ЗАЕЗЖЕННЫЕ ШУТКИ БИЛЛА НАЯ: СТАРЫЕ И НОВЫЕ

С новыми иллюстрациями по оригинальным наброскам, фотографиям, заметкам и достоверным источникам, выполненными Уильямсом, Оппером и Хопкинсом.

Билл Най

НЬЮ-ЙОРК

ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЖОНА У. ЛОВЕЛЛА

 1888

CONTENTS

 ЗАЕЗЖЕННЫЕ ШУТКИ: СТАРЫЕ И НОВЫЕ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА. I. — ДОБРОСОВЕСТНЫЕ ПОПЫТКИ РАЗОБРАТЬСЯ С ЗАГАДКОЙ ШЕКСПИРА-БЭКОНА.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА II — КАК В ПРОШЛОМ ГОДУ В РОЩЕ УЭЛЕНА ПРАЗДНОВАЛИ СЛАВНОЕ ЧЕТВЕРТОЕ ИЮЛЯ.

ПООЩРЕНИЕ ЗЕЛЕНЫХ ШУТОК.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА III — БИЛЛ НАЙ ОБНАРУЖИВАЕТ В КОЛОРОУ МНОЖЕСТВО СТРАННОСТЕЙ.

НЕУДОБСТВО НОШЕНИЯ ВИСКИ ПРИ СЕБЕ.

ПРАВИЛЬНЫЙ МАЛЬЧИК.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА IV — БИЛЛ НАЙ НАНЕС КРАТКИЙ ВИЗИТ ПРОФЕССИОНАЛЬНОМУ ЧИТАТЕЛЮ ЗВЕЗД.

НЕБЛАГОДАРНОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СЕРДЦА.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА V — О ФРАНЦУЗСКИХ ШЕДЕВРАХ В АКАДЕМИИ ДИЗАЙНА.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА VI — БИЛЛ НАЙ СТАВИТ ДИАГНОЗ НЕДУГУ ДЕРЕВЕНСКОГО КУЗЕНА.

ЛЮДЕЙ ЧАСТО НЕПОНИМАЮТ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА VII — БИЛЛ НАЙ В РОЛИ ДЖЕНКИНСА ИЗ ПЛЕМЕНИ ЮТОВ.

ВЕРНОЕ СРЕДСТВО ОТ ЖЕЛЧНОСТИ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА VIII — В НЕОСТОРОЖНЫЙ МОМЕНТ БИЛЛ НАЙ ПОПАДАЕТ В ПЛЕН К ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИРЕНЕ.

ДОБРОДЕТЕЛЬ — САМА СЕБЕ НАГРАДА.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА IX — БИЛЛ НАЙ РАССУЖДАЕТ О ФИНАНСОВЫХ ИДЕЯХ ЮНОГО АЙВСА.

АНТИШЛАКОВАЯ ПЕЧЬ-БЕЗУМИЕ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА X — НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ О НАШЕЙ ГОСТИНИЧНОЙ СИСТЕМЕ В ЕЕ НЫНЕШНЕМ ВИДЕ.

СОЧУВСТВИЕ ГРУСТНОГЛАЗЫМ МУЖЬЯМ.

БРАК.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XI — УИЛЬЯМ НАЙ ПОСЕЩАЕТ ОСОБУ КОРОЛЕВСКОЙ КРОВИ С РОДИНЫ БУТЕРБРОДОВ С ВЕТЧИНОЙ.

THAI X DID MOT DU'

СЛОВО ОБЪЯСНЕНИЯ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА — ЮМОРИСТ БЕРЕТ ИНТЕРВЬЮ У ЕГО СВЕТЛОСТИ ГЕРЦОГА В УЛУЧШЕННОМ СТИЛЕ.

КИТАЙСКИЙ НАБОРЩИК.

ИСТИННЫЙ АМЕРИКАНЕЦ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА — XII «КРАСНОРЕЧИВЫЙ СТАРИК».

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XIV — ДОСТОЙНОЕ ИЗВИНЕНИЕ.

СЛАДОСТНОЕ ВЛИЯНИЕ СМЕНЫ ВРЕМЕН ГОДА.

ПОСТУПЬ ЦИВИЛИЗАЦИИ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА. XV — КРУПНАЯ СПЕКУЛЯЦИЯ СВИНИНОЙ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XVI — ПАТРИК ОЛЕСОН.

ВЕСЕННИЕ РАДОСТИ.

БЕЗОБЛАЧНЫЙ ПРИЕМ.

СЛИШКОМ МНОГО БОГА И НИКАКОЙ МУКИ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА. XVII — ТОСКА ПО ДОМУ.

ДОСТОИНСТВО.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XVIII — ИСТИННАЯ ИСТОРИЯ ДАМОНА И ПИФИЯ.

ГЛАВА I.

ГЛАВА II.

ГЛАВА III.

ГЛАВА IV.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XIX — ИСТОРИЯ ПЯТНИСТОГО ХВОСТА.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XX — РОМАНТИКА ПОДКОВЫВАНИЯ ЛОШАДЕЙ.

КАК СОХРАНИТЬ ЗУБЫ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXI — ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА «ЛИХОРАДОЧНОМ ШЕРШНЕ».

ПИКНИКОВОЕ РАСТЕНИЕ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXII — ДРЕВНИЙ БРИК-А-БРАК.

ПОРОШОК ДЛЯ СУСТАВОВ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XIII — ДВУХГОЛОВАЯ ДЕВУШКА.

НАШИ КОМПЛИМЕНТЫ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XIV — ПАТЕТИЧЕСКИЙ ЭПИЗОД В СЕВЕРНОМ ВИСКОНСИНЕ.

СЕКРЕТ ЗДОРОВЬЯ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXV — БИЛЛ НАЙ ПРОБУЕТ СЕБЯ В НОВЕЛЛЕ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXVI — ДОЧЬ БОБ ТЕЙЛ ФЛАША.

БЕЗДЕЛЬЕ ВОКРУГ ДОМА.

ОПЕРЕНИЕ СТРАУСА.

НЕКОТОРЫЕ СЕРЬЕЗНЫЕ МЫСЛИ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXVII — НАШ ВЕЛИКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ДЕВИЗ.

СЕРЬЕЗНЫЙ ВОПРОС.

МЫСЛИ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XVIII — БИЛЛ НАЙ НА ТУРНИРЕ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXIX — СОЦИАЛЬНОЕ ПРОКЛЯТИЕ — ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПЕРЕБИВАЕТ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXX — РАССУЖДЕНИЕ О КОШКАХ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXXI — ВЕЛИКАЯ РЕЧЬ СПАРТАКА.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА — ЖЕНСКОЕ ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО В ВАЙОМИНГЕ.

КОСОЛАПЫЙ ПИТ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА — О ЛАСТОЧКЕ.

СЧАСТЛИВАЯ ТРЕСКА.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXXIV — НОВЫЙ СПОСОБ МАРКИРОВКИ ОДЕЖДЫ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXXV — НЕСЧАСТНЫЙ ЮМОРИСТ.

НОСОВОЙ ПЛАТОК ЛАРАМИ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXXVI — СОДОВЫЕ ОЗЕРА ВАЙОМИНГА.

ДОРОГОСТОЯЩИЙ АРБУЗ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXXVII — ВИДЫ ЧИКАГО.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXXVIII — ШКОЛА ЖУРНАЛИСТИКИ.

СОВРЕМЕННАЯ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА НЕНАДЕЖНА.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XXXIX — НЕКОТОРЫЕ НАУЧНЫЕ ФАКТЫ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XL — СКОРБИ ОДНОНОГОГО ЧЕЛОВЕКА.

ИСТИННЫЙ ПОЭТ ЛЮБИТ УЕДИНЕНИЕ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XLI — ОТКРОВЕНИЕ В ЮТЕ.

ОБРАЗЦОВЫЙ СПАЛЬНЫЙ ВАГОН.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XLII — ЯЗЫКОЛОМНЫЙ ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК.

ШКОЛЫ КАРВИНГА.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XLIV — ОДНО ПРИКОСНОВЕНИЕ ПРИРОДЫ.

КАК СПРАВИТЬСЯ С ТРУДНОСТЯМИ, СВЯЗАННЫМИ С РЕВОЛЬВЕРОМ.

ЖЕНЩИНА-АРТИСТКА.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XLV — ВЕСЕЛЬЕ БЫТЬ ИЗДАТЕЛЕМ.

УРОК ОТ МУЛА.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА XLVI — ВЫСТУПЛЕНИЕ ФЕНИКСА.

ТВЕРДОСТЬ.

БОКСЕР ИЛИ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА: НАЙ КАК КРИТИК И НАЙ КАК ПОЭТ.

СТИХОТВОРЕНИЯ БИЛЛА НАЯ

АПОСТРОФ МУЛУ-СИРОТЕ.

ОДА ВЕСНЕ.

ФАНТАЗИЯ ДЛЯ БАС-БАРАБАНА; АДАПТИРОВАНО С НЕМЕЦКОГО ВИЛЬЯМОМ ФОН НАЕМ.

ПЛАЧ ЛЮБИТЕЛЯ ПОСПАТЬ НА ПИКНИКЕ.

ОДА ОГУРЦУ.

АПОСТРОФ, АДРЕСОВАННЫЙ О. УАЙЛЬДУ.

УНИВЕРСАЛЬНАЯ ПРЕДВЫБОРНАЯ ПЕСНЯ.

ПРЕКРАСНЫЙ СНЕГ.

ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ ВИЛЬЯМА ТЕЛЛЯ.

ПОЧЕМУ МЫ ПЛАЧЕМ.

ЭТИКЕТ ДЛЯ МОЛОДЕЖИ.

МИЛЫЙ СВЯТОЙ ВАЛЕНТИН.

НОШЕНИЕ РЕВОЛЬВЕРОВ.

ВЗВОЛНОВАННАЯ КУРИЦА.

РАСПРОДАЖА ЛИТЕРАТУРНЫХ ДРАГОЦЕННОСТЕЙ В СВЯЗИ С БАНКРОТСТВОМ.

РЕДАКЦИЯ «МОРМОН БАЗУ».

СОВЕТЫ ПО НАПИСАНИЮ ПИСЕМ.

ВНЕЗАПНАЯ СЛАВА.

АНГЛИЙСКАЯ ШУТКА.

ЗАЕЗЖЕННЫЕ ШУТКИ: СТАРЫЕ И НОВЫЕ.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА. I. — ДОБРОСОВЕСТНЫЕ ПОПЫТКИ РАЗОБРАТЬСЯ С ЗАГАДКОЙ ШЕКСПИРА-БЭКОНА.

Почему Билл поддерживает притязания Билла Шекспира — Искусное упоминание его почерка — Его сходство с почерком Хораса Грили — Разница между Шекспиром и Бэконом — Доброе слово в поддержку йоменов.

Надеясь, что это никоим образом не повредит продажам книги мистера Доннелли, я хочу здесь сказать несколько слов в пользу теории о том, что Уильям Шекспир сам писал свои произведения и сам думал свои думы. Настало время, когда мы, юмористы, должны поддерживать друг друга.

Я не берусь защищать личные качества Шекспира, но скажу, что он писал хорошие пьесы, и мне все равно, кто об этом знает. Несомненно, правда, что в восемнадцать лет он женился на женщине на восемь лет старше себя, и что дети начали появляться в их доме так часто, что человек, живущий в нью-йоркской квартире, давно бы покончил с собой. Трое маленьких детей за четырнадцать месяцев, включая близнецов, появились в скромном доме великого Барда, и он начал уходить из дома и забираться на сеновал, чтобы писать. Иногда он не появлялся дома по две-три недели, опасаясь, что, войдя в дом, кто-нибудь скажет ему, что он снова стал отцом.

И все же Уильям Шекспир все это время знал, что он великий человек и что когда-нибудь он напишет пьесы, которые будут ставить. Он покинул Стратфорд в двадцать один год и отправился в Лондон, где не привлек к себе почти никакого внимания, ибо принадлежал к сословию йоменов, будучи своего рода драматическим Хорасом Грили как в плане одежды, так и в плане почерка. Таким образом, кажется, что пока сэр Фрэнсис Бэкон посещал бизнес-колледж и приучал себя к движению всей рукой, чтобы писать свободным, криптогамным почерком, бедный У. Шекспир медленно раздумывал до потери волос на голове, время от времени доставая свои письменные принадлежности и свой острый, готовый к работе язык, чтобы написать сонет на пустой желудок.

Говорят, что до отъезда из Стратфорда он промышлял мелким браконьерством в имениях сэра Томаса Люси, ныне покойного, и что он написал следующую хвалу или оду свободным, беглым почерком и приколол ее к воротам рыцаря:

О, олень Томас Люси,

Ваша оленина сочна,

Сочна ваша оленина;

Посему я прилагаю свое благословение.

Роза красная; фиалка синяя;

Сторож — болван, и вы тоже,

Вот почему я замечаю, и мой язык прост,

Искренне ваш,

Хай Лоу Джек

И Игра.

Позвольте мне теперь еще раз вернуться к вопросу о подписи. Много было сказано о грубом, неровном и вульгарном почерке мистера Шекспира, который, как утверждается, свидетельствует о невежестве его владельца, а следовательно, и о его неспособности написать бессмертные пьесы. Давайте сравним подпись Шекспира с подписью мистера Грили, и мы заметим удивительное сходство. В обоих случаях наблюдается то же странное усилие превзойти самого Старого Криптогама и заключить бессмертную мысль и небесный гений в защищенную от взломщиков броню из заборов, а также почерк, который напоминает внимательному студенту общее направление, взятое корреспондентом, возвращавшимся в Раунд-Ноб, Северная Каролина, после посещения дома самогонщика с целью выяснить общую тенденцию домашнего виски бить в голову.

Если мы будем судить Шекспира по его подписи, никто из нас не будет в безопасности. Смерть сотрет нашу славу влажной губкой. Джон Хэнкок через сто лет будет считаться автором Декларации независимости, а Компендиум Гаскелла — автором «Нью-Йорк Трибюн».

У меня есть все основания полагать, что пока Уильям Шекспир ходил по улицам Лондона, бедный, но умный, эксцентричный, но сообразительный, лысый, но полный безымянной тоски написать пьесу с настоящей водой и злободневной песней в ней, Фрэнсис Бэкон практиковался в своей подписи, привыкая к движению всей рукой, портя лист за листом бумаги, пытаясь нарисовать фиолетового лебедя на красном плетеном проволочном матрасе из заштрихованных петель, не отрывая пера от бумаги, и ведя колонку ребусов в газете бизнес-колледжа.

Поэтами рождаются, а не становятся, и многие из них рождаются со странными и даже неприятными чертами характера. Некоторые люди рождаются поэтами, хотя верно и то, что некоторые приобретают поэзию, в то время как другим поэзия навязывается. Поэзия подобна способности, если я могу так выразиться, добровольно шевелить ушами. Это дар. Ему нельзя научить других.

Так и Шекспир, со всем своим плохим почерком, со своей склонностью к браконьерству, со своей бедностью и пренебрежением к жене и детям, мог написать пьесу, в которой главный герой и человек, игравший на бас-барабане в оркестре, не претендовали на то, что они создали главную партию.

Шекспир не хотел, чтобы его пьесы публиковались. Он хотел удержать их от прессы, чтобы предотвратить их использование в школах правописания в руках неквалифицированных артистов, и поэтому был долгий период времени, в течение которого газеты не могли получить их для публикации.

В это время Фрэнсис Бэкон был в общественной жизни. У него и Шекспира не было ничего общего. Оба были великими людьми, но сфера Бэкона отличалась от сферы Шекспира. Пока Бэкон был в Сенате, жил на широкую ногу и добивался расследования, Шекспиру приходилось набивать три большие подушки в свои панталоны и играть Фальстафа на однодневных гастролях.

Вероятно ли, что Бэкон, вдыхая напоенный духами воздух Капитолия и время от времени пощипывая за подбородок казначейских девушек, жаждал ложных радостей низкооплачиваемого и недооцененного драматурга? Вряд ли!

Это одна из причин, почему я предпочитаю принять сторону Шекспира, а не сторону Бэкона.

Книга мистера Доннелли демонстрирует глубокое исследование и сохраняет интерес на всем протяжении, ибо читатель постоянно впечатлен идеей, что здесь что-то замышляется, если позволено будет мне придумать фразу; но пока мои симпатии и добрые чувства остаются с Шекспиром. Он был одним из йоменов Стратфорда, и его раннее прошлое было против него; но откуда обычно приходят поэты? Вдыхают ли они сначала бессмертные чувства, которые в последующие годы позволяют их именам бросать вызов передним зубам забвения, останавливаясь в одном из наших ведущих отелей? Пропитывал ли Бернс свою систему ароматом шотландского вереска, катаясь на надземном поезде? Удалось ли когда-нибудь какому-нибудь поэту приблизиться к великому североамериканскому сердцу Природы, изучая ее привычки на двадцатипятидолларовом балу? Полагаю, что нет. Более того, каждый, кто изучает историю наших великих поэтов и ораторов, полагает так же. Лорд Теннисон писал лучшие вещи до того, как попытался разделить свое внимание между написанием поэзии и тем, чтобы быть лордом. Поэтому я говорю, что из нашего сословия йоменов часто выходят мальчики, чьи редкие старые сельские воспоминания всплывают и очищают, и облагораживают их последующую жизнь, даже когда приходит слава, и наполняет их собой, и раздувает их ноющие головы, пока они весело проносятся по стране в специальном вагоне.

Я не захожу так далеко, как некоторые друзья Шекспира, и не говорю, что, хотя он был прекрасным человеком и великим актером, Бэкон был бездарностью. Я этого не говорю, ибо у Бэкона были свои достоинства.

Вещь, которая сделала больше для того, чтобы навредить Шекспиру в глазах историка, чем что-либо другое, возможно, было его кажущееся пренебрежение к жене. Но мы должны рассмотреть обе стороны вопроса, прежде чем выносить суждение. Хэтэуэи были странными людьми, а Энн была необычайно странной. Ее отец пренебрег ею в своем завещании так же, как и ее муж, что показывает, что миссис Шекспир не пользовалась большим уважением даже у своих родителей. Краткое упоминание, которое Энн получила в этих двух завещаниях, много значит, ибо нет ничего более совершенно неопровержимого, чем пренебрежение при утверждении завещания.

Шекспир в своем собственном завещании оставил жене свою вторую по качеству кровать, и это было все. Когда мы помним, что это была кровать, которая провисала посередине, и что она работала с помощью веревки, которую нужно было подтягивать и настраивать дважды в неделю, и что отверстия от бурава в кровати, казалось, безмолвно взывали о большем количестве порошка из великого порохового склада Персии, мы будем вынуждены признать, что Уильям не любил свою жену страстно.

Я знаю, что Шекспир подвергался суровой критике со стороны прессы за то, что оставил свою семью в Стратфорде, в то время как сам жил в Лондоне, лишь изредка навещая дом; но я убежден, что он обнаружил, что они могут жить дешевле таким образом. Помощь по дому была очень дорогой в то время в Лондоне, и бюро по трудоустройству вели очень большой бизнес, не предоставляя при этом много интеллекта. Друзья говорили ему, что не только невозможно получить достаточно помощи в домах Лондона, но что едва ли хватало слуг, чтобы предотвратить панику в Бюро по трудоустройству. Семь офисов были фактически вынуждены закрываться на полдня, один использовал ограниченный запас до полудня, а другой — после.

Шекспир был совершенным джентльменом, став таковым благодаря Геральдической коллегии, которая наделила его отца гербом. Этот герб сделал джентльменом старшего Шекспира, и так как мать Уильяма уже была джентльменом по кодексу, Уильям стал им также как по отцовской, так и по материнской линии. Конечно, все это лишь детали, и это скучно и неинтересно; но я упоминаю об этом, чтобы показать, что те, кто читал вещи в произведениях Шекспира, которые им не нравились, и кто поэтому говорит, что он не был джентльменом, поступают с великим Бардом несправедливо.

Думаю, мне больше нравятся исправленные стихи Шекспира, и я часто жалею, что он ограничился только этим видом. Если бы у меня был сын, который, казалось, склонялся к поэзии и время от времени хотел бренчать на своей лире, я бы посоветовал ему писать исключительно исправленные стихи.

Я не говорю, что Шекспир был автором своих собственных произведений, и мне было бы не к лицу высказывать свое мнение в противовес мнению ученых, экспертов и знатоков, у которых было больше преимуществ, чем у меня, ибо я никогда не стал бы пользоваться преимуществом кого-либо; но я говорю, что каким-то образом в газеты просочилось впечатление, что он был довольно неплохим драматургом, и я рад, что мистер Чайлдс заказал памятный знак и отправил его в Англию, что покажет, по крайней мере, признание его способности оставаться на виду у людей.

Внимательный и чуткий литератор заметит, что я тщательно избегал наступать на хвост шифра мистера Доннелли. Будучи в любом случае довольно плохим математиком, я не буду вводить шифр в это время, но скажу, что, хотя все это произошло около трехсот лет назад и теперь почти выветрилось из моей памяти, насколько я помню, Шекспир, хотя он был сыном гречишника, и хотя он женился на своей жене по поэтической лицензии, и хотя он оставил свою семью в Стратфорде, вместо того чтобы взять их жить в лондонскую квартиру, написал большинство своих пьес с помощью цензора, который большую часть времени отсутствовал в городе.

Я не могу показать готовность ума Шекспира лучше в это время, чем рассказав о его первом появлении на сцене, как я его помню. Он тихо вышел к рампе с рулоном ковра под одной рукой и молотком для обивки под другой. В те дни было принято прибивать сценические ковры, и, делая это, «Шейк», как мы все называли его тогда, сбил ноготь с левого большого пальца, после чего получил овации от публики. Некоторые люди были бы сбиты с толку и «вызвали бы», как мы говорим, но Шекспир всегда был готов порадовать своих друзей или ответить на бис; поэтому, приложив правый большой палец к большой нарисованной скале в горной сцене, он любезно сбил и другой ноготь с большого пальца.

Шекспир написал поэму под названием «Венера и Адонис» во время отсутствия своего цензора и отправил ее редактору «Стратфорд Эппил», который бесплатно печатал газету для него в течение года и сказал ему, что хотел бы, чтобы он записывал любые другие сплетни, которые могут стать ему известны в той части страны, особенно если они обещают быть пикантными.

Шекспир был одним из немногих англичан, которые никогда не посещали эту страну на две недели с целью написания восьмифунтовой книги о своих впечатлениях об Америке.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА II — КАК В ПРОШЛОМ ГОДУ В РОЩЕ УЭЛЕНА ПРАЗДНОВАЛИ СЛАВНОЕ ЧЕТВЕРТОЕ ИЮЛЯ.

Речь человека, сделавшего себя самого, в которой были кости — Предложения, представляющие глубокий интерес для налогоплательщиков — Свобода, как она представляется человеку из городка Хикори — Наши обязанности перед общей страной.

В прошлом году в роще Уэлена на Четвертое июля были патриотические замечания и упражнения с намазанной жиром свиньей, все из которых, согласно «Сэнди Маш Рекорд-Стейтсмен», прошли с заметным успехом. От вступительной молитвы до бейсбольного матча и упражнений с намазанным жиром шестом, все было гармонично, а сборы были удовлетворительными. Полковник Л. Форсайт Хили выступал в качестве маршала дня, надев бордовый кушак и оседлав свою известную лошадь Мамбрино Кинг. Серьезный несчастный случай рано утром был счастливо предотвращен хладнокровием и самообладанием полковника Хили. Дама из Нижнего Хомини, имя которой не удалось установить, активно слушая оркестр и держа своего маленького ребенка так, чтобы он мог хорошо видеть солнце, запуталась в своем шлейфе, который переместился вперед, и пока она приходила в себя, полковник Л. Форсайт Хили проехал по улице впереди пожарных. Лошадь высоко вставала на дыбы и двигалась боком со скрипящим звуком, который, казалось, был вызван трением между ее вторым и третьим желудком. Ее рот был широко открыт, и ее огненно-красные десны можно было видеть так далеко, как мог видеть глаз. Почти все думали, что будет холокост; но в этот трудный момент, как по волшебству, полковник Хили решил поехать по другой улице.

Наши пожарные выглядели прекрасно в своих новых жарких мундирах и не были пьяны во время парада, как утверждал «Хикори Тауншип Уорлд».

Казалось, все проявляли интерес к патриотизму, за исключением одного старого субъекта издалека, который начал упражнения с того, что разрезал большой арбуз и щедрой рукой раздал его самому себе. Затем он уснул в углу забора, где его сильно донимали бы мухи, если бы он вовремя об этом узнал.

После приятной и вежливой молитвы преподобного мистера Микса, в которой он представил Господу национальную политику, которая, как он был уверен, имела бы большой успех, наш клуб певцов спел

О, скажи, видишь ли ты и т.д.

Судья Ларраби прочитал Декларацию независимости богатым темно-красным голосом, а человек, сделавший себя сам из городка Хикори, произнес следующую импровизированную речь, рукопись которой он любезно предоставил «Рекорд-Стейтсмен»:

«Сограждане: Это годовщина дня, когда свобода ко всем и злоба ни к кому впервые получила опору в этой стране. И мы теперь будем праздновать этот день. Я говорю, что в тот день тирания и узурпация получили отпор, от которого они никогда не оправятся. Мы тогда проложили путь для бедного, угнетенного иностранца, чтобы он мог прийти к нашим берегам и позволить себе вольности с нашей формой правления. Быть иностранцем здесь, в Америке, сегодня — одно из самых сладких благ. Если бы я мог быть именно тем, кем хотел бы быть, я был бы угнетенным иностранцем, высаживающимся на наши берега, свободным от налогообложения и ответственности правительства, без каких-либо социальных требований, предъявляемых ко мне, не имея ничего, кроме сердечного напутствия от обеих политических партий и сильной жажды свободы. О, почему я не родился пришельцем, которого обе партии не посмели бы упрекнуть; пришельцем, который может прийти сюда и найти правительство, уже установленное, без всяких мух на нем; правительство народа, народом и для народа? (Петарды и аплодисменты.)

«В тот день, когда Баттон Гвиннетт поставил свое имя под заявлением о том, что все люди созданы более или менее равными, место, на котором мы сейчас стоим, было воющей пустыней. Там, где сейчас стоит вон тот киоск с лимонадом и получает чистую прибыль в сорок семь долларов и тридцать пять центов при вложении шести долларов и пятидесяти центов, чертополох кивал на ветру, и дикая лиса рыла свою нору, не боясь. Если вы не верите в это, я отсылаю вас к директору нашей государственной школы, который сегодня помогает в оркестре и который сейчас занят тем, что переворачивает свой альт-горн, чтобы вылить около чашки жидкой мелодии, которая осталась у него от последней мелодии.

«И почему это так? Почему мы сегодня свободный народ, с излишком в казне, до которого никто не может добраться? (Громкие аплодисменты и визг от кормящейся травой лошади, привязанной к дереву, которую пинает красный двухлетка, принадлежащий дорожному мастеру 3-го дорожного округа.)

«Почему наши ресурсы так велики, что они почти равны нашим обязательствам? Почему все делается для того, чтобы сделать жизнь приятной для богатого человека, и всякое побуждение дается бедному человеку, чтобы накопить все больше и больше бедности? Почему так много говорится о тарифах людьми, которые не содержат свои семьи? Почему, когда мы голосуем за президента Соединенных Штатов, мы должны выбирать между государственным кандидатом с большими способностями и склонностями к крупному воровству — почему нам дают выбор между таким человеком и тем, на кого Вергилий ссылается в своем «Чайльд Гарольде» как на болвана? (Аплодисменты и крики «Это так» от человека, который прикован к месту с помощью новой доски, на которой он сидит и которая не позволяет ему сдвинуться с солнца.)

«Сто лет назад вкусы наших людей были простыми. Теперь требуется так много простоты, чтобы поддерживать работу Конгресса, что у людей нет шансов на нее. Век назад обычный, домашний ром был единственным отдыхом, известным простому, но воздержанному народу. Теперь требуется человек с очень хорошей памятью, чтобы вспомнить названия некоторых вещей, которые он выпил, когда жена спрашивает его об этом на следующее утро. Я претендую на хорошую память на имена и вещи в целом, но если вы хотите запутать меня и повеселиться со мной, вы можете сделать это таким образом.

«Но, сограждане, как мы можем лучше всего сохранить благословение свободы и передать его неповрежденным нашим детям? Как мы можем усилить купленное кровью право, которое присуще каждому человеку, народа, для народа и народом, где нога тирана никогда не ступала и фанатик не выковал цепь, чтобы оглянуться назад с прославленного дня рождения нашей страны или вперед к славному, счастливому и процветающему будущему в отношении чистоты голосования и свободы слова. Я говорю за себя, мы не можем поступить иначе. (Продолжительные аплодисменты.)

«Я бы предпочел, чтобы моя правая рука прилипла к нёбу, чем произнести чувство, о котором я бы пожалел; но я говорю, что как народ, как нация или как неотъемлемое право, которое никто не может оспорить или успешно опровергнуть, не для политических целей, и все же я часто склонен спрашивать, куда мы дрейфуем, не только как народ и как нация, но как страна и как объединенный школьный округ № 6, где мы сейчас стоим, и когда мы платим школьному учителю этим летом двадцать два доллара в месяц, чтобы учить детей, маленьких лепечущих детей, в жаркую летнюю погоду, сколько футов кишечника в человеческом теле и что лучше всего для этого сделать? Прошлой зимой мы платили тридцать четыре доллара в месяц человеку, который открывал школу молитвой, а затем рисовал картину пищеварительных органов на классной доске. И все же мы удивляемся, что политика коррумпирована.

«Я говорю вам, что семена порока и нечестия часто сеются в школе в умах молодых учителями, которым платят большую зарплату за то, чтобы они делали совсем другое. Что вы думаете о человеке, который открыл бы школу молитвой, а затем свободно беседовал бы об алиментарном канале? Такой человек вел бы жизнь глубочайшего позора, если бы у него было хоть малейшее поощрение.

«Поэтому я говорю, сограждане, что мы должны остерегаться влияния государственных школ как нация, для народа, народа и народом. Образование часто является благословением в маскировке, но мы не должны совать нос в вещи, с которыми конечный разум не имеет дела. Насколько Галилей был впереди в долгосрочной перспективе за то, что вышел из своей сферы? Его бойкотировали с утра до ночи, и он умер бедным. Посмотрите на Демосфена. Посмотрите на Диогена. Они совали нос в науку, и оба они были плохими кормильцами и с тех пор умерли. Конечно, их имена часто используются в дискуссионных школах, и некоторые утверждают, что это большая плата за то, через что они прошли; но я говорю, дайте мне высокошагающую лошадь, яркую улыбку дорогих людей, которые не связаны со мной никаким образом, одобрение восхищенной толпы, большую шерстистую собаку, которая будет делать то, что я ей скажу, скромный маленький дом и неограниченный кредит в магазине, и мне все равно, сколько Б. придется использовать от диаметра данного точильного камня, за который он заплатил одну пятнадцатую часть.

«Я знаю, что это рассматривается как странная доктрина тем, что называется нашими более Продвинутыми Мыслителями, но я говорю, пусть каждый человек, который жаждет славы, выберет свой собственный стиль жажды и идет вперед. Я желаю ему самого сердечного напутствия и надеюсь, что он преуспеет.

«Но что меня злит, так это когда человек приходит ко мне и диктует, чего я должен жаждать. Это называется нетерпимостью людьми, которые могут позволить себе использовать слова такого размера. Нетерпимость — это вещь, которая утомляет меня. Будь то религиозная, политическая или социальная нетерпимость, я очень не люблю ее. Люди, которые думают, что мне понравится голосовать за желтую собаку, которую выбрали для меня, или что я буду до смерти рад одобрить религиозные догмы выродившегося монарха с закрытыми глазами, не знают меня. Я говорю, пусть каждый человек полагается исключительно на свой собственный мыслитель, и будь проклят тот, кто первым крикнет: довольно! Я не сквернослов, но я цитирую из поэмы, используя вышеприведенную цитату.

«Но снова. В заключение позвольте мне сказать, что мы обязаны нашей общей стране быть мирными гражданами и платить налоги без ропота. Время для нашей тонкой работы — при оценке, и после этого уже слишком поздно пинаться. Давайте развивать дух высокого патриотизма, но не верить ни во что только для того, чтобы угодить другим. Я раньше был большим верующим во все, что представлялось на мое одобрение. Это то, что сдерживало меня. Теперь, если человек вроде Джея Гулда говорит, что чувствует себя не так хорошо, как раньше, я заставляю его показать мне свой язык.

«Мы здесь сегодня, чтобы отпраздновать день рождения американской свободы, как я его понимаю, и я здесь, чтобы сказать, что что бы ни говорили против нашей утонченности и нашей свинины, наш стиль свободы ищут везде. Это свобода, которая выдержит любой климат, и я слышу, как о ней очень высоко отзываются, куда бы я ни пошел.

«Я здесь, чтобы заявить, что, будучи мальчиком и мужчиной, я был постоянным пользователем американской свободы более пятидесяти лет, и я могу правдиво сказать, что не чувствую желания поворачивать назад; также что будет грандиозная, свободная для всех схватка за намазанную жиром свинью на пустыре к югу от церкви в семь часов, после чего фейерверки будут поданы тем, кто пожелает остаться».

И так прошло Четвертое июля со всеми своими славами в роще Уэлена в 110-й год нашей независимости.

ПООЩРЕНИЕ ЗЕЛЕНЫХ ШУТОК.

Я хочу поощрять зеленые шутки, которые никогда раньше не бегали в упряжке, и, кроме того, я должен настаивать на использовании своего скудного фонда смеха на шутках девятнадцатого века. Я должен где-то провести черту.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА III — БИЛЛ НАЙ ОБНАРУЖИВАЕТ В КОЛОРОУ МНОЖЕСТВО СТРАННОСТЕЙ.

Джентльмен медного цвета немногословный — Щедрое предложение «двух снов», которое было быстро принято — Речь Колороу, которая оказалась фатальной для его несчастного стенографиста.

