было принято платить до последнего представления. Старый «сенатор» шестидесяти восьми лет, сидевший рядом со мной, один из многих в таком же положении, как и я, ждал, чтобы узнать результат моей просьбы.

Затем мы начали пытаться найти место для отдыха, ибо это было необходимо. Наш акт закончился почти в десять тридцать, что вынуждало нас быть на улице допоздна. Мой собрат-сенатор знал Кливленд лучше меня и предложил пойти в «благотворительный» бесплатный ночлежный дом, где мы могли бы расплатиться, распиливая дрова час или более на следующее утро. Мы направились к этой старой развалюхе, которая находилась в яме под холмом, но когда мы добрались туда, она была закрыта и темна.

Тогда я предложил полицейский участок или тюрьму. Он посмотрел на меня с изумлением и сказал: «Ты думаешь, я пойду туда? Я скажу тебе, куда мы можем пойти. Я спал там на днях, и... ну, могло быть и хуже. Это на полу салуна «Хай Болл» на Сент-Клэр-стрит. Нет смысла спешить, так как мы не можем лечь до двенадцати часов». Затем он продолжил: «Давай найдем газеты, чтобы лечь на них». Поэтому, идя к месту назначения, мы искали в мусорных ящиках на углах улиц бумагу, чтобы сделать постель. Добравшись до салуна, мы стояли там до полуночи, когда свет притушили, а боковые двери заперли. Тогда нам разрешили лечь. У каждого из нас было по две газеты, которые мы подстелили под себя.

Через мгновение я приподнялся и пересчитал маленькую армию бездомных людей, вынужденных искать там приют в ту ночь. На полу лежало ровно шестьдесят человек, и это число время от времени пополнялось новыми прибывшими. Несколько человек стояли у бара или стойки с закусками и пировали всю ночь. Один, находясь на грани белой горячки, устроил боксерский поединок с каменным столбом. Хотя место казалось чистым, а пол — чистым для большого дешевого салуна, тараканы сотнями бегали вокруг нас, а запах из близлежащего туалета был почти невыносим. В момент затишья среди гуляк, как раз когда я почувствовал, что могу задремать (мой бедный, усталый старый сенатор спал, несмотря ни на что), большой голландец, чьи кости, вероятно, ныли от соприкосновения с твердым полом, приподнялся и перевернулся. При этом он свалился на маленького ирландца. Вскочив, тот ударил голландца по лицу, и драка продолжалась долгое время. Время от времени заходил «коп» или сыщик в штатском и осматривал нас. Пытаться уснуть мне было бесполезно, и ровно в пять часов прозвучала команда: «Всем встать».

Мой политический коллега и я конфиденциально прогулялись по переулку к Паблик-сквер. Здесь располагался прекрасный пример кливлендского человеколюбия — небольшая, но, казалось, совершенная общественная уборная. Каждому человеку, каким бы грязным или жалким он ни был, давали полотенце и кусок мыла, чтобы привести себя в порядок, и я часто слышал, как кто-то говорил: «Дар Тома Джонсона».

Еда была следующим необходимым условием нашего хорошего поведения и благополучия. Мой товарищ предложил снова попробовать «благотворительный» ночлежный дом, что мы и сделали. Да, мы могли бы позавтракать, если бы сначала пилили и кололи дрова в течение часа или более. Мы, конечно, сделаем это. Представьте, в каком мы были состоянии из-за нехватки еды и сна. И все же этот бездомный старый джентльмен — а он был джентльменом — был полон желания и готовности. После того как мы больше часа кололи кудрявую березу, нам сказали приходить на завтрак. Нам дали жидкий ячменный суп, плохой хлеб и тот же старый «благотворительный кофе». Питательные свойства этого завтрака были крайне мимолетны, ибо к тому времени, как мы поднялись на холм, мы были в том же состоянии в отношении утоления голода, что и до того, как вошли. Выходя, мы заметили вывеску, которая гласила, насколько я помню, следующее: «Лица, приходящие сюда во второй раз, должны быть готовы выполнять приказы города». Не очень обнадеживающая перспектива для человека, который остался без гроша и зарабатывает всего три пятьдесят в неделю, которые он не получит в течение шести дней.

Каждый день, находясь в этом городе, я встречал (помимо нас, сенаторов) много людей, которые нашли работу или пошли бы работать, но не могли найти никого, кто бы им доверился. Хозяева пансионов столько раз были обмануты безденежными людьми, что стали осторожны. Подрядчик или работодатель никогда не заплатит авансом, только в установленное время — раз в неделю, раз в две недели или раз в месяц. Хотя могут быть исключения, за все мои исследования в крупных городах нашей страны я никогда не находил никакой помощи для безденежного рабочего в это время нужды, ни на государственных, ни на частных работах. Если он доказывает, что он хороший работник, он ценен для своего работодателя, и тот хочет его удержать. Но он его не знает. У него могут быть непреодолимые привычки. Ни в коем случае нельзя платить ему жалованье, когда день окончен. Он может не вернуться, поэтому работодатель надеется удержать его, не предлагая ничего, даже слова расспроса о его нуждах или ободрения. Он забывает, что этот человек — актив для общества, что, работая ли на город или на частное лицо, каждый рабочий так же достоин уважения и почтения, как и привилегированный владелец Форест-Хилл.

Какой призыв для Кливлендского дома экстренной помощи заполнить это место нужды!

Читатель, я хочу, чтобы вы постоянно помнили, что вы смотрите на человека, которого я описываю, а не на меня. У меня были знакомые мультимиллионеры в Кливленде, которые удовлетворили бы любую мою просьбу. У меня были документы, по которым любой банк в этом городе без вопросов обналичил бы мой чек. Я мог бы войти в дом чрезвычайно известной ложи, членом которой я был в хорошем положении, и все мои желания были бы исполнены. Я знал, что если я заболею или попаду в аварию, раскрытие моей личности означало бы всяческую заботу и комфорт, скорый приезд любящей жены, добрых родственников и друзей. И поэтому, в конце концов, хотя я мог терпеть, я мог только притворяться.

Мой пожилой друг-«сенатор» оставил меня, чтобы пройти долгий путь в поисках кого-то, кого он знал, кто, возможно, облегчил бы его бремя. Мне не нужно было говорить о чувствах старого джентльмена, когда он устало отправился в путь. Я направился на Паблик-сквер, чтобы отдохнуть, хотя бы на мгновение, ибо предстояла битва за обед. Я прошел мимо фруктового магазина. Спереди был выставлен ассортимент вкусных фруктов — много корзин с богатым фиолетовым виноградом, помеченных десятью центами. Я был уверен, что мог бы съесть по крайней мере одну корзину. Они были не прямо перед окном. Было бы так легко взять корзину незамеченным и быстро затеряться в толпе. В конце концов, это было правдой, что голодающие мужчины и мальчики крали бутылки молока с крылец, буханку хлеба из пекарни или пирог из фургона!

Я подошел прямо к окну и посмотрел на яблоки и апельсины. Женщина внутри, казалось, не сводила с меня глаз — мне показалось, подозрительно. Мгновенно она вышла и, выбрав по одному из самых красивых яблок и апельсинов, предложила их мне. Я нерешительно посмотрел на ее подарок. «Бери, — сказала она, — Бог создал их, чтобы их ели». Я ничего не ел восемнадцать часов, кроме своей «благотворительной» миски ячменного супа, к которой прилагалось предупреждение не возвращаться. Городу Кливленду нечего было предложить. Оставалось только бедной женщине отдать мне часть своего небольшого имущества.

Я добрался до площади. Сломленный, я рухнул на сиденье и сразу же погрузился в сон, от которого меня внезапно разбудил резкий удар по подошвам ног, что через тонкие, наполовину изношенные подошвы вызвало жгучую боль. Подняв голову, я увидел грузного полицейского, который прорычал:

«Держи глаза открытыми. Эта площадь для бодрых людей».

«Значит, она определенно не для города Кливленда в его заботе о бездомных», — заметил я.

Помня, что я в городе «Золотого правила», я почувствовал, что могу безопасно ответить на этот августейший намек закона, не боясь быть «забранным» или избитым до бесчувствия, как я видел, обращались с беспомощными людьми в других городах за такую дерзость. Он просто бросил на меня полупонимающий взгляд, проходя мимо. Теперь этот офицер не был начальником полиции в этом городе. Он был просто подчиненным, а город с шестьюстами тысячами жителей требует больших полицейских сил. Несмотря на дух начальника полиции или его высокий идеал того, что на самом деле представляет собой полицейский департамент, его добрая цель и конец будут постоянно искажаться его наемниками, пока требуемая квалификация полицейского не будет основана на интеллекте, доброй воле, хорошей морали, добрых делах, а не на том факте, что он помог нести свой участок.

Я видел, однако, во время моего короткого пребывания в этом городе свидетельства прогресса в характере их полицейской системы, что говорило о многом для Кливленда, даже если бездомный и временно безденежный рабочий, ищущий работу, не находил помощи во многих соображениях о труде.

С чувством, что закрытие глаз в общественном парке в Кливленде может означать пожизненное заключение или, по крайней мере, за повторное нарушение, удар по голове вместо ног, что могло бы лишить меня места в «сенате» в тот вечер, я заставил себя не спать, а чтобы сделать это, мне приходилось постоянно двигаться.

Договор с самим собой был не просить и не воровать. Я должен был всегда быть «честным». Я решил продолжать искать работу. Днем ранее, в поисках работы, я поднялся по многим лестницам, заходил в магазины, отели, фабрики, даже пытался в Городской совет, все без успеха. Я начал чувствовать, что, возможно, я слишком стар, хотя некоторые из них говорили: «Приходите еще. Шансы всегда есть. Возможно, мы сможем использовать вас через несколько дней».

Я понимал, что слаб от нехватки сна и питания. Сначала я должен поесть. Как раз в это время я услышал, как один голодающий сказал другому (парк был полон «бодрых», голодающих людей): «Джек, у меня есть десять центов, давай выпьем по паре кружек пива».

«Честно, Билл, я бы лучше взял буханку хлеба на свою долю».

«Но видишь ли, — ответил Билл, — ты можешь получить кружку пива размером с игрушечный шарик и бесплатную закуску, как рождественский обед, по цене буханки хлеба».

«Хорошо, я с тобой», — сказал Джек, который затем продолжил: «Еще одна неделя, похожая на прошедшую, и нужда загонит меня в дом для неизлечимых».

Правда, мне причиталось сорок четыре цента за один день «сессии» в «сенате». Но что с того? Их должны были выплатить только в субботу вечером в двенадцать часов. К тому времени голод может довести человека до краха, грабежа, убийства или самоубийства, и неизвестно, что сделает политик, даже на полный желудок.

Тогда я вспомнил, как слышал, что один «сенатор» рассказывал другому о католическом учреждении, где он получил подачку за какую-то работу. Я запомнил название места. Я также помнил, как слышал, что другой сказал, что заработал пятьдесят центов в тот день, выбивая ковры, — работу, которую он получил от Общества благотворительности.

Сначала я направился в католическое учреждение. Сестра с милым лицом, обрамленным складками черного и белого, встретила меня у двери. Она выглядела достаточно доброй, чтобы отдать мне все учреждение, но не отдала. Если бы она это сделала, в Кливленде, судя по тому, как я себя чувствовал в тот момент, появился бы Муниципальный дом экстренной помощи так быстро, как можно сменить вывеску. Что она мне дала, так это работу по мытью окон, за которую я получил миску холодного кофе и кусок хлеба. Пока я ждал, я мельком видел аппетитные блюда из курицы, стейки и другие полезные и изысканные яства. Повару, яркой молодой ирландке, которая получила приказ дать мне только то, что было передо мной, я сказал, глядя на миску и хлеб: «Эти люди верят в приумножение чего-либо здесь?»

«Да».

«Чего?»

«Рабочих часов».

«Что вы делаете, чтобы поесть, когда по-настоящему проголодаетесь?»

«Ну, видите ли, это учреждение, которое верит в пост». Мы оба рассмеялись, и это вызвало появление Матери-настоятельницы, за которой следовала Мать-помощница, чьи лица были достаточно кислыми, чтобы открыть фабрику по производству солений. Я почувствовал, что совершил какое-то непростительное оскорбление, и сократил свой визит, поспешно удалившись.

Едва мы сели в тот вечер в «сенате», как старый «сенатор» рассказал о сытном обеде, который он съел в тот день, и о прекрасном месте, которое он нашел в конюшне, где мы могли бы спать с комфортом, подобающим нашему высокому положению. Он не видел его, но знал, где оно находится и как его найти. Поэтому после того, как сессия закрылась, мы отправились к нашему новонайденному приюту. Был уже конец октября. Ночи в Кливленде были необычно холодными для того времени года. Пройдя то, что казалось бесконечным расстоянием, мимо нас часто проезжали теплые, яркие трамваи (проезд стоил всего три цента), мы наконец добрались до нашего приюта. Он был не таким, как мы представляли — большой, хороший сарай, наполовину заполненный свежескошенным сеном. Это был старый, закрытый, пустой сарай с двумя стойлами и двумя яслями. Мы вошли. Зажегши несколько спичек, мы смогли собрать достаточно мусора в стойлах, чтобы лечь на него, поместив его в узкие ясли. «Сенатор» занял одни, а я другие. Он предложил мне снять пальто и накинуть его на голову и плечи, сказав, что так мне будет намного теплее, чем если я оставлю его на себе. Я обнаружил, что это правда. Мы были настолько истощены и утомлены, что вскоре погрузились в глубокий сон, от которого я проснулся в три часа, умирая от холода. Я подполз и потрогал старика. Он был жив и крепко спал. Я выскользнул и час ходил по улицам. К тому времени, как я окончательно согрелся, начало светать. Вскоре я снова оказался на «бодрой» площади. Я был не в самом приятном настроении в мире. Далеко нет. Я начал чувствовать, что хотел бы встать на ступени их мэрии и сказать жителям Кливленда, что я о них думаю. Я проскользнул в ту идеальную маленькую уборную и с помощью теплой воды, мыла и чистого полотенца вымыл руки и лицо, пока не почувствовал себя освеженным. Затем я подумал о Томе Джонсоне, и горечь ушла из моего сердца. Я действительно на мгновение забыл, что голодаю, и начал задаваться вопросом, куда Бог забрал его и какую великую работу он делает в той земле, куда он ушел.

Затем я отправился в Бюро труда Общества благотворительности. Возможно, я мог бы получить работу с достаточной оплатой авансом на завтрак. Добравшись туда, я обнаружил двадцать мужчин и мальчиков, стоящих снаружи, и после часа ожидания казалось, что работы почти нет. Лишь немногим она досталась. Во время моего пребывания в Кливленде, в качестве теста, я каждый день ходил в это место, но никогда не преуспевал в получении работы. Это было единственное место, которое я смог найти в Кливленде, которое хотя бы предлагало работу человеку без денег. Затем я час пытался сделать что-нибудь за еду, но безуспешно. Вернувшись на площадь, я сел и обдумал свой договор и свои чувства. Я договорился с собой не делать ничего, что заставило бы меня потерять самоуважение, но я должен был есть или нарушить договор. Я взглянул на свою руку. Там был золотой круг любви — мое обручальное кольцо. Другие голодающие мужчины были вынуждены закладывать эту бесценную эмблему сладких воспоминаний. Я вспомнил безденежного человека, которого встретил в Сан-Франциско, слабого от страданий, вызванных крайней нуждой. Он был гравером по профессии. Надеясь вопреки судьбе, что каждый день принесет ему возможность, он ходил и искал место, которое, как он знал, мог бы так умело занять. Пока мы разговаривали, он рассказал мне историю из книги своей жизни; о молодой жене и маленьком сыне, которых забрал Ангел. Пока он говорил, он взглянул вниз и повернул на пальце тонкую золотую нить. Я увидел, что для этого человека в этом круге любви лежало священное воспоминание — расцвет дома честного рабочего, атрибутами которого были правда, любовь, честь и вечная верность. Дом рабочего — без вторжения бедности — это оплот великого и доброго гражданина, непоколебимая путеводная звезда великого правительства.

Говоря со мной с той свободой, которая рождается из сочувствия, связывающего одного бездомного человека с другим (а он был человеком, амбициозным, свободным от оков какой-либо вредной привычки), он сказал: «Мне придется заложить свое кольцо сегодня, но, — с решительным акцентом, — я никогда его не потеряю. И все же я немного боюсь ломбарда. Их процентная ставка — это воровство, а срок выкупа ограничен одним месяцем».

Затем мы говорили об Ассоциации кредитования бедняков Нью-Йорка, которая является просто депозитарием для бедняков, процент составляет всего один процент в месяц, а срок — один год. Город, в котором нет этого социального блага, — это город, который не принадлежит к прогрессу сегодняшнего дня и должен отдавать предательством, хитростью, нечестно нажитой прибылью. Уходя от него, я сказал: «Если вам придется заложить кольцо, изучите этот вопрос. Конечно, в Сан-Франциско должна быть такая достойная организация».

Покинув площадь, я нашел ломбард. В отличие от человека, находящегося в реальной нищете, у меня не было ужасного страха потерять заветный сувенир. Ломбардщик поцарапал его, взвесил, поднял руку, пожал плечами и сказал: «Я дам вам один доллар».

«Но он стоил десять», — сказал я.

«Ну, хорошо, я дам вам один доллар».

Другого пути не было, я был беспомощен. Поэтому я ответил: «Хорошо, берите». Он дал мне доллар и залоговый билет, требующий для выкупа моего кольца доллар и двадцать пять центов, если оно будет выкуплено в течение тридцати дней. Если выкуплено в течение часа, это не имело значения.

Я уже испытал учреждения, религиозные и другие, которые существовали в Кливленде, якобы для того, чтобы приютить нуждающихся, и был либо не допущен, либо выгнан обратно на улицу. Каким большим казался этот доллар в моей руке! Мне показалось, что это двадцатидолларовая золотая монета. Я не осмеливался выпустить его. Помня о своем старом друге-«сенаторе», я увидел вывеску, на которой было написано: «Обед двадцать пять центов». Я не мог попасть в это место достаточно быстро. Я ушел очень освеженным, но лишь наполовину удовлетворенным. Я нашел старого «сенатора», с которым поделился своим состоянием. Ему не удалось найти работу. Он сделал то же, что и я, потратил двадцать пять центов на еду и сэкономил другой четвертак на кровать. Мы были обеспечены на ту ночь, по крайней мере.

На следующее утро я увидел процветающего молодого человека, стоящего на углу улицы. Не знаю, что побудило меня сделать это, но я подошел к нему и спросил: «Вы не знаете, где парень может получить работу?»

«Да, — ответил он. — Делай то, что делаю я. Я принимаю подписку на журнал, зарабатываю два-три доллара в день, и это проще простого».

Он протянул мне карточку, на которой был адрес офиса. Агент сказал мне, что, по его мнению, у него достаточно вербовщиков, но добавил: «Ты выглядишь как умный малый, думаю, я попробую тебя». Он сделал следующее предложение: «Мы предлагаем пять наших ведущих периодических изданий за двадцать пять центов при условии, что человек подпишется на четыре из них. Они будут приходить ему по почте за двадцать центов в месяц в течение одного года. Коллектор приходит каждый месяц за двадцатью центами». Двадцать пять центов, уплаченные за пять журналов, должны были стать моей комиссией. В тот вечер у меня было ровно два доллара, и я думаю, что был самым счастливым человеком в Кливленде. Я получил работу и полностью осознавал, что мог бы сделать вдвое больше, если бы не был ослаблен нехваткой питания и воздействием стихии во время поиска работы. Получив зарплату «сенатора» и работая как троянец в течение дня, в следующее воскресенье я оказался на станции Биг-Фор с шестью долларами в кармане. Пять долларов двадцать пять центов я заплатил за билет до Цинциннати. Потратив остаток на еду в дороге, я прибыл в этот город в полночь, без гроша. У меня не было денег, но я обладал богатством знаний о городе высоких стандартов на берегу внутреннего моря Эри.

ГЛАВА XXV Цинциннати — Жестокие цепи необходимости

«С необходимостью не поспоришь, и мы должны быть очень осторожны в том, как осуждаем тех, кто ей подчиняется. Одно дело — быть свободным делать то, что мы хотим, и другое — быть связанным делать то, что мы должны».

Я вошел в депо и устало опустился на сиденье. Я чувствовал себя довольно хорошо и имел чистую совесть. Разве я не честно оплатил свой путь из Кливленда в Цинциннати, вместо того чтобы вторгаться на собственность могущественной железнодорожной компании? Я нашел место, чтобы сесть, опустил голову и вскоре крепко уснул. Но сон был недолгим, ибо через несколько минут меня грубо разбудил полицейский депо.

«Куда ты направляешься?» — сказал он.

«Никуда, — ответил я. — У меня нет денег».

«Ну, что ты здесь делаешь?»

«Разве не видишь? Я пытаюсь спать».

«У тебя есть железнодорожный билет?»

«Нет».

«Ну, ты не можешь здесь оставаться».

«Есть ли в этом городе бесплатный муниципальный дом экстренной помощи?»

«Нет».

«Куда бы вы посоветовали мне пойти?»

«В какое-нибудь другое место».

Слишком хорошо зная результат для бездомного, нищего наемного рабочего в случае неповиновения представителю закона, я быстро ушел. Быть совершенно одному на улицах большого, чужого города в полночь, без гроша, без друга или знакомого, было ничем для меня, сильного, здорового человека. Но для бездомной женщины или девушки, или слабого больного мужчины или мальчика, моя бездомность имела большое значение. Пройдя немного вверх по улице, я увидел человека, стоящего на углу, и по его подавленному виду понял, что он, как и я, «выпал из обоймы».

«Привет», — сказал я.

«Привет», — ответил он.

«Где парень, оставшийся без гроша, может найти ночлежку?»

«Понятия не имею!»

«Меня только что выгнали из Биг-Фор».

«Меня только что вышвырнули из L. & N. Я иду на Фаунтин-сквер. Сейчас час ночи. Есть поезд, который уходит в два тридцать с L. & N. Люди уже идут на станцию. Ты, вероятно, сможешь остаться там незамеченным, пока поезд не уйдет. Я не могу вернуться, потому что они узнают меня, но держи ухо востро, чтобы не нарваться на копов». И с этим советом он указал путь.

Я пошел и незамеченным проспал час, сидя на сиденье станции. Когда поезд ушел, я остался единственным человеком в зале ожидания и, конечно, очень заметным. Намек закона на приличие и порядок на той станции пришел ко мне с вопросом: «Почему ты не сел на тот поезд?»

«Я не хотел на него».

«Что ты здесь делаешь?»

«У меня нет другого приюта».