Недавний бунт со стороны Уильяма Х. Колороу, герцога Роухайд-Бьюттс и наследника престола Йеллоу-Джекет-Парка, снова привлекает наше внимание к индейцу и учит нас, что вечная бдительность — это цена государственной земли на фронтире.

Сиг. Колороу индейского происхождения, и его родословная, такая, какая она есть, очень длинная. Его предки восходят к самой ранней заре христианской эры. Они претендовали на землю, простирающуюся в южном направлении от Северного полюса, и, казалось, игнорировали тот факт, что она была продана за налоги. Индеец всегда был за представительство без налогообложения, и Колороу верил в общность еды, позволяя белому человеку сохранить контрольный пакет акций в общем, потном труде. Он всегда был готов разделить свой хлеб с бледнолицым. Он предлагал, снова и снова, дать белому человеку хлеб, подслащенный честным потом, в то время как он брал свой простой. Он говорит, что предпочитать хлеб, который отдает потом, свидетельствует об испорченном вкусе.

Колороу годами был ужасом для жителей северо-западного Колорадо, восточной Юты и южного Вайоминга. Каждую весну у него была привычка прогуливаться в Норт-Парк и искать старателей. Однажды он пришел навестить меня. Он был там дольше, чем я, и поэтому, конечно, это было не что иное, как этикет, что он должен был навестить меня.

Казалось, он очень наслаждался своим визитом. Я не мог придумать ничего, что сказать, хотя обычно я яркого и счастливого нрава. После того, как я спросил его, как поживает его мать, я не мог придумать ничего другого, чтобы заинтересовать его. Наконец я подумал о капитане Джоне Смите и о том, как он развлекал враждебную группу, показывая им свой компас и новые подтяжки. У меня не было компаса, но у меня были новые часы, которые я носил в кармане из оленьей кожи, и я подумал, что покажу ему секундную стрелку и возвратный механизм и дам ему посмотреть, как крутятся колесики.

Когда Колороу будет пойман, если Соединенным Штатам Америки не нужны эти часы, я был бы рад, если бы их вернули мне по адресу: Парк-Роу, 32, Нью-Йорк.

Колороу — человек немногословный. Я никогда не забуду, что он сказал мне, когда уходил. Он поднял два пальца и сказал голосом, который, казалось, не дрогнул:

«Может быть, два сна еще, ты уходишь».

Иногда я думаю, что когда человек говорит очень мало, мы более склонны проявлять интерес к тому, что он говорит. Так было и в его случае. Я начал обдумывать его замечание после того, как он ушел, и решил принять его щедрое предложение.

Он дал мне два сна; но мне все равно не нужно много спать, и когда я начал думать о Колороу и его беспокойной манере, пока он был моим призраком, я не мог спать так хорошо, как раньше, и поэтому с тех пор я сплю большую часть времени в более густонаселенной стране. Помню, я был так беспокоен прошлой ночью, что ходил лихорадочно. Я прошел лихорадочно около двадцати пяти миль, я полагаю, в северном направлении.

Я оставил там в то время небольшую, но растущую шахту под присмотром ютов, и надеюсь, что они использовали ее разумно.

Нация ютов разделена на две секции — а именно, южные юты, которые были довольно дружелюбны, и северные или юты Уайт-Ривер, которые впадают в приступы эмоционального безумия всякий раз, когда их пони набивают свои животы травой.

Моя политика — та, которая, я сожалею сказать, никогда не была принята правительством — заключается в том, чтобы нанять достаточное количество вооруженных пастухов, чтобы вывести весь остаток индейских племен на равнины и наблюдать за ними все лето, собирая их и пересчитывая каждое утро и вечер, чтобы убедиться, что они все там. В течение дня они могли бы быть заняты вырыванием «ядовитой травы», которая растет по всем пастбищам Запада, и таким образом они получали бы много свежего воздуха и в то же время делали бы добро скромным образом. Но эта схема «ютилизации» ютов на сто лет опережает время, и поэтому я не ожидаю, что она встретит одобрение вялой администрации.

Существуют, однако, две стороны индейского вопроса, а именно: правильная и неправильная сторона. Вот почему индейский вопрос так долго держится.

Одним из великих заблуждений, связанных с этим вопросом, является большая задержка в официальном доведении до Военного министерства таким образом, чтобы привлечь внимание спикера. К тому времени, как курьер может добраться до телеграфной станции и отправить телеграмму губернатору штата, который уведомляет генерал-адъютанта написать продиктованное письмо с его острой пишущей машинкой, извещая командующего департаментом, который находится на Кони-Айленде или Карлсбаде, без пишущей машинки ближе чем в пятнадцати милях, который отправляет телеграмму губернатору с просьбой провести активные расследования по этому вопросу, и к тому времени, как губернатор отправил комитет, который добирается до пятидесяти миль от места боевых действий и возвращается через шесть недель, чтобы сообщить, что они не знают, было ли восстание или нет, и затем, когда фермер действительно убит, и авторитетные очевидцы, которые были лично знакомы с покойным и поклянутся, что не имеют интереса в результате восстания, приходят и делают письменный и грамматически правильный запрос о войсках, и Военное министерство полностью отдыхает, индейцы ушли домой, смыли кровь со своих рук и возобновили свою тихую монотонную жизнь. Как попытка лечить человека в Ливерпуле от размягчения мозга применением лечения разумом по кабелю из Нью-Йорка, лекарство слишком удалено от болезни.

Индейцы быстры и импульсивны в вопросах убийства. Они медленно вникают в суть чего-либо юмористического, и все юмористы, выступавшие с лекциями для ютов, теряли деньги, но в деле массовых убийств, поджогов, пыток и кровавых расправ они действуют с поразительной быстротой. Как народ, они считают всю эту землю своей, подобно тому как комары считают своей Нью-Джерси, просто потому, что они были там первыми.

Индейцы видят, что собственность дорожает, и поэтому чувствуют себя все более богатыми и высокомерными. Они заявляют, что никогда не откажутся от своих прав, если только не окажутся в нужде, да и то это не будет считаться. У них всегда есть скрытые мысли на этот счет, которые они предпочитают резервации, предоставленной правительством.

Индейцам, естественно, неприятно видеть эти земли во владении богатых людей, чьи сыновья зарабатывают на жизнь весьма сомнительным образом, играя в лаун-теннис.

Колороу однажды произнес короткую речь перед своими воинами, которая была записана в тот момент джентльменом, присутствовавшим там и собиравшим материал для новой хрестоматии для наших народных школ.

Колороу заявил, что запись неверна, а сами заметки были найдены позже на теле стенографиста. Записывать речь индейца — дело столь же щекотливое, как прикладывать припарку к нарыву на теле эмира Кабульского.

В заключение Колороу сказал: «Воины, наше солнце зашло. Большинство из нас застряли на третьей базе, и у нас нет никакого влияния на судью».

«Когда-то я мог встать на возвышенности, и один мой крик наполнял лес воинами. Теперь же завывающий ветер подхватывает мой зов и уносит его прочь, словно эхо нашего былого величия, и я слышу, как тихий голос шепчет: "Крысы"».

«Виски и утонченность наполнили нашу землю печалью. Белый человек пересек темные воды на своем большом каноэ и заполнил лес церквями и железнодорожными катастрофами».

«Индейцу не нравится зарабатывать деньги и заводить олдерменов, в которых он не нуждается. Он любит своих жен и детей и перекладывает на них обязанность выполнять всю работу. Белый человек приходит к нам с медовыми речами и говорит, что если мы поделимся с ним нашими землями, он сделает нам подарок; а когда мы отдаем ему полтора округа, он дает нам красную пуговицу для воротничка и синюю книгу, в которой на своем странном и безмолвном языке написал: "Когда увидишь это, вспомни обо мне". Наши воины слабы и имеют сердца женщин. Их не заботит тропа войны или охота. Большинство из них хотят выступать на сцене. Когда-то мои воины по первому же знаку шли со мной, чтобы уничтожить врага. Они спали в болотах с гремучими змеями по ночам и сражались как волки днем. Теперь мои воины не пойдут на тропу войны без саквояжа, а некоторые из них хотят прихватить с собой обед».

«Однажды, подобно падению могучего дуба в лесу, Колороу падет на землю и больше не поднимется. Вы будете рассеяны по четырем ветрам небесным и больше не пойдете в битву. Некоторые из вас умрут с голоду, другие отправятся в Нью-Йорк и будут носить длинные льняные пыльники, с ценой билетов со скидкой на спине. Некоторые из вас умрут со змеями в мокасинах, а другие отправятся в Иерусалим, чтобы помогать грабить дилижанс из Дедвуда».

«Воины, благодарю вас за ваше любезное внимание и признательность. Очередное восстание начнется завтра вечером при свете свечей. Резня откроется песней и танцем».

Колороу одевается просто: в слой краски и ружье.

НЕУДОБСТВО НОШЕНИЯ ВИСКИ С СОБОЙ.

Виски в кармане фалд сюртука носить куда более громоздко и утомительно, чем плитку табака; но бывали случаи, когда это удавалось. Вчера мне показали небольшой закуток, куда вошло бы бушелей шесть или восемь. Это было в умывальной комнате отеля, и он был заполнен примерно наполовину. Как и люди, которые туда заходили, ибо к ночи все место было завалено пустыми бутылками из-под виски всех размеров, форм и запахов.

ПРАВИЛЬНЫЙ ТИП МАЛЬЧИКА.

Мне всегда жаль видеть, как юноша раздражается, в пылу спора собирает свои вещи и покидает родное гнездо. Его будущее немного сомнительно, и трудно предсказать, будет ли он дробить известняк для улиц большого города или станет президентом Соединенных Штатов; но его ждет прекрасная и светлая жизнь по сравнению с жизнью мальчика, который упорно отказывается покинуть родное гнездо. Мальчика, который не может набраться морального мужества, чтобы однажды распутать усики своего сердца, обвившиеся вокруг домашних идолов, и вступить в борьбу с возмутительной судьбой, следует взять за ухо и вывести вон, в великий неизведанный простор.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА IV — БИЛЛ НАЙ НАНЕС КРАТКИЙ ВИЗИТ ПРОФЕССИОНАЛЬНОМУ ЧИТАТЕЛЮ ЗВЕЗД.

Как было перетряхнуто его прошлое и предсказано будущее — Интересная информация за один доллар — Его предупреждают остерегаться определенных негодяев — Деликатный вопрос этикета — Деградируют ли астрологи?

«Позвоните в звонок, и дверь откроется», — гласит надпись на маленькой табличке над ручкой звонка на Третьей авеню, недалеко от Восемнадцатой улицы, где мадам Ла Фой читает прошлое, настоящее и будущее по такой-то цене за сеанс. Любовь, брак, развод, бизнес, спекуляции и болезни — все это обрабатывается с величайшей безнаказанностью «мадам Ла Фой, знаменитым ученым-астрологом», которая двадцать лет водила дружбу с планетами и, если ей нужна была какая-то информация, «вычитывала ее по звездам». На днях я позвонил в звонок, чтобы проверить, откроется ли дверь. После изрядного ожидания это произошло, и прыщавый мальчик в коротких штанишках проводил меня наверх в приемную. Через некоторое время меня перевели в консультационную, где мадам Ла Фой, сидя за маленьким столиком, покрытым клеенкой, ворошит старые грехи и заглядывает в будущее по сниженным ценам.

Скитания среди планет в течение двадцати лет сопряжены с большой усталостью и риском, не говоря уже о ночной работе, поэтому у мадам Ла Фой вид человека, прожившего очень насыщенную жизнь. Впрочем, она знакома с планетами так же, как вы или я со своей семьей, и называет их по именам. Она узнала бы Юпитер, Венеру, Сатурн, Адониса или любую другую неподвижную звезду в самую темную ночь, какая только была.

«Мадам Ла Фой Де Гро, — сказал я, кланяясь с непринужденной грацией джентльмена старой закалки, — не были бы вы так любезны заглянуть в мое будущее на полдоллара, не обязательно для публикации и так далее».

«Конечно. Что бы вы хотели узнать?»

«Ну, я хочу узнать все, что могу за эти деньги»,

сказал я шутливым тоном. «Конечно, я не хочу знать то, что уже знаю. Я хочу узнать то, чего сейчас не знаю. Расскажите мне то, чего я не знаю, мадам. Я задержу вас лишь на мгновение».

Она вернула мне мою большую круглую полдолларовую монету и сказала, что уже устала. Она попросила меня извинить ее. Она была готова приоткрыть мне будущее своим бедным, слабым способом, но не могла гарантировать, что прольет поток света в темный подвал невежественного ума за полдоллара.

«Вы можете сказать мне, в каком году и в какой день какого месяца вы родились, — сказала мадам Ла Фой, — и я обрисую вам вашу жизнь. Обычно мне требуется локон волос, но в вашем случае мы обойдемся без него».

Я рассказал ей, когда родился, и описал обстоятельства, насколько мог припомнить.

«Это ставит вас под влияние Венеры, Меркурия и Марса. Эти три планеты находились в соединении во время вашего рождения. Вы родились, когда знак был не тот, и с тех пор у вас было больше или меньше неприятностей. Если бы вы родились, когда знак был в голове или сердце, а не в ногах, вы бы не так сильно растекались по земле».

«Ваше здоровье очень хорошее, как и здоровье тех, кто обычно рождается под теми же знаками, что и вы. Люди, рожденные под знаком Рака, склонны к раковым заболеваниям. У вас, однако, большая сила легких и удивительные желудочные возможности. И все же временами вас очень легко вывести из равновесия. Сильный циклон, который сорвал бы крышу с здания суда или опрокинул бы экспресс, также опрокинул бы и вас, несмотря на ваши широкие твердые ступни, если бы ветер подул вам в ухо».

«Вы рано женитесь и будете очень счастливы, хотя ваша жена не будет получать особого удовольствия. Ваша жена будет гораздо счастливее во втором браке».

«В деловых вопросах вы преуспеете лучше, не вступая ни в какие партнерства. Не вступайте в партнерство с невысоким смуглым мужчиной, у которого невралгия и хорошая яхта. У него много средств, но он пройдет сквозь вас, как удар электрическим током».

«Вторники и субботы будут вашими самыми удачными днями для того, чтобы занимать деньги у светловолосых мужчин. Понедельники и четверги будут вашими лучшими днями для обращения к смуглым мужчинам».

«Остерегайтесь невысокого, одутловатого человека в сопровождении офисного кота, оба из которых заняты в газетном бизнесе. Он хитер и лыс со стороны отца. Он печатает единственную газету, которая содержит полный текст его речей на чествованиях и обедах, данных в честь других людей. Ни в коем случае не одалживайте ему денег».

«Вы бы преуспели как музыкант или изобретатель, но не преуспели бы как поэт. У вас есть вся тонкая чувствительность и сильная страсть поэта, но у вас нет волос. Не пытайтесь заниматься поэзией».

«В будущем я вижу вас очень процветающим. Вы на лекционной трибуне, выступаете. Большие толпы людей толкаются у кассы, пытаясь вернуть свои деньги».

«Затем я вижу, как вы едете за гибкой лошадью, которая, должно быть, стоила огромных денег. Вы курите сигару, которую никто до вас не пробовал. Затем Венера пересекает орбиту Марса, и я вижу, как вы едете домой с головой, обмотанной пледом, вы и ваша резвая лошадь в одной машине скорой помощи».

«Но видите ли вы что-нибудь для меня в будущем, мадам Ла Фой?» — спросил я, убирая ноги со стола, чтобы лучше наблюдать за ее чертами лица; «что-нибудь, что указывало бы на политическое продвижение, награду за прошлые заслуги перед страной, так сказать?»

«Нет, не совсем ясно. Но подождите минутку. Ваш гороскоп начинает становиться немного более понятным. Я вижу вас у дверей здания Сената. Вы пересчитываете свои деньги и с грустью смотрите на прейскурант. Затем вы с печалью отворачиваетесь и решаете купить место в Палате представителей. Много лет спустя я вижу вас в Сенате. Вы там изо дня в день исполняете свои обязанности. Вы там рано, раньше всех, и я вижу, как вы ходите взад-вперед по проходам, подметая зал Сената, вытирая пыль с кресел и приводя в порядок плевательницы».

«Дает ли этот гороскоп, которым вы пользуетесь в этом сезоне, какое-либо представление о том, будут ли у меня на следующей неделе проблемы с деньгами или нет, и если да, то что мне лучше предпринять?»

«К концу недели вы испытаете значительное денежное истощение; но как раз когда вы впадете в уныние, в самом конце недели горизонт прояснится, и невысокий смуглый джентльмен в широких брюках, который является для вас совершенно чужим человеком, одолжит вам довольно крупную сумму денег с условием, что она будет возвращена в понедельник».

«Тогда вы не посоветуете мне ехать на Кони-Айленд до следующей недели?»

«Конечно, нет».

«Будет ли соответствовать этикету на танцах кадрили дважды кружить особу противоположного пола на светской вечеринке, когда вы едва знакомы, но вполне уверены, что ее партнер не вооружен?»

«Да».

«Говорит ли ваш гороскоп, что делать человеку с малиновым желе, которое не застывает?»

«Нет, не по нынешним ценам».

«Итак, вы предсказываете ранний брак, с угрожающей погодой и сильными преобладающими восточными ветрами вдоль штатов побережья Мексиканского залива?»

«Да, сэр».

«И нет ли способа избежать этого раннего брака?»

«Нет, если только вы не отложите его на более поздний возраст».

«Благодарю вас, — сказал я, вставая и глядя в окно на широкую полосу волнистого переулка и продуваемую ветрами крышу; — а теперь, сколько я вам должен за это?»

«Сэр!»

«Сколько с меня?»

«О, один доллар».

«Но разве вы не рекламируете, что читаете прошлое, настоящее и будущее за пятьдесят центов?»

«Ну, это в том случае, если человек уже получал другую информацию в своей жизни и имеет некоторые знания, с которых можно начать; но когда я полностью заполняю пустой ум и наполняю его фактами всех видов, и снабжаю его так, чтобы он мог вести дела самостоятельно, я беру доллар. Я не могу тщательно переосветить и переоборудовать ментальное жилище с нуля за пятьдесят центов».

Я не думаю, что у нас сейчас такие же хорошие «астрологи», как были раньше. Астрологи не могут пролезть под полог и заглянуть в будущее, как они могли три или четыре тысячи лет назад.

НЕБЛАГОДАРНОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СЕРДЦА.

Когда я был ребенком, я во многих отношениях отличался от других мальчиков. Я всегда смотрел по сторонам, чтобы увидеть, какое добро я могу сделать. Я и сейчас такой. Если мой младший брат хотел пойти купаться вопреки запретам, я не был достаточно силен, чтобы помешать ему, но я шел с ним и спасал его от водной могилы. Я заходил в воду тысячи раз таким образом, и в результате он жив по сей день. Но он неблагодарен. Он почти никогда не упоминает об этом сейчас, но помнит гордиевы узлы, которые я завязывал на его рубашках. Он часто говорит о них.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА V — О ФРАНЦУЗСКИХ ШЕДЕВРАХ В АКАДЕМИИ ДИЗАЙНА.

Знаток с оригинальными идеями, который сразу схватывает дух полотна и обнаруживает различные скрытые красоты, неизвестные даже самому художнику — Диана застигнута врасплох и облачена в атмосферу, которая бросает вызов диктату моды.

Взяв с собой художника из «Уорлд», чтобы точно знать, о чем я говорю, я посетил Академию дизайна день или два назад с целью увидеть некоторые картины из Парижа, которые сейчас там выставлены. Многие из этих картин большие и красивые, в то время как другие маленькие и неказистые. В начале лестницы находится небольшая картина с хорошей тяжелой рамой и зеленоватым передним планом. Ее нет в каталоге, поэтому я попытаюсь описать ее кратко. Примерно на полпути между передним планом и средним планом есть кремовая перспектива, а над ней — небо, похожее на лоскутный ковер, с буграми на нем.

«А нет ли способа удалить эти большие бугры краски, чтобы придать картине ровный вид?» — спросил я мистера Макдугалла.

«О, нет, они не хотят этого делать, — сказал он, — это метод импасто нанесения красок, который подчеркивает характерные черты живописи».

Так что этот метод «импостуры», по-видимому, действительно набирает обороты, и эта картина с небом цвета солдатской шинели, зеленой травой из синели и пятнистым задним планом, несомненно, стоила бы в Париже тринадцать или четырнадцать долларов.

№ 84 — это картина Шарля Дюрана под названием «Сельская женщина в Шампани». Я был горько разочарован этой картиной, ибо, хотя женщина, кажется, в хорошем настроении, художник совершенно не смог полностью справиться со своей темой, и без каталога в руках я бы вызвал самого блестящего знатока сказать определенно, находится она под влиянием спиртного или нет.

Затем мы подходим к № 168, картине Камиля Писсарро.

У мсье Писсарро десять картин в Академии, но эта — лучшая. Она сделана методом «брызг», зернения и побелки, который сейчас становится таким модным и «красно-черным». Художник говорит мне, что краски тщательно смешиваются в жестяном ведре и наносятся на холст с помощью брызгалки или желудочного насоса Рембрандта. Это придает картине красивый, но пятнистый вид, которого нельзя было бы добиться кистью.

Эта картина стоит трех долларов любых денег, ибо рама стоит два доллара, а на картине есть по крайней мере на доллар краски, которая так же хороша, как и всегда. Художник мастерски справился со ступнями, выделив их так, что они свисают с рамы, как живые. Если бы я мог рисовать ступни так, как мсье Писсарро, я бы не проводил свою жизнь, раскрашивая багги в тесной комнате среди грубых мужчин с замазкой на штанах, а вырвался бы из своего скромного окружения и привлек бы внимание всего великого мира искусства своими массивными и героическими ступнями. Затем, постепенно, я бы научился делать картины, которые напоминали бы людей. Нет причин, по которым мсье Писсарро не должен преуспеть в этом, ибо он написал № 171, «Женщина у колодца», в которой самый неухоженный и некультурный крестьянин может сразу отличить, где женщина, а где колодец. Он также является автором «Весны», этюда с брызгами и синей сыпью, которая высыпала там, где должно быть небо.

№ 136 — это «Казнь Максимилиана» Эдуара Мане, иностранного художника. Сцена разворачивается у основания старой мексиканской бойни. На переднем плане можно увидеть тыл мексиканской армии с ее богатством турнюров и милыми маленькими брюками с клиньями. У всех мексиканских войск брюки имеют клинья на бедрах. Иногда они также имеют их на корридах, которые там происходят. В непосредственной близости можно увидеть Максимилиана в шляпе, которая, очевидно, привела в ярость мексиканское население. Художник говорит, что Максимилиан возражает против того, чтобы его расстреляли, но я притворяюсь, что не слышу его, и он повторяет замечание, поэтому мне приходится сказать: «Очень хорошо, очень хорошо», и мы переходим к № 60, который называется «Сны» Пюви де Шаванна.

На этой картине уставший человек, который изнурил себя сном в стогах сена и попытками решить рабочий вопрос, чтобы великое проклятие индустрии было стерто, а богатый человек платил налоги, пока бедняк помогает разделять бремя дивидендов, лежит на земле с приятной улыбкой на лице. Он спит, слегка приоткрыв рот, показывая, как его зубы закреплены на своих местах. Он улыбается во сне, и в его бакенбардах сено. Три ангела-переводные картинки прикреплены к небу в виде живой картины. Один разбрасывает печенье на его пути, в то время как у второго лавровый венок, который предлагается с большой скидкой, так как владелец собирается покинуть город на лето. Это новый стиль бескрылых ангелов, недавно введенный в искусство и становящийся очень популярным.

Мсье Шаванн также является механиком, который сконструировал картину под номером 61 под названием «Бедный рыбак». История этой маленькой картины полна пафоса. Сцена разворачивается в заливе Ньюарк, штат Нью-Джерси. Бедный рыбак и его дети отправляются провести день, взяв с собой обед.

«О папа, давай возьмем два или три огурца к нашему обеду», — радостно говорит один из детей.

«Очень хорошо, дитя мое, — восклицает отец с плохо скрываемым восторгом, — сходи на рынок и возьми по одному для каждого из нас».

Художник решил сделать свой этюд рыбака через некоторое время после обеда. Отец занят тем, что сожалеет о чем-то, что теперь уже слишком поздно исправить. Младшего ребенка настигла детская холера, а другая собирает лобелию для своего отца. Картина удивительна по своей концепции и исполнению. Можно увидеть, что он бедный рыбак, ибо он не поймал никакой рыбы, и великая агония, которую он чувствует, изображена на его лице и в высоте его волос. Картину можно было бы назвать батальной сценой или французским интерьером с равным успехом.

У Мане есть несколько ярких и веселых цветовых пятен, среди них № 147, «Весна в Живерни», которую можно было бы назвать «Четвертое июля на фабрике римских свечей», не вводя в заблуждение вдумчивого студента-искусствоведа.

№ 150, «Луга в Живерни» того же автора — это этюд по соединению переднего и заднего плана картины маслом с помощью фиолетового сена и темно-синих пучков посконника таким образом, чтобы обмануть глаз.

Я всегда горько сожалел, что, будучи за границей, не поехал в Живерни и не увидел фиолетовое сено, темно-синюю пижму и водяной кресс, которые растут там в таком изобилии. Как часто мы спешим через страну, видя старые и хорошо известные достопримечательности, показанные нам профессиональными гидами и туристами, забывая или упуская из виду более важные вещи, такие как сцена во Франции, № 142, под названием «Купающиеся женщины». Полагаю, я был в трех четвертях мили от этого вида и все же вернулся домой, ничего о нем не зная.

№ 123, «Диана застигнута врасплох», без сомнения, лучшая картина во всей коллекции. Высокая и красивая фигура Дианы на среднем плане в момент, когда ее застали врасплох, хорошо рассчитана на то, чтобы привлечь любого с нежным сердцем или несколькими лишними предметами одежды. Диана только что купалась со всем своим кордебалетом и, выйдя из воды, с удивлением обнаружила, что кто-то украл ее одежду. Художник очень удачно уловил позу и выражение лица в тот момент, когда она собирается предложить за них вознаграждение. Картина настолько правдива, что я инстинктивно пробормотал «Извините» и спрятался за художника, который был со мной. Фигуры в натуральную величину, а позы в высшей степени непринужденные и грациозные. Одна очень красивая молодая женщина на переднем плане, примерно в семи с половиной дюймах к северу от рамы картины, спиной к зрителю, приседает у ног Дианы. Она уложила свои красивые и густые волосы в изящный узел на затылке, но не успела продолжить свой туалет, когда произошло это неожиданное событие. Идея возвышенная, а исполнение полезное. Не знаю, использую ли я эти термины так, как следует, но я делаю все, что могу.

Мы часто слышим, как наши друзья сожалеют, что их портреты, одетые в одежду, которая давно вышла из моды, все еще существуют, и хотя черты лица воспроизведены правильно, костюм теперь настолько нелеп, что портит неуместность картины и нарушает ее равновесие.

Жюль Лефевр преодолел это огромное препятствие удивительным образом и дает нам Диану и весь ее штат, окруженных атмосферой, которую время не может омрачить позором или скрыть насмешкой. Если бы художник счел нужным нарисовать Диану в блузке Гарибальди и очень пышной юбке с большими обручами, а ее волосы обернутыми вокруг двух или трех больших «крыс», он, возможно, был бы верен обычаям и костюмам определенного периода в истории искусства, но это не выдержало бы испытания временем. Как бы то ни было, он мудро решил окружить ее определенным ореолом высокомерия, который будет смотреться так же хорошо через сто лет, как и сейчас.

Картина имеет массивную раму и очень украсила бы один конец столовой. Я был глубоко уязвлен и разочарован, узнав, что она не продается. Актеон — это тот самый человек, который застал Диану врасплох.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА VI — БИЛЛ НАЙ ДИАГНОСТИРУЕТ НЕДУГ ДЕРЕВЕНСКОГО КУЗЕНА.

Тонкие моменты сезонного этикета — Городские родственники, чья дружба теплеет с летом, но которые считают меловую пенковую трубку на Рождество компенсацией за сезонный пансион.

Я считаю, что не нарушаю никакой конфиденциальности, когда представляю следующее частное письмо на суд разгоряченной публики:

Ширли-на-реке-Пискатакис,

Штат Мэн, 20 июня 1887 г.

Мистеру Уильяму Наю, редакция «Уорлд», Нью-Йорк.

Сэр: Я уже некоторое время являюсь читателем «Уорлд» и часто замечал ту готовность, с которой вы выступали и объясняли вещи через ее колонки. Вы, должно быть, действительно добросердечный человек, иначе вы не пытались бы пролить свет на вещи просто чтобы угодить другим людям, когда вы, по правде говоря, не знаете, о чем говорите. Немногие люди так далеко забыли бы о собственном комфорте, чтобы сделать это ради других. Большинство людей эгоистичны и отступают, когда им задают трудный вопрос, предпочитая ждать, пока они не узнают, как на него ответить; но вы, сэр, вы всегда так охотно выступаете вперед и объясняете вещи, и при этом так жизнерадостны и полны надежд, что избежите властей, что я рискнул написать вам по поводу дела, в котором я чувствую некоторый интерес. Сейчас лето уже в самом разгаре, и люди из великих городов нашей страны начинают все меньше и меньше заботиться о прелестях канализационных газов и вздыхать о доме в деревне, и жаждать «свободной комнаты» в тихом районе за 2 доллара в неделю с пансионом.

Я видел много правил этикета для руководства деревенским жителям, которые едут в город, но я никогда не натыкался на большую синюю книгу, рассказывающую городским жителям, как вести себя, чтобы избежать неблагоприятной критики, находясь в деревне. Время от времени кто-то пишет статью о странных выходках деревенщины в городе, разыгрывает это на сцене и делает на этом кучу денег, но мы, кажется, вообще не получаем другой стороны этого вопроса. Что я хочу, так это чтобы вы дали нам несколько советов относительно поведения городских людей, которые посещают сельские районы в жаркое время года. Я не профессиональный смотритель летних курортов или что-то в этом роде, но я простой человек, который работает и гнет спину в лесу всю зиму, а затем спускает все, если позволите так выразиться, на нью-йоркских друзей моей жены, которые приезжают, как они заявляют, с целью отдыха, но на самом деле чтобы развалиться на наших новых белых покрывалах в одежде и бормотать сонным голосом: «О, как это успокаивает!»

Они также возмущаются, что у нас нет надземных поездов, которые доставили бы их до депо, тогда как я не в состоянии и не могу накопить или быть достаточно предусмотрительным, чтобы сделать это, да поможет мне небо.

Они привозят с собой маленького сына, бледного, изможденного маленького негодника, который имеет привычку хватать мою трехлетнюю телку за хвост и пугать ее до смерти, что совершенно не по годам. Его мать думает, что он, возможно, не доживет до взрослого возраста, и я надеюсь, что она не будет разочарована. Тем не менее, у него хороший аппетит, и однажды прошлым летом, помимо еды, он съел:

Один карман зеленых яблок (пиппинов),

Один карман зеленых яблок (Бен Дэвис),

Три больших стебля ревеня,

Одну шляпу зеленых крыжовников,

Два имбирных печенья, без дырочек,

Три имбирных печенья, с дырочками,

Один взрослый огурец, с солью на нем,

Один стакан свежего молока,

Два сырых куриных яйца, в половинках скорлупы.

Я отложил в тот день все дела по заготовке сена, чтобы следовать за маленьким негодником с карандашом и листком бумаги и посмотреть, сколько он съест. В тот вечер я подумал, какую прекрасную ночь он выбрал для своей смерти. Луна проскальзывала в облака и из них, и я мог представить ангелов прямо за зубцами стен, убирающих небесные безделушки достаточно высоко, чтобы Генри не мог до них дотянуться, когда придет. У меня была припрятана за сараем медленная лошадь, на которой я собирался ехать за доктором. Это была лошадь, на которой мне не удалось вовремя привезти доктора в подобном случае, и я чувствовал, что на нее можно положиться сейчас.

Ночь опустилась на шумный Пискатакис и углубила тени у подножия горы Рассел. Ель в районе озера Мусхед отложила свою работу на день, и обычная бородавчатая жаба штата Соснового дерева начала переоценивать себя и раздувать свою персону вечерними жуками, время от времени освещая свое нутро светлячком. Это был славный вечер, который маленький Генри выбрал и отвел для своей смерти. Но он был единственным в нашем доме, кто хорошо спал в ту ночь, и, казалось, проснулся совершенно отдохнувшим. Он все еще жив, пока я пишу, и приедет сюда в июле еще более голодным, чем прежде.

О, сэр, можете ли вы мне помочь? Не напечатаете ли вы эту мою жалкую петицию со следами слез на ней и ваш ответ на нее в «Уорлд» и не пришлете ли мне экземпляр газеты, который я мог бы показать отцу Генри, который является кузеном моей жены, но в остальном не имеет ничего, чем мог бы гордиться? Искренне ваш,

Эбен Л. Тьюи.

P. S. — Я немного злоупотребил вашей добротой, потому что мне сказали, что вы родились здесь. Мне жаль говорить, что Ширли так и не смогла полностью преодолеть это. Это повредило ей в глазах других городов штата, но вы сами видите, что мы никак не могли этому воспрепятствовать. Моя жена шлет любовь и надеется, что вы напечатаете это письмо, не называя моего имени, или, если так, то под вымышленным именем, как они его называют, и, возможно, оно попадет в руки тех людей, которые приезжают сюда каждое лето, имея в душе только искреннюю дружбу, а уезжают домой, наевшись до отвала. Я хотел бы, чтобы вы как-нибудь вставили туда фразу о том, что я не считаю рождественский подарок в виде меловой пенковой трубки с красным целлулоидным мундштуком компенсацией за летний пансион семьи, у которой больше малярии, чем хороших манер. Вставьте это в своей добродушной манере, чтобы не обидеть, и всякий раз, когда будете посещать свое старое место рождения и захотите просто отпустить все тормоза и хорошо провести время, приезжайте прямо к нам. Я оштукатурил кухню и оборудовал ее как своего рода приют для пьяниц, и я был бы до смерти рад, если бы вы приехали и посмотрели, что вы об этом думаете.

Э. Л. Т.

P. S. Еще раз. Если вы напечатаете это письмо, Слокам было бы хорошим вымышленным именем, чтобы подписаться под ним, и я хотел бы получить дополнительный экземпляр газеты.

Т.

Ответ.

Сэр: Позвольте мне сказать, что я думаю, именно такие письма, как вышеприведенное, создают неприязнь между жителями деревни и жителями города и приводят к натянутым отношениям, особенно с теми родственниками, которые живут в деревне. Хотя вы не совсем неправы, Эбен, и хотя деревенские жители, которые живут близко к сердцу природы, имеют определенные неотъемлемые права, которые следует уважать, все же нет труда по этикету, который охватывал бы случай, на который вы ссылаетесь.

Мне было бы очень трудно написать кодекс этики для управления вашим родственником, пока он в деревне, и из описания, которое вы даете, я сужу, что мы все равно не смогли бы его навязать, не вызывая войска штата.

Я полагаю, он принадлежит к тому классу нью-йоркских бизнесменов, которые настолько активны, ничего не делая каждый день, что, чтобы впечатлить людей своей важностью, они имеют привычку сталкивать женщину или двух с Бруклинского моста в своей дикой борьбе за то, чтобы перебраться в парк Сити-холла и присесть. Я полагаю, что он такой человек здесь, и поэтому мы думаем, что вы должны ладить с ним в июле и августе, если мы берем его на остальную часть года.

Он из тех, кто сбил бы с ног старуху утром, пытаясь сесть на первый же надземный поезд, а потом весь день ничего не делал бы, кроме как пытался оправиться от шока. Я не удивлюсь, если он в конечном итоге напишет книгу по этикету, которая будет информировать деревенского жителя, как вести себя, пока он в городе. Может быть, он пишет ее сейчас.

Я могу представить, Эбен, какой печальный хаос сын такого человека создал бы в вашем тихом доме в Пискатакисе. В своем воображении я вижу, как он пытается воплотить в жизнь возвышенные представления своего отца о утонченности и вежливости. Я вижу его яркую улыбку, когда он появляется у вашей двери и начинает вклиниваться в вашу домашнюю жизнь, чтобы дышать смолистым воздухом сосновых лесов, заливать керосин в сахарницу, гоняться за яркой бабочкой-переводной картинкой и класть дождевых червей в маслобойку.

В книге этого человека по этикету он, несомненно, скажет, что если вам случится за столом использовать зубочистку, вы должны держать салфетку перед ртом, чтобы не обидеть тех, кто за столом. Вам не нужно лезть под стол, чтобы ковырять в зубах, или уходить за сарай, ибо, набросив большую салфетку на голову, вы можете ковырять в зубах с безнаказанностью, хотя вам не следует использовать вилку, так как это некрасиво и может выколоть вам глаз.

Нет ничего более отвратительного для утонченного ума, чем видеть человека за столом, держащего один из своих глаз на вилке и рассматривающего его другим.

Нанося визит даме, которой нет дома, оставьте свою карточку. Если визит предназначен для двух или трех дам в доме, оставьте две или три карточки, но не загибайте угол карточки, так как этот обычай сейчас изжил себя, за исключением кругов игры в три карты монте, и даже тогда к нему относятся с подозрением.

Все эти вещи, однако, предназначены для руководства людям, которые приезжают в город, а те, кто едет в деревню, остаются практически без какой-либо подходящей книги, чтобы направлять их.

Я не знаю лучшего способа для вас, Эбен, чем написать вежливую записку своим родственникам, спрашивая их, планируют ли они нанести вам визит этим летом, и если да, то в какое время, и привезут ли они Генри или нет. Используйте простую белую нелинованную бумагу для записок и пишите только на одной стороне, если только вы не магвам, в каком случае вы могли бы писать на обеих сторонах.

Затем, если они напишут, что действительно планируют нанести вам визит, не платя ни за что другое, я не знаю ничего лучшего для вас, чем уехать куда-нибудь на лето, оставив свой дом полностью застрахованным и в руках надежного поджигателя.

Пишите еще, Эбен, и чувствуйте себя совершенно свободно, чтобы прийти и опереться на меня во всех вопросах этикета. Не приезжайте в город, не разыскав меня. Вы найдете меня на почте до полудня и в чумном бараке во второй половине дня. Ваш, с добрыми пожеланиями.

ЛЮДЕЙ ЧАСТО НЕПРАВИЛЬНО ПОНИМАЮТ.

Они могут быть грубыми снаружи, но они могут любить — о, так искренне, так тепло, так верно, так глубоко, так интенсивно, так тоскливо, так нежно и так всеобъемлюще!

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА VII — БИЛЛ НАЙ В РОЛИ ИНДЕЙЦА-ЮТА ДЖЕНКИНСА.

Личные сплетни, призванные заинтересовать людей индейского общества — Замечательные туалеты, замеченные в резервации — Новое меню обеда аборигенов — Советы для светских репортеров — Стремление оставить свой след.

Следующие светские сплетни ютов полны интереса для тех, у кого есть личные знакомства и друзья среди этой группы. Я только что получил их и спешу дать их как можно скорее, зная, что читатели «Уорлд» все почувствуют интерес к тому, что происходит в резервации и вокруг нее:

Сезон на Уайт-Ривер будет необычайно веселым этой зимой, и скоро наступит один непрерывный круговорот веселья, несварения желудка, смеха, колик и социальной ненависти. Ред Хорс, маэстро прокопченной скрипки, будет играть и снова объявлять танцы этой зимой для германов, танцев с едой и пиров с кроликами, как обычно.

Военный клуб Юрей даст серию танцев в ноябре под своей эгидой, а в декабре проведет два германа. При проведении этих германов клуб не будет оказывать никаких предпочтений.

Мистер и миссис Мексиканская-голая-собака-на-которой-нет-мух провели лето в своем восхитительном враждебном доме недалеко от Уайт-Ривер. Они только что вернулись на зиму, прекрасно загорелые под воздействием стихий, и сообщают об одном из самых волнующих восстаний, в которых они когда-либо участвовали.

Лоп-Иар-Сын-Циклона получил на прошлой неделе телеграмму по возвращении с тропы войны с предложением княжеской зарплаты за то, чтобы приехать в Лондон и помочь грабить дилижанс из Дедвуда. Он говорит, что легитимная драма, безусловно, делает удивительные успехи. Он слышал Американскую оперную труппу в «Герое» и говорит, что никто, кто всю жизнь прожил в резервации, не может иметь представления о тех успехах, которые делаются на сцене. Он еще не решил, принимать ли предложение, но говорит, что если сцена, которую они собираются грабить, — это оперная сцена, он не будет помогать ни за какие деньги. Он говорит, что сам знает, что такое страдать из-за одежды.

Члены клуба каноэ Чипета только что вернулись из летней прогулки и находятся в хорошем настроении. Они сообщают, что хорошо провели время и значительно поправили здоровье. Клуб устроит светский и гастрономический вечер на своей территории на следующей неделе. Вырученные средства пойдут на благоустройство территории клуба и укрепление общего хорошего настроения. Каждому члену разрешается привести одного денежного друга.

Тейл-Мэн-Который-Играет-с-Ударами-Грома отправится завтра в дом Великого Белого Отца в Вашингтоне. Он едет, чтобы заключить пару договоров и быть пораженным излишком в казне. Он заключит как можно больше договоров, после чего пригласит Великого Белого Отца посетить нашу молодую и растущую резервацию, насладиться нашим грубым гостеприимством и культивировать голоса ютов.

Избранный танец скальпов и ромовый вечер состоятся у подножия оврага в середине текущей луны, после чего будет произнесена презентационная речь и выражены резолюции уважения Совету по восстаниям и Подкомитету по враждебности.

Следующим будет меню:

Резервационный суп, укрепленный дождевой водой; сардины с душком, рыбные котлеты, рыбные тарелки, железнодорожные лягушачьи лапки, шалфейная курица а-ля Колороу, вяленые кролики, жареные початки а-ля резня, тепличные моллюски, языки гремучих змей а-ля огненная вода, опунции, плоды ткацкого станка, сушеные яблоки и виски. Танцы будут продолжаться до позднего часа.

Предстоящее бракосочетание Флай-бай-Найта, частичного вдовца Сниппеты, дочери Уайп-ап-зе-Граунд-виз-Хиз-Энемис, станет поводом для довольно большого ансамбля и пирушки. Он женится на выживших членах семьи Уампо-зе-Уэйлер-зет-Уэйкс-Ап-ин-зе-Найт. По этому случаю он поведет к алтарю миссис Уампо-зе-Уэйлер и т. д., двух ее дочерей и наемную работницу. Свадьба состоится в резиденции невесты. Приглашения уже разосланы, и лица, которые еще не получили их, но хотели бы присутствовать и обменять жестяное кольцо для салфеток на сытный обед, будут приглашены, если оставят свой адрес жениху.

Краш-оф-зе-Темпест, видный член племени, на прошлой неделе положил на наш стол большую опухоль весом в четыре фунта, после чего в среду его удалили. На данный момент это самая большая опухоль, принесенная этим летом в счет подписки. Заходи еще, Краш.

Замарашка Чарли и Пикабу, делегаты народа ютов, отправленные к Великому Белому Отцу в Вашингтон, вчера вернулись из Ред-Топа, великого типи Бледного Вождя. Они заключили множество договоров и оба совершенно измотаны. Пикабу заперт в своем вигваме из-за галлюцинации, будто воздух полон ярко-красных шмелей с синими хвостами. Он говорит, что не возражает против враждебности белого человека, но именно его гостеприимство утомляет его.

Во вторник вечером в доме достопочтенного вождя Флай-ап-зе-Крик из Уайт-Ривер его соседями и поклонниками из Анкомпагре был устроен торжественный прием с консоме для друзей труда. С раннего часа гости начали прибывать и проползать под тентом в приемную.

Прекрасный оркестр, состоящий из человека, дезертировавшего из регулярного военного оркестра, с глубоким чувством исполнил «Марш Буланже» на большом барабане.

Вдова Вампо-зе-Уэйлера и невеста старого Флай-бай-Найта носила темную прическу, закрепленную вилочковой костью шалфейного тетерева, и выглядела первоклассно.

Мисс Вампо, старшая, была в неглиже, состоящем из красного калифорнийского одеяла, прихваченного настоящими репьями лопуха и закрепленного с помощью ремня от хомута.

Младшая мисс Вампо была одета в смирнский ковер с пучком травы у горла.

Миссис Д. У. Пикабу была в кавалерийском седельном одеяле, турецких комбинезонах и костяных украшениях.

Мисс Пикабу была в соломенного цвета джардиньерке с V-образным вырезом, подхваченной рыжим ремешком от шали и отделанной зигзагообразной тесьмой вокруг пройм. Ее глаза сияли весельбом, и она танцевала почти с каждым в вигваме.

Литтл Казино, дочь Флай-ап-зе-Крик из Анкомпагре, была одета в торцевую часть палатки типа «А», отделанную розетками из красной фланели. На ней были фанерованные панели и новые, чрезвычайно модные рукава, вздутые выше локтя и узкие в остальной части, в которых, как она наивно заметила, они напоминали ее отца, который половину времени был «на взводе», а остальное время — «раздут». Литтл Казино была душой компании, и трудно представить что-либо более очаровательное, чем ее яркая и веселая манера рассказывать смешные истории, которые приводили аудиторию в восторг, пока она тихо завершала дробный флеш и забирала домой долгожданный джекпот для своего нуждающегося отца. Она — интеллектуальная экзотика, которой Анкомпагре могут по праву гордиться, а также одно из тех редких творений природы, которые никогда не теряются, когда нужно что-то написать в альбоме для автографов. В альбоме молодого воина Третьего пехотного полка ютов она написала: «В великом плодоношении дружбы, пожалуйста, считай меня своей ягодкой, Литтл Казино».

Наш добродушный горожанин Уильям Г. Колороу снова дома после затянувшейся охотничьей и туристической поездки, во время которой он подвергся нападению и был сердечно обстрелян группой джентльменов, пришедших вручить ему приказ об истребовании имущества. Полковник Колороу не совсем понимает, для чего нужен этот приказ, если только не для того, чтобы накрутить километраж шерифу. Во время стычки мало кто был убит, за исключением маленького папуаса, принадлежавшего мистеру и миссис Ролл-он-Силвер-Мун, которые вернулись вчера вечером с останками своего ребенка. В свежем номере нью-йоркской газеты это событие названо «яростной стычкой, после которой индейцы унесли своих мертвецов согласно своему обычаю». Мистера и миссис Ролл-он-Силвер-Мун предупреждали, чтобы они не брали ребенка с собой в длительную поездку, но они, по-видимому, считали, что это будет совершенно безопасно, так как ребенку было всего семь недель, и он не мог навлечь на себя враждебность Военного министерства. Это было совсем не невероятно, ибо, согласно записям, требуется от девяти до одиннадцати недель, чтобы официально вывести из себя Военное министерство. Малыш теперь лежит в вигваме своих скорбящих родителей на Кавио-стрит и, конечно, не выглядит так, будто мог так долго противостоять шерифу и его отряду.

У миссис Ролл-он-Силвер-Мун болезненное пулевое ранение в плече, но она так опечалена потерей маленького Холера Инфантум, что не поднимает большого шума из-за своей травмы. Похороны малыша состоятся сегодня вечером из его последнего пристанища, и друзья родителей сердечно приглашаются прийти и принять участие. Плач начнется ровно на закате.

Мистер и миссис П. П. К. Шинни-он-Йор-Оун-Граунд только что вернулись из летней прогулки в горы Литтл-Биг-Хорн, куда они отправились в поисках здоровья. Они вернулись, нагруженные золотарником и большим уловом сухопутных кузнечиков. Как только они хорошенько отдохнут, они объявят о званом обеде из саранчи, кузнечиков и сверчков у себя дома, во время которого знаменитый оркестр с парома Статен-Айленд исполнит новую композицию, известную как «Сверчок на очаге».

Майор Санти, который сейчас дома чинит крышу своего готического типи, поврежденную недавними бурями настолько, что она пропускала град, дождь и рогатый скот в его покои в любое время дня и ночи, говорит, что в недавней великой войне ютов все хотели воевать, кроме индейцев и Военного министерства. Он считает, что ни одно индейское восстание нельзя считать успешным без сердечного сотрудничества и благословения правительства, а также кворума индейцев, готовых перейти к открытой враждебности. Майор Санти потерял племянницу во время недавнего столкновения. Она не была враждебна ни к кому, но ее уважали все, и теперь она нагонит тоску. У нее не было зла на шерифа или кого-либо из его отряда, и она никогда не встречала их раньше. Она была очень простой на вид, и это была ее первая стычка. Шериф теперь утверждает, что думал, будто она тянется за пистолетом, тогда как, по-видимому, она делала отчаянный рывок к своей индейской тропе.

Майор Санти говорит, что надеется, что пройдет еще много дней, прежде чем шериф организует очередное восстание ютов и заставит ютов прийти и привести свои семьи. Он говорит, что человеческая жизнь здесь сейчас так дешева, особенно красная разновидность человеческой жизни, что иногда он почти готов украсть двести тысяч долларов и уехать в Нью-Йорк, где он будет в безопасности.

ВЕРНОЕ СРЕДСТВО ОТ ЖЕЛЧНОСТИ.

Всякий раз, когда я становлюсь желчным и мне нужно упражнение, я иду на южный конец города и за других полю редис в течение часа или двух, пока поры не откроются, и я не почувствую ту восхитительную вялость и очищенное чувство голода и честности, которое приходит к человеку, не боящемуся трудиться.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА VIII — В НЕОСТОРОЖНЫЙ МОМЕНТ БИЛЛ НАЙ ПОПАДАЕТ В ПЛЕН К ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИРЕНЕ.

Обольщенный медовыми речами, он пытается очистить политику — Неизбежная делегация из Ирвинг-холла — Безоговорочное заявление о расходах на кампанию — Раскрыты некоторые пункты знаменательной предвыборной агитации.

Я только что вернулся со свежей могилы своего собственного маленького «бумлета». Вчера я вырыл небольшую ямку на заднем дворе и похоронил в ней свой маленький «бум», где ревень будет отбрасывать на него прохладные тени, а жук-щелкун сможет приходить и распевать над ним в вечернее время.

Несколько недель назад ко мне пришел простой человек и спросил мое имя. Освежив свою память, взглянув на метку на своем белье, я быстро сказал ему, кто я такой. Он сказал, что долгое время жил в Нью-Йорке и чувствует, что пришло время очистить политику в этом городе. Не мог бы я помочь ему в этом великом деле? Если да, то не мог бы я назначить место для свидания, где мы могли бы встретиться и пообщаться? Я предложил святую тишину и покой нижнего Бродвея или нью-йоркский конец моста через Ист-Ривер в 6 часов; но он сказал «нет», нас могут обнаружить. Поэтому мы договорились встретиться у меня дома. Там он сказал мне, что его идея — выдвинуть меня в Сенат штата этой осенью, не потому, что у него есть какой-то политический интерес, а потому, что он хочет видеть, как старые методы будут стерты, а воля народа найдет истинное и свободное выражение.

«И, сэр, — спросил я, — какую партию вы представляете?»

«Я представляю тех, кто жаждет чистоты, тех, кто вздыхает о результатах некупленных голосов, тех, кто презирает старые методы и стремится услышать несмолкающий голос народа».

«Тогда вы, возможно, сам мистер Vox Populi?»

«Нет, меня зовут Каргилл, и я говорю совершенно серьезно. Я представляю партию чистоты в Нью-Йорке».

«А почему вы не привели партию с собой? Тогда вы, я, моя жена и эта партия, о которой вы говорите, могли бы сыграть в вист», — сказал я с видом неподражаемого шутовства.

Но он, казалось, был шокирован моей легкомысленной манерой и снова попросил меня стать его знаменосцем. Наконец я неохотно сказал, что сделаю это, ибо всегда говорил, что никогда не уклонюсь от своего долга в случае, если стану жертвой политического предпочтения.

В Вайоминге я несколько раз принимал портфель мирового судьи, и поэтому знал, что значит быть призванным дикими и шумными призывами моих избирателей и просимым встать на защиту принципов, пристегнуть доспехи истинного патриотизма и с обнаженным мечом и завышенной зарплатой сражаться за правое дело.

При выдвижении на должность в Вайоминге наши самые большие расходы и раздражение возникали из-за огромных расстояний, которые нам приходилось преодолевать, чтобы объехать один округ. Много дней я путешествовал во время захватывающей кампании от рассвета до заката, не встречая ни одного избирателя. Но здесь был сенаторский округ не больше объединенного школьного округа, и я подумал, что расходы на проведение кампании будут сравнительно небольшими.

Вот где я совершил ошибку. На следующий день после того, как мистер Люцифер Каргилл вошел в мой дом и медовыми речами заставил меня поверить, что Нью-Йорк, фигурально выражаясь, пятьдесят лет сидел на корточках, ожидая, когда я приду и стану знаменосцем, ко мне пришел человек, который сказал, что слышал, будто я присматриваюсь к Сенату, и что он пришел увидеть меня как представителя Ирвинг-холла. Я сказал, что мне наплевать на Ирвинг-холл, что касается моей собственной кампании, так как я намерен проводить все свои выступления в школьных зданиях.

Он сказал, что я его не понял. Что он хотел знать, так это какой процент моего валового заработка в Олбани пойдет в фонд погашения Ирвинг-холла, при условии, что эта организация меня поддержит? Я сказал, что иду на эту кампанию, чтобы очистить политику, и что сделаю все правильно по отношению к Ирвинг-холлу, чтобы занять позицию, где я смогу работать как очиститель.

Затем у нас был долгий разговор о том, что он называл нуждами часа. Он сказал, что я буду хорошим кандидатом, так как у меня нет прошлого. Я был неизвестен и безопасен. Кроме того, он видел, что у меня есть элементы успеха, ибо я никогда не высказывал никакого мнения ни о чем и никогда не настраивал против себя ни одно из различных крыльев партии, говоря что-то, на что люди обращали внимание. Он также сказал, что узнал, что я принадлежал ко всем различным партиям, и поэтому буду знаком с методами каждой из них. Затем он попросил меня подписать обязательство, и после того, как я это сделал, он пожал мне руку и ушел.

На следующий день меня посетили казначеи одиннадцати клубов любителей похлебки, финансовый секретарь «Шанти Шарпшутерс» и «Гоат Хилл Волонтерс». Также пришел человек, чтобы получить средства на похороны умершего друга. Впоследствии я видел, как он делал это в некоторой степени. Он хоронил своего друга под торжественной тенью густых усов цвета красного дерева, единственным владельцем которых он являлся.

Меня посетили делегации от Таммани, «Каунти Демокраси» и «Джефферсониан Симплисити Клаб». Казалось, все бросили свои дела, чтобы дождаться меня. Я стал обязан каждому при условии, что буду избран. Меня до сих пор бросает в дрожь при мысли о том, что я мог подписать. Я заплатил сорок с лишним долларов за привилегию проголосовать за прекрасного ребенка и тем самым потерял всякое влияние на всех остальных родителей в этом состязании. Я проголосовал за самую популярную молодую леди и позже услышал, что она считала меня только другом. Я напечатал свою биографию и портрет в малоизвестной газете, которая претендовала на большой тираж, и в первый раз, когда формы попали в печать, из механизма выпал незакрепленный винт, попал в лоб моего портрета и содрал скальп так, что он свисал над глазом, как молитвенная тряпка, висящая из окна.

Я заплатил мальчику три доллара, чтобы он разбросал эти газеты среди соседей, но встретил его, когда он выходил из офиса, и дал пять долларов, если он выбросит их в лоно стонущего прилива.

Ниже я привожу черновой набросок расходов, не включая некоторые из упомянутых выше пунктов:

Вчера я пытался найти красноносого человека, который первым попросил меня заняться бизнесом знаменосца, чтобы отозвать свое имя, но не смог найти его в справочнике. Поэтому я пользуюсь этим способом, чтобы сказать, как я сказал своему цессионарию вчера вечером, что если государственная должность — это общественный крах, то я мог бы так же хорошо обанкротиться сейчас и покончить с этим.

Завтра я распродам свое жилище, трость, за которую проголосовали как за самого популярного человека в штате; также ассортимент политических рычагов, немного расшатанных в ручках, но в остальном все в порядке. В то же время я закрою пятьсот факелов, триста жестяных шлемов, девять транспарантов и одну передовицу с двойным интервалом под названием «Разве вы не слышите лозунг?»

ДОБРОДЕТЕЛЬ — САМА СЕБЕ НАГРАДА.

Благородный, великодушный человек в Шайенне потерял 250 долларов, и честная горничная нашла их в его комнате. Теплое сердце человека наполнилось благодарностью и, казалось, потянулось ко всему человечеству, чтобы он мог каким-то образом помочь им с 250 долларами, которые были потеряны и найдены снова. Поэтому он бросился на шею горничной, и пока его слезы вымывали крахмал из ее льняного воротничка, он засунул руку в карман и нашел ей фальшивую двадцатипятицентовую ассигнацию. «Возьми это, — сказал он сквозь рыдания, — добродетель сама себе награда. Не используй это неразумно, вложи в облигации округа Ларами, где воры не могут украсть, а моль не может прогрызть углы».

ХОРОШАЯ КАРТИНА ДЛЯ КАПИТОЛИЯ.

Я видел где-то очень живую картину; думаю, это было в Лувре, или в Ватикане, или в Форт-Коллинзе, кисти либо Микеланджело, либо Рафаэля, либо Эли Перкинса, на которой Иосиф преподносит часть своего пальто жене Потифара и с большим рвением устремляется на 11-часовой поезд в Каир и Палестину. Это была бы хорошая картина, чтобы повесить ее на стены Капитолия.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА IX — БИЛЛ НАЙ РАССУЖДАЕТ ОБ ИДЕЯХ МОЛОДОГО АЙВСА В ФИНАНСАХ.

Искреннее желание мистера Айвса не лгать или что-либо еще — Пораженные способности вспоминать прошлое ставят его в один ряд с самим нежным Гулдом — Трогательное письмо, полученное от покровителя его дороги.

Нынешний век можно считать веком расследования. Это болезненное любопытство со стороны американского народа узнать, как приобретаются большие состояния, является здоровым признаком, и желание прессы, как и народа, расследовать салонную магию и забавные дела, с помощью которых человек может купить акции «Северного сияния» на два миллиона долларов, не заплатив за них, воткнуть в них перо и раздуть акции до двадцати миллионов, затем занять тридцать пять миллионов под новые акции, рекламируя их, сделать переуступку, обанкротиться и спрятать пятидесятифунтовую бухгалтерскую книгу в рукав, является весьма отрадным.

Для пользы и развлечения тех, кто все еще верит, что воскресная газета не является двигателем разрушения, и для рассмотрения тех, кого, возможно, удержали от церкви в это летнее воскресное утро болезнь или бессонница, давайте на мгновение обратимся к вдумчивому изучению мистера Генри С. Айвса, молодого Наполеона Уолл-стрит.

Во-первых, мистер Айвс не сделал ничего нового. Начав, несомненно, с мистера Гулда в качестве своего образца, он продолжал подражание вплоть до потери памяти и пораженных способностей вспоминать прошлое во время расследования. (Я использую имя мистера Гулда просто как иллюстрацию — ибо у меня нет особой антипатии к мистеру Гулду.) Лично мы дружим. Он заработал свои деньги с помощью своей коматозной памяти и дряблой честности, в то время как я заработал свои с помощью искреннего, честного труда и яркого воображения.

Но в случае с мистером Айвсом, нежное, вежливое неумение вспомнить, искреннее желание не лгать или что-либо еще, любезная и ненавязчивая попытка избежать слишком большой уверенности в чем-либо, что помогло бы кому-либо что-либо выяснить — все, все напоминает внимательному студенту мистера Джея Гулда. Разговор во время расследования в течение одного дня шел примерно так:

«Мистер Айвс, при оформлении переуступки передали ли вы все книги, связанные с вашим бизнесом?»

«Вы имеете в виду мою библиотеку?»

«Нет; бухгалтерские книги, дневник, кассовую книгу, гроссбух и т. д., и т. д.»

«О!»

«Я спрашиваю, передали ли вы все такие книги на дату вашей переуступки?»

«Я вряд ли могу сказать это. По крайней мере, я бы поклялся только на основании информации и убеждения».

«Ну, насколько вам известно и по вашему убеждению, передали ли вы эти книги в то время?»

«Думаю, что передал, но я не уверен насчет даты?»

«Что заставляет вас думать, что вы это сделали?»

«Потому что я часто переворачивал книги, чтобы посмотреть, как они выглядят с другой стороны».

«Мистер Айвс, мы обнаружили, что несколько более важных книг, связанных с вашим офисом и фирмой Henry S. Ives & Co., отсутствуют. Вы знаете, где они?»

«Нет, не знаю».

«Были ли они в вашем офисе до вашей переуступки?»

«Да, они были там, насколько мне известно и по моему убеждению, до того времени, пока их там не стало».

«Есть ли у вас какое-либо представление, мистер Айвс, где эти книги сейчас?»

«Нет, сэр; только в общем смысле?»

«Что вы имеете в виду под общим смыслом?»

«Ну, я имею в виду, что знаю только в том, что можно назвать общим смыслом».

«Ну, мистер Айвс, не могли бы вы тогда заявить в общем смысле, где эти книги сейчас?»

«Да, сэр; они в другом месте».

«Что заставляет вас говорить, что они в другом месте, мистер Айвс?»

«Потому что их там нет».

«Ну, теперь, не могли бы вы сказать нам, удалили ли вы эти книги из офиса H. S. Ives & Co. или нет?»

«Вы просите меня ответить на этот вопрос лично?»

«Да».

«Вы хотите устный ответ или предпочли бы получить его в письменном виде?»

«Отвечайте устно».

«Ну, тогда я этого не делал, насколько мне известно».

«Были бы вы склонны знать об этом, если бы вы сами их унесли?»

«Ну, только в общем смысле».

«Знали бы вы об этом, если бы кто-то другой их унес?»

«Думаю, я бы знал, но мог бы и не знать. На нашей улице было много прохожих, и их могли забрать, пока я смотрел в окно, ожидая, пока толпы пройдут мимо».

И так мистер Айвс продолжал изливать информацию на пытливый ум в вежливой и непрозрачной манере, которая, должно быть, расположила его ко всем.

Мистер Айвс ни в одной сделке не проявил себя так тщательно проницательным, как тогда, когда обменял сомнительную репутацию на большую сумму денег. Единственное удивление вызывает то, что нашлось так много людей, которые хотели инвестировать в такой товар. Он сделал проницательную вещь, но не сможет извлечь из нее выгоду.

Успех, однако, следует измерять только тем содержанием, которое он приносит с собой. В то время как Генри С. Айвс вел свои могучие финансовые битвы и завоевывал себе титул молодого Наполеона Уолл-стрит, живя в маленьком дворце, обитом слоновой костью и золотом, но проклятый всепоглощающим желанием быть богатым и забывчивый, как мистер Гулд, как полно спокойного и успокаивающего содержания следующее простое письмо, написанное человеком, который взялся в прошлом году инициировать шекспировское возрождение в южном Огайо:

Цинциннати, О., 3 авг. 1886 г.

Мистеру Генри С. Айвсу, Нью-Йорк, Н. Й.

Дорогой сэр: Я только что прибыл в этот город после долгой и изнурительной, но довольно приятной поездки по вашей линии, и теперь берусь за перо, чтобы поблагодарить вас за использование вашего дорожного полотна от Индианаполиса до этого места. Это хорошая дорога, и я был удивлен, обнаружив, что она хорошо балластирована и снабжена прохладными убежищами и тенистыми водопропускными трубами каждые несколько миль, где человек мог отдохнуть.

Это хороший маршрут для бедного, но избалованного трагика, и арбузы растут близко к забору. Я путешествовал по многим другим дорогам после нового и пагубного закона, но нигде я не находил арбузы более сочными или менее застенчивыми и скрытными, чем на вашей справедливо знаменитой линии. Я также с удовольствием замечаю, что зеленая кукуруза все еще восприимчива, а дикие папайи растут под летним солнцем.

Мне показалось, что я видел, как вы проезжали в своем специальном вагоне чуть севернее первой эстакады за городом, но вы проехали так быстро, что я не мог сказать определенно, пока не стало слишком поздно. Пожалуйста, извините меня за то, что я не заговорил с вами, когда вы проезжали мимо. Успех на сцене не научил меня забывать или игнорировать своих друзей, когда я вступаю с ними в контакт.

Люди пишут мне, что штат Нью-Йорк быстро заселяется и что недвижимость быстро дорожает во всех направлениях. Это так? Быстро дорожать во всех направлениях — это, я полагаю, один из самых сложных подвигов, известных в гимнастике. Я сам пробовал это, много лет назад, но теперь я не практикую это, так как бросил пить совсем.

Надеюсь, вы дадите мне знать в любое время, когда я смогу быть вам полезен, будь то в скашивании сорняков или сборе орехов, которые созрели и упали с вашего пути. Мне нравится, особенно осенью, когда лихорадка умирающего года наполнила леса своими многократными славами, и сверчок поет свою сонную песню уставшему сердцу, а саранча поднимает свой голос газонокосилки в ветвях тополя, ходить по орехи вдоль плодовитого железнодорожного пути.

Я был бы рад также, если вы не обеспечили никого другого, помочь вам в выпасе вашего скота на Уолл-стрит. Железнодорожные акции часто падают и получают «пустой рог» из-за отсутствия ухода в зимние месяцы.

Всегда чувствуйте себя свободно обратиться ко мне в любое время, когда я могу быть вам полезен.

Искренне ваш,

А——-Б———.

Мораль, которую можно извлечь из карьеры Наполеона Бонапарта Айвса, заключается в том, что те, кто спешит разбогатеть, могут быть не невинны. Как однажды сказал генерал Макклеллан, не может быть лучшего стимула к честности, чем щедрое одобрение, оказываемое честности теми, кто честен. Все другие виды одобрения не стоят того, чтобы за них бороться. Деньги купят определенный вид аплодисментов, но это тот вид, который превращается в презрение, когда справедливость начинает делать свою тонкую работу.

И сама жизнь коротка. Расписная урна и оживленный бюст могут преуспеть в обществе, но они не могут успокоить тупое холодное ухо смерти. Веснушчатый гранит и лживый мрамор могут увековечить мошенничество всей жизни, но они не всегда указывают на успех.

Для себя я предпочел бы иметь больше искренних и честных друзей на протяжении всей жизни, а после довольствоваться более простой гробницей.

Не в многих милях от дорогостоящего мавзолея великого миллионера вывеска у дороги гласит:

В эту сторону к Роще Фоули!

Наслаждайся жизнью, пока живешь, ибо

Ты будешь долго мертв.

Хотя я не полностью поддерживаю это мнение, в нем есть пища для серьезных размышлений.

ПЧЕЛА АНТИКЛИНКЕРНОЙ ГОРЕЛКИ.

Я очень внимательно наблюдал за пчелами в течение своей жизни. На самом деле, я несколько раз был брошен в непосредственное соприкосновение с ними и имел много возможностей наблюдать за их повадками, и я волен сказать, что был поражен не столько разницей в их размере, сколько заметной разницей в их температуре. Я помню, как однажды сидел у улья, наблюдая за повадками пчел и думая о том, насколько они трудолюбивы и какая большая разница между трудовой жизнью маленького насекомого и изнуряющей, бесцельной, праздной и роскошной жизнью газетчика, когда импульсивная маленькая пчела села мне на волосы. Он, казалось, был лихорадочным. Где бы он ни садился, он, казалось, оставлял горячее место. Позже я узнал, что это был новый вид пчел, называемый пчелой антиклинкерной горелки.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА X — НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ О НАШЕЙ ГОСТИНИЧНОЙ СИСТЕМЕ, КАК ОНА СЕЙЧАС ПРЕОБЛАДАЕТ.

Почему человек в мягкой шляпе не всегда желанный гость — Гостиничный клерк и его аппарат хладнокровия — Гостиничный свин и его привычки — как его можно остановить — Шутки проницательных хозяев гостиниц.