Глубоким, низким голосом бесчувственного зверя он подчеркнуто сказал: «Вали отсюда».

Мне тоже теперь нужно было найти Фаунтин-сквер. Стрелочник любезно указал направление. Когда я шел по улице, я поднял глаза, чтобы увидеть, не светает ли, но мог бы знать лучше. Автомобили и наемные экипажи, в которых были только мужчины, проезжали по улице и останавливались перед большими домами с красными занавесками, и по звукам веселья, шуток, смеха и музыки я понял, что нахожусь в районе красных фонарей. Черная рабыня, стоявшая в тускло освещенном входе в проход между двумя домами, сказала: «Привет, милый, купи мне выпить».

«Слушай, девочка, я не смог бы купить даже погашенную почтовую марку».

«Почему, что случилось?»

«Я без гроша. У меня даже нет места, где поспать сегодня ночью».

«Иди сюда».

Я подошел к ней немного ближе.

«Ты правда без гроша?»

«Я определенно без гроша».

«Откуда ты?»

«Из Кливленда».

«Что не так с Кливлендом? Кливленд весь пошел к... ?»

«Для меня — да, по крайней мере, в то время, когда я там был».

«И у тебя правда нет места, где поспать?»

Она засунула руку в кошелек и предложила мне четвертак. «Возьми это. Это купит тебе кровать».

Взглянув вверх, я увидел или мне показалось, что я увидел свет рассвета. «Нет, девочка. Смотри, светает», — и, направляясь к площади, я знал, что увидел в этой бедной черной рабыне выражение человеческой доброты, которое невозможно найти в словаре христианского, интеллигентного, культурного города Цинциннати. Она предложила мне, бездомному, безденежному, безработному человеку, приют.

Девочка, для тебя, твоих близких и твоей расы на великом Юге занимается день.

Фаунтин-сквер — это полоса бетона шириной около пятидесяти футов, простирающаяся на квартал. В центре находится большой, великолепный фонтан. Эта площадь была приобретена городом в дар с вечным условием, что она всегда должна быть рыночной площадью. В противном случае город лишился бы гранта. Следовательно, с одной стороны, в качестве удерживающего элемента, построено железное сооружение размером шесть на десять футов с крышей-пагодой, под которой находятся несколько ярусов полок, на которых в течение короткого времени каждый год размещаются и продаются цветы. По обе стороны были расставлены скамейки, но когда я добрался до площади, каждое свободное место казалось занятым. Полки в цветочном киоске были забиты бездомными, поникшими, сломленными людьми. Крыша была защитой от мороза. В ту ночь в этом «Бесплатном муниципальном доме экстренной помощи» Цинциннати было сто человек. И это даже не было бесплатно, ибо часто полиция этого гуманного города совершает налеты на площадь и гонит всех, до последнего человека, в тюрьму. Истощение одолевало меня, и, казалось, не было другой альтернативы, поэтому с бьющимся сердцем, опасаясь, что меня выделят как безнадежного пьяницу, бросят в тюрьму, а затем на каменоломню, я лег на покрытый инеем камень у ног моих бездомных товарищей и погрузился в сон. Это было лишь на короткое время, однако, ибо пробуждение людей на скамейке разбудило меня, и один сказал мне хриплым шепотом: «Ради Бога, Джек, вставай! Идет коп». Я быстро вскочил на ноги.

Когда люди покидали площадь, я увидел, как многие из них вошли в темный переулок, и спросил, куда они идут. Мне сказали, что «Энкуайрер» вывешивает листы с объявлениями о работе у своей задней двери за час до рассвета. Группа из пятнадцати мужчин и двух молодых женщин уже была там, зажигая спички и пытаясь прочитать колонки «Требуется помощь». Мне наконец удалось подобраться достаточно близко, чтобы прочитать их. Было несколько вещей, которые я мог делать. Я взял список и отправился в путь, только чтобы осознать абсолютную необходимость завтрака. Я пытался в нескольких местах поработать за это необходимое подкрепление для здоровья и сил, но безуспешно. Я снова обдумал свои вещи. Нет, у меня ничего не было, кроме очков. В конце концов, они были только для мелкого шрифта при чтении. Я подумал о часовщике в Нью-Йорке, который отдыхал, потому что слеп, и о мальчике, которого я встретил, который без очков был почти слеп, но заложил их за еду; о другом, мальчике без пороков и трудолюбивом, продающем золотую пломбу из своих зубов, чтобы помочь себе в трудную минуту; о людях, которых я видел, из-за нужды закладывающих свое нижнее белье. Для меня было простым делом расстаться со своими очками. Я получил за них двадцать пять центов.

После завтрака я начал напряженный поиск работы и, наконец, объяснив, что могу обращаться с лошадьми, трезв и трудолюбив, был нанят за двенадцать долларов в неделю водить молочный фургон в F----, большом молочном депо. Но они не хотели меня три дня, и в этом была загвоздка. Менеджер большого ресторана сказал мне, что если я приду в два часа следующего утра и буду работать с двух до четырех, он даст мне завтрак и четверть доллара. Я был чрезвычайно счастлив, ибо, по крайней мере, был богат перспективами.

Я пошел в общественную баню и мне категорически отказали в ванне, потому что у меня не было никеля. Армия спасения отказала мне в помощи в любом виде, форме или манере. У Общества благотворительности не было ничего, что можно было бы раздать. У них даже не было кровати в обмен на работу. Однако у них была еда в обмен на труд. Распиливая дрова в течение часа или более, они давали мне еду. Я знал, что это будет за еда — отвар из того, что сделано в основном из воды, и я сказал: «Вы должны давать довольно хорошую еду за полтора часа труда на тяжелой работе по распиловке дров». Это, казалось, задело главу этого благотворительного учреждения, ибо обиженным тоном он сказал:

«Это благотворительное учреждение, а не коммерческое».

ИМКА отказала мне даже в ванне. Я начал дерзить и вежливо сказал председательствующему этого коммерческого учреждения, что ему лучше убрать слово «христианская» из их названия. Я был встречен такими яростными анафемами, что почувствовал, что неправ, и поспешно удалился.

К этому времени обстоятельства заставляли мой мысленный договор принимать резиновый характер, подобно законам справедливости и хорошим книгам. В городе проходил большой религиозный съезд, и если мой договор позволял мне просить помощи у тех учреждений, которые стоят на том, чтобы помочь нуждающемуся рабочему, а эти джентльмены в сутанах выдавали себя за представителей таких небесных гарантий против отчаяния, я чувствовал, что оправдан (хотя это было против городского постановления, и, если бы меня поймали, я был бы заключен в тюрьму), по крайней мере, в том, чтобы просить у них цену обеда или кровати. Поэтому, задействовав решительную волю и заняв позицию в удобном месте, где я был уверен, что меня не обнаружат, я нерешительно подошел к одному, говоря: «Сэр, не могли бы вы любезно дать честному рабочему цену обеда?» Он ответил, не останавливаясь, кроме как для того, чтобы сердечно хлопнуть меня по спине.

«Мой дорогой мальчик, у меня нет денег».

Затем я спросил другого, чей ответ, когда он остановился на короткое мгновение, был:

«Мой дорогой друг, у меня нет мелочи».

На это я ответил: «Я не просил именно мелочь. Я не привередлив, по крайней мере сейчас. Доллар пойдет дальше, чем дайм».

Он только улыбнулся и поспешил дальше. Я был их дорогим мальчиком и дорогим другом, но недостаточно ценным, чтобы найти место в их гостеприимстве. Я мог бы снова отдохнуть в ту ночь на камнях Фаунтин-сквер, или перенести оскорбления и издевательства тюрьмы Цинциннати, или быть принудительно отправленным в больницу, или закончить борьбу в реке Огайо, — все это не волновало Цинциннати или, по крайней мере, этих двух сателлитов этого могущественного съезда.

Ночи стояли необычайно холодные, но дни были яркими и теплыми под лучами солнца. Слишком утомленный, чтобы продолжать это испытание без отдыха, я прокрался к берегу реки, достаточно далеко, чтобы меня никто не беспокоил, подальше от подозрений и расспросов. Здесь, на прогретом солнцем гравии, используя свой небольшой узелок вместо подушки, я погрузился в сладкий сон и приятные сновидения — не о жемчужных вратах и золотых улицах, а о снежных постелях и роскошных столах. Я спал долго, а когда проснулся, солнце садилось в густые черные тучи, и в воздухе чувствовался холод приближающегося шторма. Вспомнив, что у меня есть работа в два часа следующей ночи, и ощутив от этой мысли некоторую долю утешения и бодрости, я забрел в большой салун, где ярко горел огонь. Здесь я сидел и разговаривал со многими рабочими, которые заходили туда. Я читал газеты, разбросанные повсюду, пока заведение не закрылось в полночь, после чего я был вынужден вернуться на скамейку на Фонтан-сквер. Как только я прибыл туда, порыв ветра и дождя с безумной силой пронесся по улицам и ворвался на площадь. Это был предвестник того, что должно было последовать. Несколько мгновений спустя разразился самый пронзительный равноденственный шторм с ветром, снегом и дождем, который мне когда-либо доводилось видеть. Он длился три дня.

Я прокрался в контору круглосуточной ночлежки. Когда выяснилось, что мне не нужна койка и у меня нет денег, меня попросили удалиться. Я подумал о том, чтобы сразу пойти в ресторан, где мне предстояло работать утром, но вспомнил, что управляющий велел мне не приходить раньше двух часов. Уже промокший от непогоды, я искал укрытия в цветочном киоске. Восемь человек, опередивших меня, уже нашли там приют, но они любезно позволили мне втиснуться к ним. Хотя мы были защищены от хлещущего ливня, мы сильно продрогли и мучительно страдали.

В конце концов, я был в выигрышном положении, ведь через короткое время я буду работать в большой теплой ресторанной кухне. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я оказался там, чистя картофель вместе с другим человеком, и пока мы работали, он рассказал мне о пароходе, курсирующем между Цинциннати и Луисвиллем, и о том, что у человека часто есть возможность отработать свой проезд до последнего города — предложение, которым я решил, если представится возможность, воспользоваться. Вскоре пробило четыре часа, и мой завтрак был заработан. Это было не то, что я ожидал — не порция всех тех вкусностей, что предлагал ресторан, которыми я мог бы наесться на неделю вперед. Это был просто чек на двадцать центов на завтрак в буфете наверху. Я мог бы съесть четыре таких порции без страха перед какими-либо неприятными последствиями, но, давая мне чек, он также дал мне четвертак, сказав: «Обычно мы не даем больше, чем еду за работу, но в этот раз я сделаю исключение и, как и обещал, дам вам четвертак». Почему он так поступил, я так и не смог выяснить. Этот четвертак значил для меня очень много, ведь я мог потратить его там, где искал ночлег, и почувствовать некоторую независимость и радушный прием. Не подумайте ни на минуту, что ИМКА, Армия спасения или Общество благотворительности получили его! Я был почти уверен, однако, что сэкономлю десять центов на койку в Юнион-миссии на дамбе. Придя туда, я попросил предоставить мне койку бесплатно, но получил решительный отказ. Мне сказали, что это не христианская организация, раздающая подачки нуждающимся, а сугубо деловое предприятие. Правда это или нет, но я уважал их за честность. Эта миссия находилась недалеко от пароходной пристани.

На следующее утро я подал прошение о возможности отработать свой проезд до Луисвилля. Это было возможно, но единственная работа, которую предлагали, — это работа грузчика, погрузка и разгрузка тяжелого груза перед отправлением и во время рейса. Я не получил бы никакой оплаты за свою работу, если бы не подписался на обратный путь или полный круговой рейс. Проезд на палубе стоил полтора доллара. На следующее утро, вместе с двумя белыми и двадцатью чернокожими рабочими, моими товарищами, я отправился в Луисвилль.

Жизнь в последние годы не приучила меня к такой тяжелой работе. Думаю, я мог бы перенести эту работу успешнее, чем мое испытание в Нью-Йорке, если бы не был ослаблен голодом, но при попытке нести тяжелую бочку, ящик или тюк я не мог стоять твердо и шатался при ходьбе, что пугало меня. Я понял, что должен остановиться. Я обратился к офицеру парохода с просьбой довезти меня до Луисвилля, пообещав, что заплачу, как только заработаю деньги. Я был потрепанным бродягой, и, конечно, доверия мне не было, но мою просьбу удовлетворили при условии, что я оставлю свой небольшой узелок в качестве залога того, что выполню свое обещание.

Когда я сходил с парохода в Луисвилле, я стоял со своим маленьким узелком из джинсовой ткани в руке. Стюард был там, чтобы проследить, что я передал его чернокожему носильщику. У носильщика было суровое, жестокое выражение лица, но в тот момент, когда мы отошли, чтобы положить его в шкафчик носильщика, его лицо озарилось добротой, и он вернул мне узелок, сказав: «Ступай на сходни. Спрячь его под пальто. Тебя не заметят». В этом маленьком свертке было все мое земное имущество. Это значило для меня очень много. Поэтому, взяв узелок, я ускользнул. Я снова остался без крова на улицах другого большого города в поисках работы.

ГЛАВА XXVI Луисвилль и Юг

«Доброта — это мудрость. Нет в жизни никого, кто не нуждался бы в ней и не мог бы ей научиться».

Вскоре после моего прибытия в Луисвилль, штат Кентукки, верный обещанию, которое я дал себе в Кливленде, я отправил Судоходной компании деньги, причитающиеся им за мой проезд. Я чувствовал себя необычайно счастливым от того, что обо мне нельзя было сказать, будто я украл свою поездку.

В Луисвилле, как и в любом другом городе Союза, который я посетил, я обнаружил, что найти работу очень трудно. Я видел, как белый человек работает за ту же плату, что и черный, а черный человек работает всего за треть того, что ему следовало бы платить. Это верно для всего Юга. Я обнаружил, что белые люди сильно озлоблены против чернокожих и заявляют, что негры сбивают заработную плату, соглашаясь работать за гораздо меньшие деньги, чем белые рабочие. Это было неправдой. Негры были так же недовольны, как и белые, из-за низкой оплаты труда. Если чернокожие рабочие и были готовы, или казались готовыми, работать за меньшую плату, чем белые, то лишь потому, что они были вынуждены делать это, чтобы не умереть с голоду.

Когда наступила ночь, я был вынужден искать ночлег в ночлежке Общества благотворительности, перед которой была открытая сточная канава, настолько зловонная, что от нее тошнило, а болезнетворный запах проникал в спальню всю ночь напролет. Меня встретили так грубо, что я почувствовал, будто оскорбил кого-то своей просьбой о ночлеге, хотя мне дали понять, что от меня ожидают, что я распилю пять бочек дров в качестве оплаты. Я попросил разрешения помыть руки и лицо; попросил лист бумаги и конверт, чтобы написать письмо домой; попросил что-нибудь почитать и место, где можно было бы это сделать. Все эти маленькие блага, которые значили для меня в тот момент так много и ничего не стоили, были грубо отвергнуты. Мне велели идти на задний двор, среди куч мусора, где было холодно и сыро, до тех пор, пока не придет время для предоставления гостеприимства этого места. Перед сном я был обязан принять душ, что мне очень понравилось, но впечатление было испорчено маленьким, грязным, грубым полотенцем, которым я вытирался. Постель, грязная, жалкая и неудобная, была бы едва выносима, если бы я не был так избит и утомлен.

Давали обычную благотворительную завтрашнюю похлебку из водянистого супа, водянистого кофе и грубого хлеба, за что я работал три часа. Тупые инструменты делали работу чрезвычайно трудной. Многие люди работали полдня за ночлег. Я бы с удовольствием поработал с дровами час, если бы мне дали завтрак. Любой человек, который был способен и хотел сохранить свое самоуважение, сделал бы это. Я покинул это место с горечью. Я чувствовал, что меня ограбили, как и других, кого принуждали к этому, но это был кров.

Нужды следующей ночи были уже близки, а у меня оставалось полдня на поиски работы. Я проходил мимо хорошего ресторана, где заметил, что окна нуждаются в небольшой чистке. Я зашел внутрь и попросил разрешения помыть их за еду. Моя просьба была удовлетворена. За час работы мне дали вкусный, сытный обед и еще двадцать пять центов. Я чувствовал, что могу сделать много для себя и что-то для других. Мне повезло.

После многих попыток я нашел работу в коммерческом заведении за пять долларов в неделю и питание, семь дней в неделю. Я должен был начать на следующее утро. Из-за пребывания на палубе парохода я подхватил сильную простуду, которая переросла в невралгию, и один из моих зубов болел невыносимо. Мои двадцать пять центов, которые я берег на койку, я теперь был вынужден потратить на удаление этого мучительного коренного зуба. Первый стоматолог, которому я описал свою боль и свои средства, отказался рвать зуб меньше чем за пятьдесят центов, но следующий сделал это, и вскоре я был на улице, чувствуя себя по-настоящему счастливым, — но денег на койку у меня больше не было.

Я не мог вернуться в благотворительную ночлежку, даже если бы захотел, так как должен был быть на работе в семь утра. Поскольку становилось холодно и темно, другой «неудачник» рассказал мне о миссии «Надежда» (Hope Rescue Mission). Я последовал его совету и отправился туда. Войдя, я зарегистрировался и обнаружил, что мое присутствие на вечернем собрании обязательно, прежде чем я получу право на койку. Я посетил собрание и обнаружил, что нужно пережить перемену в сердце, прежде чем быть уверенным в ночлеге, ибо руководитель этого небесного особняка сказал в своей речи: «Вы, ребята, не думайте, что можете прийти сюда, наговорить с три короба и получить койку, если не имеете в виду то, что говорите». Сразу после службы с песнопениями и восхвалениями нас проводили спать. Дверь этого «небесного приюта» запиралась в десять часов на ночь, и ложиться спать в это время было обязательно.

Когда мы вошли, свет, который был настолько тусклым, что мы едва могли отличить одну койку от другой, и который скрывал грязь, в которой нам предстояло отдыхать, был в одно мгновение выключен, и наступила полная темнота. Не раздеваясь, я рухнул на свою койку, измученный, и вскоре крепко заснул, но в какой-то неизвестный час ночи я проснулся. Несмотря на мою предосторожность не раздеваться, я понял, что покрыт паразитами. Зловонный запах канализационных газов пропитал помещение и отравлял каждый вдох, который мы делали. Моим первым порывом было выбраться из этого места, но куда я пойду? Выйти на улицу в такое время ночи, вероятно, означало арест. Я сполз со своей койки на пол и заставил себя оставаться там, пока нас не разбудили на рассвете.

Все эти дома, где делается вид, что заботятся, возможно, об «ангелах, не ведающих о том», управляются с величайшей экономией средств. Обычно у них есть ряд физически слабых иждивенцев, которые добровольно предлагают свои услуги за существование. Пока мы стояли в очереди в комнате рядом со столовой, мы молились. Поскольку не все гости были склонны преклонить колени, один из религиозных служителей, который, по-видимому, считал своим религиозным долгом поддерживать дух учреждения, потребовал:

«Что с вами, ребята, вы что, не можете встать на колени?»

Это требование вызвало ответные пререкания и, вероятно, закончилось бы дракой, если бы в этот момент не были названы имена тех, кто достоин завтрака. Завтрак состоял из тепловатой коричневой воды, называемой кофе, и грубого хлеба, не хватало ни качества, ни количества. Многие из мужчин не получили ничего, и когда мы сели перед этим приготовленным настоем теплой воды, один из добровольцев посмотрел прямо на меня и сердито сказал,

«Эй, ты что, не можешь прочитать молитву?»

Прежде чем я смог с возмущением спросить, зачем,

мужчина напротив посмотрел на этого парня и сказал: «Отвали, а то я сейчас тебе по башке дам. Не видишь, что этот парень не из миссионерских прихлебателей?»

Было шесть часов. У меня оставался всего один час до начала работы. Я понял, что от неприятностей, которые я подцепил в этой миссии «Надежда», которые с каждой минутой, казалось, нарастали с пугающей силой и требовали немедленных действий, нужно избавиться. Был только один открытый путь, и это была река. Спешно направляясь туда, я искал какую-нибудь емкость, подходящую для «кипячения». К счастью, я нашел пятигаллонную канистру Standard Oil, и, добравшись до уединенного места, где под рукой были отходы для костра, я наспех «прокипятился». Я также принял ванну в ледяных водах Огайо. Используя свои джинсы в качестве нижнего белья и свернув в узел свою теперь очищенную влажную одежду, которую я повесил сушиться на ящики позади коммерческого здания, где я был нанят, я вошел, безмятежный и улыбающийся, и приступил к работе как раз в тот момент, когда часы пробили семь.

Отработав двенадцать долгих часов, включая время на два приема пищи, я спросил управляющего, не будет ли он так любезен выдать мне авансом семьдесят один цент, причитающийся за мой дневной труд.

«Нет, это невозможно, — сказал он. — Это не в наших правилах. Мы платим только тогда, когда недельная работа закончена. Если вам негде спать, это ваше дело, а не наше».

Причина, по которой работодатель не хочет платить поденно, здесь такая же, как и везде — потому что всех рабочих считают пьяницами, и они боятся потерять работника. Я понял, что не могу работать без отдыха. Луисвилль не предлагал такой привилегии никому без денег, хотя я и стал одним из его армии тружеников.

Я побрел к реке, думая о своей цели — правительственных работах ниже Мемфиса, которые обеспечили бы мне и кров, и пищу. Я решил добраться туда как можно скорее. Пароход «Люсиль Ноуленд», курсировавший между Луисвиллем и Эвансвиллем, в то время загружал груз и должен был отправиться на следующий день в два часа дня. Подойдя к напыщенному офицеру в форме, я спросил, есть ли возможность для человека отработать свой проезд до Эвансвилля. «Не знаю, — ответил он, — спроси у кока». Я немедленно отправился на кухню, где нашел крупного, крепкого цветного мужчину — того, кого я искал. В ответ на мою просьбу о возможности отработать проезд он любезно ответил: «Думаю, да, Джек. Приходи завтра в час дня, увидимся».

Идя по улице, я встретил еще одного неудачника, молодого человека двадцати пяти лет, отделочника мебели по профессии. Мы обменялись историями о своих бедах и неосознанно вступили в партнерство идей относительно места для отдыха на эту ночь. Пока мы сидели на балке угольного желоба, мимо проплыл бедный несчастный, жертва алкоголя. Подслушав наши планы, он остановился и рассказал нам о парикмахере, который был на мели, когда впервые приехал в Луисвилль, и что он никогда не отказывал честному бездомному человеку в возможности поспать в комнате позади своей лавки. Мы последовали совету этого опустившегося парня. После того как мы попросили парикмахера о месте для ночлега, он показал нам комнату. Конечно, на полу было всего несколько старых одеял, но место было очень чистым и хорошим укрытием. Когда мы проснулись на следующее утро, первыми словами, которыми меня встретил мой спутник, были: «Когда я заснул прошлой ночью, я почти пожелал, чтобы никогда не проснуться. Сегодня — как вчера, та же неопределенная борьба». Затем он немного насвистел и с надеждой сказал: «Но, может быть, сегодня я найду работу».