Америка сделала много гигантских шагов, помимо тех, что были сделаны в битве при Булл-Ране, и ее народ проводит много времени, указывая с гордостью на ее замечательный прогресс; но мы склонны слишком много останавливаться на наших преимуществах как летнего курорта и наших ловких методах отказа от президентства, прежде чем нас попросят, в то время как мы забываем некоторые из наших более важных улучшений, таких как надземная железная дорога и американский отель.

Давайте на мгновение взглянем на великие изменения, которые произошли в отелях за последнее столетие. Насколько заметным было улучшение и насколько чудесным было продвижение. Все было изменено. Даже полотенца были изменены.

Электрические звонки, состоящие из длинного и бдительного провода с пуговицей от пальто на одном конце и скрытным мальчиком на другом, заняли место человеческого голоса и дубинки из красного вяза. Там, где когда-то мы были вынуждены падать с темной, узкой лестницы, теперь мы можем спуститься на лифте или побродить по не той лестнице и оказаться в прачечной.

Там, где когда-то мы были унижены тем, что были вынуждены вставать за столом, тянуться на девять футов и протыкать вилкой пористый блин, попутно вытирая молочную подливку из большой желтой миски полами своего пальто, теперь мы можем нанять высокого, гибкого джентльмена во фраке, чтобы он передал нам блины.

Даже бары американских отелей изменились. Раньше бармен ждал, пока его клиент не сольет все свои замечания в одно длинное, хриплое слово с икотой в конце, а затем брал его за воротник и выбрасывал в холодную и хаотичную ночь. Теперь бармен постепенно повышает цену на напитки, пока его клиент не будет заморожен, и пока он уходит в читальный зал, чтобы одолжить еще денег, химик переносит бар куда-то еще, и когда гость возвращается, он находит парикмахерскую там, где, как он думал, он оставил бар.

Сто лет на своих быстрых крыльях унесли большой и серьезный обеденный колокол и сундук с волосяным покрытием, который так удивлял человека, когда он садился на него, чтобы подумать, какую одежду надеть первой.

Все эти свидетельства нашего грубого, эмбрионального существования исчезли, и на их местах у нас есть электрические звонки и сундуки Саратога, в которых мы можем спрятать наш гостиничный номер и при этом иметь место для нашей одежды.

Очень редко теперь мы видим сенатора Соединенных Штатов, тащащего двухлетний сундук с волосяным покрытием Мамбрино вверх по трем лестничным пролетам в свою комнату, чтобы обеспечить голос рабочих. Люди, как и отели и гостиничное мыло, изменились. Там, где когда-то куска мыла хватало всего на несколько недель, наука пришла и усовершенствовала стиль розового мыла, ароматизированного ванилью, которое прослужит годы, и новое полотенце из скользкого вяза, которое абсолютно непроницаемо для влаги. Рука об руку это мыло и полотенце весело идут по коридорам времени, приветствуя приходящего и провожая уходящего гостя, ловко выпрыгивая из рук аристократии в руки получателя, но всегда спокойные, гладкие и без пены.

Природа не приспособила меня быть успешным гостем в отеле. Я вижу, почему это так. Я не знаю, как произвести впечатление на отель. Я думаю всю дорогу от депо, меняя руки с моей горячей и тяжелой сумкой, как я буду шагать к стойке и просить комнату, которую обычно дают мистеру Блейну; но когда я добираюсь туда, я натыкаюсь на холодную волну, отступаю в большую резиновую плевательницу, и мой перегруженный чемодан лопается. Пока носильщик и я собираем мои воротнички и осторожно прижимаем их ногами, клерк решает, что у него нет такой комнаты, какую я хотел бы.

Затем я иду в другой отель и мне удается получить комнату, из которой открывается вид на большую красную пожарную лестницу, длинный изгиб волнистого желоба и громоотвод — обычно № 7 5/8, рядом с дымоходом прачечной и примыкающий к багажному лифту.

После того, как я оставался в отеле несколько дней и оплачивал свой счет всякий раз, когда меня просили это сделать, и показывал, что не ел много и что был готов сам носить свой уголь, владелец смягчается и помещает меня в комнату, которая ниже линии леса, и хотя это лучшая комната, я все время чувствую, как будто выгнал ночного сторожа, ибо кровать все еще теплая, и зная, что он должен спать на холоде в коридоре всю ночь, пока он терпеливо наблюдает за отелем, я не могу заснуть до трех или четырех часов утра, а потом мне приходится вставать, пока горничная заправляет мою кровать на день.

Я очень стараюсь, когда вхожу в отель, принять вид высокомерия и вызова, но я все время боюсь, что там есть кто-то, кто знаком со мной.

Еще одна вещь, которая работает против меня, — это моя одежда. В чужом отеле человеку будет лучше, если у него есть только пятьдесят долларов и он желает остаться на две недели, пойти и купить костюм за пятьдесят долларов на свои деньги, рискуя с клерком, чем одеваться как простой американский гражданин и ожидать, что его полюбят на том основании, что он заплатит за свое проживание.

Но сейчас есть перспектива реформы в этом направлении, схема, по которой имя и послужной список человека как гостя будут его учетными данными. Когда этот план станет полностью понят и принят, скромный человек с деньгами, который предпочитает носить мягкую шляпу, не должен будет спать в депо Юнион только на том основании, что ночной клерк против мягкой шляпы.

Эта схема, если коротко, состоит из системы регулярных отчетов из столов и комнат, которые обобщаются в офисе и взаимозаменяемы с другими отелями, по принципу коммерческого агентства Р. Г. Дана. Гость обязан подписывать свой заказ за столом или называть номер своей комнаты, независимо от того, работает ли отель по европейскому плану или нет, и эти заказы в совокупности, поступающие от старших официантов, носильщиков, горничных и посыльных, составляют положение человека по шкале от А до Z.

Например, скажем, дом с оплатой пять долларов в день может позволить себе кормить человека на доллар за прием пищи. Гость заказывает на два доллара, макает свои усы в достаточное количество еды, чтобы испортить ее для рагу или потрохов, а затем идет в свою комнату. Здесь он вешает веревку от пожарной лестницы как бельевую веревку, делает недельную стирку и, развешивая ее на импровизированной бельевой веревке, закуривает крепкую трубку, кладет ноги на наволочки и читает «Как в зеркале», пока его стирка сохнет. Когда этот человек уходит, он оставляет запись в отеле, которая противостоит ему в каждом отеле, куда бы он ни пошел. Как только он пишет свое имя, клерк, который прочитал его вверх ногами чуть раньше, чем он его написал, говорит ему, что очень сожалеет, но дом полон, и люди спят на койках в коридоре, а сам владелец должен спать на буфете. Большой белый суффолкский свин, который имел привычку устраивать дождь из террора и подливки в столовой и красть мыло из умывальной комнаты, просто потому, что мог перебить клерка по бубнам, таким образом должен будет отправиться в загон, где ему и место, и тихие, повседневные люди, которые полагаются на свою честность больше, чем на свой визг, получат шанс.

Много забавных персонажей и ярких, проницательных людей можно встретить среди владельцев отелей, куда бы вы ни пошли. «Толстый участник» однажды читал лекцию в штате Кентукки и имел случай пообедать в отеле за шесть бит. После еды мистер Грисволд подошел к стойке, достал пачку банкнот, которые получил за свою лекцию накануне вечером, и спросил, какой может быть ущерб.

«Три доллара», — сказал джентльмен из «голубой травы», который застегнул воротник десятипенсовым гвоздем, глядя на «Гриса» с болезненным выражением.

«Да, но человек должен быть в состоянии жить здесь неделю за три доллара. Весь дом не стоил больше сорока или сорока пяти долларов. Какая у вас идея брать с меня три доллара за ком гомини и кусок вяленой свинины?»

«Ну, сэр, — сказал обходительный хозяин, когда он потушил огонь на расстоянии двадцати футов, вылив на него свой слюнной излишек, — мне нужны деньги?»

Откровенность и открытая, искренняя манера человека покорили мистера Грисволда, и он спросил его, думает ли он, что трех долларов будет достаточно. Хозяин сказал, что может обойтись этим. Затем Грисволд открыл свой чемодан и достал большую брюнетку-бутылку линимента с пометкой «для наружного применения». Он передал ее хозяину и сказал ему, что он обнаружит, что эта штука работает так же хорошо внутри, как и снаружи. Через несколько мгновений линимент «Толстого участника» и черты лица хозяина слились друг с другом, и между двумя мужчинами возникло дружеское чувство, которое время никогда не изгладило. Я часто думал об этом и удивлялся, почему это люди отелей не более открыты и сердечны со своими гостями. Много раз я оплачивал большой счет неохотно, когда сделал бы это с радостью, если бы хозяин сказал мне, что нуждается.

Я намеревался подробно рассказать о новом законе о веревках, по которому каждый человек становится своим собственным комитетом бдительности; но я чувствую, что уже посягаю на рекламное пространство, и поэтому мне придется опустить это. В заключение я скажу, что американские отели во многом предпочтительнее тех, что у нас в Париже, и не только превосходят отели Англии и континента, даже как кордебалет превосходит тобогган-клуб, но они, кажется, превосходят и вечно сводят с ума древние отели Карфагена, Рима и Тай-Сайдинга.

СОСТРАДАНИЕ К ГРУСТНОГЛАЗЫМ МУЖЬЯМ.

Если бы женщины проводили свои вечера дома с мужьями, они увидели бы заметное изменение в яркости своих домов. Слишком много грустноглазых мужчин проживают свои жизни дома в одиночестве. Если бы у меня было перо из огня, чтобы написать буквами живого света позор и оскорбление и — еще несколько вещей подобных, названия которых ускользнули из моей памяти — которые сегодня посещают мой пол.

БРАК.

Брак — это для мужчины одновременно самое счастливое и самое печальное событие в его жизни. Он оставляет всех товарищей и ассоциации своей юности и становится главным украшением нового дома. Каждая прежняя связь ослабевает, источник каждой надежды и действия должен измениться, и все же он бежит с радостью к нехоженым путям перед ним. Тогда горе женщине, которая может погубить такие радостные ожидания и разрушить яркие надежды доверчивого, верного, ароматного, мужского цветка, и ударить его головой о раковину, и бросить его под кухонную плиту, и пнуть его в трехстороннюю массу, а затем сесть на него.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XI — ВИЛЬЯМ НАЙ ПОСЕЩАЕТ КОРОЛЕВСКУЮ ОСОБУ ИЗ ДОМА СЭНДВИЧА С ВЕТЧИНОЙ.

Королева Капиолани принимает выдающегося литератора в государственном порядке — Крепкая, здоровая королева — Сэндвич-бизнес и придворные дела — Фрак на Сэндвичевых островах.

Солнце только что выскальзывало из задней двери Запада и охотилось за лесом Нью-Джерси, когда королева Капиолани, в своих номерах в отеле «Виктория», получила простую, прямоугольную карточку, напечатанную двумя видами чернил в паровой типографии владельца, содержащую следующее краткое, но логичное заявление:

Вильгельм фон Най,

Литератор и танцор.

На обороте карточки герб фон Ная был нанесен резиновым штампом. Внизу, возле дайса ночного клерка, стоял богато украшенный, но культурный прохвост, изучающий свежий том городского справочника. Он был автором этих строк.

Едва прошел час, как тонированный октавный паж, который прислуживает королеве, соскользнул по перилам лестницы и сказал мне, что ее королевское Высочество примет меня в государственном порядке, как только сможет переодеться.

Позже я был представлен королеве Капиолани, которую в то время сопровождала ее свита и еще один джентльмен, чьего имени я не узнал.

ТАЙ Х ДИД МОТ ДУ'

Она — выдающаяся женщина средних лет, но, по-видимому, в добром здравии и с конституцией, которая, я думаю, легко выдержала бы усталость от правления гораздо большей страной, чем ее собственная.

Когда я вошел в комнату и сделал низкий, пресмыкающийся поклон, акт, который совершенно чужд моей натуре, королева сделала быстрое движение к звонку, но я удержал ее и заверил, что не пью.

Затем мы весело болтали некоторое время в отношении сэндвич-бизнеса и придворных дел, включая процесс Шарпа.

Долгое время королева казалась скованной и, очевидно, не могла придумать, что сказать; но вскоре она увидела, что я не высокомерен и не сдержан, и когда наконец она неохотно проводила меня и заперла дверь, я почувствовал себя сполна вознагражденным за раздражение, которое естественно испытываешь при посещении совершенно незнакомого человека.

Из того, что она сказала относительно своей династии, я заключаю, что она состоит из стаи полувзрослых островов в Тихом океане, населенных людьми, которые когда-то были невежественными и плотоядными, но счастливыми. Теперь они хорошо информированы и желчны, в то время как они наслаждаются подтяжками и ромом, со всеми благословениями поздних часов, цивилизации и самоубийства.

Лучшие классы Сэндвичевых островов имеют те же обычаи, которые преобладают здесь, и фрак там довольно распространен. Костюм с низким вырезом и короткими рукавами доведен, пожалуй, до еще большего излишества, и все билеты в оперу гласят:

Допустить предъявителя и обнажителя.

Отвечая на мой вопрос, Королева сказала, что урожай на Сандвичевых островах выглядит хорошо, и что огородные культуры там значительно опережают те, что она видела здесь.

Она сказала, что в ее саду ревень был достаточно велик, чтобы его можно было есть еще до того, как она уехала, а молодой картофель был размером с грецкий орех. Тем не менее, она прекрасно проводит здесь время и говорит, что видит в Нью-Йорке много приятных черт, которые навсегда останутся в ее памяти.

Я поблагодарил ее за этот изящный маленький комплимент и сказал, что всегда буду относиться к ней так же.

Затем я написал в ее альбоме для автографов короткую экспромт-строфу, пожал руку Ее Величества и удалился с еще одним подобострастным и низким поклоном, который свидетельствовал о сокрушенном духе, но был рассчитан на то, чтобы ввести в заблуждение.

Я взял на себя смелость предложить Ее Величеству почетное гражданство города и пригласил ее посетить наши редакции, чтобы увидеть, как мы втискиваем наши жгучие мысли в четверть миллиона экземпляров газеты, и все это всего за два цента.

Я также попросил ее заходить в любое время и читать наши гавайские газеты, ибо знаю, как одиноко порой бывает человеку в большом городе и как тоскуешь по своей родной газете.

Королеве хорошо платят, пока она правит; и даже когда она в отъезде, как сейчас, а ее скипетр сиротливо стоит дома в подставке для зонтов, а трон накрыт большой розовой противомоскитной сеткой, ее жалованье продолжает капать день и ночь.

Вышеизложенное — это, по сути, все, что я сказал во время интервью, хотя, когда я выходил из комнаты в сопровождении уборщика, Королева сказала что-то, чего я не совсем расслышал.

Впрочем, перед самым уходом я все же сказал, что искренне сожалею о неудачном времени года, которое Ее Величество выбрала для визита к нам, поскольку сейчас, так сказать, ни то ни се: ведь в названии месяца нет буквы «р», а значит, для миссионеров уже поздновато, а для арбузов еще рановато.

Всего мгновение спустя я присоединился к уборщику у подножия лестницы.

Сегодня вечером Королева посетит «Казино» и увидит, как мистер Уилсон в триста восемьдесят второй раз пытается укротить развевающуюся штанину своих зеленых плюшевых панталон.

СЛОВО ОБЪЯСНЕНИЯ.

Для пользы моих читателей, многих из которых нельзя назвать практичными газетчиками, скажу: если ваше время очень дорого, а жизнь слишком коротка, чтобы тратить вечера на чтение местных объявлений, и вы порой пребываете в серьезном сомнении, что есть реклама, а что — новость, просто бросьте взгляд в конец статьи, и если там есть сноска, гласящая «tylfritu3dp» или что-то в этом роде, можете смело утверждать, что, сколько бы доверия вы ни питали к редактору до этого дня, статья с подобной сноской опубликована из чисто корыстных побуждений, и редактор может как разделять, так и не разделять изложенные в ней мысли.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА — ЮМОРИСТ БЕРЕТ ИНТЕРВЬЮ У ЕГО СВЕТЛОСТИ ГЕРЦОГА В УЛУЧШЕННОМ СТИЛЕ.

Кажущееся отсутствие у Мальборо понимания шуток — Равно как и его неразговорчивость — Сердечное приглашение герцогу посетить метрополию — Наивная и изящная беседа Ная о светских сплетнях.

Ньюпорт, 8 сентября.

Я только что закончил приятный визит к герцогу Марбро в его апартаментах. Я пишу его имя «Марбро», потому что именно так мы произносим его здесь, в Ньюпорте. На языке моего якобы цветного друга, мистера Рэнкина, дилетант-произноситель назвал бы его «Мал-бор-о» с тремя хрюканьями, тогда как на самом деле «Марбро», правильное произношение имени, исполняется всего с одним хрюканьем.

Я застал герцога сидящим на низкой оттоманке, облаченным в свободный костюм пижамы. Он был настолько свободным и небрежным, что у меня на языке вертелось спросить, не сшила ли ему его мать из старой пижамы его отца; но я внезапно вспомнил, что я в Ньюпорте, а не в Тумстоуне, штат Аризона, и сдержался.

Герцог страдает от легкой простуды, которую подхватил в начале недели. Это произошло из-за его незнания нашего переменчивого и ветреного климата. Во вторник он отправился на долгую прогулку, и когда он был в нескольких милях от своих апартаментов, опираясь на свою легкую летнюю трость, его застигла суровая и внезапная перемена температуры. Марбро — не самая крепкая порода, и мне рассказывали, что один из двоюродных братьев герцога умер от пневмонии, подвергнув себя суровости рождественской прогулки, облаченный в осеннюю трость.

Герцог вяло поднялся, когда я вошел, и, подтянув свою пижаму, посмотрел на меня вопросительно, что свидетельствовало о том, что, несмотря на высокое происхождение, он чувствовал себя не совсем уютно в моем присутствии.

— Герцог, — сказал я, поставив свой зонтик в угол, чтобы показать свое детское доверие к нему, — как ваше поведение?

Пять минут спустя я отдал бы все на свете, если бы мог взять свои опрометчивые слова назад. Я не имел в виду ничего, кроме шутки, ибо я страстно люблю шутки даже в обществе; но Марбро, казалось, принял это близко к сердцу и почувствовал себя расстроенным. Он издал низкий гортанный звук, но его ответ, казалось, замер в сводах его рта. Он пробормотал что-то, похожее на стон проклятой души. По крайней мере, мне показалось, что это так, хотя моя судьба не была связана с этим классом душ с тех пор, как я ушел из политики, и я, возможно, забыл их стиль стона.

Чтобы скрыть смущение, Марбро «наканифолил» свой глаз и вставил в него большое стеклянное пресс-папье. Затем он с некоторым изумлением посмотрел на меня через эту безделушку, пока я наливал себе порцию «Исправленной руины» (выпивки), стоявшую на бюро, и выпил ее с таким явным удовольствием, что это показало, что я полностью ему доверяю. Все, что я делал, было направлено на то, чтобы Марбро забыл о себе и почувствовал себя непринужденно.

Я сказал ему, что знал Марбро в Мэне с тех пор, как был мальчишкой; что мы тогда не считали себя выше их, и было бы глупо начинать сейчас, в моем возрасте, смотреть свысока на людей только потому, что я теперь пишу статьи для газеты, многие из которых впоследствии печатаются. Мы всегда думали, что Марбро, или Мальборо, из Мэна получили свое имя от рытья в мергеле вдоль Пискатакиса, сказал я.

Так я болтал с ним час или два, не сумев его приободрить. — Герцог, — сказал я наконец, — я знаю, в чем дело: вы подверглись социальному остракизму. Я понял это, как только вошел в комнату. Вы не можете скрыть это от меня. Вы страдаете от социального остракизма, и это вас подкашивает. Социальные требования, предъявляемые Америкой к импортированному социальному обломку, не дают этому обломку времени поесть и получить необходимый отдых. Полагаю, нигде в мире нет климата, столь изнурительного для человека, страдающего от социального остракизма, как в моей родной стране. В других краях социальному изгою дают отдых, но здесь он не получает его вовсе.

Затем я перешел на светскую болтовню в изящной и наивной манере, которая с другими никогда не подводила и растапливала самые каменные сердца. Я сказал ему, что, приехав в Ньюпорт, понял, что требования общества здесь настолько неумолимы, что они держали мистера и миссис Майонез в постоянном напряжении.

Последовала долгая пауза, во время которой я мог слышать, как разум Марбро пошатнулся на своем троне. Прождав три четверти часа по моим часам и не увидев, что мое замечание пролило хоть луч солнца там, где раньше царили мрак и хаос, я дал ему свой адрес и сказал, что если в будущем он когда-нибудь извлечет какую-либо пользу из вышеупомянутой шутки, я буду рад, если он свяжется со мной. И даже если я умру прежде, чем он сможет искренне сказать, что эта шутка принесла ему пользу и он постиг ее тонкую, острую суть, мои внуки были бы до смерти рады узнать, что он разобрал ее на части, собрал снова, понял, как она устроена, и посмеялся над ее остроумным механизмом.

Я некоторое время беседовал с герцогом о том, как его визит в Ньюпорт снизил цены на недвижимость, и предложил ему почетное гражданство Нью-Йорка, надеясь, что он сможет снизить цены на недвижимость там, чтобы я мог что-нибудь купить.

— Но, — сказал я, принимая вид полного спокойствия, когда я развалился на низкой кушетке так, чтобы слегка показать свои новые красные носки, — в Нью-Йорке вы найдете все иначе. Социальный остракизм там не повлияет существенно на цену недвижимости в районе почтового отделения. На самом деле, Марбро, — сказал я, пристально глядя на него мгновение через дно граненого стакана, — в Нью-Йорке недостаточно английского социального остракизма, чтобы удовлетворить спрос. Приезжайте в наш молодой и процветающий город, город, богатый ресурсами и обязательствами; город, который грозит соперничать с Омахой как железнодорожный центр; город, где сделка «Б. и О.» была обычным явлением каждый день в течение года; город, где можно проехать на надземных поездах и быть прищемленным железными воротами охранником или пойти на Уолл-стрит и быть прищемленным директорами; город, где такой человек, как Генри С. Айвз, может купить товаров на семь миллионов долларов, за которые не может заплатить, в то время как бедняк, который заходит в универсальный магазин купить пару наушников, преследуется частным детективом из страха, что он может сунуть палец в бочку с патокой, а затем облизать его тайком. Приезжайте, герцог, — сказал я, становясь все более разговорчивым по мере того, как пары его пятидесятидвухдолларового алкоголя поднимались к моему удивленному и восхищенному мозгу; — приезжайте в Нью-Йорк, смешайтесь с нами и привыкайте к нашим порядкам.

— Посмотрите на Фултонский рынок в полночь, откусите кусочек атмосферы от Касл-Гарден и пойдемте со мной посмотреть на голову Гито в музее. Гито был последним из длинной череды убийц. Он предсказал, что всех, кто связан с его судом, ждет плохой конец. Довольно много людей, связанных с этим знаменитым процессом, уже мертвы, и особенно сам мистер Гито, чей скелет находится в Смитсоновском институте, внутренности — в Потомаке, а голова — в банке со спиртом. Если вы приедете в Нью-Йорк, Марбро, вы хорошо проведете время, и розовые герани вернутся на ваши бледные и долговечные щеки.

— Если вы уделите нам время, герцог, — сказал я, выбирая зонтик из украшенного горшка в прихожей и возвращаясь туда, где он все еще сидел, — вы будете довольны и удовлетворены нами; и если вы сможете найти время, чтобы прийти и увидеть меня лично, я постараюсь быть таким же сердечным и разговорчивым, как вы были со мной. Ни один человек никогда не развлекал меня так, как вы, или не сидел и не рассматривал меня через дно старого микроскопа в течение двух часов, чтобы быть забытым мной. Марбро, если вы приедете в Нью-Йорк, мы пойдем и посетим любую гробницу, которую вы укажете.

Затем я вышел из дома с помощью универсального отмычного ключа и поспешил прочь. Вскоре после того, как я вернулся в свои апартаменты, иногда называемые комнатой, лакей герцога, одетый в ливрею цвета ливреи, передал мне записку от Марбро, в которой он выразил надежду, что в случае, если я использую это интервью для публикации, я буду осторожен и передам его слова точно.

Насколько мне позволяют мои слабые силы, я думаю, что сделал это.

КИТАЙСКИЙ НАБОРЩИК.

Китайский наборщик не может сидеть за своей кассой, как наши печатники, а должен постоянно ходить от одной кассы к другой, поскольку количество необходимых иероглифов настолько велико, что их невозможно поместить в пространство, используемое в офисе английской газеты. Набирая обычную рукопись, китайский печатник будет вальсировать по комнате несколько мгновений, а затем спустится вниз за строкой строчных букв. Затем он садится в лифт и поднимается на третий этаж за прописными, а потом идет в дровяной сарай за горстью восклицательных знаков. Успешному китайскому наборщику не нужно быть очень умным, но он должен быть хорошим пешеходом.

ИСТИННЫЙ АМЕРИКАНЕЦ.

Истинный американец скорее доработается до роскоши или сумасшедшего дома, чем будет висеть, как большая бородавка, на лице природы.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА — XII «СТАРЫЙ КРАСНОРЕЧИВЫЙ».

Сидящий Бык перед Советом нации сиу — Впечатляющая речь — Цивилизация и бледнолицые вершат свое смертоносное дело — Мокасины могучей нации.

Следующая речь Сидящего Быка была специально переведена и записана нашим индейским редактором, который также является оптовым и розничным торговцем мертвыми языками и генеральным агентом по доморощенной риторике сиу и индейскому красноречию, копченому на дыму. Свежеиспеченные индейские плачи с отделкой из бисера. Составитель новых и желанных стилей военных танцев. Индейское красноречие предоставляется дискуссионным клубам и издателям школьных хрестоматий:

«Воины и покрытые шрамами ветераны фронтира; снова тропа войны заросла травой, и томагавк дремлет в вигваме краснокожего. Мрачный лик войны уступил место мирным временам. Холодная и жестокая зима наступила для нас. Она уже давно с нами.

«Стон ушедших духов звучит на ночном ветру, и стон человека с обморожением отвечает из вигвама воина.

«Дети леса, нас мало. Там, где когда-то пронзительный боевой клич вождя собирал наше племя, подобно листьям в лесу, я мог бы теперь кричать, пока коровы не вернутся домой, не собрав кворума.

«Мы исчезаем перед маршем бледнолицых и погружаемся в забвение, подобно снежинке на груди Вонючей Воды.

«Воины, я последний из могучей расы. Мы были расой вождей. Увы! Мы скоро исчезнем. Семья Быков скоро уйдет с лица земли. Оле ушел, Джон слабеет, да и я сам чувствую себя неважно. Мы жертвы бледнолицых, и наши земли отняты.

«Еще несколько солнц, и цивилизация, и долинный виски, и самодельный самогон, и лошадиная мазь бледнолицых сделают свое смертоносное дело.

«Наши скво и папуасы рассеяны по четырем ветрам небесным; и мы остались в одиночестве.

«Где Дочь-Бури? Где Косоглазая-Дева-с-Облупленным-Носом?

«Где Виктория Регина Деи Грация Сидящий Бык? Где Кривоногая Чемилун? Где Сутулая Сью и Смиренноглазые Правительственные Носки?

«Они утонули в огненной воде пучеглазого кавказца. Они поддались белой горячке, и когда я зову их, они не приходят. Они не слышат моего голоса. Их стоны слышны в тихом ночном воздухе, и они взывают о мести. Посмотрите на печальный остаток семьи Сидящего Быка, вашего вождя. Одна красноглазая скво осталась в одиночестве. Ее лицо изрезано морщинами голода многих зим, и ее нос — лишь руина былого величия. Ее мокасины износились, а солдатские штаны, которые она носит, слишком длинны для нее. Она тоже пьяна. Она не так пьяна, как могла бы быть, но она полна надежд и упорства. Она также научилась лгать, как белый человек. Теперь она легкая, экспромтная лгунья. Когда мы собираемся у костра и разыгрываем наши необразованные лжи в сумерках, Лукреция Борджиа Скоухеган Сидящий Бык, вдохновленная шестью пальцами казенного лака для гробов, начинает рассказывать призовую небылицу, и тогда собрание расходится, и ничего не слышно, кроме приглушенной поступи казенной солонины, выходящей подышать свежим воздухом. Лукреция Борджиа также становится неряшливой. Вечер, а она еще не надела свое вечернее платье. Ее волосы на затылке всклокочены, а спереди не уложены. Скоро я возьму томагавк и уложу их для нее. Она кажется унылой и безнадежной. Когда она прислоняется к стволу могучего дуба и чешет спину, видно, что ее мысли далеко. Ее вторая подтяжка исчезла, но ей плевать на все. Она думает о днях своего детства на берегах Миннегахи.

«Воины, мы стоим в мокасинах могучей нации. Мы представляем голодающий остаток некогда могущественных сиу. Наша пирога сиротливо стоит на берегу. Я не знаю, что такое пирога, но она сиротливо стоит на берегу.

«Когда весенние цветы расцветут снова, и трава зазеленеет на равнинах, мы снова выйдем на тропу войны. Мы отомстим за обиды нашей нации. Я еще не полностью утолил свою месть. У меня в запасе еще семь или восемь порций мести, и мы снова прокричим наш боевой клич и изувечим еще несколько англосаксов. Мы заставим замолчать мстительные крики нашего народа. Мы забрызгаем зеленую траву и серый грезивуд кровью бледнолицых и скормим белопеченочного эмигранта койоту. Мы посеем смерть и опустошение повсюду и наполним воздух резиновыми калошами и останками. Давайте отдадим наши жизни чисто, пока мы превращаем бледнолицых в неузнаваемое месиво и нашпиговываем его наемного работника дырками так, что он будет похож на подвесной мост.

«Воины, вот наше охотничье угодье. Буйвол, антилопа, шалфейная курица и осел-кролик — наши. Наши, чтобы наслаждаться, наши, чтобы увековечить, наши, чтобы передать. Великий Дух создал этих животных для краснокожих, а не для желчных туристов, между ног которых каштановый солнечный свет проникает прямо до ключиц».

«Затем мы нападем на регулярную армию, когда он будет думать о чем-то другом, и мы напугаем его до конвульсий, а наши знахари займутся конвульсиями, пока мы будем пробовать припасы.

«Затем мы возьмем немного холодной нарезанной индейки-агента и немного бай-рома и отправимся на пикник.

«Воины, прощайте. Будьте добродетельны, и вы будете счастливы; но иногда вы будете одиноки. Подумайте о том, что я сказал вам у костра совета, и ведите себя соответственно. Мы не будем роптать на целлулоидный крекер и чугунный рыбный шарик, но весной у нас будут телячьи котлеты на завтрак и комиссар по вопросам мира на тосте на обед. У скво Сидящего Быка будет новая шляпа-цилиндр, а если погода будет суровой, у нее будет две.

«Воины, прощайте. Я закончил. Я сказал. Мне больше нечего сказать. Sic semper domino. Плюмбаго рожа, in hock эврика, ишиас, узуфрукт, лимбургер, гобрау».

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА — XIV — ДОСТОЙНОЕ ИЗВИНЕНИЕ.

Уходящие традиции — Формирователь общественного мнения — Нет веселья в принесении достойного извинения — Четыре минуты на раздумья.

Довольно интересно наблюдать, как старые обычаи слегка менялись и передавались из века в век. Особенности старых традиций все еще сохраняются среди нас и передаются потомству, как кривобокий чайник или долгосрочная ипотека. Никто не может этого объяснить, но остается очевидным факт, что некоторые странности наших предков продолжают появляться время от времени, облаченные в меняющиеся костюмы господствующей моды.

Наряду с этими отборными древностями, несущими орехово-коричневый аромат мертвых и неумолимых лет, приходит достойное извинение. От первоначального извинения, когда правонарушитель появлялся на публике, одетый только в хлопчатобумажную рубашку и с веревкой на шее как доказательством формального отречения, до наших дней, когда (иногда) бледный редактор в нескольких строчках признает, что «его информатор ошибся», достойное извинение шагало в ногу с легкой поступью времени. У голубоглазого формирователя общественного мнения с одной подтяжкой, свисающей сбоку, и пишущего на листе газетной бумаги, костюм, возможно, более обширный, чем у старинного правонарушителя, который кланялся в пыль посреди великого народа и с петлей под ухом признавал свою вину, но он не чувствует себя от этого веселее.

Меня несколько раз призывали принести достойное извинение, и я признаю, что это не повод для веселья и радости. Люди, которые приходят в редакцию, чтобы инвестировать в опровержение, как правило, очень здоровы и имеют жесткую, сдержанную манеру, которую никакое радушие гостеприимства не может смягчить.

Я помню случай такого рода, который произошел прошлым летом в моем офисе, пока я писал что-то язвительное. Крупный мужчина с видом глубокого потоотделения и в клетчатой фланелевой рубашке шагнул в центр комнаты и вдохнул воздух, который я не использовал. Он сказал, что даст мне четыре минуты на опровержение, и вытащил часы, чтобы установить точное время. Я спросил его, не позволит ли он мне минутку-другую сходить на телеграф и сообщить родителям о моей ужасной смерти. Он сказал, что я смогу выйти из этой двери, когда перешагну через его труп. Затем я долго ждал, пока он не сказал мне, что мое время вышло, и не спросил, чего я жду. Я сказал ему, что жду, когда он умрет, чтобы я мог перешагнуть через его труп. Как я мог перешагнуть через труп, пока жизнь не угасла?

Он стоял и смотрел на меня сначала с изумлением, потом с жалостью. Наконец слезы наполнили его глаза и проложили путь по его коричневому и грязному лицу. Затем он сказал, что мне не нужно его бояться. — Ты в безопасности, — сказал он. — Юноша, который так терпелив и так весел, как ты, — который ждал бы, пока здоровый человек умрет, чтобы ты мог пройтись по его безжизненным останкам, не должен умирать насильственной смертью. Такой нежноглазый серафим, как ты, который не более знаком с путями этого мира, чем это, должен быть помещен в стеклянный флакон со спиртом и сохранен. Я пришел сюда, чтобы убить тебя и бросить в бочку с дождевой водой, но теперь, когда я знаю, какой у тебя терпеливый характер, я содрогаюсь при мысли о преступлении, которое собирался совершить.

СЛАДКИЕ ВЛИЯНИЯ СМЕНЫ ВРЕМЕН ГОДА.

Странно, что человеческое сердце так легко поддается влиянию смены времен года; и хотя весна сменяет зиму, а лето идет по пятам за весной, точно так же, как это было столетия назад, переход от одного к другому всегда нов и приятен, и грудь радуется бодрящей уверенности весны или обещанию грядущего летнего времени с его богатством золотых дней, огурцами и уксусом, зеленым зерном, стручковой фасолью, бейсболом, гигантским цирком, ароматными цветами и газировкой, приправленной сиропом из длинногорлой бутылки в плетеной оплетке, точно так же, как это было во времена фараона, Ганнибала и Эндрю Джексона.

МАРШ ЦИВИЛИЗАЦИИ.

«Спокан Айк», индеец, который прошлым летом убил врача за то, что тот не смог вылечить его ребенка, был повешен. Это показывает поступательный марш цивилизации и гарантирует нам время, когда жизнь врача будет в меньшей опасности, чем жизнь его пациента.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА — XV — БОЛЬШОЙ УГОЛ НА СВИНИНУ.

Независимый орден сорока лжецов — Брат Джедедайя Холкомб — Приглушенная поступь многих ног — Лидер верной фаланги — Благороднейший лжец.

На регулярном сборе Скалистогорского отделения Независимого ордена сорока лжецов в субботу вечером, благороднейший лжец, распорядившись, чтобы тестер дыхания проверил всех присутствующих на предмет владения ежегодным паролем, объяснениями и сигналами, и доложил благороднейшему промоутеру двадцатисемикаратной лжи, все ли квалифицированы остаться, и получив удовлетворительный отчет, благороднейший лжец объявил, что после отчета хранителя предвыборной лжи за прошлый год и ежегодных отчетов бармена отделения и благороднейшего пивного дергателя, которые были представлены и одобрены, следующим делом, которое предстоит рассмотреть отделению, будут номинации и выборы благороднейшего лжеца на 1887 год.

— Согласно правилам нашего ордена, — сказал М. П., — каждому претенденту на названную должность будет дано десять минут для обращения к собранию. Подразумевается, что время будет посвящено коротким анекдотам, личным воспоминаниям и т. д., и братьям будет предоставлен широкий простор для расширения любых деталей, которые может подсказать тема. Наш обычный обычай — посвящать не менее одного часа этому весьма занимательному упражнению, и я вспоминаю сейчас некоторые из самых приятных моментов моей жизни, проведенных в слушании других или в конструировании для развлечения других нескольких самых занимательных и поучительных небылиц, которые знала история нашего благороднейшего ордена.

— У нас здесь есть несколько видных приезжих членов из других частей страны, среди которых я с удовольствием назову брата Эли Перкинса, брата О'Кифа с Пайкс-Пик и братьев Мори и Барнума с Востока, которые, возможно, обратятся к собранию на несколько мгновений после того, как будут решены другие дела.

После исполнения вступительной оды в сопровождении лиры, когда обычный порядок дел был соблюден, были запрошены выступления претендентов на должность М. Н. П. Скалистогорского отделения.

Последним выступал брат Джедедайя Холкомб, который так обратился к собранию:

— Благороднейший лжец Скалистогорского отделения сорока лжецов и братья ордена: много лет назад, когда я был еще совсем юнцом, так сказать, и находился на пороге мужественности, так сказать, я сидел на зеленой траве к югу от Чикаго, недалеко от того места, где Дрексел-бульвар выходит в Южный парк, думая о своей неудаче и желая, чтобы мое будущее было более процветающим, чем прошлое.

— Та местность была тогда воющей пустыней по сравнению с тем, что есть сейчас, и там, где сегодня такие привлекательные проезды и прогулочные дорожки, тогда не было ничего, кроме прерии и болота, с редким кустистым дубом.

— Чикаго был тогда шумным западным городом, но он был молод и мал. Он еще не накопил того сказочного богатства новых и своеобразных столичных запахов, которыми наслаждается сейчас, и вместо богатого, плодородного аромата скотобоен там не было ничего, кроме дикой жимолости и дохлой лошади.

— Там, где сейчас стоят одни из самых красивых резиденций, тогда не было ничего, кроме сырого чертополоха, кивающего на ветру, или робкого пикникового шмеля, висящего на осенней ветке и жаждущего быть собранным маленьким мальчиком.

— Когда я сидел там давным-давно, окутанный сентябрьской дымкой, и мечтал о счастливом будущем для себя, я услышал приглушенную поступь бесчисленных ног, приближающихся все ближе и ближе. Звук был похож на шаг приближающегося пехотного полка, и я встал, чтобы посмотреть, что это.

— Мне не пришлось долго ждать, ибо вскоре показалось весьма странное зрелище. Сначала шла большая иллинойсская свинья во главе длинной колонны иллинойсских свиней, все маршировали по-индейски и хрюкали тем спокойным, нежным хрюканьем, которое свинья носит с собой. При более внимательном рассмотрении этого странного явления я увидел, что все свиньи, кроме вожака, были слепы, каждое животное держало хвост своего предшественника во рту на протяжении всей длинной линии, состоящей из 13 521 несчастной, незрячей свиньи, весело следующей за своим вожаком к воде.

— Я никогда в жизни не был так поражен удивительным инстинктом животного мира, и мои глаза наполнились слезами, когда я увидел детскую веру и уверенность каждого слепого животного, следующего с безоговорочным доверием за более удачливым проводником.

— Вскоре, однако, великая ослепительная трехсторонняя идея пробила себе путь в мой интеллект. Смахнув свои праздные слезы, я выхватил револьвер и отстрелил вожаку хвост, оставив длинную линию сбитых с толку и бесцельных свиней посреди широкой прерии, без проводника, кроме дефлогистированного хвоста свиньи, которая была уже в трех четвертях мили оттуда.

— Затем я подкрался, взял окровавленный хвост в руку, повел доверчивую фалангу к скотобойням и продал всю партию по восемь центов за живой вес.

— Это было началом моей ослепительной карьеры капиталиста, карьеры, на которую я теперь указываю с гордостью. Так, из бедного мальчика с одной подтяжкой и больным пальцем на ноге, я поднялся до одного из наших ведущих деловых людей, известного и уважаемого всеми, и благодаря трудолюбию, экономии и одалживанию жевательного табака я стал одним из наших солидных людей.

Когда брат Холкомб перестал говорить, наступила мучительная тишина, длившаяся, возможно, пять мгновений, а затем брат Вудтик Уильямс предложил приостановить действие правил, и брат Холкомб был объявлен единогласным выбором ордена на должность благороднейшего лжеца для службы sine die.

Принято.

Затем квартет исполнил заключительную оду, и каждый член, повесив свои регалии в прихожей, задумчиво побрел домой в хрустящем зимнем звездном свете.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА — XVI — ПАТРИК ОЛЕСОН.

Берега реки Пулгарлик — Патрик, кочегар на 259-м — Цель была достигнута — История лишь частично правдива.

Много лет назад на берегах реки Пулгарлик жил бедный мальчик по имени Патрик Олесон. Когда Патрику был всего год, его отец и мать попали в небольшую переделку, в которой мать была убита. Отец, как только обрел самообладание, понял, что зашел слишком далеко, и когда пришел шериф и увел его в тюрьму, он откровенно признался, что был, возможно, слишком поспешен.

Тем не менее, общественное мнение, казалось, повернулось против него; и следующей весной отец Патрика был единогласно выбран конвентом из шести землевладельцев округа, чтобы прыгнуть с новой сосновой платформы в сладкое «впоследствии».

Дело увенчалось успехом, и Патрик остался сиротой в нежном возрасте полутора лет, чтобы бороться за себя. Его первым порывом было писать юмористические письма в прессу и таким образом стать богатым; но газеты, которые были платежеспособны, возвращали его письма, а газеты, которые их принимали, разорялись следующей осенью. Поэтому Патрик решил, что как только он сможет завершить колледж, который подготовит его к должности, он либо пойдет в духовенство, либо станет железнодорожником.

Во время учебы в колледже он прочитал историю инженера, который спас жизнь маленького ребенка, выхватив его из-под путеочистителя, пока поезд шел на молниеносной скорости, и в результате был повышен до генерального пассажирского агента дороги.

Поэтому Патрик решил стать железнодорожником и спасти несколько детей от того, чтобы их раздавил поезд, чтобы его могли повысить и дать большую зарплату. Поэтому он учился, чтобы подготовить себя к должности, к которой стремился, и после пяти лет упорной учебы он закончил колледж с высокими почестями и вялой печенью.

Затем он искал хорошо оплачиваемую дорогу, президентом которой, как он думал, он в конечном итоге хотел бы стать, и подал заявление на должность на ней.

Подождав до следующей весны, он получил работу тормозного кондуктора с оплатой в среднем 13 долларов в месяц, пока однажды не закрутил тормоз слишком туго и не стер колесо на вагоне. После этого его вызвали в офис суперинтенданта, как предполагал Патрик, чтобы занять место суперинтенданта, возможно; но суперинтендант обругал его, назвал «Плоскоколесным Олесоном» и сказал, что ему лучше мотыжить кукурузу и давить картофельных жуков для пропитания.

Патрик почувствовал себя обиженным и огорченным, и, скорее с печалью, чем с гневом, он получил восточный «большой пинок» и должен был искать другую работу. На этот раз он попытался получить должность главного механика; но когда дорога, на которую он подал заявление, обнаружила, что он не знает разницы между путеочистителем и автоматическим воздушным тормозом, Патрика назначили помощником полировщика и протирщика экстраординарного в депо.

Все это время он не выпил ни капли и не произнес ни одного бранного слова. Как бы его ни притесняли, он никогда не злился и не ссорился с другими мужчинами. Иногда он чувствовал себя сильно испытанным, но видел, что другие железнодорожники не ругаются, поэтому и он не ругался.

После девяти лет умственного напряжения в депо его поставили на дорогу кочегаром на 259-й; теперь, после шестнадцати лет упорной учебы и настойчивости, он был на пути к повышению.

Как только он сможет найти ребенка на путях, в какой-нибудь день, и вырвать невинное маленькое существо из пасти смерти, он чувствовал, что будет на коне. Иногда он позволял своему разуму задерживаться на этой теме так долго, что его огонь гас, и инженер докладывал на него, а старик отстранял его от работы, чтобы дать ему шанс подумать об этом.

Три года Патрик работал кочегаром на 259-м, и не было ни одного ребенка, который подошел бы на 1300 футов к путям, когда проходил его паровоз. Они, казалось, знали, что Патрик умирает от желания спасти ребенка от того, чтобы его расплющил поезд.

Он начал падать духом. Он сказал, что попробует еще год, а если не получится, то придется бросить железную дорогу и идти в Конгресс.

Однажды он только что хорошо растопил 259-й и выглянул из окна вперед, как увидел маленького ребенка, ковыляющего к ним всего в нескольких ярдах, в то время как паровоз визжал, как демон, и маленький пухлый малыш шел навстречу несущемуся монстру, чье горячее дыхание с коротким, резким шипением проносилось сквозь июньское утро.

Патрик чувствовал, что радость или горе всей жизни были припасены для него. Это была не только жизнь или смерть для радостных родителей, но это была кульминация надежд и страхов, агонии, самопожертвования и разочарований всей его жизни, и открытие нового будущего для него, или это была еще одна упущенная возможность и продолжение долгого, тоскливого, бессобытийного путешествия к могиле.

Он был на пилоте в одно мгновение. Он не дышал. Несущийся паровоз дрожал под ним, и как вспышка, все еще смеющийся ребенок был в его сильных руках.

Он победил. Цель была достигнута. Великая борьба закончилась, и через несколько дней он станет президентом дороги. Он пришел домой, и к нему подошел человек с документом какого-то рода. Его дыхание стало коротким и тяжелым. Это были, вероятно, его верительные грамоты как президента дороги. Он взял его и прочитал во сне. Это было лишь уведомление о том, что его счет за пансион был арестован, и суперинтендант сказал ему, что он должен оплатить его, иначе компании придется обходиться без его услуг.

Утром в газетах был короткий отчет о храбрости Патрика, но об этом говорилось просто как об «почти фатальном несчастном случае», а имя Патрика фигурировало как Оле Фицпатрик. Он начал чувствовать, что его обделили. Его повышение до президента дороги, казалось, затягивалось. Вероятно, в сенате была заминка с его утверждением или что-то в этом роде. Исполняющий обязанности президента корпорации эгоистично сохранял свою должность и выглядел таким здоровым и казался таким довольным собой, что Патрик потерял всякое терпение.

Однажды человек с бородавкой на носу встретил Патрика на улице и спросил его, не тот ли он доблестный кочегар 259-го, который спас маленького ребенка неделю или две назад.

Патрик сказал, что он.

Человек схватил его за руку и сказал:

— Это был мой ребенок. Это был почти единственный ребенок, который у меня был. У меня было только девять других, и я был бы почти бездетным, если бы маленький Джеймс Абрахам Гарфилд был раздавлен. Вы совершили храбрый, благородный поступок, и Господь вознаградит вас. Я бедный человек, как вы легко догадаетесь по моей одежде и тому факту, что у нас десять детей. Я не могу вознаградить вас богатством или должностью, но я не хочу казаться неблагодарным или скупым или близким. Пойдемте со мной, мой благодетель, и я разыграю вас на выпивку.

Затем Патрик Олесон ушел туда, где он мог остаться наедине со своими бурлящими мыслями. Сейчас он управляет шарманкой в стране Сан-Хуан.

Эта история лишь частично правдива. Основной факт, однако, а именно: что ребенок не был сбит поездом, является правдой. Это отличается от большинства историй о спасении детей; но весенний стиль историй немного отличается от стиля прошлых сезонов, в любом случае.

В весеннем стиле небылиц инженер либо не успеет вовремя схватить ребенка, и на путях не останется ничего, кроме ситцевого фартука и пятна жира, либо, если ему удастся спасти ребенка, он не получит должность сержанта-по-оружию и трость с золотым набалдашником, как это было раньше.

УДОВОЛЬСТВИЯ ВЕСНЫ.

Весна — самое радостное время года. Маленькие ручейки освобождаются от своих ледяных оков и с шумом и рябью бегут по своему извилистому пути. Птицы начинают петь в распускающихся ветвях, и мягкий южный ветер вызывает зеленую траву. Земледелец затем выходит, чтобы выкопать хрен для своей скромной трапезы. Он также тычет пальцем в бутонный рот дикоглазого теленка и приступает к отлучению его от нежной коровы. Ковбой выходит, напевая веселую песню. Так же делает и курица. Мальчикам не следует приближаться к курице, пока она занята своей мелодичной песней. Она может схватить их за ухо и унести в свое логово, и скормить их своим молодым. Курица встает рано утром, чтобы поймать быстроногого дождевого червя, когда он порхает с цветка на цветок. Дождевой червь не может кусаться.

БЕЗОБЛАЧНЫЙ ПРИЕМ.

Н. П. Уиллис однажды сказал: «Самое сладкое в жизни — это безоблачный прием жены». Это действительно так, но когда ее прием омрачен атмосферой гневных слов и угольных совков, есть в этом что-то такое, что заставляет мужчину хотеть уйти в дровяной сарай и спать на леднике.

СЛИШКОМ МНОГО БОГА И НИКАКОЙ МУКИ.

Старый вождь Покателло, ныне в агентстве Форт-Холл, в ответ на запрос относительно истинного христианского характера бывшего индийского агента в том месте, дал очень лаконичным языком самое точное описание лицемера, которое когда-либо было дано публике. «Уг! Слишком много Бога и никакой муки».

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА — XVII — ТОСКА ПО ДОМУ.

Дикая лошадь Тома Фэгана — Его своеобразный вкус к обедам — Не арабский скакун, а вайомингского происхождения — Он тоскует по своему старому дому.

Том Фэган из этого города имеет дикую лошадь, которая, кажется, не привыкла к суете, спешке и смятению метрополии. Он был так привычен к радостному, свободному воздуху равнин и гор, что стесненная и фальшивая жизнь пульсирующего города с его мириадами индустрий делает его нервным и несчастным. Он вздыхает по бескрайней прерии и чистому дыханию животворящей горной атмосферы. Он настолько молчалив, на самом деле, и так проклят тоской по дому и усталостью от искусственного и неестественного лошадиного общества здесь, в Ларами, что отказывается есть что-либо и постепенно чахнет. Иногда он берет легкий обед из руки мистера Фэгана, но днями и днями он совершенно ненавидит еду. Он также ненавидит тех, кто пытается зайти в конюшню и приласкать его. Он, по-видимому, не очень-то любит ласки. Он не жаждет человеческого общества, а, кажется, хочет остаться один и обдумать это.

Дикая лошадь в рассказах быстро учится любить своего хозяина, не отходить от него ни на шаг, выносить его через огонь и воду и вообще знает больше, чем Британская энциклопедия; но эта лошадь — не та историческая лошадь, которую вставляют в дикие арабские небылицы. Это просто обычная, непритязательная дикая лошадь вайомингского разлива, чья родословная слегка туманна и которая болезненно относится к вопросам своего происхождения. Все, чего она хочет, — это чтобы ее оставили в покое, и почти все пришли к выводу, что она права. Они пришли к такому заключению после того, как пропитались арникой и склеили себя пластырями.

Возможно, через некоторое время она решит питаться сеном и приживется в этой местности, но сейчас она тоскует по родной траве-дерновине и буйволиным водопоям, где до сих пор устраивала свое логово. Впрочем, нас не удивляет, что лошадь, жившую на воле, здесь немного трясет, когда она сталкивается с электрическим светом, велосипедами, газонокосилками, труппами «Хижины дяди Тома» и прессованным сеном по 20 долларов за тонну. Это делает ее такой же дикой и пугливой, как восемнадцатилетнюю девушку, которая впервые попадает в город и впервые встречает рев труб и восточную роскошь цирка с его деформированными верблюдами и бродягами в униформе, управляющими милями клеток, в которых нет животных. Великий мир природы и головокружительный водоворот кипящего, потеющего человечества, свойственный городскому миру, — это два отдельных и различных существования.

ДОСТОИНСТВО.

Достоинство не привлекает. Оно может заменить интеллектуальный тон на двадцать минут, но через некоторое время перестает работать. Достоинство вполне уместно для деревянного индейца или тамбурмажора, но человеку, который желает всю жизнь получать жалованье и иметь верный источник дохода, лучше позаботиться о чем-то ином, нежели высокомерный вид и покровительственный тон.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XVIII — ИСТИННАЯ ИСТОРИЯ ДАМОНА И ПИФИЯ.

Дионисий Старший — Парижская зелень в пироге — Дамон и Пифий — Пифий готовится к жертвоприношению — Появление одинокого всадника.

ГЛАВА I.

Романтическая история Дамона и Пифия, которую воспевали в стихах и песнях более двух тысяч лет, предположительно возникла во время правления Дионисия I, или Дионисия Старшего, как его еще называли, который отрекся от престола около 350 года до н. э. Должно быть, его назвали «Старшим» скорее в шутку, чем по какой-либо другой причине, поскольку по наклонностям он был унитарианцем, хотя никогда не состоял ни в какой церкви и, по сути, был самым нечестивым человеком во всем Сиракузах.

Дионисий поднялся на трон из низов и имел обыкновение называть себя человеком, сделавшим себя сам. Он был тираничным, суровым и эгоистичным, как и все люди, сделавшие себя сами. Такие люди очень склонны узурпировать прерогативы Всевышнего и переутомляться. Их не устраивает должность начальника отдела мироздания, им подавай пост самого достойного великого верховного вождя всего ранчо, иначе их жизнь — мрачный пшик.

Дионисий был настолько одиозен и деспотичен по отношению к своим подданным, что жил в постоянном страхе быть убитым их руками. Этот страх лишал его покоя и превращал жизнь тиранического царя в унылую пустыню. Он жил в постоянном ужасе, что за каждым моментом последует следующий. Он съедал плотный ужин и ложился спать, но ночь была проклята ужасными снами о скифах и индейцах юте с Белой реки, которые сдирали с него кожу и бросали в кипящий котел с красным перцем и другими раздражающими средствами, пока они танцевали хайландский флинг вокруг этого королевского барбекю.

Даже его собственной жене и детям было запрещено приближаться к нему из страха, что они подсыплют «амбарный мышьяк» в бланманже, «косгроувский мышьяк» в блины или парижскую зелень в пирог.

Во время своего правления он построил огромное подземное пещерное сооружение, названное Ухом Дионисия, потому что оно напоминало по форме и общей телефонной мощности человеческое ухо. Это было самое большое ухо в истории. Однажды один рабочий выразил желание возвести такое же ухо из жести или оцинкованного железа на самом старом Ди. Кто-то «настучал» на него, и на следующее утро его голова уже грохотала в корзине для бумаг в Главном управлении. Когда кто-то из подданных царя, считавший, что он на хорошем счету у администрации, говорил: «Вне всякого сомнения, Ваше Светлейшее Высочество — добрый и любящий опекун своего народа и кумир своих подданных», Его Королевское Высочество отвечал: «Что ты нам тут втираешь? Хочешь сыграть роль Всемогущего Смотрителя Вселенной и Генерального Полномочного Агента по продаже билетов для китайца? Ха!!! Короля Сиракуз лестью не накормишь». Затем он приказывал главному палачу пропустить человека через королевскую мясорубку и выбросить в Средиземное море. Таким образом, мясорубка работала день и ночь, а главный инженер, управлявший машиной, каждый месяц получал двойную оплату.

ГЛАВА II.

Теперь я представлю Дамона и Пифия.

Дамон и Пифий были названы в честь популярной тайной организации, потому что были так преданы друг другу. Они ценили друг друга больше всех на свете. Они одалживали друг у друга жевательный табак и всегда были общительны и приятны. Они спали вместе и сообща, самым веселым и гармоничным образом, «отшивали» хозяйку дома из месяца в месяц. Если Пифий храпел ночью, как гудок туманной сирены, Дамон не злился и не пинал его в живот, как сделали бы некоторые. Он нежно, но твердо брал его за нос и поднимал вверх-вниз в веселом ритме «Малышей в нашем квартале».

Они любили друг друга и в радости, и в горе. Их привязанность была подобна нежному румянцу на носу вайомингского законодателя. Он никогда не бледнел и не увядал. Он был всегда при них. Если Дамон был на бите, Пифий был наготове. Если Дамон шел на церковную ярмарку и приглашал голод, Пифий шел тоже и голосовал за самого красивого младенца до тех пор, пока Первый национальный банк Сиракуз не отказывался принимать его чеки.

Но однажды Дамон перебрал выпивки и высказал почтенному и колоссальному старому королевскому бездельнику из Сиракуз все, что о нем думает. Тогда Дионисий приказал главному инженеру мясорубки дать пар и готовиться к работе. Но Дамон подумал о Пифии и о том, что у Пифия не так много причин жить, как у него, и пошел на компромисс, предложив посадить Пифия в залог, пока единственный настоящий Дамон отправится на свидание к своей девушке, которая жила в Олбани. Ему дали три дня, чтобы вернуться и выкупить Пифия, а если он не успеет, его друг пойдет под нож.

ГЛАВА III.

Теперь предположим, что прошло три дня с момента предыдущей главы. Большая группа восторженных граждан Сиракуз собралась вокруг трибуны, и Пифий на платформе весело снимает пиджак. Рядом стоит человек с широким топором. Сиракузский духовой оркестр только что сыграл «Забавно, когда ты так себя чувствуешь», а капеллан произнес длинную молитву, Пифий сунул ему в руку торговый доллар и прошептал, чтобы тот отработал свои деньги. Декларация независимости была зачитана, и человек слева игриво проводит большим пальцем по лезвию своего мясницкого топора. Пифий снимает воротничок и галстук, тихо ругаясь про себя на свою жалкую судьбу.

ГЛАВА IV.

Теперь самое время ввести одинокого всадника. Горизонтальные полосы золотого света от заходящего солнца блестят и сверкают на куполе здания суда и купают зеленые равнины Сиракуз в мягком великолепии. Волнистые груды пушистой бронзы в восточном небе выглядят мягкими и податливыми, как Сара Бернар. Мычащее стадо медленно бредет по лугу, и вся природа кажется подавленной торжественной тишиной и неподвижностью окружающего и поглощающего ужаса.

Одинокий всадник виден на Олбани-Сиракузской платной дороге. Он вонзает мексиканские шпоры в пенящийся бок своей благородной клячи, и свист нагайки, рассекающей воздух, поет веселую песню. Дамон задержался из-за дорожных агентов и размывов, и он немного опаздывает. К тому же он слишком долго дурачился и заигрывал в Олбани со своей прекрасной газелью. Но теперь он наверстывает время и влетает в тюремный двор как раз вовремя, чтобы сыграть свою роль. Он и Пифий бросаются в объятия друг друга, одалживают друг у друга по жевке табака и плачут под медленную музыку. Дионисий выходит перед занавесом, кланяется и говорит, что упражнения будут отложены. Он приказывает оркестру сыграть что-нибудь успокаивающее, назначает Дамона суперинтендантом народного просвещения, а Пифия — почтмейстером Сиракуз, и все становится прекрасно. Оркестр играет что-то трогательное. Занавес опускается. Кено. In hoc usufruct nux vomica est.

ТРУДНАЯ СИТУАЦИЯ.

В жизни есть много вещей, которые искупают разочарования и печали, с которыми сталкиваешься, но когда соперник молодого человека ведет прекрасную Матильду на бейсбольный матч, сидит рядом с ней под зонтиком и находится на пике наслаждения, а потом получает «горячим мячом» прямо в подложечку, в сердце одинокого молодого человека поселяется невыразимая радость, которую мир не может ни дать, ни отнять.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XIX — ИСТОРИЯ О ПЯТНИСТОМ ХВОСТЕ.

Пустяковые происшествия делают людей великими. — Вождь Большой Рот. — Ссора между Большим Ртом и Пятнистым Хвостом. — Трагический конец.

Популярность вышеупомянутого вождя берет начало от очень пустякового инцидента, как и у многих других людей, которые сейчас велики.

Пятнистый Хвост до того времени не снискал особой славы, кроме как обладатель аппетита, в присутствии которого его племя испытывало немой и ужасный трепет.

В ранние дни того, что сейчас является великим, пульсирующим и амбициозным Западом, племя разбило лагерь недалеко от форта Седжвик, и Большой Рот, вождь некоторого значения, регулярно ходил на пост с целью наполнить свою пеструю шкуру «Цветом молодости» форта Седжвик.

В результате роковой тяги Большого Рта к жидкой погибели он обычно становился дерзким и открыто объявлял на плацу, что может побить всю регулярную армию. Это обычно оскорбляло некоторых героев со шрамами, только что прибывших из Вест-Пойнта, и в пылу спора они нагревали почтенного воина примерно на два фута ниже затылка плашмя своими саблями.

Это было грубым оскорблением для Большого Рта, и он вернулся в лагерь, где нашел Пятнистого Хвоста, поедающего мула, который умер от воспалительного ревматизма. Большой Рот со слезами рассказал дикому гурману о том, как с ним обошлись, и попросил созвать военный совет. Пятнистый Хвост почистил зубы колышком от палатки, а затем сказал побежденному реликту могучей расы, что если тот бросит пить крепкие напитки, то будет подвергаться меньшим оскорблениям.

Большой Рот тогда разозлился и сказал П. Хвосту, что его замечания показывают, что он заодно с агрессором и не является другом своему народу.

Пятнистый Хвост сказал, что мистер Б. Рот — лжец, клянусь небесами, и прежде чем кто-либо успел обдумать это, он выхватил из ножен мясницкий нож длиной около четырех футов и разрубил мистера Большого Рта ровно пополам прямо между пупком и карманом для часов.

Как уже догадался читатель, знакомый с анатомией, Большой Рот умер от последствий этой раны, и Пятнистого Хвоста сразу же стали считать Моисеем своего племени. Он быстро поднялся к известности и своим строгим вниманием к служебным обязанностям сделал себе имя воина и любителя пирогов, от которого мир побледнел.

Это должно научить нас важности того, чтобы ловить прилив, который ведет к удаче, и затаиться, когда назревает дело, как так верно сказал Бенджамин Франклин.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XX — РОМАНТИКА ПОДКОВКИ ЛОШАДЕЙ.

Отдых с бронко — Тщательная подготовка — Бронко горбится, как верблюд — Бронко в перевязи — Бронко, полный духа.

Недавно я немного развлекся, когда чувствовал себя подавленным, наблюдая за трудным и опасным делом — подковкой бронко.

Всякий раз, когда я впадаю в уныние и чувствую, что критически настроенная публика не ценит мой удивительный гений как поэта-весенника, я захожу в кузницу Брауна и Була на улице А и смотрю, как они подковывают злобного бронко. Я всегда возвращаюсь в редакцию ободренным и успокоенным, и лучше подготовленным к битве жизни.

У них теперь есть новая установка для этой цели. Она состоит из двух широких подпруг, которые вместе покрывают грудную клетку и брюхо бронко, к концам которых — я имею в виду подпруги — прикреплены четыре веревки, каждая из которых проходит через блок над животным, а затем наматывается на ворот. Бронко подводят в нужное положение, как молодого человека, который собирается фотографироваться, подпруги просовывают под его тело и прикрепляют к веревкам.

Затем человек у колеса делает два или три оборота в быстрой последовательности.

Видно, как бронко горбится, как главный верблюд из великого сборища живых чудес. Он много хрюкает и виляет хвостом, в то время как веревки продолжают работать в блоках, а человек у кабестана плюет на руки и наваливается на колесо. Через некоторое время бронко повисает под потолком, как унылая половая тряпка, и после двух-трех сотен безуспешных попыток лягнуть дыру в звездном небосводе, он сдается и висит в полуприспущенном состоянии, пока кузнец его подковывает.

Вчера я чувствовал, что должен увидеть что-то веселое, и поэтому пошел посмотреть, как бронко подковывают к загону. Мне повезло. Они подвели тихую, джентльменски выглядящую клячу со всем усталым, унылым видом разочарованного бронко, который имел стремления стать цирковой лошадью, но «остался с носом». Когда они надели на него подпруги, он вздохнул так, будто его сердце готово было разорваться, а его большие, полные души глаза были влажными от слез. Один человек сказал, что стыдно сажать нежную пони в такую перевязь, чтобы подковать ее, и общее мнение, казалось, сводилось к тому, что совершается великая несправедливость.

Постепенно веревки затянулись на нем, и его брюхо начало исчезать. Он поднялся, пока не стал похож на дохлую собаку, которую выловили из реки багром. Затем он издал хрюканье, которое потрясло стены небосвода, и вытянулся примерно на пять ярдов, пока его задние ноги не нащупали глаз грезера, и атлетическим движением он выпрыгнул из перевязи и приземлился на кузнечный горн, головой примерно на три фута вверх по дымоходу. Затем он принялся проделывать дополнительные акробатические трюки и лягаться. Большую наковальню держали перед ним, чтобы он лягал ее, пока не выдохся, а затем кузнец надел на него огне- и взломостойкий сейф и подковал его.

Бронко полон духа, и, хотя он послушен при обычных обстоятельствах, временами он становится восторженным и делает вещи, о которых впоследствии, в моменты трезвости, горько сожалеет.

Некоторые бронко приобрели привычку брыкаться. Не все они брыкаются. Только те, которые живы. Когда они мертвы, они более покорны и нежны.

Бронко часто становится настолько привязанным к своему хозяину, что готов отдать свою жизнь, если потребуется. Жизнь своего хозяина, я имею в виду.

Когда бронко подходит ко мне и кладет голову мне на плечо, и просит меня почесать его обморожение, я всегда извиняюсь на том основании, что у меня есть семья, зависящая от меня, и, кроме того, что я комиссар Соединенных Штатов, и в некоторой степени правительство держится на мне.

Подумайте, какая жуткая дыра образовалась бы в официальном штате республики, если бы я был отправлен в вечность сейчас, когда хорошие люди в таком дефиците.

Иногда я много беспокоюсь по этому вопросу. Предположим, что какой-нибудь беспринципный политический враг, который хотел бы быть комиссаром Соединенных Штатов или нотариусом на моем месте, должен убить меня!!!

Многие люди никогда этого не видят. Они видят, как плавно движется механизм правительства, и не мечтают о возможном вреде. Они не знают, как быстро она может проскочить зуб, или эксцентрик может заклинить в индикаторе, если однажды вечером, когда я буду в оперном театре или на шоу менестрелей, убийца подкрадется ко мне и выстрелит большим, нерегулярным отверстием в мой мозжечок.

Это может не случиться, конечно; но я предлагаю это, чтобы публика, так сказать, заключила меня в свои защищающие объятия и не пренебрегала мной, пока я жив.

ДЕТСКАЯ ВЕРА.

Во время сильной грозы некоторое время назад маленький Вилли, который спал наверху один, испугался и позвал свою мать, которая пришла и спросила его, чего он испугался. Вилли откровенно признался, что гром был немного слишком сильным для маленького мальчика, который спал один.

«Ну, если ты боишься», — сказала его мать, откидывая кудри с его лба, — «ты должен молиться о мужестве».

«Хорошо, мама», — сказал Вилли, и в его голове возникла идея; «может, ты останешься здесь и помолишься, пока я спущусь вниз и посплю с папой».

КАК СОХРАНИТЬ ЗУБЫ.

«Я обнаружил», — сказал вчера старик репортеру «Бумеранга», — «что абсолютно нет предела долговечности зубов, если за ними правильно ухаживать. Я никогда не пью горячих напитков, всегда чищу зубы утром и вечером, избегаю любых кислот вообще, и хотя мне шестьдесят пять лет, мои зубы так же хороши, как и всегда были».

«И это все, что вы делаете, чтобы сохранить свои зубы, так ли это?»