Мы расстались, и я больше никогда его не видел. Я ушел на свое место работы. Ровно в час дня я был на кухне парохода «Люсиль Ноуленд». Большой кок принял меня, и вскоре я был занят подготовкой овощей в счет своего проезда.

Свой полторадневный труд я пожертвовал заведению, которое только что покинул. Я подумывал написать им, чтобы они могли использовать его как аванс для какого-нибудь бездомного человека на оплату ночлега в течение недели, пока он не сможет получить свои пять долларов за семь дней работы по двенадцать часов в день.

Перед самым отходом парохода на сцене появился негритянский мальчик, второй кок, и я обнаружил, что Джон Рэй (так звали главного кока) взял меня не потому, что я был ему нужен, а просто потому, что хотел мне помочь. Когда наступила ночь, он поговорил с одним из офицеров, который предоставил мне такую же прекрасную каюту, как и те, что были в офицерской рубке. Я заснул, но в полночь меня внезапно разбудило черное лицо, просунувшееся в дверь, и голос, взволнованно кричащий: «Вставай! Пароход горит!» В следующее мгновение я был снаружи. Я видел, как негры, со штанами в одной руке и ботинками в другой, напуганные донельзя, скользили к носовой части парохода. В трюме был пожар, но его быстро потушили, не потревожив пассажиров, а нас, членов экипажа, просто позвали бороться с огнем, если потребуется. Я вернулся на свою койку. Это был первый раз за многие ночи, когда я наслаждался комфортом постели. Я спал спокойно и освежающе до самого утра.

На второе утро мы были в Эвансвилле, и, расставаясь с Джоном Рэем, я взял его за руку и сказал: «Джон Рэй, если я когда-нибудь попаду на небеса, я обязательно найду тебя там, ибо небеса состоят из таких сердец, как твое!»

В Эвансвилле я получил работу с надеждой, что смогу сэкономить на билет до Мемфиса, но плата была настолько мизерной, что я едва мог существовать. По возвращении человека, чье место я временно занимал, я оказался в одно воскресенье, в конце октября, почти без гроша и далеко от Мемфиса. Прогуливаясь в тот день, я встретил молодого плотника, стоявшего на углу со всем своим имуществом в чемодане, без денег. Он вкратце рассказал мне о своей ситуации. Он был женат, у него была прекрасная жена и маленькая золотоволосая дочурка. Но его жена... Ах, ну что ж, зачем вдаваться в подробности! Обстоятельства сделали из него бродягу. Этого было достаточно. Это была старая история о бедности, фатальной для американской семьи. Он не мог найти работу в Эвансвилле и направлялся в Бирмингем, штат Алабама, где был уверен в трудоустройстве. Прошлую ночь он провел в офисном кресле с разрешения ночного клерка отеля. Несколько раз он засыпал и был разбужен (хотя и не был на улице) полицией с оскорбительными расспросами. Я обнаружил, что мы во многом единомышленники. Он не хотел обманывать или воровать у железной дороги, катаясь на сцепках или в товарном вагоне. Мы оба хотели отработать свой путь, если это возможно. Он решил продать или заложить свой чемодан и одежду. Не сумев их продать, он был вынужден отдать их скупщику подержанных вещей за два доллара. Их стоимость составляла не менее тридцати пяти.

Нас направили в двух милях от города в место под названием Хоу, где мы могли бы сесть на местный товарный поезд, но мы были разочарованы отсутствием возможности отработать проезд. Там была великая река Огайо, перекрытая тяжелым железным мостом длиной в несколько миль, который нужно было пересечь, и так как никому не разрешалось ходить по этому мосту, нашей единственной альтернативой было проехать «зайцем». Многие поезда, проходящие через Хоу, были вынуждены замедляться, и вскоре мы благополучно устроились в товарном вагоне, раскачиваясь высоко над могучей железной эстакадой, перекинутой через поток. Я нарушил свой договор. Вскоре мы обнаружили, что находимся в вагоне, который попал в аварию и, вероятно, направлялся в ремонтные мастерские. Тяжелые борта и огромная массивная крыша временно удерживались на месте брусьями. После того как мы пересекли мост, поезд, казалось, развил бесконечную скорость в милю в минуту, проносясь через перекрестки, стрелки и пружинящие насыпи. Крыша и борта огромного вагона прогибались, стонали, дрожали и кренились. Мы были уверены, что в следующее мгновение будем раздавлены насмерть, и отступления не было. Спрыгнуть с быстро движущегося поезда среди камней, окаймлявших железнодорожное полотно, было бы фатально. Поэтому, не имея за что держаться, мы держались друг за друга. Это был единственный доступный вагон. Подводная лодка или аэроплан были спасательным кругом по сравнению с нашим транспортным средством. Но пронзительный, резкий свисток, раздавшийся в то время, был музыкой. Мы действительно останавливались. Поезд тронулся и оставил нас у водонапорной башни, счастливых своим освобождением. Мы могли быть в Канзасе, насколько мы знали, но, посмотрев вверх и через поля, мы увидели большой дом с огромной вывеской «Вискикурня». Мы знали, что все еще в Кентукки.

Путевой рабочий сказал нам, что все поезда останавливаются здесь, что было обнадеживающе. Был уже поздний час, и до утра поездов больше не будет. Путевой рабочий рассказал нам о гостинице неподалеку. Мы пошли туда и провели там ночь.

На следующее утро мы оказались в ожидании на путях, без гроша, за исключением того, что у меня был никель, а у плотника — дайм. Вскоре показался поезд, и, не имея времени просить разрешения отработать проезд, мы быстро запрыгнули в пустую платформу. Это был смешанный поезд, и мы обнаружили, что это товарный состав, который сильно опаздывал. Сразу на первой станции мы не стали ждать, пока поездная бригада выследит нас и, вероятно, вышвырнет, а спрыгнули и побежали вперед. Едва ли кто-то из бригады или мы сами успели понять, что происходит, как мы уже помогали переносить мешки с овсом и прочим из вагона на станцию. Кондуктор с любопытством посмотрел на нас. Когда работа на этом участке была закончена, он сказал: «Идите назад, парни, и поезжайте в кабине кондуктора. Нет смысла вам, ребята, сидеть там на холоде». Когда пришло время обеда, поездная бригада поделилась с нами своим обедом, и так мы работали вместе, руками и сердцем, смеясь и распевая, пока в десять часов вечера не оказались в Принстоне, штат Кентукки.

Сидя на вокзале, не имея места для сна, один из станционных служащих, настроенный по-доброму и подозревавший наше положение, сказал: «Парни, если вы думаете провести ночь здесь, лучше не пытайтесь, потому что вас могут забрать. Буквально на днях здесь арестовали кучу безработных». Затем мы прокрались на железнодорожные пути, в дешевую круглосуточную закусочную, где владелец любезно позволил нам прилечь в темном углу до утра. Затем мой приятель решил выбрать другой и более быстрый путь до Бирмингема, чем тот, который планировал я, а именно — через Падьюку. Так мы расстались: он — искать свой поезд, я — свой. Стрелочник сказал мне, что, пройдя около мили до сигнальной вышки, я смогу сесть на товарный поезд. То, на что я сел, был тяжелый угольный состав, и, взобравшись на платформу, груженую мелким ореховым углем, насыпанным очень высоко в центре, я вскоре отправился в путь.

Обычай еще не наполнил меня достаточной смелостью, чтобы ездить на буферах между вагонами, где малейшая случайность означала мгновенную смерть. Я залез на вершину угля в небольшое углубление в одном углу, которое образовалось из-за того, что уголь был насыпан высоко в центре. Я чувствовал себя очень удобно, и все шло гладко на длинном крутом подъеме, по которому мы поднимались, пока мы не начали спускаться. Когда мы начали нестись, как циклон, через леса и поля, вниз по холмам и лощинам, я увидел, что уголь быстро смещается вниз, стремясь выровняться и вытесняя меня из моего кармана. В конце концов я дошел до того, что держался за угол вагона пальцами рук и ног, чувствуя каждую минуту, что буду сброшен на землю, ибо мои силы были почти на исходе. Затем мы начали замедляться.

“I Finally Reached a Point Where I Was Hanging on to
the Corner of the Car by My Fingers and Toes”

“I Would Have Continued to Ride on the Top as Less
Dangerous, if I had not been brutally forced on to the rods”

Когда мы закончили тридцатимильный пробег, мы остановились для заправки водой. Я почти решил идти до Мемфиса пешком, но тут мимо проезжал старый негр на паре мулов, запряженных в ходовую часть телеги, который ехал пять миль по моему пути. Я спросил, можно ли проехать. «Конечно, конечно», — был ответ, и вскоре мы уже сидели верхом на раме, обмениваясь мыслями. Все было безмятежно и приятно. Старый негр только что хвалил своих мулов за надежность, как вдруг в поле зрения появился автомобиль, направлявшийся прямо на нас. Эти мулы подпрыгнули прямо в воздух, пронеслись мимо автомобиля и со скоростью испуганного волка побежали по дороге к первому повороту направо, который они взяли вопреки старому негру. На повороте они наклонили скелет телеги до такой степени, что мы оба вылетели на обочину. К счастью, земля была глубокой и мягкой, и мы избежали травм, кроме нескольких ушибов, но это было внезапное расставание. Я в последний раз мельком увидел старого негра на вершине холма, бегущего за мулами, как раз когда я добрался до железнодорожного пути, вполне довольный тем, что снова попробую пройтись пешком.

Я держался ближе к своему проторенному пути — железной дороге, и мне сказали, что в пяти милях впереди есть точка, где останавливаются все поезда. Я обнаружил, что не могу идти дальше. Я был хромым и израненным, а мои ботинки износились. Я теперь стал, в глазах железной дороги и в своих собственных, закоренелым преступником и мог проехать «зайцем» без угрызений совести. Пройдя то, что казалось мне очень долгим путем, я почувствовал себя истощенным. Не евши ничего со вчерашнего полудня, когда мне дали еду из котелка железнодорожника, я почувствовал потребность в пище. Увидев большой кентуккийский фермерский дом, венчающий холм неподалеку, я направился к нему.

Сидя на широкой веранде, в пробивающихся лучах солнечного света, которые играли сквозь золотые осенние листья и лозы, украшенные остатками пурпурных цветов, сидел пожилой джентльмен, чей вид, казалось, был полон добродушия. Рядом с ним сидела его мать, выглядящая по-доброму.

«Не дадите ли вы мне возможность поработать за еду?» — спросил я.

«Ма, ты можешь дать этому голодному человеку что-нибудь поесть?» Но Ма уже встала и была на полпути к кухне. Они дали мне все, что я мог съесть, и аккуратно завернутый обед, как они сказали, «на черный день». Когда я поел, я спросил,

«А что я могу сделать для вас?»

«Мне не нужно, чтобы ты что-то делал. Ты очень желанный гость. Мы всегда рады помочь уставшему человеку. Никому никогда не отказывают от дверей старого полковника Чендлера». Затем, в ответ на мой вопрос, он ответил: «Нет; Ма, вот, это христианская сторона дома. А у меня, полагаю, это просто духовный закон».

Я сел на поезд из пустых платформ для перевозки камня. Лежа плашмя на одной из них, я проехал пять миль. Мы остановились. Это был конечный пункт для этого поезда и место остановки для всех поездов. Я ждал. Вскоре подошел другой товарный поезд. Из пустого товарного вагона раздался знакомый голос: «Привет!»

Я стал искать обладателя голоса и обнаружил, что это мой приятель, плотник, которому не удалось пойти своим путем, и поэтому он решил пойти моим. Он изнывал от голода. Обед от полковника Чендлера уже был нужен, чтобы поднять человека из пыли. «Черный день» настал. Наступила ночь, а мы были еще в двадцати двух милях от Падьюки. Мы мучительно страдали от холода, и пока ждали вспомогательный поезд, мы развели костер у путей. Не успели мы это сделать, как из темноты к нам присоединились еще трое обездоленных людей, направлявшихся в нашу сторону.

Тут же в поле зрения появился поезд. Он состоял в основном из цистерн для нефти, и единственным возможным способом проехать, кроме как на тягах и тормозных колодках, было лечь плашмя под одну из огромных нефтяных цистерн и держаться. Но где-то прошел дождь, и он замерз, как только выпал. Поезд был покрыт льдом. Трое других мужчин воспользовались предложенной возможностью, невзирая на всю опасность, но мой приятель и я, оба новички, не имели мужества, и когда один из мужчин запрыгнул, осознавая наш страх, он крикнул,

«О, да ладно. Нельзя же ехать «зайцем» и быть старой бабой».

Я начал осознавать физическое мужество, необходимое в характере человека, вынужденного работать и скитаться, ездить «зайцем» на железной дороге, бросая вызов опасностям, которые с 1901 по 1905 год включительно убили двадцать три тысячи девятьсот нарушителей и ранили двадцать пять тысяч двести тридцать шесть, и каждый год не показывает снижения. В этом удивительном примере физического мужества этих мигрирующих рабочих, достойном нашего глубочайшего внимания, мы не можем не уловить дух большего мужества у других рабочих — у того, кто освободил четыре миллиона рабов; у того, кто почти две тысячи лет назад осмелился войти в храм и изгнать воров и менял.

Нам не пришлось долго ждать. Мгновение спустя мой спутник и я были спрятаны в товарном вагоне следующего поезда. После часовой поездки в темноте мы оказались в поисках места для отдыха в чужом городе (Падьюка, Кентукки). Проходя через пути, мы видели полицейского, который зажигал спички или светил фонариком в пустые вагоны, выискивая таких людей, как мы.

Riding a Standard Oil Car

“After Becoming Almost Helpless from Numbness by Coming
in Contact with the Frozen Steel Shelf of the Car I Stood Up and Clung
to the Tank Shielding My Face from the Storm”

Бесцельно мы бродили по городу. Как раз когда часы на башне мэрии били девять, мы прошли мимо окна, на котором было написано: «Комната отдыха Благотворительного клуба». Название показалось нам хорошим, и мы вошли. Приятная женщина, отвечавшая за него, сказала нам, что не может ничего сделать сейчас, но дала нам записку в полицейский участок, сказав, что у капитана Дорана есть несколько коек для бездомных, и что мы могли бы также попробовать обратиться в Армию спасения, объяснив, как ее найти. Мы чувствовали, что это будет предпочтительнее тюрьмы, и после еще двухмильной прогулки нашли штаб-квартиру Армии. Мы кричали, звали, свистели и даже гремели дверями, но ответа не было. Этот крик в ночи был им знаком. Это стало обычным делом, и избитые в Падьюке могли идти куда угодно — что касается их. Возвращаясь назад, мы искали штаб-квартиру полиции. Другого пути не было. Наша маленькая записка из комнаты отдыха Благотворительного клуба вселила чувство безопасности, и мы чувствовали, что, хотя мы и беспомощны, нас не отправят в тюрьму и на каторжные работы. У капитана не было коек, но нам сказали пойти в зал суда и лечь на скамейки. Сломленные, изголодавшиеся, измученные, мы легли на трехреечные скамейки и вскоре погрузились в глубокий сон, из которого нас потревожили лишь однажды, когда вошел начальник городских детективов и включил свет, пользуясь тем, что мы считали его прерогативой, и заставил нас рассказать ему наши родословные от Адама. Но мы, несомненно, выглядели для него нормально, ибо нас оставили в покое до тех пор, пока в пять часов не пришли уборщики. Рейки были жесткими и врезались в тело. Я просыпался несколько раз и в моменты бодрствования слышал, как плотник бормотал имя маленькой золотоволосой дочурки, где-то далеко на севере, в доме в Индиане. Мы ушли, не встретив препятствий. Мой приятель получил деньги на завтрак от брата-ремесленника, и ему сказали, где он может найти работу в соседнем городе. Я полчаса колол дрова для доброй женщины каменным молотком за один из лучших завтраков, приготовленных тем утром в Падьюке. Она была женой человека, работавшего в железнодорожных мастерских. Здесь плотник и я расстались, чтобы больше не встретиться. Он так и не узнал, кто я такой.

Я предпочитал путешествовать по реке, если это возможно, и обратился к пароходу «Дик Фаулер» с просьбой отработать мой проезд до Каира, но получил решительный отказ. Пароход должен был отчаливать. Проезд на палубе стоил семьдесят пять центов, которых у меня не было. Но я заметил человека — по-видимому, бизнесмена из Падьюки, который носил значок братства ордена, к которому я принадлежал, — в разговоре с капитаном. Я показал свой значок в знак принадлежности и попросил взаймы семьдесят пять центов. Он дал мне доллар. Снова я нарушил свой договор — по крайней мере, я выпросил взаймы.

Добравшись до Каира, я прошел милю до точки, где без труда мог сесть на товарный поезд на Иллинойсской центральной железной дороге, направлявшийся на юг. Но этот товарный поезд шел не дальше Фултона, города в ста сорока милях от Мемфиса. Было девять часов, когда я добрался туда, и было необычайно холодно для этого времени года. У меня все еще оставался четвертак от моего доллара. Хотя голод был силен, а я был так измотан, что нуждался в отдыхе, я решил потратить деньги на койку. Мне сказали, где я могу найти ее за эту цену. Это была чистая, удобная, мягкая постель. В одно мгновение я погрузился в глубокий сон, мои боли и ломота проходили, заботы забывались. Работу даже за завтрак в Фултоне было не найти, по крайней мере, во всех местах, где я пытался. Я, возможно, смог бы продержаться до Мемфиса, если бы быстро уехал. Выйдя к точке, где все поезда замедлялись, я нашел двух негров, ожидающих с той же целью. Сидя на земле у костра, они ели завтрак, состоящий из поздней кукурузы, довольно старой и жесткой, но полной молока, которую они сорвали с соседнего поля и зажарили на ярких углях. Как только я присоединился к ним, один спросил,

«Вы завтракали?»

На мой отрицательный ответ он сказал: «Угощайся, приятель». У них была соль, и в тот момент это была самая освежающая жареная кукуруза, которую я когда-либо пробовал. Она насытила меня. Я был готов продолжать борьбу.

Погода становилась холоднее. Начал накрапывать снег. Вскоре в поле зрения появился смешанный товарный поезд, и мои черные друзья бросились к передним вагонам. Я выбрал то, что казалось пустым полувагоном примерно в середине поезда, но он оказался примерно на две трети заполнен портландцементом. После того как поезд тронулся, тормозной кондуктор прошел по составу и, увидев меня, спросил: «Куда едешь?»

«В Мемфис».

«Деньги есть?»

«Нет».

«Ну, тогда тебе придется поговорить с сигнальщиком».

«Хорошо, на первой остановке».

«Нет, тебе придется сделать это сейчас».

«Я не привык ходить по движущимся смешанным товарным поездам. Я не могу этого сделать».

«Да, можешь».

«Иди к черту».

Он прошел мимо. Я бы не стал бегать по этому поезду и за десять тысяч долларов. Когда мы набрали полный ход, я почти пожалел, что не попытался это сделать, ибо постоянно усиливающийся ветер подхватил цемент и превратил его в облака пыли, которые окутали меня густым мелким порошком, забивая глаза, нос, рот и уши. Несколько раз я был уверен, что мое дыхание прекратилось. Поэтому с немалой радостью я встретил первую остановку. Кашляя, чихая и отплевываясь, я выбрался оттуда и прокрался в пустой товарный вагон немного дальше. Я поздравил себя с этим укрытием и удачей, когда сигнальщик, который высматривал меня, высунул голову в дверь, говоря: «Привет, старина. Куда едешь?» Я думал, что я новичок, а тут меня приветствуют как «старину». Моя голова раздулась до размеров управляющего компании «Пуллман».

«Я еду в Мемфис, если Бог и эта поездная бригада позволят мне».

«У тебя есть деньги?»

«Нет».

«У тебя есть карточка?»

«Нет».

«Ну, ты не можешь ехать на этом поезде».

Поезд двигался. «Позвольте мне доехать до следующей остановки».

«Ну, если ты это сделаешь, то выйдешь в лесу».

Наполовину поверив, что он не шутит, я спрыгнул с поезда. Мне не пришлось долго ждать, ибо очень скоро другой смешанный поезд прогрохотал мимо. Когда он замедлился, единственным преимуществом была еще одна цистерна Standard Oil. Однако она не была покрыта льдом. Я залез под огромную цистерну, лег плашмя на живот и ухватился за тяги. К тому времени я проехал всего около двенадцати миль. Пока мы неслись вперед, я чувствовал облегчение от того, что мы сокращаем расстояние. На первой остановке меня поприветствовал голос.

«Привет». Это был один из моих чернокожих друзей. Его тоже высадили с первого поезда, и он сел на этот. Его черный приятель потерялся где-то в суматохе, и мы его больше не видели. Как только негр заговорил со мной, кондуктор и тормозной кондуктор бросились к вагону. Прямо перед нашей цистерной был вагон с ценными лошадьми. Осмотрев их, они повернули назад, кондуктор заметил нас и с напором, приправленным красноречием ярких оттенков, приказал нам убираться. Однако, поскольку поезд двигался, он не стал ждать, чтобы увидеть, подчинимся ли мы.

На следующей остановке я спрыгнул со своей позиции и начал осматривать лошадей. Трое из них лежали. Я немедленно побежал к обочине путей, взял длинный тростник и начал подгонять их, чтобы они встали. Негр, увидев приближающуюся бригаду, спрятался на противоположной стороне поезда. Кондуктор, подойдя, сказал: «Правильно. Я хотел бы, чтобы ты присмотрел за этими лошадьми до самого Мемфиса», и я понял, что обеспечен поездкой.

«Где этот ниггер?» — спросил кондуктор с нажимом.

«Не знаю», — все, что я сказал. Но я знал, что он будет в поезде, как только тот тронется, и так оно и было. На следующей остановке я сказал ему: «Возьми прут и помоги мне с лошадьми». Он так и сделал. Четверо из них лежали, но прежде чем кондуктор успел добраться до нас, мы их всех подняли. Он увидел нас за работой и крикнул с расстояния двух вагонов,

«Все в порядке, парни?»

«Все в порядке», — ответили мы. Теперь это были «парни», и я знал, что черный тоже в безопасности.

В девять часов, к нам присоединились еще трое белых мужчин, и мы наконец въехали в Мемфис.