«Да, сэр; это все — не считая, пожалуй, того факта, что я кладу их в стакан с мягкой водой на ночь».

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXI — ОПЫТ С ЛИХОРАДОЧНЫМ ШЕРШНЕМ.

У каждой профессии есть свой стиль — Небольшая разница в людях — Тимберлайн и Катутер — Катутер был очень умным человеком.

«Да, это так», — задумчиво сказал Вудтик Уильямс, глядя через водораздел и за предгорья, в сторону вершины хребта, где вечный снег сверкал на летнем солнце.

«Вы совершенно правы. Джентльмен из Бакскина высказал точное мнение подписчика, верное, как смерть и полугодовые взносы».

«У каждой профессии есть свой стиль жилы и свой особый наклон к горизонту. От возвышающегося конгрессмена до пренебрегаемого агента вечного евангелия, у каждой профессии, я полагаю, есть свой особый жаргон. Каждый паломник из Штатов, который был в моем лагере в течение двадцати семи лет, говорил, что шахтер поднимает больше ненужного профессионального шума, чем кто-либо другой; но это не так. Возьмите людей, как они есть, от пробного камня до нижнего уровня, разницы не так уж много».

«Девять лет назад я, Тимберлайн Монро и Катутер Лемонс из Сиона наткнулись на "Лихорадочного шершня" на Скользком Вязе. Сначала мы узнали, что сезон разведки закрылся для нас, и, поскольку расклад на поверхность иссяк, мы решили углубиться на "Шершне", просто на удачу».

«Так что Тимберлайн, Катутер и я пошли в магазин Гекльберри Олесона в нижнем лагере и пропитали наши физиономии едой, и долинным самогоном, и взрывным снаряжением для работы».

«На пяти футах она показала 150 цветов на куске породы не больше табачной плитки, с хорошо определенными стенками породы с обеих сторон и подошвой, гладкой, как афера в 'Фриско'.

«Кварц, с легким слоем глины, выглядел так, будто его пропихнули через формацию, как локоть школьника воскресной школы через заварной крем, и он хорошо раздавил доисторическую начинку и доадамовы опилки из геологической коры».

«"Катутер", — говорю я, — "если она так выглядит до самого низа, я буду совершенно одурачен, если не думаю, что мы наконец загнали сахар в угол. Мы прогоним ее до десяти футов и посмотрим, как она выглядит невооруженным глазом"».

«На десяти футах она расширилась до трех футов между стенками, с твердым серым кварцем, красивым, как банковская книжка. Затем мы сделали пробный помол пяти фунтов в полугаллонной ступке и очистили золото на доллар на лезвии лопаты с длинной ручкой».

«Проспект "Лихорадочного шершня" был очень обнадеживающим».

«Я сел на ящик из-под свечей и запел что-то. Я всегда щебечу несколько нот, когда чувствую себя довольным чем-то».

«Катутер слушал мое пение некоторое время, а затем пошел вниз по оврагу, бормоча что-то о моей музыке и намекая, что у процветания всегда есть свои маленькие недостатки».

«Он скатился к "Расписному аду" и набил свою старую веснушчатую шкуру конским линиментом урожая 49-го года так, что он полностью сошел с рельсов и забрел так далеко в породу нищеты, что не узнавал ни Тимберлайна, ни меня, как желудочный насос».

«Это обычно бывает с людьми, которые воротят нос от вокальной музыки».

«Ну, он не становился лучше так быстро, что на следующий день он занимал переднее место на самом большом деликатесном треугольном утреннике, который вы когда-либо слышали, и был единственным владельцем самого большого сборища коричневых тарантулов, пестрых гусениц и импортных сороконожек, которые когда-либо выставлялись в честных владениях Колумбии».

«Каждые несколько минут он пригвождал какое-нибудь дьявольское насекомое, ползающее по его рукаву или нежно гуляющее по его волосам, а затем он вопил, как маньяк, и молился, и ругался, как наемный работник».

«Атмосфера казалась полной шмелей размером с кухонную плиту, и каждый раз, когда они прижимались к нему или садились на него своими знойными маленькими буравчиками, Катутер вскакивал и вопил, как знахарь пайютов, пытающийся утолить широкую пустыню бурного огурца».

«В эти моменты Катутер откладывал свой гардероб и, бросая меня в камин, а Тимберлайна под кровать, он бродил в звездном свете, при температуре 37 градусов, и завернутый только в свои бушующие мысли».

«К тому времени, как Тимберлайн и я вставали и вытирали паутину и золу из наших глаз, Катутер был уже на полпути вверх по оврагу и светился, как веснушчатый греческий раб, охотящийся за магазином одежды».

«Сначала мы бегали за ним и пытались утомить его и загнать в загон, но он был слишком прытким и, по-видимому, так чертовски хотел вставить все возможное расстояние между собой и пушистыми тарантулами и осенним стилем сороконожек, что он делал довольно быстрое время, учитывая плохую тропу и легкий горный воздух».

«Затем еще кое-что; когда мы добирались до него, он был таким противным, чтобы удержаться».

«Вы, вероятно, пробовали раньше, когда были маленькими, поймать мальчика, который привязал вашу рубашку к верхней ветке сухого дерева, и вы вложили всю свою энергию в это усилие, но вы решили через некоторое время подождать, пока он наденет свою одежду, прежде чем накажете его».

«Вот как это было с Катутером. Он был самым умным человеком, которого я когда-либо пытался собрать в стадо. Мы думали, что поймали его, и вдруг он скользил между нашими ногами, как желтая собака, и смеялся диким смехом, который опускал термометр на 13 градусов, и он мерцал вверх по тропе, как рыжеволосый право проезда».

«Так что я разозлился наконец и гонялся за ним с лассо и Желтой Лихорадкой».

«Желтая Лихорадка был рыжим мулом, который принадлежал фирме. Мы называли его Желтой Лихорадкой, потому что он был таким фатальным».

«Ну, когда Желтая Лихорадка и я гонялись за Катутером с лассо, мы почти всегда собирали его. — [Благослови мою душу, как я растягиваю эту пряжу.]»

«Ну, короче говоря, Катутер оправился через некоторое время, и во время этого приступа его обморожения заживали, и еще новая кожа росла на его системе, где он содрал ее, бегая через полынь и падая в старые заброшенные разведочные ямы. У меня было предложение в 50 000 долларов за мою треть в "Лихорадочном шершне", и я продал».

«Затем я поехал в Траки и купил маленький домик у старого железнодорожника там, и обеспечил себя провизией на зиму, и позволил себе отдохнуть, пока снег не сойдет с хребта весной».

«Однажды ночью, около половины первого, я полагаю, я услышал, как кто-то подошел к окну моего будуара. Услышав это в такое время ночи, я решил, что происходит что-то нечестное, поэтому я выскользнул из постели и взял свой "Великий искатель крови и очиститель печени", с новым стилем центрального огня и эжектора патронов, и подкрался к окну, рассчитывая всунуть тоник в того, кто бы это ни был, кто пикничил вокруг моей заявки».

«Я выглянул, чтобы получить хорошее представление о том, куда я хочу углубиться в него, и затем я подумал, прежде чем изувечить его, я спрошу его, есть ли у него какой-либо выбор относительно того, какую часть своих жизненно важных органов он хочет сохранить, поэтому я крикнул ему:»

«Смотри вниз там, приятель, потому что я собираюсь вызвать собрание к порядку через минуту! Просто подними руки, если хочешь, и сделай великий приветственный знак бедствия, или мне придется изувечить тебя! Просто покажи мне, где бы ты хотел иметь смертельную рану, и будь быстрым в этом, тоже, потому что у меня надет мой короткий костюм, и вечерний воздух холодный!»

«Он не понял меня, по-видимому, потому что булькающий смех донесся снизу, и сторона поет в ответ:»

«Алло, Толстяк, это ты? Просто смотрю, зажег ли ты еще. Ты знаешь, я должен был прийти и просигналить тебе, если вторая семерка вышла. Ну, я был у старика, чтобы посмотреть, что на доске. Три опаздывает на два часа, а четыре вовремя. Есть две семерки и две секции девяти. Скинни возьмет первую семерку, а Шорти потянет ее со 102. Это ты и я для второй семерки, с Лимбер Джимом на переднем конце и Френчем, чтобы держать кабуз. Первый огонь вверх ногами в размыве с этой стороны Огаллалы, и старый Как-его-там, который управляет 258, получил свой коронный лист прогнутым и телескопировал свою фару в середину Нового Иерусалима. Ты знаешь маленького шведа, который раньше управлял экстра для Старого Хотбокса на эмигранте некоторое время? Ну, он стрелял на 258, и он под тремя квартирами и баком с угольным маслом, с тормозной балкой через его сцепку, и его система более или менее расслаблена. Он ушел к сладкому впоследствии, тоже. Остальные ребята более или менее деморализованы и на запасном пути для ремонта. Теперь ты не хочешь много обезьянничать, потому что если ты не появишься как шесть бит и не выйдешь на тике, старик даст тебе временный чек и восточный грандиозный отскок. Ты слышишь мягкую трель моего базу?»

«Затем я медленно откупорил "Великий очиститель крови" и, двигаясь к рампе, где серебристые лунные лучи могли коснуться моих ослепительных контуров, я сказал: "Партнер, я рад и удовлетворен встречей с вами. Я не знаю ни первого динь-бум-вещи, которую вы сказали мне, но это мое несчастье. Я простой шахтер, и мой дом в пищеварительном аппарате земли, но для профессиональной мелодии подбородка вы, безусловно, берете торт. Вы также берете корзину для торта и какой холодный пирог есть в на свалке. Меня зовут Вудтик Уильямс. Я обнаружил "Лихорадочного шершня" на Скользком Вязе. Я горд, вы знаете. Продолжайте становиться все более и более знакомыми со своей профессией, и постепенно, когда никто не сможет понять вас, вы будете повышены и уважаемы, и вы, наконец, будете проводником спального вагона, и будете наслаждаться самым большим ментальным спокойствием и широким безбрежным морем интеллектуального застоя, которое когда-либо видел мир. Вы будете——»

«Но его не было».

«Затем я взял наволочку и вытер немного измельченных крекеров с подошв моих ног, и пошел спать, окутанный большим куском мрака».

РАСТЕНИЕ ДЛЯ ПИКНИКА.

Растение для пикника скоро поднимет свою маленькую головку к солнечному свету, и менеджер пикника выйдет и осмотрит страну, чтобы найти, где находятся самые богооставленные места, и затем он устроит экскурсию в некоторые из этих живописных грязевых ям и песчаных куч; и человек, который поклялся в прошлом году, что никогда не пойдет на другой пикник, упакует немного горчицы, и лаврового рома, и солений, и глицерина, и коленную попону, и немного камфоры, и подзорную трубу, и немного пластыря; и он испустит вздох и отправится в лощины и сельские уединения, и наполнит свою кожу до отказа Толу, Роком и Ржаным, и ненавистью ко всему человечеству и женскому роду; и он обдерет свои руки, и попытается стереть пушистый пух и цветение с кактуса, сев на него.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXII — ДРЕВНИЙ БРИК-А-БРАК

Курган в хребте Медисин-Боу — Я начал копать в огромном саркофаге — Радостный крик с места операций — Большой кувшин для слез королевы Анны.

Во время моих недавних прогулок по хребту Медисин-Боу в Скалистых горах мне был показан старым фронтирменом курган, который, хотя и был несколько изношен и разорван буйволами, антилопами и койотами, все еще имел вид того, что когда-то был очень большим и высоким.

Это, как мне сказали, было, без сомнения, местом захоронения какого-то древнего племени или расы людей, кладбищем, возможно, нации, ныне неизвестной.

Здесь, в сердце нового мира, где люди, знавшие регион в течение пятнадцати или двадцати лет, теперь называются «старожилами», где «новые открытия» были сделаны в пределах моей собственной памяти, мы нашли гробницу нации, которая была старой, когда пилигримы высадились на берегах Колумбии.

Я в некотором роде антиквар, со всеми моими многочисленными прелестями, и я решил провести раскопки в этом месте и узнать скрытые секреты тех людей, которые жили, когда наша земля была молодой.

Я начал копать в огромном саркофаге. Земля была очень твердой. Чем больше я работал, тем больше я чувствовал, что оскверняю место захоронения могучей расы людей, ныне бессильных защитить себя от вандальских рук, которые стремились нарушить их вечный сон.

Я решил продолжить свои исследования согласно викарному плану. Я обеспечил услуги закаленного, бездушного наемника, который не знал о торжественном окружении и который мог копать быстрее, чем я. Он приступил к делу раскопок, в то время как я искал тенистую лощину, где мог бы плакать в одиночестве.

Это была торжественная мысль, действительно. Я тихо пробормотал про себя —

Рыцари — это пыль,

Их мечи — это ржавчина;

Их души со

Святыми, мы верим.

В этот момент лесной клещ пробежал по одной из моих алебастровых конечностей около девяти футов, сделал локацию и начал работать на ней в соответствии с горными законами Соединенных Штатов.

Я удалил его силой и подверг процессу сухого дробления между куском слюдяного сланца и фрагментом дезодорированного, покрытого медью марганца.

Но мы говорили об ацтеках, а не о лесных клещах.

Ничто на земле не является старым, кроме как по сравнению. Воздух, которым мы дышим, и который мы рады называть свежим воздухом, является только сравнительно таковым. Это тот же самый старый воздух. Как недавний воздух, он не такой свежий, как "Серебряные нити среди золота".

Он был в одной форме и другой через вечно меняющиеся века на протяжении всего устойчивого марша неутомимого времени, но это тот же самый старый союз различных газообразных элементов, плавающих в пространстве, только переделанный для весенней торговли.

Все, что мы видим, слышим или чувствуем, старо. Сама истина стара. Стара и выходит из употребления, тоже. Вне того, что я использую в своем бизнесе, возможно, не более двух или трех тюков сейчас на рынке.

Здесь, в первобытном одиночестве, не потревоженном ногой человека, я нашел рассыпающиеся остатки тех, кто когда-то ходил по земле в своей мощи и хвастался своей силой среди сил своего мира.

Без сомнения, они испытали первый дикий трепет всемогущей любви и думали, что это новая вещь. Они знали, со смешанной болью и удовольствием, когда они слабо боролись против всемогущего влияния поглощающей страсти, что они были раздавлены, и они льстили себе, что они были первыми во всем безграничном диапазоне безжалостных лет, кому посчастливилось заполучить подлинную вещь. Все остальные были низкими имитациями.

Здесь, возможно, на этом самом месте, ацтекский юноша с яркоглазой девой на руке поклялся в пожизненной верности ее святыне, и в полночной тишине украл ее с мукой энергичного сожаления, сопровождаемой рыданиями идола его души и деморализующим, свинцовым дождем дроби, с комплиментами и наилучшими пожеланиями старика.

Пока я размышлял об этих вещах, радостный крик с места операций привлек мое внимание. Я встал и пошел к месту раскопок и обнаружил, к моему невыразимому изумлению и удовольствию, что человек выкопал большой кувшин для слез королевы Анны, с этрусской работой на внешней стороне. Это был просто один из старомодных одноствольных кувшинов для слез, сделанных для одноглазого человека, чтобы плакать в него. Сосуд был около восемнадцати дюймов в высоту на пять или шесть дюймов в диаметре.

Изящная, но, возможно, суровая керамика ацтеков убеждает меня, что они были полностью в ногу с нынешним веком в своем знании искусств и наук.

Пространство не допустит расширенного описания этого древнего охладителя слез, но я все еще продолжаю антикварные исследования — викарно, конечно — и уделю этому предмету больше внимания летом.

СУСТАВНОЙ ПОРОШОК.

Не стоит шутить с суставным порошком. Это мощная вещь. У меня была шахта в 10 000 долларов в округе Королевы Шелби в 51-м году под названием заявка "Боже-болиголов". Мне предложили 10 000 долларов за нее, с 5 000 долларов в акциях россыпей полыни, если она откроется так же хорошо на десять футов дальше вниз.

Мы заложили взрыв суставного порошка, и когда мы пошли делать осмотр, мы не могли найти "Боже-болиголов" с оценщиком и ордером на обыск. Дыра была там, но не было достаточно кварца, чтобы бросить в желтую собаку.

Моя идея — продать шахту прямо перед тем, как вы заложите суставной порошок, и тогда, если покупатель хочет взорвать собственность в середину следующего Рождества, пусть делает это.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XIII — ДВУХГОЛОВАЯ ДЕВУШКА.

Сила двухголовой девушки радовать грустных — Она не красива, но ее цвет отчетлив — Как шоу она привлекает лучше, чем научная лекция.

Культивированная двухголовая девушка посетила Запад. Очень редко город размером с Ларами испытывает редкое удовольствие быть свидетелем чего-то столь приятного. В дополнение к ментальному пиру, который дает такая вещь, человек уходит, чувствуя себя лучше — чувствуя, что жизнь имеет больше в себе, чтобы жить ради, и не является в конце концов такой долиной слез, как он временами верил.

Через испытания и разочарования этого земного паломничества душа временами подавлена и обескуражена. Человек борется против невезения и неожиданных бед, год за годом, пока не становится мизантропичным и озлобленным, но когда приходит двухголовая девушка и он видит ее, это радует его. Она говорит с его лучшей натурой на двух разных языках одновременно и по одной цене.

Когда я пошел на шоу, я чувствовал себя мрачным и встревоженным. Восемнадцатый бюллетень был принят, и бюллетени казались утомительно одинаковыми. Будущее республики не было обнадеживающим. Я чувствовал, что если бы я мог получить первоначальную стоимость за проклятую вещь, я бы продал ее.

Я также разнашивал пару новых сапог в тот день, и зрители делали дикие ставки на сапоги, в то время как у меня не было сторонников в три часа дня, и я почти решил сняться на последнем бюллетене. Я пошел на развлечение, чувствуя, что должен критиковать его строго.

Двухголовая девушка не красива. Ни одна из них, на самом деле, не хороша собой. Есть довольно большое сходство между ними, вероятно, потому, что они были в обществе друг друга много и приняли одни и те же способы.

Она эфиопка по происхождению и естественному выбору, будучи примерно того же цвета лица, что и масляная вакса Фрэнка Миллера, цена десять центов.

Она была в одно время бедной рабыней, но своими выигрышными способами и подлинной честностью и гением она завоевала свой путь к сердцам американского народа. Она полностью продемонстрировала тот факт, что две головы лучше, чем одна.

Аудитория хорошего размера приветствовала эту популярную любимицу. Когда она вышла к рампе и сделала свой двухслойный поклон, она была встречена раундом за раундом аплодисментов от элиты города.

Я чувствовал себя довольным и удовлетворенным. Тот факт, что недавний курс научных лекций здесь посещали от пятнадцати до тридцати человек, и нынешний блестящий успех двухголовой девушки доказали мне, вне всякого сомнения, что мы живем в век мысли и философского прогресса.

Наука может быть в порядке на своем месте, но делает ли она мир лучше? Делает ли она постоянное улучшение умов и мыслей слушателя? Уходим ли мы с такой лекции, чувствуя, что сделали большой шаг к радостной эмансипации от ментального рабства невежества и суеверий? Хотят ли люди, чтобы их атаковали, год за годом, с небулярной теорией, и теорией естественного отбора профессора Хаксли и вещами такого рода?

 No! 1,000 time no!

Им нужно, чтобы их вели тихо, обращаясь к их лучшим натурам. Им нужно быть свидетелями первоклассного бюро монструозностей, таких как люди с головами размером с фургон, женщины с двумя головами, гиганты Кардиффа, люди с конечностями, торчащими повсюду, как бархатный пух на опунции.

Когда у меня будет немного досуга, и я смогу заняться этим, я собираюсь организовать грандиозное созвездие живых чудес такого рода и сделать тринадцать или четырнадцать сотен прощальных туров с ним, не столько чтобы заработать деньги, сколько чтобы удовлетворить давно назревшую потребность американского народа в чем-то, что придаст более высокий ментальный тон вкусам тех, кто никогда не отстает в своем неутомимом марше к совершенству.

НАШИ КОМПЛИМЕНТЫ.

Нам больше нечего сказать о редакторе «Sweetwater Gazette». Если не считать того, что он косоглазый, чахоточный лжец с дыханием как у стервятника и репутацией каторжника, мы ничего не имеем против него. Парень он в общем неплохой, и если ему удастся еще несколько лет избегать тюрьмы и комитета бдительности, есть шанс, что он закончит свою жизнь естественным путем. Однако если он не начнет говорить правду чуть чаще, жители Грин-Ривер восстанут как один человек и перетрут его так, что от него не останется ничего, кроме пары подтяжек и бородавки.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XIV — ПЕЧАЛЬНЫЙ ЭПИЗОД В СЕВЕРНОМ ВИСКОНСИНЕ.

Поездка в Северный Висконсин — Как производят заграничный лесоматериал — Железные псы — Печальный несчастный случай — ? Похоронная процессия — Торжественная мораль.

Я только что вернулся из поездки по Северной Висконсинской железной дороге, куда ездил, чтобы наловить связку трески и всего остального, что может быть заразным. Поездка была приятной и во многих отношениях весьма полезной. Я закаляю себя для железнодорожных путешествий, как человек Тимберлайна Джонса, чтобы в июле выдержать обратный путь в Ларами.

Северный Висконсин — это место, откуда берется «заграничный лесоматериал», который мы используем в Ларами при возведении наших дворцовых резиденций. На прошлой неделе я посетил лесопилку, которая поставляла древесину для отеля «Оазис» в Грили. Они затаскивают огромное мокрое бревно на ту лесопилку и превращают его в наличные так же быстро, как железнодорожник получает свою зарплату в кассе. Бревно удерживается на каретке с помощью железных псов, пока его распиливают на доски. Эти железные псы совсем не похожи на тех, что мы иногда видим на крыльце дома из коричневого камня. Это другая порода псов.

Управляющий лесопилкой в уме раскраивает бревно и превращает его в брус, заготовки для дранки, горбыль, обрезки, доски два на четыре, два на восемь, два на шесть и т. д., чтобы использовать товар с максимальной выгодой, точно так же, как женщина берет выкройку платья и кроит ее так, чтобы не пришлось надставлять передние полотнища, и при этом еще осталось достаточно, чтобы сделать полонез к прошлогоднему наряду.

Я долго стоял там, наблюдая за работой различных пил и слушая их монотонный рык, и жалел, что родился успешным вором леса, а не бедным мальчиком без гроша за душой.

На одной из таких лесопилок не так давно один человек отступил назад, чтобы отойти от каретки, и бездумно наткнулся на большую пилу, вращавшуюся со скоростью около 200 оборотов в минуту. Пила отхватила добрый кусок табака от плитки, лежавшей у него в кармане брюк, а затем принялась за него самого.

Но нет смысла вдаваться в подробности. Такие вещи не радуют. Его собрали с опилок, положили в бочонок из-под гвоздей и унесли, но он больше не произнес ни слова. Жизнь окончательно угасла. Убил ли его нервный шок или удар холодной пилы по печени — никто так и не узнал.

Лесопилку остановили на пару часов, чтобы главный пильщик мог подпилить свою пилу, а затем работа возобновилась снова.

Нам следует извлечь из этого урок: никогда не прислоняться к циркулярной пиле, когда она движется по своей воле.

СЕКРЕТ ЗДОРОВЬЯ.

Журналы о здоровье сейчас утверждают, что для поддержания крепкого телосложения нужно спать только на правом боку. Журналы о здоровье, может, и желают добра, но что делать, если вы редактируете демократическую газету?

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXV — БИЛЛ НАЙ ПРОБУЕТ СЕБЯ В НОВЕЛЛЕ.

Гарри Беванс — Фанни Баттонхук — Истинная любовь идет своим обычным курсом — Письмо к Фанни — Сладкое, короткое лето — Счастливый брак — Маленькая Птичка.

Я никогда не писал романов, потому что всегда считал, что для этого требуется куда больше воображения, чем я мог собрать, но однажды я полтора года был бизнес-менеджером одной маленькой грошовой новеллы, которая так и не была опубликована.

Теперь я намерен ее опубликовать, потому что больше не могу держать ее в себе.

Позвольте мне, следовательно, предаться воспоминаниям.

Гарри Беванс был моим старым школьным товарищем во времена ([x-y]/2)3, и хотя Беванс — это не совсем его настоящая фамилия, она вполне подойдет для целей, изложенных здесь. В то время, о котором я сейчас говорю, он был застенчивее агента по продаже книг и пытался отрастить кремовые усы и рыжие бакенбарды.

Достаточно сказать, что он был безумно влюблен в Фанни Баттонхук, но был слишком застенчив, чтобы сказать об этом по телефону.

Ее фамилия была не Баттонхук, но я допущу это ради спора. Гарри жил в Каламазу, скажем так, а Фанни — в Ошкоше. Это не точные названия городов, но я хочу сбить публику с толку, чтобы избежать неприятных разоблачений в будущем. Я нахожу, что всегда полезно обходиться мягко с теми, кто жив и умеренно мускулист.

Юный Беванс не особенно боялся старика Баттонхука или его жены. Он ни на грош не страшился разгневанного родителя. На самом деле он не боялся никого под небесным сводом, кроме мисс Баттонхук, но когда она проплывала по главной улице, Гарри опускал флаг и нырял в первое попавшееся открытое место, будь то шляпный магазин или конюшня.

Однажды в минуту неосторожности он прошел так близко от нее, что нежный южный ветерок подхватил вишневую ленту, которую мисс Баттонхук носила на шее, и хлестнул ею мистера Беванса по щеке, прежде чем он понял, что к чему. Мелькнуло видение соломенной шляпки, каштановых волос и розово-белой кожи, повеяло тонким ароматом фиалок, послышался шелест летнего шелка, и мой друг, мистер Беванс, схватился за голову, как человек, получивший солнечный удар, и ввалился в аптеку, пребывая в состоянии дикого смятения, краха и безнадежного хаоса.

Его застенчивость не была врожденной или хронической. Это была легкая форма, и она мучила его только тогда, когда мисс Баттонхук была рядом или в поле зрения. С другими девушками он был вежлив и разговорчив, и даже иногда осмеливался быть веселым и беззаботным, но когда Фрэнсис маячила вдалеке, он был готов перелезть через девятифутовый забор, лишь бы избежать встречи с ней.

Однажды он попросил меня составить черновик письма к Фанни, в котором он хотел попросить разрешения начать с ней переписку.

Он сказал, что перепишет его и отправит, и был уверен, что я, будучи незаинтересованной стороной, буду совершенно спокоен.

Я написал для него письмо, которым был умеренно горд. Мне казалось, оно могло бы расплавить наконечник громоотвода, настолько оно было полно нежности и поэтической истомы, и Таппер, словарь Вебстера и мой альбом с вырезками пришлось задействовать по полной. Тем не менее, оно было мужским и прямолинейным. Это было признание другого человека, и я наполнил его искренностью и откровенностью.

Как назло, я отправился в Ошкош как раз в то время, когда призовое послание Гарри достигло этого мегаполиса, и, будучи доверенным лицом мисс Б. с раннего детства, я имел удовольствие прочитать письмо Бева и дать юной леди совет относительно переписки.

Наконец ее осенила блестящая мысль. Она подошла к креслу, села, поджав под себя ногу, и хладнокровно предложила мне составить ответ на письмо Гарри в сдержанном и довольно холодном тоне, но при этом давая ему право надеяться, что если его орфография и пунктуация останутся правильными, он может писать время от времени, хотя это должно считаться строго конфиденциальным и сугубо между нами из-за «папаши».

Кстати, «папаша» был аптекарем и одной из солей земли — конечно, английской соли.

Я согласился написать письмо, поклялся никогда не раскрывать тайных механизмов ордена, рукопожатий, объяснений, паролей и сигналов, а затем написал ей милое, скромное, испуганное письмо, короткое, как воротничок бального платья, и торжественное, как Декларация независимости.

Затем я попрощался и вернулся к себе домой, который находился ни в Каламазу, ни в Ошкоше. Там я получил прямое письмо от Уильяма Генри Беванса, в которое было вложено письмо от Фанни, с просьбой дать советы по поводу ответа. Ее письмо было в лучшем духе мисс Баттонхук. Помню, я сам его написал.

Что ж, короче говоря, каждую вторую неделю я писал письмо для Фанни, а в промежуточные недели — для влюбленного из Каламазу. Сохраняя копии всех написанных писем, я вел учет того, где я нахожусь, и избегал повторять одни и те же приятные вещи дважды.

Так пролетело короткое, сладкое лето. Недели были наполнены радостью, и их воспоминание даже сейчас возвращается ко мне, как видение, пахнущее лесными фиалками. Видение, пахнущее лесными фиалками, стоит дорого, но здесь оно необходимо.

К зиме переписка стала немного утомительной из-за того, что у меня на затылке вскочил большой тропический нарыв, который три недели отказывался заявлять о своих намерениях или созреть. Просматривая вчера письма обоих влюбленных, я мог по тону каждого определить, где именно этот нарыв начал расти, так сказать, между двумя любящими сердцами.

Это чувство росло до середины декабря, когда произошла жаркая ссора. Это было захватывающе и оживленно, и после того, как я попеременно льстил себе сначала из Каламазу, а потом из Ошкоша, было настоящей роскошью поскандалить с самим собой через почту Соединенных Штатов.

Затем я помирился и восстановил согласие. Я подумал, что лучше всего обеспечить гармонию до праздников, чтобы Гарри мог поехать в Ошкош и провести там Рождество. Поэтому я написал письмо для Гарри, в котором он говорил, что, несомненно, был поспешен и сожалеет об этом. Это больше не повторится. Дни после их ссоры тянулись как бесконечные века, писал он — разумеется, опосредованно — и свет был выключен из его некогда радостной жизни. Смерть была бы роскошью, если бы она не простила его, а Аид был бы одним долгим, сладким пикником и праздником на лужайке, если бы она не благословила его своей улыбкой.

Вы можете судить, как старый газетный репортер с ярким воображением естественно добавил бы красок в чужую картину смирения и горя.

Она ответила — по доверенности — что он не виноват. Это был ее сварливый характер и жестокое легкомыслие. Она хотела бы, чтобы он приехал и пообедал с ними в день Рождества, и она расскажет ему, как ей жаль. Когда мужчина признает, что он грубиян, а женщина говорит, что ей жаль, случайному зрителю стоит поднять свой орлиный взор в голубое небо на четверть часа, пока примирение не состоится, а у грубияна не появится время вытереть влажный всхлип с воротника своего пиджака.

Меня пригласили на рождественский обед. Как успешный двусторонний секретарь, я подумал, что заслужил это. Я был горд и счастлив. Я прошел через ссору влюбленных и вовремя причалил к берегу с белокрылым миром, и теперь я считал, что кусок куриного окорочка с неровным фрагментом клюквенного желе, немного подливки и кусочек белого мяса, пожалуйста, — это самое меньшее, что мне причитается.

Мистер Беванс дважды за день забыл о своей застенчивости и даже один раз улыбнулся. После обеда он начал знакомиться с Фанни и хвалил ее прекрасные письма. Она покраснела до самых корней волос и ответила комплиментом.

Это было естественно. Когда он хвалил ее письма, я не удивлялся, а когда она хвалила его, я признавал, что она абсолютно права. Я никогда не видел лучшего вкуса со стороны двух молодых и доверчивых сердец.

После Рождества я подумал, что им обоим захочется купить самоучитель и писать самим, но они, очевидно, не осмелились. Они, казалось, боялись, что подмену заметят, поэтому я довел их до середины следующей осени, а затем устроил кризис в жизни обоих.

Это был успех.

Я чувствовал себя так, будто меня самого подрезали и женили в самом расцвете сил. Фанни была одета в обычную одежду, которую носят молодые леди, собирающиеся принести себя в жертву большому ужасному мужчине. Я не могу дать точное описание ее приданого, но она выглядела как кареглазый ангел с веснушкой на переносице. Жених выглядел немного напуганным и двигал руками в перчатках так, словно каждая из них весила по двадцать один фунт.

Впрочем, теперь все позади. Недавно я был у них. Они вполне счастливы. Не слишком счастливы, а ровно настолько, насколько нужно. Своего старшего сына они называют Птичкой. Я хотел, чтобы они назвали его Уильямом, но они проявили упрямство и назвали его Птичкой. Это задело мою гордость, и поэтому я называю его Ранней Птичкой.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXVI — ДОЧЬ БОБ ТЕЙЛ ФЛАША.

Смуглая невеста старого Флай Ап-зе-Крика — любительница прекрасного — Индейская дева в своей дикой простоте — Как она представляется человеку сентиментальному — Ничья безжалостная рука не сорвет плащ с истинной индейской девы.

Одной из достопримечательностей жизни в индейском агентстве Шайенн является билет с зарезервированным местом на регулярный утренний спектакль на бойне. Мясники агентства забивают по десять быков в час, пока работают, и такой был наплыв к загонам за внутренностями забитых животных, что майор Лав счел необходимым установить кассу и ворота, где только те, у кого есть билеты, могли войти и обеспечить себя этими деликатесами.

Это не сенсация, это чистая правда, и мы хотим привлечь внимание тех, кто любит и восхищается индейцами на расстоянии 2000 миль, и к эстетической любви к прекрасному, которая побуждает кривозубую и смуглую невесту старого Флай-ап-зе-Крика грабить торговца мыльным жиром и клеевой завод, чтобы устроить себе праздник Шайенн. На самом деле, элементарная порядочность не позволяет нам вступать в обсуждение этого вопроса. Во-первых, это не подобает высокому кругу читателей, которые просматривают эти страницы, а во-вторых, индейская дева в данный момент стоит на высокой скале Скалистых гор, прекрасная в своей дикой простоте, облаченная в украшенные бахромой одежды своего племени. Сентименталисту она представляется на фоне великолепного неба нового Запада, в короне из орлиных перьев и лечебном корсете, отделанном фантастическим бисером и удивительными и невозможными узорами в стиле дикого искусства.