ГЛАВА XXVII Мемфис — вина города и позор нации

«Общество неизбежно должно смотреть на эти вещи, потому что они созданы им». — Гюго.

По прибытии в Мемфис меня встретил сильный шторм. Хотя я продрог и почти умирал от голода, моим первым желанием было забрать свой багаж, который я отправил из Кливленда, и пойти в отель. Но нужно было изучить условия жизни бездомных и нуждающихся в Мемфисе. При каких еще более убедительных и правдивых обстоятельствах я мог бы найти в Мемфисе потребность в строительстве и содержании Муниципального дома экстренной помощи? Поэтому с новой решимостью я решил узнать, что Мемфис может предложить бездомному, голодному рабочему.

Моя быстрая ходьба от железнодорожных путей до центра города согрела мое полностью онемевшее тело. Я понял, что должен поесть. Я был у своей цели. Здесь был шанс поработать на правительство. Я ожидал, что меня отправят на первом же пароходе. Я знаю, что мой внешний вид был явно не в мою пользу, когда я вошел в Мемфис. Грязный, черный, небритый, немытый, я был уверен в аресте, если меня увидит полиция. Заходя в несколько отелей, я просил работу за еду, но мне неизменно отказывали. В окнах столовых светились вкусные вещи. Люди, сидевшие за столами, ели все, что хотели. Снаружи, на улице, хорошо одетые люди спешили домой. Неужели я все-таки должен просить милостыню? Нет. Здесь это тоже было против городских постановлений, а также против моего договора. Я решил попробовать еще одно место. Я вошел в один из самых больших ресторанов и, подойдя к управляющему, сказал,

«Я голоден. Могу я что-нибудь сделать для вас за еду?»

Он посмотрел мне прямо в глаза с веселым огоньком в своих и сказал,

«Вы выглядите как черт. Только что свалились с угольного спецпоезда?»

«Нет, с нефтяного Standard Oil», — ответил я.

«Идите туда, — указывая на кухню, — помойтесь, поужинайте. Мой серебряных дел мастер еще не появился. Если не придет, помогите им там».

Что за пир был этот ужин, за который я работал полчаса! Чего только не дал мне черный кок в этом ресторане. Серебряных дел мастер пришел, и я снова оказался на улице. Я становился таким уставшим и чувствовал потребность во сне, но с чистым лицом и чистыми руками, и после того, как привел себя в порядок, у меня хватило смелости спросить полицейского, где я могу получить бесплатную койку. Он ответил,

«В джунглях или в тюрьме. Но я советую вам не ходить в тюрьму, если нет необходимости».

Наконец, будучи вынужденным сделать это, я обратился в ИМКА. Они не могли и подумать о том, чтобы дать ванну, еду или койку бездомному человеку в своем прекрасном дворце, но дали мне билет в Евангелическую миссию на Фронт-стрит. Это было старое здание, частично разрушенное пожаром, которое было признано городом непригодным — место, буквально пропитанное грязью, канализационными газами и паразитами. ИМКА Мемфиса совершила бы более христианский поступок, если бы буквально вышвырнула меня на улицу или сдала полиции. Но что им до этого? От меня избавились, и я больше не был их заботой.

Старик в миссии неохотно предоставил мне койку на ночь, даже с направлением от ИМКА. Он гораздо больше хотел получить десять центов. Он сказал мне, что завтра утром мне придется пилить дрова за право спать там, что я и сделал. Вода была дефицитом, по крайней мере, в том, что касалось ванны, и никакой еды не предлагалось. Ужасный опыт, который я пережил в миссии «Надежда» в Луисвилле, не превзошел мой опыт в этом ужасном месте.

Утром я поспешил на почту в ожидании писем и денег, но письма задержались. В Мемфисе я не знал абсолютно никого. Я отправился в управление государственных работ, чтобы узнать о своем грузе. Лодка должна была отчалить только на следующий день, поэтому я был вынужден провести в Мемфисе еще одну ночь. Поскольку другого места не было, я был обязан провести эту ночь в «джунглях» — густых зарослях деревьев и ив, окаймляющих берег реки. Я должен был это сделать, если хотел узнать, что значит быть обездоленным в Мемфисе. Я пробрался в «джунгли». Я был не один. Там было еще шестеро обездоленных мужчин. Четверо из них были квалифицированными рабочими, все — американцы. Двое других — неквалифицированными рабочими, один немец, другой швед. В часы бодрствования той долгой холодной ночью я узнал от каждого из этих людей, что причины их пребывания здесь были справедливыми и достойными. Все они направлялись на работу. Никому из них не было больше тридцати лет. Двоим еще не исполнился двадцать один год. Они называли друг друга «приятель». Четверо из них уже получили право на проезд на пароходе «Кейт Адамс», который на следующий день отправлялся в Уолнат-Бенд, где им предстояло трудиться на государственных работах, укрепляя берега реки ивняком. Им должны были платить доллар двадцать пять центов в день с питанием, если они продержатся на работе больше недели. В противном случае им платили бы всего один доллар в день за десятичасовой рабочий день. Немец и швед направлялись в железнодорожный лагерь, где их ждала работа. Поскольку у них не было денег на проезд, они были вынуждены либо работать, либо добираться до места назначения «зайцами». У двоих из них было денег только на скудный завтрак. Они раздумывали, от чего отказаться: от завтрака или от ночлега. Они решили отказаться от последнего. Остальные были без гроша и должны были как-то заработать на завтрак или продолжать голодать. Все они были прилично одеты. Костюм шведа казался особенно хорошим, но при наступающем рассвете выяснилось, что, сидя слишком близко к костру, он прожег одну полу пиджака и одну штанину. Заметив это, он заметил: «Ну, парни, мне нужно поскорее и незаметно выбраться из города, потому что, если полиция увидит меня сейчас, они арестуют меня без лишних вопросов». Он и другие выразили страх, который я сам испытывал всю ту ужасную ночь — страх перед мемфисской полицией. Я решил отложить изучение государственных работ.

Неделю спустя я встретил одного из «приятелей». Он сказал мне, что еда на государственных работах была хорошей, для грубой пищи, и ее было вдоволь, но условия для сна были крайне плохими. «Я бы остался, — сказал он, — хотя работа была такой, что я изнашивал одежду быстрее, чем мог бы заменить ее на заработанные деньги, но от воды я заболел. К тому же я видел, как утонул человек. После этого мне уже не хотелось оставаться».

Объясняя трагедию, он сказал: «Видите ли, дело было так. Мы работали с ивняком на барже посреди реки. Парень потерял равновесие и упал в воду. Коварное течение мгновенно смыло его с баржи. Он попытался доплыть обратно. Боже! Я никогда не видел такого испытания сил ради жизни. При сильном индейском гребке мышцы на его руках и шее вздулись, как канаты, напряженные до такой степени, что казалось, малейший удар — и они лопнули бы, как стекло. Но это выражение муки на его лице! Если бы я только мог забыть это! Почти обессилев и видя, что его попытки добраться до баржи тщетны, он повернул, чтобы плыть по течению к берегу, но его подхватил водоворот. На мгновение он поднял свои мозолистые руки над головой, а потом — все было кончено. Не успел он исчезнуть, как начальник с яростной бранью потребовал: “Тащите ивняк”».

«Неужели не было предусмотрено никаких средств спасения для такого чрезвычайного случая?» — спросил я в ужасе.

Его ответом было лишь упоминание о существовании такой бюрократии, из-за которой невозможно было предоставить лодку, которая, возможно, могла бы спасти жизнь того молодого человека.

Мужчина был настолько заметно потрясен, рассказывая об этом случае, что я решил спросить о причине. Он ответил, резко покинув меня:

«Он был нашим приятелем в ту ночь в джунглях — моим приятелем».

Услышав об этой трагедии, я окончательно решил вообще не ехать на государственные работы.

Настолько я был переполнен возмущением из-за явного пренебрежения города Мемфиса к своим труженикам, что решил рассказать жителям этого города об их безразличии к своим бездомным и нуждающимся рабочим, которым они не смогли предоставить ни еды, ни крова. Поэтому я обратился к мэру и другим влиятельным гражданам, рассказав им о своем опыте и призывая их сделать возможным создание Муниципального дома экстренной помощи. Все они отнеслись ко мне с искренним сочувствием. По приглашению я встретился с Городским клубом — организацией, состоящей из прогрессивных деловых людей города. После моего обращения к ним был назначен Комитет по созданию Муниципального дома экстренной помощи.

Покинув Мемфис, я отправился в Бирмингем, штат Алабама, этот удивительно активный город, который из-за своей промышленности ежегодно привлекает тысячи рабочих. Моей первой попыткой здесь помочь рабочему без гроша было получение медицинской помощи. Обнаружив, что диспансер закрыт в девять утра, мне сказали, что он открыт только один час в день, с двенадцати до часа дня. Те же условия существовали здесь в отношении частной благотворительности, что и в других городах. Поздно вечером я встретил каменщика, который небрежно сказал мне, что несколько недель назад он прибыл в Бирмингем без гроша и его приютили в «спикизи» (подпольном баре) недалеко от депо Луисвилл-Нэшвилл, которое полно порочных мужчин и женщин. Я произвел на него впечатление человека, который остался без средств. «Там с тобой поступят по-человечески, — сказал он. — Это единственное место, которое я знаю. Иди туда». Затем он добавил: «Держу пари, ты голоден», и, уходя, предложил мне четвертак.

Позже вечером, когда я стоял на углу в центре города, хорошо одетый, интеллигентного вида мужчина похлопал меня по плечу и сказал:

«Прошу прощения. Вы железнодорожник?»

«В некотором роде», — ответил я.

«Можете подсказать дорогу к депо?»

«Нет. В чем дело, ищете место для ночлега?»

«Именно так. Вот мой профсоюзный билет. Случилось так, что я приехал в город без гроша. Не знаю ни души, и никого из ребят не знаю. Я знаю, что мог бы переночевать в депо, если бы нашел его».

Даже здесь в тюрьме отказали в ночлеге, а Армии спасения нечего было предложить человеку без гроша. Я почувствовал, что мой приезд в Бирмингем был своевременным, так как проходил съезд Федерации женских клубов Алабамы, и прекрасная, любезная леди, их президент штата, миссис Феррис Колуман, любезно предоставила мне аудиенцию. Уходя, я осознавал, что оставил мысль, которая будет донесена до многих добрых сердец Алабамы.

Я отправился дальше в Мобил, затем в Новый Орлеан. Куда бы я ни ехал, по всему Югу, я слышал ночной крик о жестоком обращении и пренебрежении к наемному рабу, точно так же, как я слышал его по всему Северу. Я видел капли крови пеона, сломленные, избитые и изувеченные тела людей, сданных в аренду из тюрьмы в лагерь для заключенных. Я слышал непрекращающийся крик горя из-за каменных стен и железных решеток, безумные вопли из темниц и камер пыток и леденящий душу вой ищейки.

Хотя то, о чем я написал, останется неизлечимой раной, когда я нес послание прогресса, справедливости и любви, призыв к созданию учреждения для труда, здоровья и братской заботы в советы труда, прогрессивный Союз деловых людей, состоящий из трехсот граждан, и женские клубы (особенно клуб «Эра»), глубокий интерес, проявленный всеми ими к угнетенным, предвещает светлую страницу в истории и сулит славную победу для Юга.

ГЛАВА XXVIII Хьюстон — Церковь и грех города против общества

«Не делайте зла, не притесняйте пришельца». — Иеремия, 22: 3.

Погода была ясной и холодной, когда я прибыл в Техас. Когда я шел по улицам Хьюстона, я заметил, что полиция подозрительно поглядывала на меня. Многие из них, судя по взглядам, казалось, оценивали мою ценность. После прибытия в этот город я с утра до ночи ходил по его улицам в поисках работы, пока тени ночи не заставили меня искать бесплатное место для отдыха.

За все мои усердные старания в тот день единственная возможность работы поступила от вербовщика рабочей силы, предложившего мне доллар в день и питание за десятичасовой рабочий день в лесу.

«Как вас кормят?» — спросил я.

«Так же хорошо, как в любом лагере». (Я знал, что все это значит.)

«Какие там условия для сна?»

«Ну, это новый лагерь, и, конечно, они не самые лучшие».

«Сколько стоит проезд до лагеря?»

«Пять долларов».

«Вы оплачиваете проезд туда?»

«Нет, но мы авансируем его вам и вычитаем из вашей зарплаты».

«Гарантирована ли мне оплата, когда работа будет выполнена?»

«О, да. Вы будете работать на очень крупную корпорацию из Чикаго, стоящую миллионы долларов».

«Но когда я доберусь туда, я буду должен вам пять долларов. Предположим, я не захочу оставаться, или не выдержу работы, или заболею, или возникнут какие-то причины, по которым я не смогу работать, мой единственный залог — это мое тело, что тогда?»

A Sick and Homeless Boy with His Dog on Guard. He is
Sleeping on a Bed of Refuse Thrown from a Stable, with an Old Man Lying
near Him

Его лицо покраснело. «Полагаю, я мог бы сбежать, если бы у меня были силы, — продолжил я, — и если бы я это сделал, что тогда?» И без того покрасневшее лицо стало пунцовым.

«Друг мой, — сказал я, — за жалкие гроши и пропитание, которое вы не можете порекомендовать, вы сделали бы из меня и этих других обездоленных рабочих пеона со всеми порочными бедами этого рабства. То, что вы сами рабочий, — единственное оправдание для вас, чтобы занимать должность вербовщика человеческих жизней».

После нескольких тщетных попыток найти работу на следующий день, все учреждения, которые якобы должны были помогать обездоленным в Хьюстоне, посоветовали мне обратиться в миссию «Звезда надежды». Было уже после десяти часов, когда я прибыл туда, и, войдя, я заметил нескольких чрезвычайно ухоженных, хорошо одетых и сытых мужчин, которые выглядели так, будто получали около шести полноценных обедов в день. Не зная, кто они и почему они там, я подошел к дежурному у стойки и сказал: «Вы не дадите человеку, который остался без гроша, кровать?» Абсолютно и намеренно игнорируя меня, мужчина злорадным голосом и навязчивой манерой повернулся к одному из этих присутствующих, который оказался неким Уильямом Кесслером, начальником городской детективной службы, и сказал: «Вот человек, который хочет, чтобы мы дали ему бесплатную кровать».

Тотчас этот офицер, внутри «этого храма мира, любви и надежды», начал один из тех жестоких, суровых допросов, которыми хорошо известны полицейские силы нашей нации и которые, как им кажется, являются их прерогативой. Такое незаконное дознание, проводимое жестоко, покрывает беспомощных и невиновных ужасной тенью страха, порожденного подозрением в жестоком обращении, и жертвы такого грубого нападения, в своем одиночестве, лишенные всякой помощи, вынуждены выглядеть виновными в чем-то, когда они таковыми не являются.

Этот «страж порядка» Хьюстона в крайне властной манере спросил меня:

«Откуда вы?»

«Из Нью-Йорка», — ответил я.

«Чем вы зарабатываете на жизнь?»

«Я работаю», — был мой ответ.

«Какую работу вы выполняете?»

«Я выполняю любую работу, которую могу получить, чтобы честно зарабатывать на жизнь», — ответил я.

В этот момент нашего разговора я повернулся спиной, чтобы уйти, когда он громко позвал подчиненного и сказал:

«Арестовать этого человека».

Мгновенно грубая рука легла на мое плечо. Я потребовал от него: «Почему вы арестовываете меня? Я не сделал ничего плохого». Но моя просьба об освобождении была полностью проигнорирована.

Я решил никому не раскрывать свою личность и был доставлен на полквартала вниз по улице, где ждал патрульный фургон, в котором сидели семь других несчастных, бездомных людей, таких же, как я. Помните, патрульный фургон ждал меня в полуквартале от миссии «Звезда надежды»! Почему? Потому что это было гораздо респектабельнее, чем ждать жертв миссии прямо перед ее дверью.

После того как меня затолкали в фургон, пока он проезжал мимо ярких уличных фонарей, я изучал лица своих товарищей по несчастью. Все эти молодые ребята были в возрасте от восемнадцати до тридцати трех лет и были квалифицированными рабочими. Глядя на них, я сразу узнал одного из них — молодого парня, с которым я разговаривал в тот день, когда искал работу. Он тоже был в том же положении, что и я, — застрявший в городе и бездомный. Он сказал мне, что полиция в тот же день приказала ему убираться из города, но из-за плохого здоровья он не мог идти пешком. Он также сказал, что боится рисковать, отправляясь на железнодорожные пути, чтобы сесть на товарный поезд, так как полиция могла его арестовать, поэтому, поскольку ночь была очень холодной, опасаясь, что из-за слабого здоровья сон на улице может стать для него фатальным, он наконец решил пойти в миссию «Звезда надежды», где, будучи больным человеком, вместо того чтобы получить помощь и кров, он был брошен в тюрьму.

Прибыв в тюрьму, нас немедленно обыскали. Пока ночной капитан записывал мои данные, я сказал ему, что нахожусь здесь не из-за совершения какого-либо преступления или как политический критик, а просто чтобы изучить условия жизни безработных в городе; изучить шансы честного рабочего, временно оставшегося без работы и без средств к существованию, получить предметы первой необходимости в Хьюстоне. Никогда не слышав обо мне, капитан издал слышимую усмешку, полную подозрения, и приказал бросить меня в «бычий загон» — темницу почти в полной темноте.

В журнале регистрации городской тюрьмы Хьюстона за ночь 28 ноября 1910 года значатся имена восьми жертв миссии «Звезда надежды», включая меня. Все они были доставлены миссией только потому, что им не повезло остаться без ночлега, и они обратились в это так называемое христианское учреждение, существующее якобы с единственной целью — давать приют бездомным парням и мужчинам.

Находясь в тюрьме, я опросил большинство своих товарищей по несчастью и узнал, что никто из них никогда раньше не был в тюрьме. Мука их унижения была мне понятна, ибо, разговаривая с ними, они постоянно вспоминали добрых родителей и любящий дом. Мы все сидели или лежали на каменном полу, так как других условий не было. В то время как все они были мрачно молчаливы, я заметил:

«Ну, не унывайте, парни, это не так уж плохо. Могло быть и хуже».

Один из них быстро ответил: «Вы правы, мистер. Надеюсь, они не выпустят нас до утра, потому что мне некуда идти».

Тогда я сказал: «Предположим, мы были бы в камере смертника и нас должны были бы казнить завтра», и один из них быстро ответил: «Мне было бы все равно, даже если бы это было так, потому что мне все равно не для чего жить».

В этот промежуток заключения местный газетчик, узнавший о моем пребывании в «бычьем загоне», немедленно пришел в темницу и позвал меня. Я подскочил к стальной решетчатой двери этого хьюстонского ада, в который «Звезда надежды» при содействии полиции Хьюстона бросила нас, и сказал: «Здесь. Что вам нужно?»

Лучи тусклого света открыли мое лицо репортеру, который спросил меня: «Вы Эдвин А. Браун?» В то же время он вытащил из кармана новоорлеанскую газету, которая незадолго до этого опубликовала поддельный портрет. Взглянув на изображение, он заметил: «Вы тот самый человек, точно». «Когда вы приехали в город? Мы ищем вас уже неделю». Я ответил: «Я приехал в город сегодня утром, а в тюрьму попал сегодня вечером». (В новоорлеанской газете говорилось, что я направляюсь в Хьюстон.)

«Не волнуйтесь. Мы вытащим вас отсюда через несколько минут».

Верный своему слову, я вскоре стал свободным человеком и отправился с журналистом в редакцию «Хьюстон Пост». После интервью я уехал в свой отель, где после роскоши освежающей ванны, на мягкой, снежно-белой постели, я лег отдохнуть, но не спать, ибо, пока мое тело отдыхало, мои мысли возвращались в ту порочную камеру к тем моим соотечественникам, которые не видели будущего и для которых жизнь не имела смысла. Только с рассветом еще одного великолепного техасского дня, символа света, сияющего в великих сердцах добрых людей Хьюстона и Техаса, я заснул.

На следующее утро «Хьюстон Пост» опубликовала поразительную статью об аресте жертв миссии «Звезда надежды», дополненную интервью, которое я дал, описывая заботу Хьюстона о своих бездомных безработных. Поразительные разоблачения, сделанные хьюстонской прессой о существующих условиях, сопровождались моим выступлением перед Конференцией благотворительных организаций штата, которая тогда заседала, и вызвали массу статей в различных местных газетах, изобилующих извинениями за непростительное поведение миссии «Звезда надежды» и полицейской системы этого города.

ГЛАВА XXIX Сан-Антонио — Чье само имя — музыка

«Если бы человечество проявляло хотя бы наполовину столько любви друг к другу, сколько когда кто-то умирает или уезжает, каким другим был бы этот мир». — Ауэрбах.

Я унес в памяти из Сан-Антонио две картины — одну о красивом, причудливом старом городе, богатом историческими преданиями; городе зимнего солнца, пальм и цветов, которые делают его поистине «пристанищем для странника»; картину радушия и духа доброты даже к бездомным безработным, проблески которого я уловил во время своего короткого пребывания в этом городе, хотя они и были прикрыты безразличием к заботе о них.

Другая картина — это пятьдесят обездоленных, бездомных мужчин, с которыми я столкнулся за те несколько дней, что провел в Сан-Антонио. Я обнаружил, что все, кроме двоих, были обеспокоены и искали работу. Эти двое, как и многие сыновья богачей, которых я знаю, произвели на меня впечатление людей, которые скорее умрут, чем будут работать. Казалось, они потеряли всякое самоуважение и не испытывали угрызений совести, выпрашивая еду или ночлег. Один был пьяницей, а другой питал безумную страсть читать все подряд, но даже от них я часто слышал выражение: «Хотел бы я иметь работу».

Конечно, есть завсегдатаи, скованные привычками порока, которых полиция может схватить в любой момент. Я узнаю их с первого взгляда. Не этих несчастных я приехал изучать в Сан-Антонио, а странствующих рабочих, которых заманивают из их скучных городов в новые и неразвитые центры деятельности, полагая, что их ждет работа и высокая зарплата.

Это было субботнее утро. Прогуливаясь по Вест-Коммерс-стрит, я встретил молодого человека в комбинезоне, с курткой, засунутой под мышку. Я поприветствовал его:

«Привет, Джек! Можешь подсказать парню, где он может найти работу?»

Он посмотрел на меня со смеющимися искорками в глазах и ответил: «У меня нет ничего подобного в рукаве. Хотел бы я, чтобы было, и если бы мог, я бы поделился с тобой, приятель. Я тоже на мели, и, — продолжил он, — сегодня мой день рождения. Мне сегодня двадцать один. Боже, как я чувствую себя жалким и грязным! Я спал прошлой ночью в товарном вагоне на путях I. & G. N., но это был беспокойный сон. Пол был твердым, и я замерз как черт, к тому же человек не может много спать, когда боится, что в любой момент железнодорожный или городской коп положит на него руку».