Должны ли мы тогда ворваться и безжалостной рукой разрушить эту прекрасную картину? Должны ли мы изобразить ее такой, какой она предстает по возвращении с великого благотворительного мероприятия на бойне и морального сборища пищеварительных сувениров? Должны ли мы нарисовать ее в конской попоне, с ожерельями из вставных зубов бледнолицых, с грубыми, нечесаными волосами, свисающими на дымчатые черты лица и прилипающими к бородавчатой, костлявой шее? Нет, нет. Далеко от нас разрушать прекрасное видение меднокожей грации и прокопченной красоты, которое веснушчатый студент из изнеженного Востока воздвиг в розовых чертогах фантазии. Пусть она живет там как пухлоногая принцесса храброго народа. Пусть она украшает вешалку его воображения — гордая, красивая, величественная, мрачная и своеобразная — в то время как на самом деле она в этот момент покидает вестибюль бойни, неся в грязной попоне, которая является ее единственным украшением, изуродованные легкие техасского быка.

Никто никогда не скажет, что мы разрушили прекрасное видение «Сигарной вывески», которое он воздвиг в своей памяти. Пусть грациозная индейская королева, которая живет в его сердце с тех пор, как он изучал историю и видел графическую картину высадки Колумба, на которой Колумб как раз обнажает свой хлебный нож, а сценические индейцы бегут в высокие заросли; пусть она, скажем мы, продолжает жить. Безжалостная рука, которая пишет только вечную правду, и огрызок карандаша, который срывает плащ фальши и искусственности с холодного и, возможно, неприятного факта, пощадят эту маленькую воображаемую индейскую деву с гребнем и золотыми подвязками. Пусть она противостоит поступательному движению веков, пока истинная индейская дева ест фрикасе из саранчи прерий и носит кавалерийские штаны прогресса. Мы можем быть грубыми и бездумными много раз, но мы не можем выйти вперед и безжалостно разрушить красную богиню, у алтаря которой поклоняется далекий студент Блэкхока и других воинов из учебников для четвертого класса.

Как мы уже сказали, мы отказываемся срывать плащ с истинной индейской девы сегодняшнего дня и показывать ее такой, какая она есть. Этот плащ может быть всем, что на ней надето, и ни один джентльмен не будет груб даже с дочерью старого Боб-Тейл-Флаша, храбреца из племени Шайенн.

БЕЗДЕЛЬЕ ДОМА.

В то время как другие молодые люди надевают свои коричневые комбинезоны и вырывают лавровый венок и другие овощи у жестокой судьбы, юноша, который болтается возле старого гнезда и ест с трудом заработанные продукты своего отца, дрожит на краю великого жизненного потока и проливает жгучие слезы.

ОПЕРЕНИЕ СТРАУСА.

Страус в основном ценен своим оперением, которое он носит и которое, будучи представленным в мире торговли, заставляет мужа почти пожалеть о том, что он не умер.

НЕКОТОРЫЕ СЕРЬЕЗНЫЕ МЫСЛИ.

Молодой человек, для чего ты живешь? Есть ли у тебя цель, дорогая тебе как жизнь, без достижения которой ты чувствуешь, что твоя жизнь будет широкой, безбрежной пустыней теней, населенной призраками мертвых амбиций? Твоя всепоглощающая амбиция — тихо, но твердо грести вверх по течению времени мужественными гребками, против течения общественного мнения, или задерживаться вдоль соблазнительных берегов, купаясь или, не заботясь о будущем, собирая ракушки и головастиков вдоль берега?

Есть ли у тебя четкое представление о положении в жизни, которого ты хочешь достичь? Решил ли ты, будешь ли ты великим человеком и умрешь в богадельне, и получишь хороший удобный памятник после смерти, чтобы твоя обездоленная семья могла на него смотреть, или ты удовлетворишься тем, что будешь плестись по жизни в качестве президента банка?

Это, молодые люди, вопросы момента. Это вопросы двух моментов. Они приходят в наши сердца сегодня с ужасной серьезностью.

Ты можешь сделать свой выбор в великой битве жизни: будешь ли ты щетиниться и завоюешь бессмертное имя, и будешь должен почти всем, или удовлетворишься деньгами и посредственностью.

Почему ты задерживаешься и растрачиваешь расцвет жизни, когда мог бы поскакать вокруг и завоевать лавры? Многие из тех, кто сейчас стоит во главе нации как государственные деятели и логики, были когда-то неизвестны, не удостоены чести и не воспеты. Теперь они сотрясают воздух в залах Конгресса, и их имена начертаны на храме славы.

Они не родились великими. Некоторые из них весили всего шесть фунтов для начала. Но они суетились. Они снимали свои пальто и заставляли Рим выть.

Ты можешь сделать то же самое. Ты тоже можешь завоевать лавры, если соберешься и добудешь их, когда они созреют.

Дэниел Уэбстер, президент Гарфилд, доктор Таннер и Джордж Элиот — все они были когда-то бедными мальчиками. Им приходилось начинать с нижней ступеньки лестницы и трудиться, поднимаясь вверх.

Они храбро боролись с бедностью и общественным мнением, пока не завоевали имя в анналах истории и не обеспечили своим близким дворцовые дома с громоотводами и ипотеками на них.

Так можешь и ты, если приложишь усилия. Все эти вещи в пределах твоей досягаемости. Живи умеренно на 9 долларов в месяц. Именно так мы начали. Жги полночное масло, если необходимо. Найди какую-нибудь верную, благородную молодую леди из своих знакомых, чтобы она помогла тебе. Расскажи ей о своих бедах, и она скажет тебе, что делать. Она с радостью посоветует тебе.

Тогда ты сможешь жениться на ней, и она будет советовать тебе еще больше. После этого она будет откладывать свою работу в любое время, чтобы посоветовать тебе. Тебе не нужно оставаться без советов вообще, если ты не хочешь. Она тоже будет говорить тебе, когда ты совершил ошибку. Она придет к тебе откровенно и признает, что ты выставил себя ослом.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXVII — НАШ ВЕЛИКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ДЕВИЗ.

Билли Рут обладает пытливым умом — Мистер Рут в восторге от амбиций своего сына — Новый перевод нашего национального девиза.

Когда Билли Рут был маленьким мальчиком, он был философского и исследовательского склада ума и хотел знать почти все. Он также хотел знать это немедленно. Он не мог ждать, пока время разовьет его интеллект, но он торопил события и изматывал терпение своего отца, ученого мудреца, который был президентом конюшни в Чикаго.

Однажды Билли наткнулся на великий приветственный знак, который обычно изображается в виде ленточного червя в клюве американского орла, на котором написано «E Pluribus Unum». Билли, конечно, спросил отца, что означает «E Pluribus Unum». Он хотел собрать все знания, какие мог, чтобы, когда он приедет на Запад, он мог общаться с некоторыми из наших лучших людей.

«Я восхищаюсь твоим сильным аппетитом к знаниям, Билли», — сказал мистер Рут; «у тебя болезненная тяга к холодным кускам древней истории и энциклопедии, что радует мою душу; я также рад, что ты пишешь своему отцу, чтобы получить точные данные для своей коллекции. Это правильно. Твой отец всегда отложит свою работу в любое время и наполнит твой юный ум знаниями, которые будут для тебя так же полезны, как яловая корова. 'E Pluribus Unum' — это древняя греческая надпись, которая передавалась из поколения в поколение, сохранилась в рассоле и означает, что 'хвост идет вместе со шкурой'.

СЕРЬЕЗНЫЙ ВОПРОС.

Что становится с нашими телами?» — спрашивает ясноглазый ученый, и мы отвечаем громовым голосом, что они оказываются внутри красной фланелевой майки, когда клен становится багряным, а сассафрас — золотым. Спроси нас о чем-нибудь сложном, эфирное существо.

МЫСЛИ.

Кажется, что семена айвы сейчас широко используются девушками, чтобы убедить свои челки оставаться на месте. То есть семена айвы перерабатываются в клейстер, который удерживает маленький плоский завиток на месте неделю. Вследствие этого семена айвы выросли в цене и уменьшились в количестве, так что девушки платят за них в семь раз дороже или обходятся без них.

Если бы они переняли наш стиль челки, многих проблем и расходов можно было бы избежать. Мы укладываем волосы влажным полотенцем, и они не беспокоят нас снова две недели. Будучи, во-первых, обладателем стиля волос нежного цвета, характерного для полоски лунного света, нам в любое время было не так важно, укладывали ли мы их в фольгу каждую ночь или нет, и теперь, когда заботы, как дикий потоп, навалились на нас густо и быстро, мы расширили наш интеллектуальный каток и обнаружили с нескрываемым удовольствием, что время, которое мы когда-то посвящали пробору наших бледных, чахоточных прядей, можно полностью посвятить чрезмерным умственным усилиям и приятным воспоминаниям о хорошо прожитой жизни.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XVIII — БИЛЛ НАЙ НА ТУРНИРЕ.

Турнир в перчатках — Гантели — Горизонтальные перекладины — Анализ боксерской перчатки — Канцелярская ошибка — Красота моего младшего брата сохранена.

Я только что вернулся с небольшого турнира на перчатках. Я набил нос ватой, чтобы не залить этот очерк кровью, пока пишу.

Мне нужно было немного полезных упражнений, и я искал что-то, что было бы полно энергичного энтузиазма и в то же время способствовало бы здоровому притоку крови к мышцам. Это было довольно сложно. Я пробовал почти все, но безуспешно. Будучи общительным существом (шутка), я хотел, чтобы другие люди помогали мне упражняться или ходили со мной, когда я упражняюсь. Некоторые люди могут уехать на необитаемый остров и развлекаться с гантелями и горизонтальной перекладиной, но мне это через некоторое время показалось бы скучным и обыденным, и я бы тосковал по человеческому обществу.

Двое из нас в конце концов решили поиграть в бильярд; но мы были всего лишь любителями, и владелец намекнул, что стол ему понадобится на Четвертое июля, поэтому мы прервались в середине первой партии, и я за нее заплатил.

Затем младший брат сказал, что у него в комнате есть набор боксерских перчаток, и хотя я был выше и у меня были длиннее руки, он продержится столько, сколько сможет, а я могу колотить его, пока не наберусь сил и, наконец, не поправлюсь.

Я принял это предложение, потому что часто жалел, что не ознакомился с этим искусством, а также потому, что знал, что это вызовет трепет интереса и зажжет во мне амбиции, а это то, что нужно полоумному инвалиду, чтобы встать на путь выздоровления.

Боксерская перчатка — это большая толстая варежка с ненормальным большим пальцем и веревочкой на запястье, которой вы ее привязываете, чтобы, когда вы скармливаете ее своему противнику, он не мог проглотить ее и подавиться. Я никогда раньше не видел боксерских перчаток, но мой брат сказал, что они мягкие и никому не причинят вреда. Поэтому мы сняли часть одежды и надели их. Затем мы пожали друг другу руки. Я до сих пор отчетливо помню, что мы пожали друг другу руки. Это было для того, чтобы показать, что мы дружелюбны и не убьем друг друга.

Мой брат намного моложе меня, поэтому я предупредил его, чтобы он не волновался и не набрасывался на меня с чем-то, что выглядело бы как дикая и неуправляемая ярость, потому что я мог бы, в пылу спора, наложить его челюсть на его лоб и набить его ухо больным большим пальцем. Он сказал, что это нормально и он постарается быть спокойным и собранным.

Затем мы поставили наши правые носки вместе, и я сказал ему быть начеку. В этот момент я нанес ему ужасный удар, нацеленный в нос, но из-за моей канцелярской ошибки он прошел над его плечом и потратил свою силу в стену комнаты, разбив небольшой кронштейн из падуба, за который я позже заплатил ему 3,75 доллара. Я не хотел покупать кронштейн, потому что у меня дома было два, но он был непреклонен в этом, и я купил его.

Затем мы приняли другую атлетическую позу, и через две секунды воздух был полон варежек с большим пальцем и оленьей кожи. Я вскоре обнаружил шанс нанести удар туда, где мой брат мог бы его почувствовать, но я так и не узнал, куда именно он попал, потому что в этот момент я наткнулся на что-то подложечной областью, что заставило меня выбросить белый флаг вместе с некоторыми другими продуктами, названия которых я сейчас не могу вспомнить.

Мой брат тогда предложил снять перчатки, но я подумал, что недостаточно наказал его, и что еще один раунд завершит завоевание, которое было почти в моих руках. Я принял порошок висмута и приготовился, но, отражая удар левой, я забыл о правой моего противника и сунул свой нос прямо в его боксерскую перчатку. Опасаясь, что я ранил его, я быстро отступил на локтях и лопатках в угол комнаты, дав ему тем самым достаточно времени на восстановление. Благодаря этому черты лица моего младшего брата были спасены и сегодня так же симметричны, как мои собственные.

Я до сих пор могу откашляться кусками боксерских перчаток, и когда закрываю глаза, вижу кальциевые огни и синие фосфоресцирующие отблески на горизонте; но я твердо убежден, что нет физических упражнений, которые приносят такое же количество здоровья и эластичной бодрости бьющему, как мужское искусство. Бьемому оно также доставляет большую порцию радостных сюрпризов и носовых кровотечений, что не может быть вредным для тех, кто жаждет приятного нервного шока, сотрясения позвоночника и пиротехнического удара.

Вот почему я продолжу упражнения после того, как потренируюсь с мулом или скотоотбойником две или три недели и почувствую немного больше уверенности в себе.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXIX — СОЦИАЛЬНОЕ ПРОКЛЯТИЕ — ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПЕРЕБИВАЕТ.

Дух «Красного бдительного» — Обычный болван, который думает вслух — Мужчина и его жена, которые заканчивают вашу историю — Элементарная порядочность должна управлять разговором.

Я, как правило, не жажду крови ближнего своего. Я готов, чтобы закон во всех обычных случаях брал свое, но когда мы начинаем обсуждать человека, который врывается в разговор и портит его своими неуместными идеями, не считаясь с чувствами человечества, я не сторонник закона и порядка. Дух «Красного бдительного» просыпается в моей груди, и я жажду крови этого человека.

Перебивающие делятся на два класса: во-первых, обычный болван, который думает вслух и чей разговор блуждает вместе с его так называемым умом. Он врывается в самые печальные и сладкие чувства, в самый изысканный и слезливый пафос с безжалостным невежеством, которое отличает корову с обрубленным хвостом на клумбе с георгинами. Он — бык в моем фарфоровом магазине, полынь в моем вине и керосин в моем кленовом сиропе. Я застенчив в разговоре, и мои свободные полеты поэзии и чувств редки, но этот человек всегда рядом, чтобы испортить все замечанием, или примечанием на полях, или историей, или кусочком политики, готовый разрушить мою прекрасную мечту и заставить меня пожелать, чтобы его имя было высечено на мраморной плите на каком-нибудь тихом кладбище, далеко-далеко.

Дорогой читатель, вы когда-нибудь встречали этого человека — или его жену? Вы когда-нибудь ловили прекрасную мысль и начинали излагать ее своим друзьям, только чтобы быть прерванным на полуслове этим отборным и знатным идиотом разговора? Если так, приходите и сядьте рядом со мной, и вы можете излить свои горести мне в уши, а я, в свою очередь, волью несколько галлонов в ваши слушающие уши.

Я не стремлюсь говорить больше своей доли времени, но я был бы рад дойти до заключения, просто чтобы посмотреть, как это будет. Я был бы так доволен и так радостен, если бы мог следовать за анекдотом, пока не дойду до «сути», так сказать, довести аргумент до убеждения и скрепить утверждение авторитетом и доказательствами.

Второй класс перебивающих еще хуже. Он состоит из человека — и, мне больно это констатировать, его жены тоже, — которые видят общее направление ваших замечаний и заканчивают вашу историю, вашу жемчужину мысли или ваш аргумент. Очень редко они делают это так, как сделали бы вы сами, но они добры и внимательны, и их услуги всегда под рукой. Как бы они ни были заняты, они оставят свою работу и полетят вам на помощь. С огоньком сочувствия в глазах они врываются в разговор и, разделяя ваше рвение, выхватывают слова у вас изо рта и весело высасывают сок из вашей шутки, возвращая вам кожуру и надеясь на награду. Вот где они остаются ни с чем, что касается меня. Я почти всегда готов отплатить грубостью на грубость и холодной консервированной желчью таким едким сарказмом, какой смогу найти в данный момент. Никто никогда не узнает, как я жажду крови перебивающего. По ночам я разбиваю лагерь на его следе, а весь день жажду его теплого жизненного потока. В своих снах я срезаю его скальп перочинным ножом, пока мои пальцы переплетены в его густых волосах. Я хожу по нему и прогуливаюсь по его животу, пока сплю. Я слышу, как трещат его ребра, и вижу, как его язык свисает через плечо, когда он улыбается насмешливой улыбкой смерти.

Я не перебиваю человека не больше, чем сказал бы ему, что он лжет. Я даю ему шанс завоевать аплодисменты или тухлые яйца от аудитории, в зависимости от того, что он говорит, и в зависимости от глубины его глубины. Все, что мне нужно, — это такой же шанс и место в соответствии с моей силой. Элементарная порядочность должна управлять разговором без необходимости нанимать судью, вооруженного четырехфутовой дубинкой, чтобы объявлять, кто у биты, а кто на скамейке.

Только раз в неделю или две ангел возмущает воды и взбалтывает глубины моих разговорных способностей, и тогда есть вероятность, что какая-нибудь прокаженная старая противная жаба, которая две недели висела на краю приличного общества, соскальзывает внутрь с тихим «кер-плюх», и мой прекрасный цветок мысли, который неделями пытался расцвести, вянет и идет в семена, в то время как человек с холодной сталью и медно-клепаным лбом, и с комком самомнения на своем интеллектуальном балконе размером с чернильницу, медленно уходит, чтобы подумать о какой-нибудь другой ослепительной жемчужине, и таким образом быть готовым разрушить мой прекрасный призрак и вырвать мои дорогие луковицы фантазии в следующий раз, когда я открою рот.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXX — РАССУЖДЕНИЕ О КОШКАХ.

Любой должен быть достаточно несчастен и без кошки — Бродячая кошка — Он просто хотел, чтобы его немного любили — Он был слишком склонен к исследованиям — Мадемуазель Бриджит О'Дули — Жалобный голос умолкает.

Я не люблю кошек, как правило. Я никогда не стремился иметь одну в доме. Моя идея всегда заключалась в том, что у меня может быть достаточно неприятностей законным путем, не добавляя кошку к моим бедам. С воинствующим поваром и коммунистической прачкой, мне кажется, любой должен быть достаточно несчастен и без кошки.

У меня никогда не было кошки, пока однажды нынешней осенью в наш дом не пришла бродячая кошка и со слезами на глазах не попросила, чтобы ее полюбили. В его облике не было ничего, что могло бы завоевать чью-то любовь, но он казался довольным небольшой привязанностью — одного уха не было, а хвост был лысым на шесть дюймов на конце, и в остальном он был хорошо приспособлен, чтобы завоевать доверие и симпатию. Хотя мы не могли безумно полюбить его, мы решили быть друзьями и дать ему шанс завоевать всеобщее уважение.

Все было бы хорошо, если бы бесхвостый бродяга не был немного склонен к исследованиям. Он хотел знать больше о великом мире, в котором жил, поэтому начал с осмотра моего дома. Он забрался в кладовую и нашел место, где плотник не закончил свою работу. Это особенность стиля ларамийского ремесленника. Он оставляет маленькие места в незаметных углах обычно, чтобы он мог вернуться когда-нибудь и закончить это за дополнительные пятьдесят долларов. Эта кошка заметила, что может войти в этой точке и пройти по всему внушительному строению между полом и потолком. Он приступил к этому.

Теперь предположим, что прошло два дня. Широкие залы и просторные фасады особняка Най молчат. Огни в банкетном зале погашены, а мороженица для мороженого отдыхает в дровяном сарае. Мягкий и жалобный вой, переходящий в настоящий рев, разрывает торжественную ночь надвое. Никто, казалось, не знал, откуда он исходит. Я тихо встал и пошел туда, откуда, казалось, исходил звук. Его там не было.

Я постоял на куске крекера в столовой минуту, ожидая, что он повторится. На этот раз он донесся из будуара нашего французского художника по симфониям из суповых костей и пирогам — мадемуазель Бриджит О'Дули. Я пошел туда и тихо открыл дверь, чтобы выпустить кошку, не потревожив гигантский разум, который изнурил себя в течение дня на кухне, делая сухой шампунь фарфору.

Затем я передумал и вышел. Несколько предметов искусства, кроме Бриджит, последовали за мной с некоторой энергией.

В следующий раз, когда бродячая кошка завыла, она, казалось, была в недрах ванной комнаты. Я спустился вниз и провел расследование. При этом я вогнал свой большой палец ноги в стопу, из виду, дверью, с которой столкнулся. Моя жена присоединилась ко мне в поисках. Она не могла сделать много, но она помогала мне тысячу раз своими советами. Если бы не ее зрелый совет, я мог бы потерять много бодрящих упражнений той памятной ночи.

Под утро мы обнаружили, что кошка находится между полом детской игровой комнаты и потолком столовой. Мы пытались до рассвета убедить кошку выйти и познакомиться, но она не хотела.

Наконец мы решили, что самый быстрый способ вытащить бедное маленькое существо — это дать ему умереть там, а потом мы могли бы разобрать эту часть дома и вытащить его. Пока он жил, мы не могли заставить его сидеть достаточно тихо, чтобы проделать дыру в доме и добраться до него.

Было немного неприятно день или два ждать, пока смерть придет ему на помощь, ибо он, казалось, умирал тяжело, но наконец неземной полуночный вой затих. Жалобный маленький голос перестал вибрировать в неподвижном и безжизненном воздухе. Позже, однако, мы обнаружили, что он не умер. В светлый промежуток времени он обнаружил дыру в кладовой, где вошел, и, так как мы позже обнаружили галлон керосина, пролитого в бочку с нарезанным сахаром, мы пришли к выводу, что он сбежал этим путем.

Это был единственный раз, когда я держал кошку, и я не сделал этого тогда, потому что страдал от нехватки чего-то, что можно было бы погладить. У меня много избыточной привязанности, я знаю, но мне не нужно распространять ее на бесхвостую кошку-сироту.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXXI — ВЕЛИКАЯ РЕЧЬ СПАРТАКА.

Адаптировано из оригинала — Триумф в Капуе — Речь начата — Спартак рассказывает историю своей жизни — Сцены на арене.

Это был день триумфа в Капуе. Лентул, вернувшийся с победоносными орлами, взбудоражил население спортивными состязаниями амфитеатра до степени, доселе неизвестной даже в этом роскошном городе. Большое количество людей из сельских районов было в городе, чтобы посмотреть на конфликт на арене и послушать с благоговением и почтением немощные и дряхлые кольцевые шутки.

Крики веселья затихли. Последний бездельник удалился от стойки с бесплатными закусками, и огни во дворце победителя были погашены. Луна, пронзая ткань пушистых облаков, озарила темные воды Тибра волнистым, дрожащим светом. Темнобровый римский солдат двигался своим путем домой, тротуар иногда подлетал и бил его в спину.

Никакого звука не было слышно, кроме тихого всхлипа отступающей волны, когда она рассказывала свою историю гладким галькам пляжа, или неумолимый сапожный домкрат ударялся о высокий дощатый забор на заднем дворе, едва не задев римского кота Тома в его безумном полете, и тогда все было тихо, как грудь, когда дух покинул ее. Вскоре римский храп прокрадывался в смертельную тишину, а затем затихал, как шелест летнего ветерка. В зеленой комнате амфитеатра собралась небольшая группа гладиаторов. Пена конфликта еще оставалась на их губах, хмурый взгляд битвы еще висел на их бровях, а большие шишки на их классических профилях указывали на то, что это был напряженный день для них.

Наступила неловкая пауза минут на пять, после чего Спартак, одолжив у Аврелия щепотку табаку, вышел вперед и обратился к ним с такой речью:

«Мистер председатель, дамы и господа! Вы называете меня вождем, и вы поступаете правильно, называя вождем того, кто на протяжении двенадцати долгих лет встречал на арене любого человека или зверя, каких только могла выставить обширная Римская империя, и при этом ни разу не опустил руки. Впрочем, я говорю это не ради хвастовства, а просто чтобы показать, что я — главный громила во всей этой шайке».

«Если среди вас найдется хоть один, кто сможет сказать, что когда-либо в публичном бою или частной драке мои действия расходились с моими словами, пусть выйдет вперед и скажет это, и я размажу его по арене так, что коронеру придется собирать его промокашкой. Если во всей вашей компании найдется трое, которые осмелятся выйти против меня на кровавый песок, пусть выходят, и я воздвигну на их физиономиях такие купола, королевские карнизы, коринфские капители и антаблементы, что родные матери не узнают их даже средь бела дня».

«И все же я не всегда был таким — наемным мясником, диким вождем еще более диких людей».

«Мои предки были родом из старой Спарты, административного центра округа Марка Аврелия, и поселились среди увитых виноградом холмов и хлопковых рощ Сириллы. Моя ранняя жизнь протекала тихо, как прозрачный ручей, у которого я резвился. Если не считать нежного шлепка материнской туфли по моим комбинезонам, все шло своим чередом, подобно бесшумному маслянистому течению обычного гусиного жира. Мое детство было одним долгим счастливым летним днем. Мы воровали римские мускусные дыни, привязывали расщепленные палки к хвостам римских собак, и жизнь была одним сплошным аллилуйя».

«Когда в полдень я уводил овец в тень и играл на своей пастушьей дудочке "Sweet Bye-and-Bye", ко мне присоединялся другой спартанский юноша, сын соседа. Мы гнали наши стада на одно и то же пастбище и вместе выковыривали крупных рыжих муравьев из наших неразрушимых бутербродов».

«Однажды вечером, когда овец загнали в загон, а мы все сидели под хурмой, затенявшей нашу скромную хижину, мой дед, старик, рассказывал о Марафоне, Левктрах, Джордже Фрэнсисе Трейне, докторе Мэри Уокер и других великих людях, и о том, как маленькая группа спартанцев под предводительством Сидящего Быка противостояла всей регулярной армии. Я тогда не знал, что такое война, но мои щеки горели, я не знал почему, и думал, как было бы славно покинуть резервацию и выйти на тропу войны. Но мать поцеловала мои пульсирующие виски и велела мне остудить голову и больше не думать об этих старых сказках и диких войнах. В ту же ночь римляне высадились на наших берегах. Они разграбили всю страну, сожгли здания агентства, разрушили ранчо, угнали скот, разнесли коптильню и проскакали на своих боевых конях по огуречным грядкам».

«Сегодня я убил человека на арене, и когда я сорвал с него застежки шлема и взглянул на него, о чудо! Это был мой друг. На его лице была та же милая улыбка, которую я знал, когда в беззаботном детстве мы купались в зеркальном озере у нашего спартанского дома, и он завязал мою рубашку в 1752 опасных и сложных узла».

«Он узнал меня, еще немного улыбнулся, сказал "пока-пока" и взошел по золотой лестнице. Я умолял претора позволить мне забрать тело, упаковать его в лед и отправить его друзьям под Сириллу, но он и слушать не хотел».

«Да, стоя на коленях, среди пыли и крови арены, я молил об этой жалкой милости, а претор ответил: "Пусть падаль гниет. Нет благородных людей, кроме римлян и парней из Огайо. Пусть представление продолжается. Приведите куцехвостого льва из Абиссинии". И собравшиеся девы, матроны и чернь кричали в насмешку, велели мне "взять себя в руки", "следить за своим видом" и "полегче с нами", а также отпускали другие римские колкости, которые я сейчас не припомню».

«И так же, как и вы, товарищи-гладиаторы, и так же, как и я, вы должны умереть, как собаки».

«Завтра мы должны выступить в римском Колизее, и пока я говорю с вами, на углу Третьей и Корс-стрит уже продаются зарезервированные места на наше нравственное и поучительное представление».

«Вы стоите здесь, как гиганты, которыми и являетесь, но завтра какой-нибудь римский Адонис в шапке из тюленьей кожи будет хлопать вас по красным мускулам и ставить свои сестерции на вашу кровь».

«О Рим! Рим! Ты был поистине нежной нянькой для меня. Ты дал тому кроткому, робкому пастушку, который не знал звуков резче флейты, мускулы из железа и сердце, подобное адамантовому лимонному пирогу из привокзального буфета. Ты научил его вонзать меч сквозь латы и звенья грубой латуни, согревать его в трепещущем желудке врага и смотреть в пылающие глазницы свирепого нумидийского льва точно так же, как гладкощекий римский сенатор смотрит в смеющиеся глаза девушек из казначейства».

«И он отплатит тебе тем же, пока твой стремительный Тибр не станет красным, как пенящееся вино; и в его глубочайшем иле запечется твоя кровь. Вы, несомненно, слышите нежный ропот моего базу».

«Слушайте! Слышите, как ревет лев в своей клетке? Прошло три дня с тех пор, как он пробовал мясо, но завтра у него на завтрак будет гладиатор, и не забывайте об этом; он будет швырять ваши позвонки по клетке, как звездный питчер чемпионской девятки».

«Если вы скоты, то стойте здесь, как жирные волы в ожидании ножа мясника. Если вы люди, вставайте и следуйте за мной. Сбейте надзирателя и тюремщика, одолейте полицию и бегите в дремучие леса. Мы прорвемся через городские ворота, захватим боевого коня пьяного римлянина, умчимся в лавовые поля и там совершим кровавые дела, как наши отцы при старых Фермопилах, снимем скальпы с переселенцев, направляющихся на запад, и заставим курятники вокруг Капуи выглядеть жалко».

«О, товарищи! Воины! Гладиаторы!!»

«Если мы люди, давайте умрем как люди, под синим небом, у тихих вод, и будем похоронены по Гюнтеру, вместо того чтобы наши голени обгладывали нумидийские львы под стоны и шипение пошлого римского сброда».

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА — ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО ЖЕНЩИН В ВАЙОМИНГЕ.

Несколько уместных вопросов — Попытки ответов — Ценные свидетельства.

Управляющий редактор одной бостонской газеты собирает материал о практической работе женского избирательного права, и поскольку в Вайоминге в настоящее время действует подобная схема, он хочет получить ответ на следующие вопросы:

1. — Принесло ли это реальную пользу территории?

2. — Если да, то чего оно достигло?

3. — Как это влияет на образование, мораль, суды и т. д.?

4. — Какая часть женщин голосует?

Ответы.

1. — Да, это действительно принесло реальную пользу территории во многих отношениях. До появления у нас женского избирательного права жизнь была тягомотиной — монотонным однообразием и непрерывной последовательностью. Теперь это не так. Женщина выходит вперед со своим бюллетенем и вдыхает новую жизнь в угасающую энергию великих политических кругов. Она очищает политическую атмосферу, приходит на избирательные участки со своим правом голоса, свернутым в маленький комочек и засунутым в перчатку, и спасает страну.

2. — Оно достигло большего, чем ведает великий внешний мир. Философы и государственные деятели могут думать, что они ведают; но они не ведают. Ничего не ведают.

Для других, за пределами Вайоминга, женское избирательное право — это сладкая мечта; но здесь это непрерывная, сладкая, податливая реальность. Мы знаем, о чем говорим. Мы знакомы с одной леди, которая приехала сюда со светом бессмертия в глазах, а в ушах у нее звучала музыка сфер. Она была, если позволите так выразиться, на последнем издыхании. Но женское избирательное право пришло к ней с исцелением на крыльях, роза здоровья снова расцвела на ее щеках, и аппетит вернулся, как во время голода в Ирландии. Теперь она днем сражается с чугунной майоликовой посудой на кухне, а по вечерам вышивает косоглазого слона на мешковине и рассуждает о демонетизации валюты.

Не пытаясь ответить на последние два вопроса в такой короткой статье, мы просто приведем несколько сертификатов и свидетельств тех, кто это попробовал:

Ранчо «Луговая собачка», 3 января 1888 г.

«Дорогой сэр: Я с большим удовольствием свидетельствую об эффективности женского избирательного права. Это поистине благо для тысяч. На Востоке я безмерно страдала от вросшего ногтя на самом большом пальце ноги. Это причиняло мне сильную боль и беспокойство. Я была вынуждена выполнять свою работу, надевая старую резиновую калошу мужа. С тех пор как я пользуюсь женским избирательным правом всего несколько месяцев, мой палец полностью здоров, и теперь я с легкостью ношу прекрасные сапоги моего мужа. В качестве средства от вросших ногтей я могу смело рекомендовать женское избирательное право».

«Сассафрас Олесон».

Майнерс-Делайт, 23 января 1888 г.

«Дорогой Сэр: Два года назад моя жена упала в старый погреб и вогнала свой варилоид через сара-гелиум. Я думал, что она покойница. Я тогда жил в юго-западной части Индианы. Я переехал туда, где сейчас, оставив несколько нерешенных счетов там, где жил. Но я бы сделал почти все, чтобы вернуть здоровье моей жене. Она попробовала Женское Избирательное Право и теперь может побить меня с одной рукой, связанной за спиной, все благодаря свободному использованию женского бюллетеня. Так что пока, Юнион Форевер Макгиллигин».

Роухайд, 2 февраля 1888 г.

«Дорогой сэр: Я приехала в Вайоминг ровно год назад. В то время я весила всего 153 фунта и все время чувствовала, что могу умереть. Я была ходячим скелетом. Койоты следовали за мной, когда я уходила из дома».

«Мой муж сказал мне попробовать Женское Избирательное Право. Я так и сделала. Сейчас я набрала свой прежний вес в 213 фунтов и чувствую, что при должном уходе, отдыхе и богатой полезной диете я могу быть сохранена для мужа и семьи до следующей весны».

«Я теперь радостна и счастлива. Я хожу по своим делам весь день, напевая "Old Zip Coon" и другие жалобные мелодии. После двух дней использования Женского Избирательного Права я села в кресло-качалку и съела полтора пирога с мясом. Затем я умяла сахарную ветчину и с тех пор только прибавляю».

«Ах! Как приятно вернуться к жизни и ее радостям снова».

«Искренне ваша,»

«Этель Лиллиан Керсайкс».

КОСОЛАПЫЙ ПИТ.