Затем я спросил, завтракал ли он, и он ответил: «Нет. Я не ел со вчерашнего утра».

Придумав пустяковый предлог, признавшись, что у меня есть немного денег, мы пошли завтракать. Когда мы сели, я взял утреннюю газету, и он сразу сказал: «Посмотри объявления о вакансиях». Единственное, что предлагалось в то утро, — это работа от человека в Риверсайд-билдинг, которому требовалось десять чернорабочих.

«Давай проверим», — сказал я.

«Хорошо, — ответил он. — Я могу работать чернорабочим, и я сделаю что угодно».

Мы отправились на место. Человек платил десять долларов за акр людям за расчистку земли, но агент считал, что вся работа уже сделана. По манере поведения ответственного чиновника мы решили, что мы не того цвета или не того сорта люди для этой работы.

Когда мы вышли из Риверсайд-билдинг, молодой человек сказал: «Я бы отдал тысячу долларов, если бы они у меня были, за ванну и бритье».

«Почему ты не пойдешь в общественную баню?» — спросил я.

Я хотел бы, чтобы весь Сан-Антонио увидел выражение предвкушаемого удовольствия на лице того парня, когда он с нетерпением спросил: «Где она?», и выражение разочарования, которое сменило его, когда я сказал: «У них здесь нет такой. Но, — сказал я, — ты можешь бесплатно побриться в парикмахерском колледже». Он сразу же пошел туда и побрился.

Когда он вышел из парикмахерского колледжа, я сказал: «Давай пойдем в ИМКА. Они, возможно, дадут нам бесплатную ванну».

«Где это? — спросил он. — Это клуб для богачей, не так ли? Не думаю, что они хотят видеть там таких бродяг, как мы».

Я ответил: «Нет; это «христианское учреждение», и они должны выступать именно за это — помогать молодым людям, которые хотят помочь себе сами».

Мы пошли в ИМКА, и когда мы подошли к подножию лестницы, я сказал своему спутнику: «Ты иди наверх и попроси их».

«Нет, — сказал он, — я не могу этого сделать. Знаешь, мне было больно даже просить о бесплатном бритье там, где я знал, что они хотят, чтобы я ушел».

Тогда я сказал: «Давай пойдем наверх вместе».

Он робко последовал за мной. Я подошел к дежурному у стойки и попросил бесплатную ванну. Сначала он решительно сказал мне, что их бани только для членов организации. Затем он спросил меня, являюсь ли я членом какой-либо организации. Я ответил, что нет, и когда я повернулся, чтобы уйти, он сказал: «Я сделаю исключение на этот раз, но это не в наших правилах. Вам нужно одно или два?»

Я сказал: «Только одно. Этому молодому человеку со мной нужно».

Дежурный дал ему полотенце, и молодой человек пошел мыться. Но нам дали понять в решительной манере, что нам здесь не рады и нас здесь не ждут. Ванна, таким образом предоставленная моему спутнику, была первым бесплатным благом, когда-либо оказанным мне за все мои странствия ИМКА.

Первое, что сказал молодой человек, выйдя из бани, было: «Я чувствую себя так хорошо, что, думаю, мог бы не есть целую неделю».

Резко повернувшись ко мне, он сказал: «Говорю тебе, Джек, я не могу просить милостыню или воровать, и я не собираюсь еще один день оставаться голодным или без ночлега».

Я предложил обратиться в Общество благотворительности. «Они, возможно, помогут нам».

«Это было бы попрошайничеством, не так ли? К тому же это место для больных, не так ли? Я не болен. Нет! Я иду на флот. Давай пойдем на почту, в офис морской пехоты США, и посмотрим, что они могут предложить».

Хотя он был молодым человеком, выпускником начальной школы, идеальным типом физического здоровья, прямой как тополь, ростом пять футов одиннадцать дюймов и весом сто восемьдесят фунтов, он не смог попасть туда и был направлен в Форт Сэм Хьюстон для зачисления. Уходя, он сказал: «Я собираюсь спросить первого встречного солдата о том, как поступить. Он, вероятно, даст мне двадцать пять центов на еду и скажет, чтобы я держался подальше от этого проклятого места». Однако он решительно продолжил: «Я иду в армию — не потому, что хочу, а потому, что, кажется, нет другой немедленной возможности».

И так мы расстались: он — чтобы вступить в армию, я — чтобы остаться наедине со своими мыслями.

Две трети нашей армии сегодня состоят из парней, которых принуждают к этому. Именно доброволец становится хорошим солдатом, но эти парни — не добровольцы, для них это принудительно. В понедельник утром я пошел в армейский пост, чтобы узнать, сделал ли парень то, что обещал. Я нашел его там солдатом, отдающим три лучших года своей жизни за шестнадцать долларов в месяц, вместо того чтобы получить возможность трудиться, будучи временно под опекой в Муниципальном доме экстренной помощи, пока он не сможет помочь себе сам.

А теперь я вкратце опишу историю «молодого человека с мотыгой», который пробрался в южный Техас. Он был без гроша и был арестован на линии «Фриско», потому что его обнаружили едущим на товарном поезде. Он рассказал мне, как получил тридцать дней в техасском лагере для заключенных и как его там чуть не убили за то, что его обвинили в незаконном проникновении на собственность железнодорожной компании. Я почему-то почувствовал, что лагерь для заключенных почти убил в нем все лучшее, ибо он заметил, когда мы прогуливались по улице к нашему месту назначения: «У меня есть хороший пистолет. Думаю, я заложу его, потому что если у парня есть пистолет, а ему нечего есть и негде спать, он может сделать то, о чем будет жалеть». Он отнес свой пистолет в ломбард и оставил его там за тридцать пять центов.

Это лишь два случая, показывающих, как сильно этот город нуждается в Муниципальном доме экстренной помощи. Есть еще два десятка других, которые огорчают меня, когда я думаю о них. Каким прекрасным делом было бы для Сан-Антонио стать одним из первых городов на Юге, построивших такой дом!

Покидая Сан-Антонио по пути в Даллас, я на короткое время остановился в Остине, где заседал Законодательный орган Техаса.

За время своих исследований я никогда не видел публичного объявления, в прессе или где-либо еще, направляющего обездоленного человека в Общество благотворительности или публично предлагающего помощь, пока не приехал в Остин. Здесь я увидел только одно такое объявление. Оно было не на вокзале, не в бюро по трудоустройству, не в больнице скорой помощи и не у дверей тюрьмы. Оно было расклеено в офисе первоклассного отеля, который в то время был штаб-квартирой собравшихся законодателей штата Техас. Что ж, возможно, этой группе почтенных джентльменов действительно требовалось немного милосердия.

Дух силы, энергии и предприимчивости был вдохнут в город Даллас, со всей его молодостью, силой и прогрессом. В нем нет ничего старомодного. Он буквально течет настоящим. Вещи, наиболее заметные в этом городе, — это новые мысли, новые пути, новые вещи. Осознавая дух эпохи, его знаком чести, его эмблемой должно быть «Прямо сейчас», охватывающее два значения. «Справедливо» (в духе справедливости) — «готовый воздать каждому человеку должное»; «Сейчас» — «в кратчайшее возможное время».

Когда я сказал жителям Далласа, что их прекрасная публичная библиотека из пятнадцати тысяч томов может позволить себе иметь в архиве для публичного пользования только одну ежедневную газету и что я видел дюжину мужчин и мальчиков, ожидающих своей очереди прочитать «объявления о вакансиях»; что Армия спасения многих отправила обратно на улицу, потому что у них не было денег; что частное бюро по трудоустройству грабит мужчин и мальчиков; что я нашел в городе шестнадцатилетнего голодающего мальчика, вынужденного просить милостыню или воровать, который заявил, что Общество благотворительности Нью-Йорка отправило семнадцать из них из приютов для сирот в Даллас и бросило их на произвол судьбы в западной стране, а Армия спасения категорически отказалась оказать им помощь; о матери с пятью маленькими детьми, один из которых был младенцем на руках, которая провела тридцать шесть часов в пустом старом складском помещении, которое было абсолютно пустым, пока муж искал работу; о страданиях многих тружеников в Далласе, всю ночь ходящих по улицам в поисках крова в смертельно опасных условиях, и что никто из них, казалось, не знал, что в Далласе существует такая вещь, как организованная благотворительность, и что многие из них, даже если бы знали об этом, предпочли бы рискнуть умереть с голоду, чем просить милостыню, как бы благосклонно ни относились к ним благотворительные организации Далласа, — они слушали с глубоким интересом.

Хьюстон, Сан-Антонио и Даллас приняли мой совет не в духе критики, а как послание, несущее великую истину, послание, содержащее факты, которые должны быть учтены в действиях, которые вознаградят себя вдвойне в еще более новом Хьюстоне, Сан-Антонио и Далласе — городах, которые с каждым днем пробуждают к новой промышленной деятельности северные холмы штата «Одинокой звезды».

ГЛАВА XXX Милуоки — Положит ли философия социализма конец бедности?

«Политика покоится на необходимых основаниях и не может рассматриваться легкомысленно». — Эмерсон.

После Рождества, 26 декабря 1911 года, как раз в начале самой лютой холодной зимы, которую наша страна знала за многие годы, я отправился в Милуоки. Город находился в последние несколько месяцев социалистической администрации. Я хотел увидеть, что это значит для рабочего класса и особенно для того класса, которым я был глубоко заинтересован, — бездомного рабочего, а порой и обездоленного, бездомного рабочего. Было три наших важных города, которые из-за своей национальной значимости в социальном прогрессе, как я чувствовал, станут кульминацией моих исследований: «социалистический» Милуоки; город «Золотого правила» Толедо; и «безупречный» Детройт.

Когда я прибыл в Милуоки, было двадцать градусов ниже нуля, и эта чрезвычайно холодная погода предвещала скорый сбор урожая льда. В этом городе было четыре тысячи безработных бездомных мужчин, из которых четверть были обездоленными, просящими милостыню, ворующими, спящими на полах дешевых салунов, ищущими все те доступные места, которые могли бы хоть как-то поддержать искру жизни, в дополнение к тем, кто находил приют в Милуокской спасательной миссии.

За три дня урожай льда был собран, и за четыре дня три тысячи пятьсот из этих мужчин были на льду. Пятьсот, которые не пошли, были слишком старыми, физически слабыми или не имели достаточной одежды. Многие из тех, кто пошел, в том состоянии, в котором они находились, обморозили лица, уши, руки и ноги и из-за переохлаждения попали в больницы, а некоторые — в могилы. Зарплата, выплачиваемая ледяной компанией, составляла доллар семьдесят пять центов в день, из которых рабочий платил пять долларов в неделю за питание. Нет необходимости снова упоминать о рабочих днях. По многим причинам рабочий вынужден терять время в течение недели — однако за питание нужно платить.

Погода оставалась чрезвычайно холодной в течение многих недель. Я обнаружил, что Милуокская спасательная миссия неполна и неадекватна. В этот лютый холод мне было отказано в допуске в учреждение из-за его переполненности, а также из-за того, что его двери были заперты в десять тридцать вечера.

Поздно вечером я вошел в ее зал ожидания, длинную узкую комнату у входа. Она была заполнена до отказа бездомными мужчинами. Мне, как и многим другим, было отказано в привилегии работать за кров и еду. Слишком много людей уже обратилось. Мне не отказали в сытном пяти- или десятицентовом обеде, при условии, что у меня были деньги. Я слышал, как старик шестидесяти пяти лет был оскорблен и лишен второй чашки кофе. Богослужение, однако, было бесплатным, и пока я ждал в переполненной комнате этого часа, я читал эти надписи на стене:

«Любой человек, пойманный на месте преступления, будет иметь повод пожалеть, что сделал это».

«Даже умеренно пьющим будет отказано в ночлеге».

«Всякий раз, когда вы курите сигарету, вы можете сказать: “Ближе, Господь, к Тебе”».

«Следите за наблюдателем, ибо он наблюдает за вами».

Курение было категорически запрещено, однако курилка не была предусмотрена.

Плевать на пол было нарушением железного правила, однако ни одной плевательницы для этого не было предусмотрено.

Настал час богослужения, и в тот же миг свет внезапно погас. Пока мы спотыкались о скамейки и стулья, а также друг о друга, пытаясь выйти, человек настойчиво сказал нам «идти на богослужение [в очень большой зрительный зал, который пустовал, пока мы были набиты в маленьком] или убираться». Религия или способ поклонения многих из этих людей были не по их вкусу, но это не имело значения. Поскольку той ночью термометр показывал двадцать два градуса ниже нуля, это был не очень комфортный опыт для полураздетых мужчин, которые были вынуждены ходить по улицам в поисках другого крова.

Я последовал за ними, чтобы увидеть, куда они идут, и как раз когда я уходил, я вспомнил последний девиз, который прочитал перед тем, как нас погрузили во тьму:

«Нет закона, кроме любви, нет веры, кроме Христа».

Большинство мужчин, искавших другой кров, отправились в салуны и у больших раскаленных печей спасались от гибели. Другие отправились на трамвайную станцию, в депо или в офисы дешевых ночлежек.

В одной из ежедневных газет Милуоки от 2 января 1912 года я прочитал: «Первым человеком, отправленным в исправительный дом в этом году, был Джон Л----, приговоренный вчера окружным судом к девяноста дням заключения. Он просил милостыню на Гранд-авеню в воскресенье вечером».

Дух, проявленный в Милуокской спасательной миссии, как он открылся мне, не был христианским. Сердце суперинтенданта этого учреждения, возможно, на своем месте — я не встречался с этим джентльменом, — но сердца его подчиненных (по крайней мере тех, с которыми я столкнулся) и дух учреждения — нет. Я слышал, как люди в полицейском суде Милуоки умоляли судью отправить их в исправительный дом как избавление от страданий во время лютой холодной зимы.

Это мое изложение условий жизни безработных бездомных Милуоки не следует рассматривать как критику социализма, хотя последний потерпел неудачу в заботе и обращении со своими безработными. Можно найти много оправданий. Старую, прогнившую политическую и социальную систему, которой четыре тысячи лет, невозможно было перестроить в одно мгновение. Связанная городскими и государственными уставами и запутанным клубком городских и государственных законов, администрация не могла реализовать фундаментальные принципы социализма. Эта короткая социалистическая администрация была скорее теорией, чем практическим интересом, хотя пожарная и полицейская службы не были вне контроля администрации, за исключением вопросов зарплаты. Добрые намерения политики администрации отражены во многих разрешительных законопроектах, которые были направлены в Законодательный орган, в большинстве случаев чтобы остаться. Среди них законопроекты, предусматривающие:

Людей, торгующих льдом;

Безоговорочное право строить муниципальные ночлежки и многоквартирные дома;

Общественные станции комфорта;

Акт о строительстве парков.

В то время планировались муниципальный осветительный завод и муниципальные рынки. Объединенная пресса была против этой администрации, которую, в общем и целом, было бы несправедливо рассматривать как исчерпывающий пример социализма, хотя я могу добавить, что при ней налоги не повышались. В то время в Милуоки была самая низкая налоговая ставка среди всех крупных американских городов.

ГЛАВА XXXI Толедо — Город «Золотого правила»

«Одного из простых людей (как однажды шутливо сказал Линкольн) Бог, должно быть, любил, потому что он создал их так много». — Брэнд Уитлок.

Среди того, что я нашел в «городе Золотого правила» Толедо, были:

Четыре национальных банка, четырнадцать государственных банков, сберегательные банки и трастовые компании, чьи совокупные ресурсы составляли более шестидесяти миллионов.

Великолепный памятник Мак-Кинли, построенный по народной подписке, который был завершен за один день.

ИМКА стоимостью триста пятьдесят тысяч долларов.

ИМКА для женщин стоимостью двести двадцать пять тысяч долларов.

Здание для мальчиков-газетчиков стоимостью сто тысяч долларов. (Насколько важна забота о мальчике-газетчике! Когда он становится слишком большим, чтобы быть мальчиком-газетчиком, и должен выполнять работу взрослого мужчины, что тогда?)

Мраморный художественный музей стоимостью четыреста тысяч долларов. (Указанная стоимость не включает стоимость коллекции.)

Лучшее муниципальное поле для гольфа в мире.

Муниципальный зоологический сад, который является чудом, где животные размещены, накормлены и укрыты с большими затратами.

В Толедо также есть старое разваливающееся здание, которое следовало бы снести, снова называемое тем красивым именем, которое стало таким популярным среди объединенных благотворительных организаций, — «Ложа странника». Я сделал одну попытку остановиться там, но она была закрыта. Время закрытия было восемь тридцать вечера. Но я уловил его дух, который был немного хуже, чем в Милуокской спасательной миссии для бездомного человека, когда мне вежливо, или, скорее, невежливо, дали понять, что даже в эту самую лютую холодную погоду мне не рады греться у старой печки. Голодающий мальчик сказал мне, что еда, даваемая за полтора или два часа работы, — это обычные три разных водянистых похлебки, и посмотреть на это старое неадекватное логово снаружи было достаточно. Это жалкое место вмещает только пятьдесят человек, когда каждую ночь в течение той лютой зимы на улицах Толедо было от трех до пятисот человек, которым негде было преклонить голову.

Прямо через реку Моми, в Восточном Толедо, находится старый каркасный полицейский участок, где я обнаружил сто двадцать пять человек, пытающихся спать каждую ночь на полу. Недалеко оттуда пятьдесят человек спали на полу миссии, используя газеты вместо кроватей. С каждого постояльца взимался налог в пять центов за эту привилегию.

В этом «городе Золотого правила» я нашел много людей, которые отбывали срок в тюрьмах за преступление бедности. Во время моего визита гражданин сказал мне, что триста человек из одной из их тюрем были вынуждены заготавливать лед для города Толедо, не получая никакого вознаграждения за свою работу, кроме камеры и тюремной пайки — рабство более проклятое, чем когда-либо проклинало Юг. Затем их снова выбрасывали в мир, чтобы они становились нищими и преступниками. Факты, призывающие к тюремной реформе, как рассказано в романах, имеют большой вес для блага, но принудительная реформа — это то, чего требуют от нас сегодня. Давайте не будем медлить с действиями.

Я рассказал о многих вещах, которые нашел в «городе возможностей Золотого правила». Позвольте мне рассказать о нескольких вещах, которых я не нашел — вещах, которые могли бы дать возможность тем, кто приходит и желает и должен работать:

Муниципальный дом экстренной помощи.

Больница скорой помощи.

Больница для выздоравливающих.

Общественная баня.

Муниципальная прачечная.

Муниципальная работа для безработных по стандартной заработной плате.

Общественные уборные.

Общественные станции комфорта.

Возможно, это не вина прогрессивных жителей Толедо, что у них нет этих благ. Как и Милуоки, они тоже могут быть связаны узловатой сетью законов штата и города, которые должны быть преодолены, прежде чем люди смогут действительно подтвердить действием то, что они на самом деле исповедуют.

ГЛАВА XXXII Безупречный Детройт

«Сколько вещей содрогается под могучим дыханием ночи». — Гюго.

В разгар отчаянной зимы 1911 и 1912 годов я провел неделю среди бездомных Детройта. Во время моего короткого пребывания в одной из ежедневных газет появилось следующее уведомление и ряд подобных:

«Чарльз Хейг, тридцати шести лет, без определенного места жительства, был подобран на улице после полуночи патрульными Вагнером и Коутсом. Обе руки были обморожены».

Как и в других городах, в течение пяти долгих месяцев зимы в Детройте находится огромная армия безработных, бездомных, голодающих мужчин.

В Детройте много благотворительных учреждений, которые, несомненно, приносят много пользы. Но те, с которыми я столкнулся, были несовершенны и не служат своей цели. Миссия Макгрегора, которая ежегодно дает приют тысячам бездомных мужчин, является одной из лучших, если не лучшей в нашей нации. Дух доброты, проявленный в ней, был замечательным, за немногими исключениями, самым важным из которых было то, что ее двери закрывались в десять вечера. Также я видел двадцать мужчин и мальчиков рано утром в воскресенье, выгнанных из этой миссии, когда ртуть была далеко ниже нуля, и им не разрешали вернуться в течение двух часов. Поскольку это было воскресенье, салуны и другие коммерческие предприятия, а также другие миссии были закрыты. Эти полураздетые мужчины были вынуждены оставаться на улицах. Их страдания были жалкими.

Миссия Макгрегора была совершенно неадекватна для огромной армии бездомных рабочих, находившихся в то время в Детройте. Здесь люди также искали любое доступное место для ночлега, и многих за это бросали в тюрьму. Самой заметной чертой несовершенства этого учреждения было отсутствие отделения для женщин.

Одним из самых поразительных примеров неустроенности в Детройте было Мичиганское бюро бесплатного трудоустройства, расположенное в старом ветхом здании, где стекла были выбиты как в дверях, так и в оконных рамах. Поскольку пол находился значительно ниже уровня земли, каждый входящий приносил с собой снег и грязь, которые вскоре превращались в ледяную кашу. Только подумайте! Двести бездомных мужчин, готовых работать за гроши, ради самого существования, толпились в переполненной комнате — которая не могла вместить даже всех желающих, — многие из них в разбитых ботинках и без носков часами стояли в ледяной воде, ожидая и надеясь!

В качестве контраста к этому наглядному уроку позвольте мне рассказать о другом. В следующее воскресенье после обеда я оказался среди аудитории из двух тысяч человек, слушавших религиозного агитатора, который заявил, что должен немедленно собрать четыре тысячи долларов на Миссию — Миссию, которая после службы с песнопениями и молитвами позволяла голодающим бездомным людям замерзать насмерть на улице!

За тридцать минут он собрал три тысячи пятьсот долларов. В другой день некий человек с патетическими словами и жалостливыми фотографиями собирал деньги для прокаженных в Индии. На мой вопрос: «Разве эти несчастные не являются подданными британской короны, и если так, то разве английское правительство не выделяет средства на их содержание?» — оратор ответил: «Да, но так мало, что это крайне неэффективно». Тогда ему напомнили, что Великобритания недавно потратила несколько миллионов фунтов на коронацию короля, и раз так, не является ли довольно непоследовательным просить людей из других стран помогать заботиться об их больных? На что джентльмен смог лишь ответить предложением о гармонии мнений!

Одна из ежедневных газет Детройта неверно процитировала меня, написав: «Я обнаружил множество умственно отсталых среди бездомных рабочих, бродящих по улицам Детройта». Лишь двое из тех, кого я заметил, могли быть должным образом классифицированы как психически неуравновешенные. Но после всего увиденного я задался вопросом: нет ли легкой степени умственной неполноценности в умах тех, кто делает пожертвования в пользу прожектерских учреждений — которые, возможно, и имеют свои достоинства, — и в пользу зарубежных стран, в то время как у нашего собственного порога, день за днем, мы слышим крик страдающих, трудящихся американских граждан, нуждающихся в наших дарах.

С моим визитом в «безупречный» Детройт мои странствия прекратились. Сегодня я сижу в собственном доме. В шкафу моего кабинета висит пара поношенных джинсов. На полу лежат грубые, сильно стоптанные ботинки. На крючке висит рваная шляпа, которую я, возможно, больше никогда не надену. Эти вещи хранят для меня тысячи проповедей и философию, которая, если бы ее удалось раскрыть, была бы такой же глубокой и прекрасной, как любая из когда-либо произнесенных. Мои тяжкие испытания позади, но работа еще не закончена. Пока представляется возможность, пока во мне теплится дыхание жизни, я буду возвышать свой голос в защиту угнетенных, и наш крик против законов и обычаев, которые обрекают на погибель, против адов и влияний, блокирующих прогресс на пути к божественному предназначению, будет звучать до тех пор, пока наш любимый «Звездно-полосатый флаг», эмблема свободы, мира и справедливости, который из-за жадности, похоти к золоту и ложных амбиций был так жестоко и безжалостно уничтожен, снова не заговорит о единстве — о единстве наших Штатов, о братстве людей, о золотом правиле Христа, о любви Божьей.

ГЛАВА XXXIII ЗАКЛЮЧЕНИЕ

«Величайший город тот, в котором живут величайшие мужчины и женщины. Пусть в нем всего несколько жалких хижин, он все равно остается величайшим городом в мире». — Уолт Уитмен.

Откладывая перо в этом моем призыве в защиту Странствующего Гражданина, я вижу на своем письменном столе множество писем, наполненных вопросами. Вот те, что задают чаще всего:

«Разве пьянство не является главной причиной нищеты?»

«Является ли американская полицейская система жестокой по отношению к бездомному безработному человеку?»

«Как насчет самозванца в Муниципальном доме экстренной помощи?»

Пьянство не является первопричиной бедности. Первая и самая важная причина — это промышленные условия. Но торговля алкоголем — самый мощный союзник нашей плутократической промышленной системы в деле увековечивания бедности.

Унывающие люди пьют, чтобы избавиться от самосознания, голодающие — для стимуляции, в то время как обстоятельства, судьба или жизненные невзгоды побуждают многих прибегать к спиртному.

Человек, который работает десять часов в день на скудном обеде из хлеба и сыра, должен выпить, чтобы продержаться до конца дня, и когда день закончен, стоит ли удивляться, что он ищет стимулятор? Комфортабельный, состоятельный, честный средний класс пьет мало, а если и пьет, то очень умеренно. Основные потребители алкоголя в мире — это бедняки, ищущие забвения, и праздные богачи, ищущие удовольствий. Разбитые сердца встречаются как во дворцах, так и в лачугах.

Питейное заведение, этот растворитель самоуважения, характера и целомудрия, насмехающийся над разумом любого общества, оставляющий свой след и ставящий клеймо позора на нашу хваленую просвещенную эпоху, — мы не можем верить в него как в институт. И все же этот самый кабак — прибежище, значащее для странствующего, бездомного наемного рабочего столько же, сколько в старые времена значил кров добрых монахов для заблудившегося в Альпах путника. И пока каждый город не станет достаточно благородным, чтобы дать бездомному бедняку что-то взамен кабака, он, безусловно, не должен быть настолько подлым, чтобы отнимать у него это средство спасения жизни. Один из самых блестящих газетных писателей, которых я встретил во время своего крестового похода, рассказал мне, что, будучи на мели в Портленде, штат Орегон, он прожил неделю на том, что ухватил со стойки с бесплатной закуской. Во многих местах они вытеснили из кабаков бесплатные закуски, кресла для отдыха, столы и газеты. Они требуют, чтобы они закрывались в полночь или раньше, и были закрыты весь день в воскресенье. Заметьте, там, где они это делают, они не очень-то спешат открывать свои церкви в качестве замены, а даже если бы и открыли, в гипсовой статуэтке или витраже очень мало того, что может поддержать жизнь.

Кабак с его кровом, теплом и бесплатной закуской, спасающий жизнь полураздетого погибающего человека, является очень сильным аргументом в пользу своего существования. Если мэр города не имеет власти создавать и обеспечивать чистые, полезные общественные блага для наемного рабочего в трудную минуту (что является его гражданским правом), мы, безусловно, должны потребовать, чтобы владельца кабака заставили подавать бесплатную закуску и держать двери открытыми триста шестьдесят пять дней в году, двадцать четыре часа в сутки, ибо на порядок респектабельнее спать в кабаке, чем в тюрьме. Первый же владелец кабака, который вышвырнет человека, должен быть первым, кого вышвырнут из бизнеса. Сохраняйте кабаки до тех пор, пока каждый город не станет достаточно благородным и гуманным в своем стремлении к гражданской красоте, чтобы создать общественные привилегии, адекватные Муниципальные дома экстренной помощи, общественные питьевые фонтанчики и туалеты. Тогда с чистой совестью мы сможем законодательно убрать огромную прибыль от нечистых смесей, и когда это будет сделано, дракону будет нанесен по крайней мере один эффективный удар.

“Waiting to Crawl into a Cellar for a Free Bed, Unfed,
Unwashed—Fully Clothed They Spend the Night on Board Bunks, Crowded in
Like Animals”

«Является ли американская полицейская система жестокой по отношению к безработному человеку?»

Заявление радикального уличного оратора-агностика о том, что есть только одно чудо, в которое он верит, а именно: «что святой Патрик изгнал всех змей и жаб из Ирландии, и что они приехали в Америку, подались в политику и в полицию», — является несправедливой догмой, ибо, по моим наблюдениям, каждая национальность, представленная в полиции, имеет тот же характер в исполнении служебных обязанностей и в использовании доверия, оказанного им там, где они становятся политическим придатком муниципалитета.

Полицейский такой же, как и другие люди. Он рабочий человек, и, как все люди, он любит, ненавидит, у него есть свой дом, свои социальные и деловые интересы. Он часть общества и должен стоять на страже благополучия этого общества, и ему никогда не следует позволять отделять себя от доверия, возложенного на него общими правами всех людей.

Где еще мы можем найти большие примеры добродетелей характера, чем в полиции? Их мужество заметно. Они не колеблясь бросаются в опасность, в огонь, в беспорядки, в воду, чтобы спасти жизни и имущество. И поверх этого характера мужества всегда присутствует элемент доброты по отношению к маленькому ребенку, старику и немощному, и часто — предложенная монета бездомному человеку. И все же он — измаильтянин: «рука его на всех, и рука всех на нем», что является разрушительным состоянием.

Полицейская система, взятая в целом по всей нашей стране, крайне жестока по отношению к безработному, бездомному человеку. Есть лишь немногие исключения. Это во многом потому, что когда человека выбирают на эту должность по политическим причинам, он дает обязательство не столько поддерживать мир и закон в обществе, сколько обеспечивать соблюдение закона политической машины и треста порока этого города. И если беспомощный, бездомный человек, беззащитный из-за бедности, не застрелен и не забит до смерти (что создает дополнительный доход для коронера), его часто по свидетельству одного полицейского отправляют в окружную тюрьму, где его содержание обходится в пять центов в день, в то время как шериф и начальник полиции получают из денег налогоплательщиков тридцать центов в день на его содержание. Вместимость этих тюрем составляет от ста до двухсот душ. Так что можно ясно видеть, что в интересах этих чиновников держать их заполненными. Лекарство? Просто немедленно отделить полицейские департаменты от политики и по результатам экзамена на гражданскую службу поставить на службу умных, квалифицированных людей. Это нужно не только для честного служения обществу, но и вашему согражданину, полицейскому. Это не служение порочным частным интересам, которые дают полиции лицензию быть нечестными, стрелять или забивать до смерти бездомных людей на улице — что нередко приводит к тому, что полицейских находят застреленными в порочной мести, предположительно всегда преступниками. Тогда злоупотребления прекратятся. В качестве примера я не знаю города с лучшей полицией, чем Бостон. Изучите этих людей внимательно. Их дух — доброта. Хотя они могут быть вооружены для защиты от обезумевших от пьянства, нет никаких признаков оружия или дубинки. Их не видят пьющими в кабаках. Они не встречают вас с пропитанным ромом дыханием, как в большинстве городов, но с приветливым лицом и ясным взглядом. Здесь к несчастным относятся с добрым вниманием. В ответ бостонская общественность, кажется, сотрудничает, помогая полиции. Секрет этого ценного качества полиции Бостона заключается в том, что полиция косвенно назначается губернатором штата — то есть губернатор назначает комиссара полиции, а он, в свою очередь, выбирает своих офицеров после того, как они сдали удовлетворительный экзамен на гражданскую службу в Капитолии штата. Такие полицейские чиновники не должны получать прозвище «бык» или «коп», но звание «офицер» и «джентльмен».

Американский гражданин, которому довелось быть полицейским, не является жестоким по выбору, но по приказу системы, которая заставляет его быть жестоким. В муниципалитетах, где позором является полицейская жестокость, перемены могут прийти только через избирателя и налогоплательщика. Хорошо регулируемый город — это город, основанный на правах человека для всех людей, а хорошо регулируемая полиция — это сильная правая рука хорошего городского управления.

«Как насчет самозванца в Муниципальном доме экстренной помощи?»

Изучение учит нас, что безработные люди, которые стали таковыми по собственному выбору, те, кто психически и физически нормален среди мигрирующих рабочих, встречаются крайне редко. Если мы колеблемся в Муниципальном доме экстренной помощи и позволяем девяноста достойным людям страдать или погибать, потому что десять из сотни недостойны, почему бы не закрыть наши публичные библиотеки, наши больницы, наши парки, фактически, всю общественную благотворительность, чтобы туда не пробрались недостойные?

Мы стремимся искоренить самозванцев во многих общинах, бросая всех бездельников в тюрьму, а когда их нельзя использовать как источник наживы и они становятся обузой, или когда пробужденный гуманный дух города требует, чтобы они больше не совершали этого бесчинства, их часто выгоняют из города. Или, после того как их унизили арестом, их везут в полицейских фургонах на окраину города с угрозой тюремного заключения в случае возвращения и выбрасывают без средств к существованию в следующую общину. Но этот тест на очистку не выдержит света конституционной свободы. Хотя наши миссии и церкви полны многих великих добрых людей, решающее отношение к наемному рабочему является основной причиной разрушения нашей христианской веры. Плотник из Назарета никогда не задавал вопросов нуждающемуся человеку, который приходил учиться у Него. Исцелить его — вот что было преобладающей мыслью Его разума.

Все ли мы уверены, что в какой-то период нашей жизни мы не казались истинными и подлинными, будучи ложными? Давайте не будем забывать, что высшая концепция гражданина христианского города — это не то, кем человек был вчера, а то, кем он является сегодня, кем он собирается стать завтра и кем мы собираемся помочь ему стать.

Существует вечный закон: то, что хорошо и истинно для нас индивидуально, хорошо и истинно для нас коллективно. Давайте будем самостоятельными. Занимать позицию, что история повторяется и должна повторяться, — это позиция трусов.

«Причина праздности и преступности — откладывание наших надежд; пока мы ждем, мы коротаем время шутками, сном, едой и преступлениями». Это был Рим под властью своей монархической аристократии III, IV и V веков. При этой аристократии жажда положения, славы и алчность к огромному богатству были беспрецедентными.

Чтобы удовлетворить эту жадность, они воздвигали великие памятники. Они привлекали всю страну для труда, чтобы достичь своей эгоистичной цели. Они не только заманивали население страны пышностью и блестящим весельем, но и крупный бизнес контролировал землю ради спекуляции и эгоистичного удовольствия, загоняя людей в городские центры. Даже меньшие города строили амфитеатры и «гражданские центры», превышающие численность населения. Затем обжоры крупного бизнеса обнаружили, что базилики, памятники якобы великим людям, триумфальные арки, чудесные фонтаны и храмы мифов — плохое утешение для угнетенного наемного рабочего. Когда стало слишком поздно, они неохотно предложили свою разбавленную благотворительность в виде бесплатных бань, бесплатного кофе и бесплатного супа, но упадок величия вечного города уже начался. На рабочего раба древних римлян, столь удивительно искусного во многих ремеслах, смотрели не лучше, чем на животное, которое таскало камень. Не было признания равенства между классами, а следовательно, и равного распределения прибыли от производства, или создания каких-либо государственных правительственных учреждений как привилегии труда по праву тяжелого труда, чтобы заботиться о телесных нуждах нормального и здорового человека, который мог нуждаться в таком учреждении. Монархическая аристократия Римской империи не верила в эти вещи. Но наши политические и промышленные интересы в этой стране пробуждаются к тому факту, что фундамент всего бизнеса — это еда, кров и одежда, и что честные требования людей на предметы первой необходимости должны быть удовлетворены и честно распределены. Они признают, что резерв безработной рабочей силы необходим для прогресса наших отраслей и продвижения нашей цивилизации, и осознают необходимость сохранения этой безработной силы.

Мы признаем, что мы — строители и что у нас будет великое имя — не III, IV и V века, а этого, XX века, нашего века, — что мы уже покорили море и небо и опоясали «земной шар за сорок минут».

Но каждое чудесное достижение, каждый хвастливый крик о свободе, чтобы сделать нас свободными, никогда не сделает нас великими, пока мы не усвоим, что нашей правящей силой должен быть Божий закон правды и любви.

ГЛАВА XXXIV Видения

«Без откровения свыше народ необуздан». — Притчи, 29:18.

Во время моего социального исследования президент Благотворительного совета предложил мне стать сотрудником городского Совета по благотворительности и исправительным учреждениям в одном западном городе. Совет состоял из трех членов. Президентом был молодой пресвитерианский священник, который только начинал улавливать сквозь туман традиций свет новых вещей. Двумя другими членами Совета были женщины: одна — дочь корпоративного юриста, молодая леди с большим, добрым сердцем, которая некоторое время была связана с Объединенной благотворительностью Чикаго и, казалось, верила в их древнюю систему благотворительности в решении проблемы нищеты. Другой была достойная еврейская дама, у которой были определенные мнения относительно комфортабельных тюрем для честных, бездомных, лишенных крова женщин и девушек. Учитывая услуги этих достойных людей в Совете, безвозмездная критика была бы несправедливой, и большая похвала причитается им за их добросовестную работу и инициативу, проявленную во многих эффективных реформах, которые станут для них долговечным памятником.

После шести недель службы Совет нашел во мне недостатки, но единственное обвинение против меня заключалось в том, что я «визионер». Было довольно странно, однако, что это обвинение прозвучало на следующий день после моего визита на Окружную ферму для бедных, история о котором была рассказана в одной из местных газет на следующий день. Я не мог отрицать, что я не виновен, ибо пресса разоблачила меня не только как визионера, который видит вещи, но и как того, кто рассказывает о них. Фактически, я видел и рассказывал о вещах в течение шести недель. В этом, казалось, и была «загвоздка». Я не был политиком.

И так я был уволен «сломленным», насколько это касалось городского Благотворительного совета, так как очень приятным видением, которое я не смог увидеть, была моя шестинедельная зарплата. Но это легко объяснимо, так как город на момент написания этого текста был «на мели», и я был вынужден довольствоваться отсрочкой. Для меня встречать отсрочку с изяществом стало добродетелью, ибо я давно научился откладывать такую несущественную вещь, как еда, много раз, но думаю, что никогда не пропускал ни одной.

Ах, видения тех шести недель, уверяю вас, не были видениями ангелов, восходящих и нисходящих по лестницам! Первым было видение старого ветхого здания с десятицентовой жестяной вывеской, на которой было написано «Городской совет по благотворительности», прямо напротив городской тюрьмы, где весь день и всю ночь мужчины и женщины, прямо или косвенно, за преступление бедности, вынуждены были находиться за ее железными решетками и каменными стенами.

Было очевидно, что первой мыслью как нищего, так и преступника, или предполагаемого преступника, вынужденного идти этим путем, были благотворительность и исправление: одно у дверей станции милосердия, другое у дверей полицейского участка. Но тот, кто был плечом к плечу с жертвами этих двух муниципальных учреждений и читал через умоляющие, пересохшие губы и заплаканные лица жертв обоих этих мест, усвоил неизменный урок и не может удержаться от того, чтобы не взывать к лучшей и более великой социальной жизни. Тот, кто наблюдает, быстро увидит по всей нашей нации, как тесно связаны — во всех своих фазах — Благотворительность, Тюрьмы и Миссии. В то время как церковь поднимает тысячу человек из сточной канавы, общество, посредством разрушительной социальной системы и злых влияний, толкает туда десять тысяч. Благотворительность удерживает многих от того, чтобы они не умерли с голоду, но постоянно растущее число наших нуждающихся даже «больше, чем человек может сосчитать». Какова цена, которую мы платим?

Моей практической работой в этом совете было расследование, то есть меня посылали выяснить, действительно ли проситель помощи достоин ее, чтобы Совет по благотворительности не был ограблен нечестными нищими. Благотворительные организации, казалось, были обеспокоены не столько облегчением участи беспомощных, сколько защитой состоятельных людей от злоупотреблений со стороны тех, кто заявляет, что находится в бедственном положении. Мне дали около восьмидесяти вопросов, которые нужно было задать. Я должен был следить за этими вопросами — многие из которых были вопросами о рекомендациях — с целью выяснения, действительно ли просители помощи говорят правду. Сначала я немного воспротивился мысли о проведении этого допроса с пристрастием. Мне было даже отвратительно входить в дверь самого скромного дома и заявлять, что я из Благотворительного совета. Я бы гораздо охотнее сказал, что я из городского Департамента общественных работ по трудоустройству.

Однако с первого же дня я продолжал видеть видения — не видения огромных чисел, не святых, а тысячи пустующих домов рабочих, покинутых из-за отсутствия работы вследствие неспособности этих рабочих заработать на жизнь. Я увидел истину, наиболее убедительно раскрытую в том, что опять же фундаментом всего бизнеса было комфортное существование и возможность заработать эти удобства и право на существование трудом, и что люди должны иметь эту привилегию или быть вынужденными идти туда, где ее можно получить. Я видел многих из тех, кто остался, борющимися за то, чтобы продержаться, надеясь на лучший день. Многие были беспомощны из-за отсутствия средств, чтобы уехать, и поэтому стали иждивенцами штата и города.

Я видел почти все наши несостоявшиеся фабрики в руинах и четыре тысячи рабочих, изгнанных из города плавильным трестом; а затем снова пришло яркое видение шестидесяти миллионов фунтов шерсти и огромного производства хлопка, выращиваемого ежегодно в радиусе пятисот миль вокруг наших дверей. Это сырье отправлялось за две тысячи миль, чтобы быть переработанным в самые необходимые товары. Каждый день мы ходили по самому лучшему стекольному песку в мире, но нам было отказано в выгоде от этой самой нужной и прибыльной отрасли. Я знал, что мы живем в сердце района производства кожи в стране, и все же — никаких обувных фабрик. Это лишь некоторые из видов сырья в регионе западных штатов Скалистых гор. Тот, кто изучил промышленную экономику, слишком хорошо знает, почему в штате Колорадо (сравнительно говоря) всего семь человек на квадратную милю. Он хорошо знает, что одна из причин — это защитные ассоциации, которые защищают крупный бизнес вместо того, чтобы защищать людей, — вечно понося кооперативную промышленность, которая на благо всех.

В домах просящих милостыню, которые я посещал, я видел страшный разрушительный эффект на характер волка, который заглядывал через разбитое стекло, трещины и щели дверей и стен. Я видел унизительные слезы и раскрасневшиеся лица тех, кто впервые был вынужден просить. Это было в точности как у моих знакомых, которые впервые были брошены в тюрьму. Достаточно было одного взгляда, чтобы сказать мне, получали ли они «благотворительность» раньше, ибо всегда есть дух привыкания к «позору», точно так же, как в том, как заключенный относится к ситуации, если он ранее «отсидел».

Говорят, маленькие дети говорят правду, когда мужчины и женщины лгут. Я видел, как отец и мать, в надежде сделать убедительную просьбу, чтобы не провалиться в получении необходимой еды и топлива, лгали, отвечая на мои многочисленные вопросы, или, возможно, оставались уклончивыми, но часто маленький ребенок рядом, осознавая практикуемый обман родителя, говорил правду. Затем следовал суровый взгляд упрека от родителя или внезапное изгнание из комнаты. Безрадостный дом, голодающий дом сеял семена преступности. Я был ангелом-разрушителем. Я шантажировал своих беспомощных жертв, заставляя их быть нечестными, точно так же, как полицейские в штатском или в форме шантажируют бедных белых рабынь из квартала «красных фонарей» и бездомных, безработных людей на улице.

В своих ежедневных расследованиях я видел дипсомана, умоляющего о помощи, но этот город не предлагал убежища для таких, как он, кроме городской и окружной тюрьмы. Я видел бедного больного туберкулезом, цепляющегося за нить жизни, умирающего от недоедания, который, возможно, мог бы поправить свое здоровье при других обстоятельствах. Я видел сотни сильных, выносливых мужчин, требующих по божественному праву жизни предметов первой необходимости. Я видел мать, страдающую от лишений, которая не видела будущего и была без надежды, чья душа и тело пульсировали жизнью нерожденного младенца, чье требование было больше, чем отдельная жизнь человека, — требование божественного права материнства. И снова я увидел видение — общий вид частных и общественных учреждений, как благотворительных, так и исправительных, которые были в городе и которые были переполнены из-за бедности. Затем пришло мое роковое видение — мой визит на Ферму для бедных.

Величайший город штата обычно является источником, лагерем вывода для всего штата. Когда несчастные становятся бездомными, беспомощными и нуждающимися, они стекаются в столицу. Бремя иждивенцев всего штата таким образом ложится на этот конкретный город и округ. Я видел огромное количество людей, которым отказали у дверей Дома для бедных из-за его уже переполненного состояния, которые затем были вынуждены эксплуатировать общину другими способами ради права на существование. Я видел в туберкулезном отделении двадцать пять человек на всех стадиях болезни, и все же ни один из них не был уроженцем штата. Некоторые были в штате всего три недели. Они представляли каждую часть нашей страны. Не было абсолютно никаких положений, сделанных этим городом, округом или штатом для нуждающейся, больной туберкулезом женщины или девушки. Я уже постоянно слышал в домах нуждающихся жалобный крик бедняков, которые страдают и ждут, надеясь вопреки надежде на жизнь и здоровье, прося в одном мощном, подавленном рыдании Национальный туберкулезный санаторий, учреждение, которое должен иметь каждый штат к западу от реки Миссисипи.

В отделении для слепых этого традиционного места для тех, кто промахнулся (многих из них — пионеров, которые рубили бревна, держали плуг и прокладывали тропы с 59-го по 85-й год), я видел двадцать слепых, тринадцать из которых ослепли в результате шахтных аварий, смотрящих вперед в темноту, всегда в темноту, в поисках дома, который не имеет клейма благотворительности, позора Дома для бедных. В поисках дома, который принадлежит им по наследству, и каждый из них — уроженец штата, которому Уинфилд Скотт Стрэттон, мультимиллионер, горнопромышленник и филантроп, оставил десять миллионов долларов на строительство и содержание десять лет назад! Он оставил их в руках трех чрезвычайно богатых доверенных друзей, чтобы они выполнили его пожелания, которые живут и обитают во дворцах среди прекрасного окружения, и до сих пор не построено ни одного дома, а тем временем кладбище этого последнего пристанища, Дома для бедных, становится все более усеянным свежевырытыми могилами. Деньги, принадлежащие этим беспомощным гражданам-пионерам, которые заработали их правом перенесения трудностей и тяжелого труда, деньги, принадлежащие трудолюбивым людям штата и людям, все еще находящимся в строю, — эти деньги отрицаются, в то время как народ в целом перегружен налогообложением для поддержки монархических, унаследованных учреждений — бремя, от которого они не могут получить облегчения. Это видение истины, брошенное на холст прогресса и человечности, принудительно применимо к каждому западному штату в его призыве к разумному и гуманному сохранению своих граждан и, в частности, гражданина-наемного рабочего. И хотя эти несколько страниц могут лишь намекнуть на открывшуюся истину, они говорят о действиях Национального правительства по размещению наших людей на землях и возведению национальных учреждений для наших страдальцев от «белой чумы». За кооперативные отрасли справедливости людьми и для людей; за государственную собственность на все коммунальные услуги и государственные учреждения для наших несчастных, глядя на рассвет того радостного, нового дня, свет которого начинает пробиваться через прессу этой страны. В Денвере и многих других западных городах существует движение за лучший и более великий Запад. Уже в новом видении для штата Колорадо они вывели гражданина из-за каменных стен и железных решеток. Города создают муниципальную работу для временно безработного человека, что рука об руку с Муниципальными домами экстренной помощи — просто чтобы пережить трудный момент. Несовершенным и неполным, каким бы ни было его экспериментальное начало, кто может отрицать пробуждение совершенной цели к совершенному концу? Нет такой стены предрассудков или эгоизма, амбиций или неестественной жадности, которую можно было бы построить, чтобы преодолеть эти аргументы. Эти потребности должны быть удовлетворены и будут удовлетворены. Ни одно правительство не может устоять, если оно не основано на Божьих управляющих законах человечности.

ПРИЛОЖЕНИЕ Муниципальные дома экстренной помощи против Благотворительных ночлежек

В надежде, что история, содержащаяся на этих страницах, была записана не напрасно, автор просит предложить несколько предложений относительно Муниципальных домов экстренной помощи. Если они не будут правильно построены и правильно управляемы, они могут оказаться хуже, чем бесполезными. То, что потребность велика, никто не может отрицать, и учреждение должно быть строго для цели удовлетворения этой потребности. Предложения, содержащиеся в следующих абзацах, могут решить некоторые из трудностей, с которыми сталкивается город, желающий построить учреждение, такое как того требует ситуация.

ПЕРВЫЙ ШАГ.

В каждом штате Союза законодательный орган должен принять законопроект, дающий городам право, в рамках местного самоуправления, возводить и содержать Муниципальный дом экстренной помощи. Каждый город должен принять постановление о создании и содержании таких Муниципальных домов экстренной помощи, и бюджет города должен содержать ассигнования на его содержание, основанные на тех же причинах, по которым ассигнования предоставляются на работу Департамента здравоохранения, Департамента полиции или любого другого Департамента муниципального правительства.

Постановление, которое должно быть принято городским советом, должно создать и развить систему, которая даст защиту и возможность каждому честному странствующему гражданину во время пребывания в поисках работы в общине.

В городах Нью-Йорк и Бостон из государственной казны выделяются ассигнования на содержание и обслуживание их Муниципальных домов экстренной помощи. В Чикаго создан специальный бюджет, который добавлен к ассигнованиям Департамента полиции. Правильнее было бы добавить его к Департаменту здравоохранения.

ВЕЩИ, КОТОРЫХ СЛЕДУЕТ ИЗБЕГАТЬ.

Муниципальный дом экстренной помощи не должен быть спроектирован как учреждение для зарабатывания денег, а лишь для обеспечения крова и еды для мужчин и женщин, которые кажутся временно нуждающимися. Если окажется, что те, кто требует крова в Муниципальном доме экстренной помощи, страдают каким-либо физическим заболеванием, обязанностью его управляющего должно быть перевести таких лиц в больничное отделение, которое может быть частью Муниципального дома экстренной помощи, или в городскую или окружную больницу, где каждый мужчина или женщина могут быть тщательно излечены от любого заболевания, которое привело их в бедственное положение или делает их неспособными выполнять любую работу, чтобы сделать существование возможным. Ум общества просвещается, чтобы увидеть, что приспособление индивидов к подходящей среде должно быть быстро, но научно предпринято. Если они непригодны, они должны, если возможно, быть сделаны пригодными. Идея, кажется, зарождается, что постоянная непригодность должна быть встречена постоянным приспособлением.

ЗАЩИТА ОБЩЕСТВА.

На данный момент Муниципальный дом экстренной помощи стоит, или, скорее, должен стоять, с одной стороны, как звено в цепи правительственных учреждений, не только как общественная политика и агентство, которое поддерживает индивида, который либо терпит неудачу в жизни, либо вынужден быть одним из рядов нуждающихся людей из-за экономических условий, но как учреждение, где можно получить временное облегчение по правам гражданства. С другой стороны, он должен стоять на защите общества от деградаций, раздражений и проступков индивида, который таким образом был бы обузой для своих ближних и для общества в целом. Другими словами, Муниципальный дом экстренной помощи должен быть тем, который поддерживается и управляется строго муниципалитетом как правительственное учреждение. Это должно быть местом для передышки для мужчины или женщины без работы, убежищем для удовлетворения непосредственных потребностей, больницей в определенных случаях болезни, приютом в случае нищеты.

ОСНОВЫ УСПЕХА.

Автор считает, что есть два фактора, существенных для успеха Муниципального дома экстренной помощи; во-первых, сотрудничество всех государственных департаментов в городском правительстве, и во-вторых, сотрудничество самой общественности. Когда из-за политики было трудно внедрить улучшения и прогрессивные идеи в муниципалитете для облегчения временно нуждающихся, стало обычаем рекомендовать религиозные или частные благотворительные организации для управления учреждениями, предоставляющими помощь. Но никто не может подвергнуть сомнению успех и потребность в Муниципальном доме экстренной помощи, кто желает исследовать удивительный успех Муниципальной ночлежки Нью-Йорка и Муниципальной ночлежки Буффало. Они проводятся строго под городским и окружным надзором и управлением. Поскольку такие результаты, как были получены в Нью-Йорке и Буффало, и которые могут появиться в любом крупном городе под общественным управлением, почему другие города должны сомневаться в популярности и успехе Муниципального дома экстренной помощи под таким управлением или сомневаться в его преимуществах перед теми, которыми плохо управляют религиозная и частная благотворительность, последняя нередко управляется ради прибыли?

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ АССИГНОВАНИЙ.

Жители наших городов вправе ожидать и должны настойчиво требовать от своих государственных чиновников, чтобы средства, расходуемые на муниципальную «благотворительность», были грамотно распределены, гибки в применении и основывались на разумных, научно обоснованных выводах и всесторонних, исчерпывающих экспериментах.

Можно с уверенностью сказать, что Нью-Йорк занимает первое место среди худших по уровню управления городов Америки. Но когда такой город выделяет ассигнования из своей государственной казны на содержание и управление Муниципальным домом экстренной помощи, не может быть причин сомневаться в мудрости или успехе эксперимента с муниципальной благотворительностью. На самом деле, нам не следует говорить о муниципальной благотворительности; правильнее будет сказать, что город выделяет из средств налогоплательщиков деньги, которые были заработаны теми, кто временно оказался в нужде, — и что те, кто находит приют в таких муниципальных учреждениях, получают помощь лишь в качестве процентов на свои прошлые заработки. Муниципальный дом экстренной помощи не должен рассматриваться как благотворительное учреждение; это учреждение, предоставляющее каждому труженику право на гостеприимство своих сограждан в трудную минуту.

СОТРУДНИЧЕСТВО С ОБЩЕСТВЕННОСТЬЮ.

Если бы так называемые влиятельные и ответственные люди каждого города приложили хотя бы половину тех усилий, которые они сейчас тратят на подписку, управление и рекламу частных благотворительных учреждений, для формирования общественного мнения в пользу создания городом Муниципального дома экстренной помощи с самыми современными условиями, а затем продолжали бы поддерживать с ним консультативные и партнерские отношения, автор без колебаний выразил бы уверенность в том, что преимущества всегда были бы на стороне Муниципального дома экстренной помощи или, по сути, любого другого так называемого благотворительного учреждения, управляемого самим сообществом как государственная функция на принципах сотрудничества.

Нуждающийся мужчина или женщина, вынужденные обратиться за временной помощью в Муниципальный дом экстренной помощи, немедленно попадают под опеку города и могут сразу же получить защитные меры, в которых многие из них остро нуждаются.

СВЯЗЬ С ДЕПАРТАМЕНТОМ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ.

Полезно помнить о том, что научно управляемый Муниципальный дом экстренной помощи не только повышает стандарты других ночлежек в городе, но и требует для максимальной эффективности своего влияния сотрудничества с Департаментом здравоохранения. Фактически, самый гуманный, самый научный и во всех отношениях самый желательный способ управления Муниципальным домом экстренной помощи — это прямое руководство и надзор со стороны городского Департамента здравоохранения, а ни в коем случае не Полицейского департамента. Учреждение имеет дело с людьми, которые выпали из общественной жизни. Бездомного, скитающегося гражданина не следует считать изгоем, человеческим чудовищем, преступником, бродягой и тому подобным, которого нужно затравить до смерти жестокой полицейской системой.

ЧАСТНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ И ДЕПАРТАМЕНТ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ.

Все религиозные, благотворительные и частные ночлежки также должны находиться под строгим контролем Департамента здравоохранения города, чтобы они не стали опасными конкурентами Муниципального дома экстренной помощи, сводя на нет работу, проделанную этим образцовым учреждением. Поскольку их можно содержать при низких стандартах чистоты и порядка, их ищут уставшие, измученные, бездомные рабочие — то есть, когда у них есть деньги! Ни один город не должен мириться с неконтролируемыми местами приюта, где вынуждены собираться люди, где те, кто находит там кров, во многих случаях заражают болезнями деревенских парней, ищущих работу, и преподают им уроки попрошайничества, порока и преступности.

СОТРУДНИЧЕСТВО С ГОРОДОМ.

Все государственные ведомства, особенно Департамент здравоохранения, Департамент общественных работ, Юридический департамент и Департамент труда, должны сотрудничать с Муниципальным домом экстренной помощи. Департамент здравоохранения должен заботиться о физическом благополучии гостей города, Департамент общественных работ должен помогать, предоставляя всем трудоспособным, желающим работать людям достаточно работы на всех муниципальных объектах и выплачивая им prevailing scale профсоюзных ставок заработной платы в соответствующих отраслях. Юридический департамент должен заботиться о бездомных мужчинах и женщинах и защищать их от частной эксплуатации, а прежде всего — ограждать их от неоправданного вмешательства полиции.

ПРОСВЕЩЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОСТИ.

Что касается сотрудничества с широкой общественностью, честные исследователи должны признать подавляющие преимущества во всех отношениях на стороне муниципального управления. Если город содержит и управляет современным Муниципальным домом экстренной помощи, благотворительно настроенных частных жертвователей можно с радостью призвать оставить решение этой проблемы городу. Таким образом, огромное количество благотворительных и квазиблаготворительных учреждений, которые не смогли оказать помощь там, где она была наиболее необходима, перестанут получать поддержку. Именно в этом заключается цель всех муниципальных и правительственных начинаний — твердо и научно взять на себя управление всеми общественными делами, забрав их из рук поверхностных частных организаций, чья неадекватная система вместо пользы нуждающимся приносит много морального вреда.

Крайне желательно, чтобы широкая общественность была пробуждена и просвещена, чтобы понять, что бездомный, скитающийся гражданин нуждается в особом подходе — что он должен, при необходимости, стать объектом экспертной, научно подготовленной заботы, и что общественность должна обеспечить эту научную услугу. Когда общественность будет так просвещена, всех просителей крова, еды или работы (приходят ли они от так называемого «бродяги», «бездельника» или «хобо» у черного хода, или от человека на улице, просящего десять центов, или от представителя Армии спасения на углу улицы, или от других, кто беспорядочно просит пожертвования на так называемые «ночлежки») можно будет безопасно направлять в Муниципальный дом экстренной помощи, где выполняется экспертная работа сообщества и где задача возвышения человечества и улучшения самого общества продвигается правильным путем.

ПРОБЛЕМА В ДРУГИХ СТРАНАХ.

Примечательно, что Закон о бедных в Англии возник в попытке решить проблемы бездомного, скитающегося наемного рабочего. И все же там, как и здесь, число бездомных скорее растет из-за несправедливых социальных и промышленных условий.

Николл приводит следующее, чисто утилитарное утверждение:

«Обычные ограничения, достаточные для сытых, часто бесполезны для сдерживания требований голодных желудков... В таких обстоятельствах может показаться более дешевым наполнить пустые желудки до степени готовности к послушанию, чем заставлять голодающих бедняков уважать ростбиф своих более трудолюбивых соседей. С чисто экономической точки зрения может быть целесообразным безвозмездно удовлетворять потребности трудоспособных лиц, если это можно сделать, не создавая толпы дополнительных просителей».

Этот элементарный экономический совет не был разумно понят ни в Англии, ни в нашей стране. Жители наших городов продолжают наблюдать, как группа людей ест холодный ростбиф своих более удачливых соседей — спокойно наблюдают и не предпринимают никаких действий.

Выдающиеся ученые и авторитеты в экономических, промышленных и правовых вопросах много раз справедливо говорили, что репрессивные меры и враждебное отношение никогда не были и никогда не будут достаточными. Только образовательная, конструктивная, научная работа возобладает. Религиозные и благотворительные организации и общества могут просить о полицейском контроле и надзоре, а также о подавлении бродяжничества в наших городах, но бездомные и скитающиеся наемные рабочие будут накормлены, потому что у нас есть данная Христом общая человечность.

ЖЕНСКИЙ ВОПРОС.

Говорят, что вопрос о «бродягах», вопрос о бездомных, голодных, скитающихся наемных рабочих — это женский вопрос. Так и есть. Но что сделало его таковым? Он стал женским вопросом из-за безразличия и невежества наших сообществ, которые не предусмотрели ничего для мужчин и мальчиков, женщин и девочек, которые голодны и бездомны.

Женщины, как и мужчины, представляли совесть наших сообществ в плохой манере, в самой опасной манере, в преступной манере, ибо они создали почти столько же «бродяг» своей мелкой благотворительностью, сколько человек, дающий десять центов на улице на ночлег. Женщины должны знать, как и мужчины, что у черного хода или на улице мы не можем поступить правильно. Мы можем дать лишь неадекватную помощь. Мы можем лишь столкнуть человека вниз по лестнице человеческого достоинства до уровня паразита.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД.

Давайте посмотрим на это дело исторически. Мы обнаружим, что нищий Средневековья находился в таком же отношении к обществу, как современный «бродяга», бездомный, скитающийся наемный рабочий. Один существовал, а другой существует из-за определенной сентиментальности, которая позволяет одной группе людей жить за счет труда другой группы. В средневековые времена общественная помощь была сосредоточена в монастыре, а со времен Генриха VIII эту функцию взяло на себя государство. Монастырь заботился о средневековом бродяге. Пусть современное государство цивилизации двадцатого века (если мы можем так назвать наше время) заботится о его потомке, бездомном, скитающемся наемном рабочем, и лечит его, точно так же, как оно заботится о других нуждах людей в соответствующих сообществах.

Чтобы быть логичным, каждый американский город должен содержать Муниципальный дом экстренной помощи для скитающегося гражданина, бездомного наемного рабочего, чтобы завершить систему государственных учреждений и агентств, занимающихся нуждами современного сложного общества.

ПРАВОВОЙ АСПЕКТ.

По праву и по закону в Америке так называемые Смотрители за бедными, Советы по благотворительности и исправительным учреждениям обязаны по своему усмотрению оказывать помощь бездомным и нуждающимся. Во многих городах они выполняют этот долг по отношению к временно нуждающимся и бездомным мужчинам, любезно позволяя им укрываться в антисанитарных, унизительных полицейских участках, кормиться водными похлебками, спать в темном, кишащем паразитами углу, откуда их утром выгоняют. Возможно, это действует согласно их усмотрению, но результат показывает, что неразумно наделять властью частных лиц, которые не только не знают, какое зло они приумножают, но и вряд ли могли бы поступить иначе, если бы знали.

Исторически каждый современный город должен содержать Муниципальный дом экстренной помощи. Логически он обязан это делать. Юридически он должен это делать. Пусть это больше не будет женским или мужским вопросом, а нашим вопросом, вопросом городов. Давайте все скажем, что в каждом сообществе для бездомного, скитающегося наемного рабочего должен, нет, обязан быть достойный, современный, санитарный приют, подходящая еда, место, где сообщество может оказать индивидуальное, дифференцированное, научное лечение, где есть возможность получить подходящую работу, чтобы сделать достойную жизнь возможной.

МОРАЛЬНЫЙ ДОЛГ.

Пусть каждый тогда сделает своим долгом взывать к гражданской гордости женщин и мужчин сообщества. Пусть жители города проинструктируют своего мэра и городской совет или сами изберут мужчину или женщину для контроля за управлением и содержанием Муниципального дома экстренной помощи, обладающего честностью, ресурсами, места для мудрого и научного обучения. Тогда, и только тогда, женщины наших городов смогут закрыть свои двери, мужчины — свои кошельки, и с гордостью указывать на Муниципальный дом экстренной помощи, который в каждом американском городе является таким же необходимым и фундаментальным учреждением, как сама больница. Фактически, это человеческая психологическая больница, поставщик экономического улучшения, находящийся в пределах ворот и приветственной арки каждого города.

Название учреждения значимо — Муниципальный дом экстренной помощи. Как ворота общественной системы учреждений, он должен стоять всегда открытым и готовым принять бездомного, скитающегося наемного рабочего, который может потребовать его гостеприимства. Из него он или она может выйти к оплачиваемому труду, к экономическому, социальному и промышленному улучшению, которое идет на пользу всему человечеству.

КАКИМ ДОЛЖЕН БЫТЬ МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ДОМ ЭКСТРЕННОЙ ПОМОЩИ ДВАДЦАТОГО ВЕКА

На следующих страницах автор желает подробно изложить главные цели, задачи и принципы, на которых должен содержаться образцовый Муниципальный дом экстренной помощи двадцатого века:

I. Он должен предоставлять бесплатно, в гуманных и санитарных условиях, еду, ночлег и ванну, с четким указанием на такую немедленную помощь, которая необходима любому мужчине или мальчику, женщине или девочке, или даже семьям, оказавшимся в затруднительном положении в городе, где он расположен, а также выздоравливающим из больницы. Он должен быть способен предоставить работу трудоспособным мужчинам и мальчикам, женщинам и девочкам, обеспечить их предметами первой необходимости и сделать возможным для них стать экономически независимыми в будущем. Это должно быть главной целью, задачей и принципом, на которых основывается содержание образцового Муниципального дома экстренной помощи двадцатого века.

Все соображения о причинах, все усилия по обеспечению соблюдения закона или реформе законодательства вторичны по отношению к этому первому долгу — обеспечению гуманного распределительного центра для научного, систематического и разумного распределения промышленных, экономических и социальных человеческих отходов, которые собираются и рассеиваются из сезона в сезон в городских центрах Америки и постоянно стремятся перерасти в праздность, порок и преступность. Хотя требования к этому человеческому распределительному центру будут немалым бременем для соответствующих муниципалитетов, Муниципальный дом экстренной помощи будет прежде всего учреждением социального обслуживания, собирающим и регулирующим весь человеческий ресурс города для взаимной выгоды сообщества или тех, кто ему служит, и индивида, которому оказывается услуга.

Эта идея соединения, самым прямым образом, социальной силы сообщества с индивидуальной слабостью оказавшегося в беде мужчины или мальчика, женщины или девочки, будет первой целью Муниципального дома экстренной помощи двадцатого века. Для содействия этой цели его расположение должно быть легко доступным для района ночлежек города. То, что здание должно быть санитарным и огнеупорным, еда — здоровой и питательной, кровати — удобными и чистыми, по одному человеку на кровать, а не «двухъярусные», — это само собой разумеющиеся вещи. Изолятор для особых случаев, таких как мужчины, страдающие от алкоголизма, безумия, венерических заболеваний и т. д., является первостепенной необходимостью.

Должна использоваться система регистрации по карточкам, каждая карточка дает с первого взгляда значимые факты, такие как имя, возраст, место рождения, род занятий, физическое состояние, рекомендации, место жительства, ближайший родственник или друг, количество ночлегов, решение по делу и т. д. Эта карточка должна заполняться самим заявителем, чтобы посетитель не был унижен допросом тюремного или благотворительного характера. Регистрационный клерк должен быть человеком здравого суждения, человеком чести, с психологической подготовкой, чьи действия всегда должны руководствоваться твердыми, но справедливыми и человечными мотивами. Тщательное физическое обследование каждого заявителя и исследование способностей каждого заявителя должны во всех случаях проводиться разумно.

Одежда каждого посетителя, включая шляпу и обувь, должна тщательно фумигироваться каждую ночь. Все посетители должны ежедневно принимать ванну, и должны использоваться только душевые.

Комплексное физическое обследование каждого посетителя должно проводиться компетентными экзаменаторами под руководством врача Департамента здравоохранения города. Все необходимые операции, запасы простых медикаментов, очки, костыли, бинты, бандажи, фактически вся экипировка и дальнейшее лечение, если это необходимо для здоровья и комфорта посетителя, должны предоставляться бесплатно. Запись о фактическом физическом состоянии каждого посетителя должна быть сделана на его регистрационной карточке после первого обследования, и любые изменения с этого момента должны отмечаться на ней по мере их возникновения. Все случаи инфекционных или хронических заразных заболеваний вирусного характера должны немедленно направляться в изолятор. Точность и забота этого отдела имеют непосредственное значение для здоровья всего сообщества и абсолютно необходимы для эффективного и успешного управления Домом.

Каждому посетителю должна быть предоставлена абсолютно чистая ночная рубашка и пара тапочек. Спальни должны во всех случаях быть удобными и тихими, разговоры, чтение и курение в них строго запрещены.

Утренний подъем должен быть дан вовремя, чтобы позволить каждому посетителю одеться к завтраку и быть отправленным на работу, если он или она способны, вовремя для дневной работы. Посетители, желающие найти работу в городе, где расположен Муниципальный дом экстренной помощи, должны выстроиться в очередь и пройти мимо суперинтенданта для распределения в соответствии с фактами каждого дела, четко изложенными на каждой карточке учета, относительно физического состояния, способностей и желаний каждого заявителя на работу. Это суть министерства и администрации Муниципального дома экстренной помощи двадцатого века. Требуются ясновидящие, гуманные, находчивые, определенные, решительные действия, и если это требование не будет встречено с научной точностью, с разумным систематическим применением, вся служба потерпит неудачу.

Суперинтендант будет иметь перед собой карточку учета каждого посетителя, содержащую его первоначальную историю, отчет о его физическом состоянии, роде занятий и такие другие важные факты, которые могли быть обнаружены в ходе его отношений с Домом. Немедленно под рукой будут ресурсы по трудоустройству на этот день, название и адрес каждого штаба профсоюза, каждой благотворительной ассоциации, каждого диспансера и больницы, городские и деловые справочники, железнодорожные и фабричные справочники с именами и адресами соответствующих суперинтендантов, под чьей юрисдикцией может находиться наем рабочей силы. Таким образом, суперинтендант будет способен к разумному сотрудничеству со всеми агентствами, государственными и частными, которые могут служить различным нуждам оказавшихся в беде мужчин и мальчиков, женщин и девочек, которых он должен распределить и направить на путь к независимой, экономической полезности в сообществе.

Мужчины и женщины всех возрастов, национальностей, профессий, несчастий стоят перед суперинтендантом, и с ними нужно обращаться определенно, но мудро, после быстрого осмысления нужд посетителя, его карточки учета и имеющихся ресурсов. Никакой более высокий тест не может быть сделан человеческому суждению, мужеству, правильному чувству, ресурсу и здравому смыслу.

Именно в этой решающей точке управления Муниципальным домом экстренной помощи одна черта образцового дома выделяется с командным значением. Это Бюро по трудоустройству. Ежедневная возможность для оплачиваемой работы — это правая рука наиболее эффективного распределения и единственный подлинный рабочий тест. Можно ли это гарантировать или нет в любом данном городе, никто не может сказать, пока это не было справедливо применено и опробовано. Когда ресурсы по трудоустройству любого города тщательно организованы, если все еще остаются мужчины в значительном количестве, способные и желающие работать, которым нельзя дать оплачиваемую работу и которые должны страдать от принудительной праздности в течение значительного времени, тогда, и только тогда, мы узнаем, что нынешний промышленный порядок абсолютно сломлен. После того, как все оплачиваемые рабочие места были тщательно использованы, приходящие из частных ресурсов, соответствующие муниципалитеты должны немедленно поставить на работу всех трудоспособных, желающих работать наемных рабочих на муниципальной работе всех видов, за которую город должен платить им достойную, прожиточную заработную плату, или, скорее, преобладающую шкалу профсоюзных ставок заработной платы в соответствующих профессиях.

В этой стране растет число людей — тихих, трудолюбивых, глубоко мыслящих, простых людей, которые полны решимости знать факты нашей современной промышленной и социальной системы, и, наслаждаясь плодами этого нынешнего порядка, полны решимости защищать его от нападок. Они также намерены изо всех сил стремиться к исправлению любых несправедливостей, которые могут быть доказаны. Муниципальный дом экстренной помощи поможет снабдить этих людей реальным знанием условий в преступном мире, где миллионы честных, трудоспособных мужчин и женщин вынуждены проводить свои жизни в принудительной экономической праздности и бесполезности.

Одним из наиболее значимых показателей силы Муниципального дома экстренной помощи является длина и глубина его поискового влияния. Его крючки достигнут самого дна человеческой канализации, в темных каналах жизни, совершенно неизвестных «другой половине» нашего человеческого общества. Не умаляя блестящей работы других помогающих агентств в соответствующих сообществах, нельзя отрицать, что их влияние, их крючки помощи висят слишком высоко, чтобы поймать многих достойных людей среди огромной армии скитающихся граждан, которые находятся в самой острой нужде. «Притоны», «пивные» и «бесплатные ночлежки» получают во много раз больше человеческого дрейфа, чем благотворительные бюро, миссии и рабочие дома. Это видится неизбежным, когда условия правильно поняты.

Человечество только начинает понимать и ценить вечную истину той великой фразы из совершенной молитвы Агура: «Накорми меня пищей, удобной для меня», и одного из величайших изречений в Евангелии Царства: «Ибо я был голоден, и вы дали мне есть; я жаждал, и вы напоили меня; я был странником, и вы приняли меня; я был наг, и вы одели меня».

Оказавшемуся в беде мужчине или мальчику, женщине или девочке нужна еда, кров и прямое, находчивое решение проблем его или ее человеческой жизни в первую очередь. После этого, если вы обладаете искренностью, верой и ясным видением, может быть вашей привилегией говорить с ним или ней, с контролирующей силой, о служении и послании Сына Человеческого.

Сочувствующий читатель может вполне спросить: «Как оказавшиеся в беде мужчины и мальчики, женщины и девочки узнают о существовании Муниципального дома экстренной помощи, и что побудит несчастную женщину или девушку принять его альтруистическое, гуманное, но энергичное гостеприимство?»

Ответ прост. Уже было обнаружено, что одна из главных санкций, одна из главных целей муниципального руководства такой работой — это быть муниципальным предприятием, частью городской администрации, крылом ее многообразных государственных функций, оно наиболее эффективно бросает вызов сотрудничеству всех государственных органов. Самым первым шагом, следовательно, в этом обязательном муниципальном сотрудничестве будет закрытие полицейских участков, этих унизительных и антисанитарных адов нашего варварского века, для странствующих или местных тружеников, которые были либо «забраны» полицией, либо вынуждены искать ночлег, и обеспечение всех таких заявителей билетами на вход и указаниями в Муниципальный дом экстренной помощи. Это частично освободит полицейские участки наших городов от одной из их самых неприятных обязанностей, выполнявшейся в прошлом без каких-либо адекватных средств и в условиях, которые не только оскверняли участки, но и унижали нуждающихся посетителей, тем самым поощряя бродяжничество, преступность и порок, создавая болезни и, во многих случаях, вызывая преждевременные смерти.

Второй ответ на вопрос заключается в том, что каждый полицейский будет обязан иметь при себе запас билетов Муниципального дома экстренной помощи в кармане, чтобы давать их всем лицам, обнаруженным в нужде, и тем, кто найден просящим милостыню. Они должны сопровождаться предупреждением, что он или она не должны просить милостыню из-за последствий, и что город позаботится об их денежных потребностях. Никакому полицейскому офицеру не должно быть позволено вмешиваться или подвергать опасности свободу любых таких временно нуждающихся людей. Все железнодорожные станции должны иметь на видном месте рекламу Дома, привлекая внимание оказавшегося в беде путника к его существованию и местоположению. Такие уведомления окажутся благословением для них и экономией для сообщества. Все газеты должны сотрудничать с городскими властями в печатании в колонке «объявлений о вакансиях» факта существования такого Муниципального дома экстренной помощи, его местоположения и возможных должностей, которые могут быть заполнены путем обращения к суперинтенданту.

Самым важным шагом должно быть предоставление каждому бездомному мужчине или мальчику, женщине или девочке, которые могли быть освобождены из исправительного дома, из тюрем, больниц или других учреждений, гостеприимства Муниципального дома экстренной помощи, тем самым обещая поддержку и добрую волю города обеспечить ему еду, кров, возможность для честной работы или право, на период, наслаждаясь гостеприимством города, осмотреться для такой работы, которую он или она может предпочесть.

Никто, кто претендует на просвещенное мнение по предметам такого характера, больше не верит, что арест и заключение в исправительное или карательное учреждение является окончательным ответом на социальные обязательства сообщества от имени так называемого случайного бродяги, скитающегося гражданина, странствующего наемного рабочего или мелкого преступника, как их ошибочно называют. Может быть правдой, возможно, что трех- или шестимесячное тюремное заключение является единственным доступным в настоящее время средством для «выпрямления пьяницы» или изгнания какого-то «злого духа» из сердца молодого человека. Но в лучшем случае это очень опасное лекарство, и, конечно, когда общество оставляет мужчину или мальчика, женщину или девушку у тюремных ворот после тюремного заключения большей или меньшей продолжительности и говорит ему или ей устраиваться, каждому за себя, как они могут, это просто приглашение и поощрение к бродяжничеству, пороку, преступности и аморальности.

Последним важным шагом в этом обязательном муниципальном сотрудничестве должна быть прямая атака на «пивные», «бесплатные ночлежки» и «притоны», определенные дешевые ночлежки и миссии. Продолжение кампании против бродяжничества путем неизбирательных рейдов на такие курорты доказало свою жалкую неудачу. Если нет другого бесплатного, доступного и пригодного места для бездомного и нуждающегося мужчины, мальчика, женщины или девочки, они просто найдут другой центр, и последний может быть хуже первого. С другой стороны, поняв и обеспечив фактические нужды временно безработных бездомных, мы отрезали базу злых поставок «армии нищих» через использование билетов в современный Муниципальный дом экстренной помощи и сотрудничество всех других муниципальных департаментов и широкой общественности. Тогда, и только тогда, современное христианское сообщество может нанести эффективный окончательный удар по этим вербовочным станциям порока, аморальности, преступности и болезней.

Интеллектуальная, научная, систематическая и централизованная кампания гласности должна непрестанно проводиться для этого Бесплатного дома. Бесплатные билеты направления и входа должны постоянно распространяться через братские и благотворительные общества, профсоюзы, учреждения, отели, бизнес-офисы, церкви, клубы, домохозяек, железнодорожных кондукторов, тормозных кондукторов и других чиновников и граждан. Как только станет общеизвестно, что каждый заявитель, без исключения, абсолютно уверен в здоровой еде и санитарном приюте бесплатно, с такой помощью на следующее утро, какая требуется его нужде, сотрудничество гуманной общественности будет немедленным и постоянным. В этой кампании за гласность ежедневная пресса, через новостные статьи и редакционные комментарии, должна быть самым мощным союзником для расширения услуги нуждающимся.

Два жизненно важных соображения администрации теперь требуют нашего внимания. Одно — это вопрос произвольного ограничения количества ночей, в течение которых один из этих несчастных, бездомных, скитающихся наемных рабочих может оставаться и наслаждаться гостеприимством города. Другое — это вопрос так называемого рабочего теста, так часто запрашиваемого благотворительными организациями.

Эту, величайшую из всех проблем, стоящих перед Муниципальным домом экстренной помощи, мы должны встретить мужественно в стремлении продемонстрировать ее практичность для социального обслуживания. Либо во имя Христианского Братства, сочувствия к несчастному человечеству, или других высоких и святых чувств, люди склонны к «ханжеству». Поэтому они эксплуатируют учреждение, или во имя предотвращения пауперизации, сохранения самоуважения человека, бизнес-администрирования и других подобных высокопарных терминов, учреждение тонко эксплуатирует своих подопечных. Это кажется определенным: произвольный, массовый метод обращения с людьми всегда и везде является неправильным и бесчеловечным.

Образцовый Муниципальный дом экстренной помощи не должен иметь произвольного ограничения по времени на продление своего гостеприимства нуждающимся. Несправедливость такого ограничения проявляется в таких случаях, как случай посетителя, страдающего от ушиба, раны, сломанной руки, поврежденной ноги, — того, кто ожидает денег от друзей, или транспорта домой, или в место, где предлагается работа, или наступления первого дня выплаты зарплаты после восстановления в промышленности. Также никакой Муниципальный дом экстренной помощи не должен иметь этот бесчеловечный, расточительный, грабительский рабочий тест. Аргументировать или рассуждать, что поскольку сто или более мужчин и мальчиков выстроились перед столом в пять часов утра, они одинаковы из-за факта получения ночлега и двух приемов пищи и что, следовательно, каждый одинаково должен сделать три часа работы на куче дров, или на городских улицах, — это, мягко говоря, не только ненаучная, но и бесчеловечная эксплуатация. В каждой такой группе будет найдена не только широкая разница в ресурсах и нуждах, но и более широкая разница в людях. В такой группе будут способные, искренние, трезвые и желающие работать рабочие, вытесненные промышленным спадом, беспорядками или изобретениями; все классы случайных рабочих, между работами; мальчики, ищущие свое счастье; жертвы детского труда; инвалиды, больные и престарелые промышленные и социальные отходы; бездельники и часто заблудшие из высших слоев профессиональных преступников. Все они бросают вызов интеллектуальной и находчивой дискриминации. Конечно, истинный интерес сообщества, как и интерес несчастного, скитающегося гражданина, лучше всего обслуживается немедленной отправкой мужчин, способных и желающих работать, на оплачиваемую работу; отделением мальчиков нежного возраста от этого человеческого дрейфа и отправкой их домой или на постоянную, прибыльную работу для безопасности их будущего; направлением больных, немощных или престарелых в такие учреждения, которые лучше всего послужат их нуждам.

Личный опыт автора и наблюдения за массовым рабочим тестом в действии, как он видел его в различных религиозных и благотворительных ночлежках по всей стране, кажутся оправдывающими следующее утверждение:

Первое. Достойный, средний посетитель Муниципального дома экстренной помощи будет работать усердно. Те, кто скован привычками порока, будут уклоняться. Калеки, больные и престарелые будут просто «отбывать время». Это приводит к тому, что самый подходящий человек в группе эксплуатируется в пользу наименее подходящего, и к возложению на плечи тех членов сообщества, которые наименее способны нести это бремя, части благотворительного расхода на некомпетентных и недостойных.

Второе. Кажется, мало оснований для идеи, что массовый рабочий тест сохраняет самоуважение человека. Напротив, условия его применения таковы, что они всегда должны быть более или менее унизительными, и он неизменно действует, чтобы удерживать вместе хорошие и плохие элементы группы, к неизбежному вреду для хороших.

Третье. Там, где массовый рабочий тест включает некоторую финансовую выгоду для учреждения, лучшие из суперинтендантов становятся менее стремящимися восстановить своих самых плодотворных, самых способных, желающих работать посетителей в оплачиваемой индустрии.

Четвертое. Как показатель характера, рабочий тест почти бесполезен. Люди обычного смысла видят сквозь тонкую маскировку утверждения, что он помогает сохранить их самоуважение, и распознают его истинные черты как тонкую эксплуатацию, которая лишает их возможности получить оплачиваемую работу на этот день, или как карательную услугу, чтобы предотвратить их частое возвращение.

Пятое. Быстрое ухудшение даже довольно хороших рабочих через привыкание к низкому стандарту жизни за счет благотворительных взносов, которые уменьшают экономическое давление и, кажется, предлагают побег от законных затрат жизни, очевидно каждому вдумчивому наблюдателю. Тяжелые времена и пустой желудок делают легким подчинение доброй эксплуатации дровяного склада «ночлежки». Потеря самоуважения забывается в облегчении от необходимости пытаться играть роль человека в промышленном порядке, пока человек, который был независимым, способным, желающим, но несчастным наемным рабочим, не превращается в полупаразита — индивида особого характера, человека, чье лицо знакомо только благотворительным работникам и благотворительно настроенной общественности.

Суммируя эффект этих двух произвольных массовых ограничений, кажется, что они действуют всегда во вред службе и терпятся по одной из трех причин. Первая заключается в том, что они обеспечивают некоторый контроль над количеством и возвращением посетителей. Вторая заключается в том, что они обеспечивают тонкое средство эксплуатации беспомощных мужчин для финансовой выгоды учреждений, и третья — что учреждение тем самым избегает обязательств дифференцированного и эффективного распределения.

Мистер Рэймонд Робинс, первый суперинтендант Чикагского муниципального ночлежного дома, в обоснование вышеприведенного аргумента говорит:

«Может быть хорошо сказать, что Чикагский муниципальный ночлежный дом начал операции с обоими ограничениями в силе. Трехдневный лимит и три часа работы ежедневно от каждого трудоспособного постояльца требовались правилами. Опыт и наблюдение за результатами применения этих ограничений в Чикаго и других городах убедили администрацию, что они были жестокими и несправедливыми. Замена бюро по трудоустройству, эффективное сотрудничество с другими благотворительными и исправительными агентствами и ежедневное дифференцированное распределение позволили Чикагскому муниципальному ночлежному дому полностью отменить оба ограничения. Эта замена не только не привела к переполнению дома или увеличению числа человеческих паразитов, которые ищут его гостеприимства, но, напротив, доля достойных мужчин неуклонно росла при новом режиме. «Чикагская система» обеспечивает еду, ночлег, ванны и распределение для максимум двухсот постояльцев ежедневно при ежегодных затратах для муниципалитета в десять тысяч долларов».

В заключение, пусть будет понято, что ключевое слово для успешного управления образцовым Муниципальным домом экстренной помощи — это сотрудничество — сотрудничество во внутреннем управлении, сотрудничество во всех внешних отношениях, сотрудничество со всеми существующими агентствами для человеческого обслуживания, сотрудничество для создания новых, когда они время от времени оказываются необходимыми; сотрудничество со всеми другими городами-побратимами и штатами в создании корпуса одобренной информации и законодательства на самых широких принципах человечности, для службы помощи скитающемуся гражданину, безработным массам, устранения причин, улучшения условий и исправления несправедливостей по всему миру.

Стоя как коллективное социальное действие всего народа для честного и научного выполнения коммунального обязательства перед изгоем, скитающимся, безработным наемным рабочим, бездомным мужчиной и женщиной, без особого внимания к расе, классу или секте, не служа никакой частной схеме или скрытому мотиву, Муниципальный дом экстренной помощи двадцатого века будет мощным свидетелем практического выражения в муниципальных администрациях той пробуждающейся социальной совести, которая является растущей надеждой на праведность во всех народах земли.

Ниже приведены предложения для печатных карточек, которые будут использоваться как в качестве рекламы, так и в качестве входных билетов для нуждающихся:

I

ЭТОТ БИЛЕТ ДЕЙСТВИТЕЛЕН ДЛЯ НОЧЛЕГА, ЕДЫ И ВАННЫ В МУНИЦИПАЛЬНОМ ДОМЕ ЭКСТРЕННОЙ ПОМОЩИ (Местоположение)

__________________

Supt.

__________________

Asst. Supt.

Телефон __________

(Обратная сторона)

Город —— содержит Муниципальный дом экстренной помощи для блага всех скитающихся граждан, бездомных и нуждающихся мужчин и мальчиков, женщин и девочек в этом Городе. Ночлег, еда, ванна и другие предметы первой необходимости предоставляются бесплатно каждому заявителю. Ищущим работу предоставляется трудоустройство. Калеки, травмированные, старые или немощные каждое утро отправляются в больницы, диспансеры или дома. Каждый заявитель получает личное внимание суперинтенданта, и после личного расследования его или ее дело решается исключительно на основе установленных фактов. Работа предоставляется в соответствии с желаниями заявителей, и только трудоспособные люди будут отправлены на работу. Всех лояльных граждан Города —— настоятельно просят направлять нуждающихся, бездомных сограждан в Муниципальный дом экстренной помощи с помощью этого билета.

Полномочиями ———

II

ПОЛУЧИТЕ ВАШУ ПОМОЩЬ В МУНИЦИПАЛЬНОМ ДОМЕ ЭКСТРЕННОЙ ПОМОЩИ (Местоположение)

КВАЛИФИЦИРОВАННЫЙ И НЕКВАЛИФИЦИРОВАННЫЙ ТРУД МОЖНО ПОЛУЧИТЬ БЕЗ ОПЛАТЫ ДЛЯ РАБОТОДАТЕЛЯ ИЛИ РАБОТНИКА

Забота о предоставлении мест компетентными людьми

__________________

Asst. Supt.

__________________

Supt.

Телефон __________

В заключение я ссылаюсь на Муниципальный дом экстренной помощи Нью-Йорка как на руководство для технических планов, которые тоже могут быть улучшены и улучшаются по мере того, как мы яснее понимаем этот великий предмет.

КОНЕЦ

Сноски

[A] Автор просит снисхождения за прямые личности, содержащиеся во Введении, которое не имеет ничего общего с призывом автора, и оно просто дано как ответ на многие запросы.

[B] См. письмо рабочего в истории Портленда, Глава xv.

Примечание транскриптора

Таблица ниже описывает различные проблемы, встреченные при подготовке этого текста. Там, где есть другие случаи неправильно написанного слова, предполагается, что это ошибка печатника, и она была исправлена. Другие сомнительные случаи просто отмечены здесь. Слова с дефисом даны так, как напечатаны. Где дефис произошел при разрыве строки, он был удален, если были другие случаи без дефиса.

Написание «Pittsburgh» в Главе XI варьируется. Исторически, конечная «h» приходила и уходила, удалялась и восстанавливалась указом Почтового отделения. Ко времени публикации этого текста она была восстановлена навсегда, но кажется, что написание без «h» все еще имело некоторое хождение.

Слово «lantine» на стр. 115, скорее всего, является искажением «latrine», но было оставлено как есть.

p. 40itiner[e/a]ntCorrected.
p. 54repellantsic.
p. 92floatsamsic.
p. 115lantinesic. ‘latrine’?
p. 116forgetfullnesssic.
p. 119accom[m]odate Added.
p. 123itineratesic.
p. 138occur[r]enceAdded.
p. 146and get my pay.[”]Added.
p. 150not[h]ingAdded.
p. 151[pealing] potatoessic.
p. 161accom[m]odateAdded.
p. 163Tacoma [Woman’s] Clubsic.
p. 178Dietysic Deity.
p. 211vil[l]ageAdded.
p. 228approach[i]ng Added.
p. 245[“flop”/‘flop?’”]Nested quotes.
p. 256Lou[si/is]villeTransposed.
p. 273Pa[c/d]ucahCorrected.
p. 331ap[p]licantsAdded.
 exist[a/e]nceBoth corrected.
p. 346don[e/o]rsCorrected.

"Broke" The Man without the Dime, by Edwin A. Brown: a Project Gutenberg eBook