Но постой! Давайте поймаем беглый силуэт одинокого всадника, ибо он — нареченный возлюбленный и большеглазая газель Луэллы Фраузлтап, королевы ранчо Скиммилк. Он, очевидно, мужчина лет двадцати, со зловещим выражением большого, амбициозного, импортного итальянского рта. Широкополая белая шляпа с алой фланелевой лентой защищает его готические черты от палящего солнца, а бледно-коричневый костюм из тика облекает его маленькую фигурку. Конский аркан висит у луки его седла, а слабый намек на пушистые усы на его точеной верхней губе только начинает пробиваться наружу, словно стыдясь самого себя. Это одни из тех болезненных усов, нечто среднее между блондинистыми и пегими, которые вроде бы и ничего, но никогда ни во что не превращаются. Его глаза свирепы и беспокойны, с короткими выразительными белыми ресницами, а нос короткий, но широкий, постепенно тающий на его загорелых и статных щеках, как порция мороженого перед пикником воскресной школы. Таков грубый набросок Косолапого Пита, воздыхателя, который украл сердце Луэллы Фраузлтап, королевы ранчо Скиммилк.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА — О ЛАСТОЧКАХ.

Открытия в орнитологии — Дует мягкий южный ветер — Ласточки приближаются — «Когда строят воробьи» — Что приносят ласточки.

В последнее время я сделал несколько ценных открытий в области орнитологии и поделюсь некоторыми из них с публикой, ибо люблю распространять информацию направо и налево, как педагогическое училище.

Когда мягкий южный ветер начал целовать наши щеки, а хрен и старатели Норт-Парка начали шевелиться, быстрокрылые ласточки приблизились к моему живописному дому на Восточной Пятой улице, и я надеялся с великой, тревожной, пульсирующей надеждой, что они совьют гнезда под готическими карнизами моего ранчо за 200 долларов.

Я брал свою гитару в час заката и садился у двери в походном кресле, когда угасающая слава умирающего дня купала меня в потоке золотого света и касалась моей пухлой фигуры, и я напевал «Когда строят воробьи», старое соло в тональности J, которое, кажется, подходит моему голосу, а ласточки порхали вокруг меня на неутомимых крыльях, пищали и швыряли в меня грязью, пока коровы не возвращались домой.

Это продолжалось несколько дней, и маленькие домики из грязи под карнизами были почти готовы, а тем временем появился весенний постельный клоп со своим ароматным дыханием, и скипидар, и ртуть, и известь, и азотная кислота, и динамит, и перо превратили мой дом в воющую пустыню, которая пахла как городская аптека.

Но это не убило клопов. Это их порадовало. Они созвали собрание и выразили мне благодарность за то внимание, с которым их приняли. Они ели все эти дьявольские снадобья не только в обычные дни, но и весь Великий пост.

Я разозлился и решил застраховать дом и сжечь его. Однажды вечером я чувствовал себя грустным и измотанным и пытался утешиться, напевая несколько отрывков из «Скорби» Мендельсона, написанной в тональности соль для баритона. Сосед проходил мимо и остановился, чтобы опереться на калитку и впитать поток мелодии, который я изливал в вечерний воздух. Когда я закончил и остановился, чтобы заново настроить гитару и почесать теплое место на руке, он спросил, не боюсь ли я, что эти ласточки принесут в дом постельных клопов.

Я слышал это раньше, но думал, что это предвыборная ложь. Однако я последовал совету и, взяв длинный шест из-за двери, где держу его для библейских персонажей с картинок, сбил глиняный домик и принялся его осматривать.

Он был полон импортных клопов сортов Мерино, Котсуолд, Саутдаун, Эрли Боуз, Герцогиня Ольденбургская, двадцатиунцовых Пиппинов и «Ищи-не-найдешь». Там были клопы в скромных серых ольстерах и клопы в цвете «винных отбросов» и «старого золота», клопы в «пепле роз» и «дыхании слона», клопы в ночных рубашках и утренних халатах, клопы, которые только заступали на ночную смену, и клопы, которые работали весь день и только собирались спать.

Я перебил всех, кого смог, а остальных загнал в сковородку с керосином. Когда один попытался выбраться из сковородки, я его застрелил. Этот конфликт длился несколько дней. Я забросил другие дела и пропустил утренние молитвы, пока не наступил великий покой и быстрокрылые ласточки не улетели домой. Когда эти пернатые певцы прилетят к моему скромному жилищу следующей весной, их ждет холодный, неприветливый прием. Я даже не попрошу их раздеться.

У меня почему-то сложилось мнение, после наблюдения за эксцентричным, нервным полетом ласточки, что когда она совершает один из тех быстрых фланговых маневров со скоростью цепной молнии, она, должно быть, действует под импульсом крупного, серьезного, треугольного постельного клопа пансионного типа. Может, я и ошибаюсь, но я уделил этому вопросу много внимания, и правильна ли эта теория или нет, мне все равно. Для меня это достаточно хорошо.

СЧАСТЛИВАЯ ТРЕСКА.

Выдающийся ученый сообщает нам, что «треска питается в основном морской вишней». Те, кому не довелось увидеть, как треска лазает по дереву морской вишни в поисках пищи или сбивает фрукты с отягощенных ветвей кусками коралла, упустили очень красивое зрелище. Треска, находясь дома, бродя по подводным лесам, не носит жилет расстегнутым, как она делает это, околачиваясь возле продуктовых магазинов Соединенных Штатов.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXXIV — НОВЫЙ СПОСОБ МАРКИРОВКИ ОДЕЖДЫ.

Ненавязчивый молчаливый человек — Важность маркировки одежды — Печальный конец молчаливого Алана — Грубое вскрытие.

«Самым тихим, ненавязчивым человеком, которого я когда-либо знал, — сказал Бак Брамел, — был молодой парень, который приехал в Норт-Парк в ранние годы с реки Салмон. Он также был замкнутым и молчаливым среди шахтеров и никогда не делал никаких предложений, если мог этого избежать. Он также был самым заботливым человеком в отношении комфорта других людей, которого я когда-либо знал».

«Я зашел в хижину однажды, где он лежал на кровати, и сказал ему, что решил поехать в Ларами на пару недель поторговать. Я поставил свой саквояж на пол и собирался уходить, когда он спросил меня, помечена ли моя одежда. Я сказал ему, что никогда не помечаю свою одежду. Если прачка хочет смешать мой гардероб с гардеробом женской семинарии, я полагаю, мне придется с этим смириться».

«Он подумал, что я должен пометить свою одежду, прежде чем уеду, и сказал, что позаботится об этом для меня. Поэтому он снял свой револьвер и сделал три выстрела в саквояж».

«После этого между нами возник холодок, и теплая дружба, которая существовала так долго, была более или менее разрушена. После этого он пометил одежду человека в Ледвилле таким же образом, только человек был в ней в то время. У него, казалось, была мания на этот счет, и поскольку в те дни в Ледвилле не было экспертов по безумию, они подумали, что самым экономичным способом исследовать его мозг будет повесить его, а затем отправить мозг в Нью-Йорк в банке из-под пекарского порошка».

«Итак, они повесили его однажды ночью на ветку вздыхающей горной сосны».

«Вскрытие было, конечно, грубым; но они распилили ему голову, вычерпали мозг ложкой с длинной ручкой и отправили его в Нью-Йорк. По какой-то ошибке он смешался с образцами руды с месторождения "Пестрый кот" и был отправлен пробиреру в Нью-Йорк вместо того, чтобы попасть в плавильню и аффинажный завод для душевнобольных, как предполагалось».

«Результат был таков, что пробирер написал очень трогательное и полное скорби письмо парням, говоря, что он и так старик, и хотел бы, чтобы они проявили уважение к его сединам и не пытались подсунуть ему свои старые продукты. Возможно, он и совершал ошибки в своих пробах — все люди более или менее склонны к ошибкам, — но он льстил себе надеждой, что все еще может отличить кусок пустой породы от банки разложившегося салата из лобстеров, даже если он находится в банке из-под пекарского порошка. Он надеялся, что они больше не будут пытаться шутить за его счет, а будут обращаться с ним так, как хотели бы, чтобы обращались с ними сами, когда они состарятся и начнут ковылять к тихой могиле».

«Вот почему мы так и не узнали с полной уверенностью, было ли у него все в порядке с головой или нет».

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXXV — НЕСЧАСТНЫЙ ЮМОРИСТ.

Испорченная жизнь — Считается профессионалом — Никакого удовольствия быть «душой компании» — Родители должны пресекать первые признаки юмора у своих детей.

«Вы юморист, не так ли?» — спросил длинноклювый пеликан, обращаясь к задумчивому интеллектуальному атлету на дороге Милуоки и Сент-Пол на днях.

«Да, сэр, — сказал печальный человек, смахивая слезу. — Я юморист. Я не очень большой, но все же вижу, что дрейфую в эту сторону. А ведь когда-то я был радостным и счастливым, как вы. Всего несколько лет назад, до того как я подвергся этому недугу, я был беззаботным, как пятнистый годовалый теленок, и не заботился ни о чем — да и вообще ни о чем другом. Теперь вся моя жизнь разрушена. Я не смею есть пироги или варенье, и никто не рассказывает смешных историй, когда я рядом. Они считают меня профессионалом, и когда я появляюсь в поле зрения, "любительская девятка" сворачивается и ждет, пока я развлеку толпу и поваляю дурака на арене».

«Что вы имеете в виду?» — пробормотал вопросительный знак с пурпурным носом.

«Имею в виду? Ну, я имею в виду, что получаю я зарплату или нет, от меня ожидают, что я буду "душой компании". Я не хочу быть душой компании. Я хочу позволить кому-то другому быть душой компании. Я хочу заработать репутацию человека, злого, как медведь с больной головой. Я хочу, чтобы люди следили за своими детьми, боясь, что я их проглочу. Я хочу снять свою улыбку для вечернего платья, положить ее в ящик комода и сказать миру, что у меня рак желудка, одышка, ипохондрия и злокачественная форма проказы».

«Вы хотите сказать, что не чувствуете себя остроумным все время и что вы устали быть юмористом?»

«Да, голодный собеседник. Да, низколобый студент, да. Мне не всегда щекотно. У вас когда-нибудь был большой, злой и ненормально выпуклый нарыв где-нибудь на теле, где он, казалось, мешал? У вас когда-нибудь был такой нарыв в качестве попутчика, а потом вас представляли людям как юмориста? Нет? Ну, тогда вы не знаете всего, что есть в этом полном страданий мире. Когда богатые люди умирают, почему они не основывают чугунный замок с подъемным мостом и не называют его убежищем юмористов? Почему они не делают что-то хорошее со своими деньгами, вместо того чтобы тратить их на тех, кто относительно счастлив?»

«Но как вы стали юмористом?»

«Ну, не знаю. Я немного виню своих родителей. Они могли бы предотвратить это, если бы взялись вовремя, но они этого не сделали. Они позволили этому продолжаться, пока это не укоренилось, и теперь бесполезно ехать на Горячие Источники или в горы, или делать операцию. Позвольте человеку получить имя юмориста, и он не осмелится регистрироваться в отелях, ему придется путешествовать анонимно и помечать свою одежду именем жены, иначе публика линчует его, если он не скажет что-нибудь юмористическое».

«Где ваш мальчик сегодня вечером? — продолжал мрачный юморист. — Вы знаете, где он? Он дома под вашим бдительным оком, или он где-то там, где впервые пробует свои силы в шутках? Родитель, берегись. Учи своего мальчика остерегаться. Следи за ним день и ночь, или внезапно, когда он окажется вне вашей юрисдикции, он побледнеет. У него будет отсутствующий взгляд, и яркий, розовощекий мальчик станет плоскогрудым, безрадостным юмористом».

«Трудно говорить недоброе о наших родителях, но, смешиваясь с моим собственным раскаянием, я всегда буду бормотать про себя и снова и снова спрашивать, почему мои родители не спасли меня, пока могли? Почему они позволили моим пухлым маленьким ножкам ковылять к опасной земле, на которой печальный юморист должен стоять вечно?»

«Партнер, не забывай того, что я сказал сегодня. Сын у тебя или дочь, неважно. Пресекай первый признак приближающегося юмора. Легче сломать хребет первой маленькой нежной шуточке, которая высовывает голову из девственной почвы, чем позволить скользким складкам юмористической лекции твоего сына обернуться вокруг тебя и свести твои седины с печалью в могилу».

НОСОВОЙ ПЛАТОК ЛАРАМИ.

В Ларами есть чемпион по скупости. У него есть воскресный носовой платок, сделанный на заказ, с алыми пятнами на нем, который он прикладывает к носу прямо перед тем, как тарелка начинает ходить по кругу, и покидает церковь, как будто она горит.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXXVI — СОДОВЫЕ ОЗЕРА ВАЙОМИНГА.

Озера возле Овечьей горы — Три тонны соды на Столетней выставке — Выход 104 544 тонны соды в год — Должны обеспечивать доход в 1 062 864 000 долларов в год.

Несколько дней назад, в компании нескольких других выдающихся людей этого места, я посетил содовые озера Вайоминга и дам краткое, правдивое и лаконичное описание их общего вида.

Озеро или содовые пласты расположены примерно в двенадцати милях к юго-западу от Ларами, по прямой линии согласно официальной съемке, но дорога делает небольшое отклонение от прямой линии, и поэтому расстояние составляет около четырнадцати милей.

В своего рода бассейне по направлению к Овечьей горе, лучшему из серии холмов, расположенных между обширными равнинами Ларами и Снежным хребтом, лежат эти озера, числом четыре, без какого-либо стока.

Как раз когда вы окончательно разочаровались и перестали искать озера, они внезапно оказываются у ваших ног во всей своей сверкающей, ослепительной, снежной белизне.

Одно из этих озер, по всем признакам, является источником водоснабжения для остальных, и снаружи вода постоянно кристаллизуется на солнце, образуя толстую корку сульфата соды.

Когда мы выехали, это был один из тех сухих, ясных, бодрящих дней в июле в Вайоминге, когда свежий воздух обдувает вашу щеку и наполняет каждую вену, артерию, капилляр и пору радостным, волнующим чувством, что вы замерзаете до смерти.

Ну, в день, когда мы отправились на озера, было так же, только не совсем.

Поэтому нетрудно было представить, что широкая белая корка над этими озерами — это лед и снег. Они чистого снежно-белого цвета, и при разрезании корка имеет тот глубокий морской синий цвет льда, если его разрезать таким же образом.

Эта корка сульфата соды имеет глубину почти три фута и совершенно твердая, так что самые тяжелые грузы проезжают по ней безопасно.

Вода, которая время от времени просачивается сквозь корку, довольно теплая, будучи на поверхности в прохладный день около температуры крови, а на значительной глубине, конечно, намного выше.

В 1876 году — году, который нежный читатель вспомнит как столетний юбилей — небольшой фрагмент этой жилы весом более трех тонн был вырезан в форме куба и отправлен на Столетнюю выставку, где привлек очень много внимания.

Через шесть недель неприглядная дыра в отложениях на озере была полностью заполнена новым образованием.

Это показывает, насколько неисчерпаем этот могучий резервуар, и нежный читатель может серьезно задуматься над математическим вопросом: какое количество этого образования может быть получено предприимчивым производителем, который сочтет нужным купить и разработать его.

Предположим, что на каждые 400 квадратных футов приходится шестьдесят четыре тонны, и предположим, что есть четыре озера в среднем по сорок акров, что является низкой оценкой, тогда у нас в настоящее время имеется 17 424 тонны, со способностью воспроизводить себя каждые два месяца, скажем, или со скоростью 104 544 тонны в год.

 Suppose, then, we take a ten years' working test of the lakes, and we have
 1,002,864 tons of soda.

Эта сода не разбавлена квасцами или другими вредными веществами и поэтому будет продаваться очень быстро.

Ее можно было бы расфасовать в полуфунтовые и фунтовые банки, которые продавались бы, скажем, по двадцать пять и пятьдесят центов за банку.

Принимая очень низкую оценку, сделанную выше, за основу, мы получаем аккуратный маленький доход в 1 062 864 000 долларов.

Это больше, чем я сейчас получаю, как я обнаружил, за вычетом расходов, и я серьезно подумываю о том, чтобы самому открыть этот огромный путь к богатству.

Я бы сделал это давным-давно, если бы не то, что я сейчас разрабатываю шахту «Бумеранг».

Эта шахта названа в честь моего любимого мула, и я очень хочу, чтобы она преуспела.

Я уже вложил 10 долларов в эту шахту, и поэтому не могу бросить ее, как заметит случайный наблюдатель, без больших потерь для себя.

ДОРОГОСТОЯЩИЙ АРБУЗ.

Однажды один богач достал свою чековую книжку и спросил продавца, сколько он хочет за мясо, и когда ему сказали, он разрыдался и сказал, что ему придется отказать себе в удовольствии съесть арбуз или отложить поездку в Европу до следующего года.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXXVII — ВИДЫ НА ЧИКАГО.

Чикаго — соперник Ларами — Чудесные парки — Похоронная процессия в Чикаго — В поисках арбузов — Перемены среди старых друзей — Револьвер, восстанавливающий жизненные силы.

Чикаго, 20 июня 1887 г.

Я прибыл сюда с Севера во вторник вечером. Демонстрация была в большем масштабе, чем я даже ожидал. Это было приятно, действительно, для того, кто любит спонтанное одобрение своих сограждан. Я люблю. Процессия была очень красивой, состоящей из автобусов, наемных экипажей, карет, экспресс-фургонов и полиции, за которыми следовали беспорядочные граждане. Было небольшое недопонимание относительно того, кто должен произнести приветственную речь. Поэтому около двухсот здоровых ораторов, из отвара Дениса Кирни, все начали одновременно предоставлять мне свободу города по двадцать пять центов за свободу. На чикагском рынке сейчас много такого рода свободы.

Чикаго — процветающий, предприимчивый город на побережье озера Мичиган. Это административный центр округа Кук, поэтому все окружные чиновники живут здесь.

Если бы молодой человек с необходимой степенью смелости и решимости основал здесь газету и мог бы получить окружную печать и обходиться без наемной девушки, он мог бы преуспеть.

Чикаго — соперник Ларами как наиболее желательный пункт снабжения для Норт-Парка. Он также занимается снабжением для Саут-Парка и нескольких других парков.

Вчера я ездил в Саут-Парк, чтобы проехать по бульварам и посмотреть, как брызжут фонтаны. Бульвары сейчас в хорошем состоянии. Это самые бульварные бульвары, которые я видел за пять лет. В некоторые дни, когда я чувствую себя игриво, мне кажется, что если бы у меня не было своего собственного хорошего большого парка с бархатными газонами и прохладными уголками, где я мог бы побыть один и поваляться на зеленой траве, и лягнуть пятками в смягченном солнечном свете, я бы точно лопнул.

В Саут-Парке есть антилопа, бизон, лось и несколько других свирепых животных. Они кажутся одинокими, и время тянется для них медленно, так сказать.

Выезжая в парк, мы встретили похоронную процессию, возглавляемую останками. Когда мы выезжали из подъездной аллеи на обратном пути, мы встретили ту же процессию. Она успешно перевезла покойного и теперь устраивала скачки на обратном пути через парк. Священник принадлежал к той же семье, что и Объединенная Великая Ассоциация Трезвости Эбенезера, и хотя он якобы держался за свою лошадь со всеми имеющимися в наличии резервными силами, он, казалось, держал остальную часть процессии на почтительном расстоянии всю дорогу.

Это были самые веселые похороны, которые я когда-либо видел: священник, возглавляющий финишную прямую, и катафалк, грохочущий по его следам в темпе Мод С., за которым следовала скорбящая семья, проносящаяся по четверти мили за 45 секунд. Это примирило меня со смертью, когда я увидел это. Если бы я мог быть абсолютно уверен, что мои друзья и знакомые воспримут это так легко, я мог бы умереть счастливым, но я знаю, что они не будут. Я, кажется, проложил себе путь в привязанности тех, кто контактирует со мной изо дня в день, так что, когда я умру, я знаю, как это будет. Это будет одна из самых диких паник, когда-либо известных в истории цивилизованных наций. Продукты и все виды провизии обесценятся на пятьдесят процентов, а арбузы будут почти невостребованными на рынке.

Позвольте мне отвлечься на мгновение. Арбузы очень дорогие в Ларами, и существует постоянная шутка, что в течение трех лет у меня не было достаточной решимости характера и позвоночника, чтобы решить, построить ли мне арбуз или купить. Здесь арбузы более многочисленны. Они растут низко на ветвях арбузных деревьев, так что в тихий вечер можно легко сбить их дубинкой. Настолько легко, на самом деле, этот подвиг, что я едва мог удержаться от того, чтобы не совершить небольшую прогулку в один приятный вечер, чтобы сорвать один или два сочных экземпляра с отягощенных ветвей. Настолько сильным было это чувство, по крайней мере, что я не мог преодолеть его без необычного напряжения, и мои врачи говорят мне не делать ничего, что перенапряжет мою моральную природу. Они боятся, что что-то сломается и разорвет всю огромную ткань честности с ее основания.

Поэтому я пошел со своим братом, на которого можно было положиться. Я взял с собой свой старый перочинный нож, который у меня уже пятнадцать лет и который получил серебряную медаль, приз за победу и серебряный сервиз в десятках соревнований по проверке арбузов на чемпионство известного мира.

Но нам не очень повезло. Мир становится циничным и быстро теряет веру в человечество, боюсь. Люди перестали вкладывать свои деньги в сберегательные банки и начинают сажать свои арбузы в новых и малоизвестных местах. Как только случайный наблюдатель узнает положение подходящей арбузной грядки, владелец меняет комбинацию на нем.

Я обнаружил множество изменений среди старых друзей и знакомых, когда вернулся домой, и был поражен непрестанной работой стирающих пальцев времени, но нигде я не нашел такой причины для печали и сожаления, как в упадке и смене базы, которую я обнаружил в вопросе выращивания арбузов.

Мы подвергались воздействию ночного воздуха до часа ночи, возвращаясь домой уставшими и разочарованными с тремя маленькими штуками на каждого, которые мы спрятали в сеновале, согласно освященному веками обычаю в семье, и легли спать.

На следующий день мы оба приняли благородное решение отказаться от этой неудачной привычки, которую мы приобрели, отчасти потому, что мы были достаточно стары, чтобы знать лучше, а отчасти потому, что мы в спешке и суете предыдущего вечера украли и пронесли четыре мили полдюжины арбузов сорта цитрон, которые на вкус были как преждевременная тыква и пахли как рыбий жир и клей для выздоравливающих.

Я также потерял свой револьвер. Когда я выхожу по ночам, я всегда вооружен, и по этой причине я приобрел незавидную репутацию смелого, плохого человека. Многие люди думают, что я жажду жизней моих ближних и чувствую себя подавленным и несчастным, если не стреляю большими, неровными дырами в человеческую семью, но это неправда.

Я никогда в жизни никого не убивал, если смерть не была заслуженной. Я никогда не отнимал человеческую жизнь, если общество не становилось лучше и безопаснее от этого акта.

Этот револьвер был тем же самым, который я использовал четыре года назад, когда стрелял в грабителя в Ларами. Он пытался, в мертвый час полуночи, пробраться в окно, и я боялся, что его намерения не были благородными. Он знал, что я один в доме, моя жена уехала в гости, и поэтому, воспользовавшись ее отсутствием и моей робостью, он пытался силой проникнуть в дом. Я не знаю, что когда-либо подтолкнуло меня к такому акту высокого героизма, но я тихо вышел из парадной двери бесшумной походкой и выстрелил в него.

Затем я вернулся в постель и задавался вопросом, какие действия предпримут власти в отношении меня. Будет ли это считаться оправданным убийством и буду ли я оправдан, или меня будут держать без залога, чтобы ответить на следующей сессии суда за убийство. Затем я задавался вопросом, что мне лучше сделать с трупом. Сначала я подумал, что побегу и уведомлю коронера; затем я решил пойти и посмотреть на жертву, и увидеть, угасла ли жизнь. Наконец, я решил вопрос, впав в тревожный сон, от которого проснулся на следующее утро. Я пошел к месту, где был застрелен грабитель, но его там не было. Сверхчеловеческой силой воли он утащил себя куда-то, чтобы умереть. Он также уничтожил все следы крови, прежде чем уйти.

Это был конец дела до следующего сентября, когда я получил это письмо:

Омаха.

Дорогой сэр: — Вы, несомненно, думаете, что я питаю недоброжелательность и горечь к вам, потому что вы стреляли в меня прошлым летом, но это не так. Я пишу, чтобы выразить свою благодарность и вечную дружбу.

Годами я был инвалидом, и прошлым летом из-за моего слабого и беспомощного состояния и последующей потери работы я стал невменяемым. Это объясняет мою дикую и безумную идею, что ваша резиденция была обителью богатства и изобилия.

Это был бред, который предшествует смерти. Ах, мой благодетель, мой благородный избавитель от смерти, как мне рассказать вам о моей бесконечной благодарности?

Как ангел милосердия вы стояли передо мной той ночью в своей ночной рубашке и стреляли в меня!

Как благословенный серафим вы смотрели на меня, с вашими полированными суставами, сверкающими во вспышке и ослеплении вашей несравненной красоты!

С тех пор я быстро набираю вес и силу. Я теперь женат и счастлив, и я с радостью указываю на вас своим друзьям как на того, кто своим способствующим здоровью мастерством стрельбы и восстанавливающим жизненные силы револьвером вернул меня от смерти к надежде, здоровью и счастью.

Искренне ваш,

Тот-Кого-Вы-Подстрелили.

С тех пор я называю этот револьвер своим Великим Укрепителем Здоровья и Очистителем Крови.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXXVIII — ШКОЛА ЖУРНАЛИСТИКИ.

Важное движение. — Требования к настоящему журналисту. — Как он должен быть образован. — Журналист в возрасте 95 лет.

Ряд друзей лично просили меня высказать мнение по вопросу об учрежденной школе журналистики, о которой говорил экс-мэр Генри К. Робинсон из Хартфорда, Коннектикут, и многие другие по всему Западу, которые лично мне незнакомы, написали мне, чтобы я высказал свои взгляды на этот предмет. Я согласился в той мере, что предприму простой синопсис того, что должен включать курс.

Я самым сердечным образом поддерживаю это движение, если его можно так назвать на этой ранней стадии. Зная немного о тонкостях этой отрасли профессии, я собираюсь полностью изложить свою веру в ее важность и необходимость тщательной подготовки по ней. Мы встречаем почти везде газетчиков, которые совершенно не подходят для высокой должности общественных просветителей через всемогущую прессу. Лес полон ими. Мы знаем, что ни один из тысячи тех, кто сегодня классифицируется как журналисты, не подходит для этой должности.

Я знаю, что это так, потому что люди мне об этом говорят. Я не могу припомнить сегодня, при всем моем широком журналистском круге знакомств, ни одного человека, которого кто-либо из моих ближних не назвал бы ослом. Это, право, ужасное положение дел.

Во многих случаях эти суровые критические замечания исходят от тех, кто, не напрягая до предела свой ум, не видит разницы между строчной буквой «q» и старым кальвинистским догматом о всеобщем проклятии, но это не имеет значения; настоящий журналист должен стремиться угодить массам. Он должен сделать всю свою жизнь изучением человеческой натуры и искренним стремлением служить великому читающему миру — как коллективно, так и индивидуально.

Для этого, конечно, требуется человек, обладающий теми же характеристиками и тем же объемом общих знаний, что и Всевышний, но при этом готовый работать за гораздо более скромную зарплату.

Читатель сразу поймет, как трудно найти такого человека. Если не считать того интеллектуального гиганта, который пишет эти строки, и еще двух-трех других, пожалуй...

Но неважно. Я предоставляю благодарному миру самому судить об этом, пока я набрасываю план для амбициозного молодого журналиста, который, возможно, только вступает на широкую арену газетного дела и готовится к этому в специально созданном для таких целей учебном заведении.

Пусть первые два года будут посвящены медитации и молитве. Это подготовит молодого редактора к удивлению и последующей брани, которые через несколько лет он может испытать, обнаружив в своей передовице, что слово «Бог» написано с маленькой буквы, а концовка статьи вырезана и бережно заперта между некрологом и объявлением о рождении косоглазого младенца.

Следующие пять лет следует потратить на ознакомление с удивительной и вызывающей смех орфографией английского языка.

Затем последуют три года, посвященные упражнениям с гантелями, мешками с песком и кистенями, чтобы стать атлетом. В своей журналистской карьере я нашел больше причин сожалеть о пренебрежении этой дисциплиной, чем какой-либо другой. Я неплохо бегаю, но, должен с сожалением признать, как атлет я не являюсь ослепительным успехом.

Вышеупомянутый курс промежуточной подготовки подготовит студента к переходу к регулярной учебной программе.

Затем выделите десять лет на совершенное изучение типографского дела, чтобы, когда посетители захотят осмотреть наборный цех и попросят редактора объяснить, для чего нужен «ящик для брака», ему не пришлось краснеть и нести чепуху о том, что это верстатка. Пусть молодой журналист изучит тайны набора текста, разборки шрифта, печатного дела, гранки, курсив, верстатки, типографских вшей и другие механические приспособления печатного цеха.

Пять лет следует потратить на то, чтобы научиться правильно читать и исправлять корректуру, а также размечать ее на полях, словно китайскую карту округа Ганнисон.

Затем не менее пятнадцати лет следует посвятить изучению американской политики и всей государственной службы. Это время можно с большой пользой продлить еще на пять лет для прилежного студента, который, конечно, хочет досконально знать имена и послужные списки всех общественных деятелей, а также относительную политическую силу каждой партии.

Затем ему следует пройти медицинский курс и научиться перевязывать ушибы, накладывать арнику, пластырь или повязки, затыкать пулевые отверстия и исследовать человеческий организм на предмет дроби. Причина этого курса, который должен включать пять лет тщательного изучения, очевидна для мыслящего ума.

Десять лет затем следует посвятить изучению права. Ни один уважающий себя столичный редактор не захочет приступать к своей профессии, не зная разницы между судебным приказом о принуждении и другими видами брани. Он должен досконально понимать всю систему американского правосудия.

К этому времени студент начнет понимать, что от него требуется, и с большим рвением приступит к выбранной профессии.

Теперь он приступит к десятилетнему богословскому курсу. Тогда он сможет написать убедительную передовицу на великий вопрос «Что нам делать, чтобы спастись», не смешивая Кальвина и Тома Пейна с Иудой Искариотом и Беном Батлером.

Заключительные десять лет регулярного курса можно с пользой потратить на получение практических навыков колки дров, запекания бобов, шитья рубашек, чтения лекций, выполнения двойных переворотов, проповедования Евангелия, изготовления хорошего клейстера, который не скисает в жаркую погоду, освоение искусства заточки ножниц, пунктуации, использования заглавных букв, просодии, простого шитья, музыки, танцев, скульптуры, этикета, того, как завоевать расположение противоположного пола, десяти заповедей, самоучителя игры на скрипке, крокета, правил боксерского ринга, салонной магии, гражданского строительства, декоративного искусства, побелки, езды на велосипеде, бейсбола, гидравлики, ботаники, покера, гимнастики, игры «хай-лоу-джек», международного права, игры «фаро», риторики, игры «пятнадцать шаров», рисования и живописи, погонщика мулов, вокальной музыки, верховой езды, штукатурки, погонщика быков и т. д., и т. д., и т. д.

К 95 годам студент утратит тот дикий, безрассудный и импульсивный стиль, столь распространенный среди молодых и менее опытных журналистов. Он выйдет из школы с легким сердцем и головой, до краев наполненной самой полезной информацией.

Расцвет и весна жизни, конечно, останутся позади, но выпускника больше не будет волновать ничего, кроме ужасного вопроса, который вечно встает перед журналистом: вложить ли свои деньги в государственные четырехпроцентные облигации или приобрести недвижимость в каком-нибудь растущем городке.

СОВРЕМЕННАЯ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА НЕНАДЕЖНА.

Современная художественная литература дошла до того, что двадцатая глава может закончиться похоронами близнецов. Смерть или диспепсия могут настичь героя в любой момент, и старое расписание было отброшено. Это так же восхитительно неожиданно, как разведка кварцевой жилы. Вы можете обнаружить золотую жилу или в любой момент сесть на тарантула. Вы можете вывалиться из рудной бадьи и достичь дна шахты с лопаткой в кармане брюк, или можете сесть на якобы потухший заряд, чтобы обдумать свою прошлую жизнь, и в следующее мгновение пролететь сквозь Млечный Путь без одежды, достаточной, чтобы защититься от ночной прохлады.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XXXIX — НЕКОТОРЫЕ НАУЧНЫЕ ФАКТЫ.

Интересный дневник — Кукуруза и мелкие фрукты страдают — Обед на Четвертое июля — Хорошая страна для мороженого — Дневник внезапно обрывается.

Несколько лет назад репортер, отправленный на поиски Северного полюса, только что дал о себе знать. Исследовательская группа недавно обнаружила части его останков на широте 4-11-14, долготе юго-западнее от полюса, а рядом с останками — следующий фрагмент дневника: 1 июля 1884 г. — Только что вернулся с поисков солнечного удара и признаков оттепели. Не видел ничего, кроме ледяных полей и снега, насколько хватало глаз. Думаю, сегодня вечером будет снег, если ветер не изменится.

2 июля. — Провел первую половину дня в разведке на северо-запад для прокладки пути новой экваториальной и северополярной железной дороги, которая, как я думаю, имела бы огромное значение для торговли. Уклон небольшой, и расходы были бы незначительными. Съел сегодня свою последнюю собаку. Намеревался оставить ее на 4-е число, но слишком проголодался и съел ее сырой с уксусом. Хотел бы я быть дома и есть пирог.

3 июля. — Прошлой ночью у нас был сильный мороз, и сегодня утром кажется, что кукуруза и мелкие фрукты должны были пострадать. Прошло уже две недели с тех пор, как последний из экипажа умер и оставил меня одного. Съел сегодня на обед кожаные концы своих подтяжек. Подтяжки мне все равно были не нужны, потому что, затянув брюки потуже, я обнаружил, что они держатся и так, а дам, которые могли бы зайти, я не жду, так что даже если бы брюки свалились по какой-то оплошности, никто бы не был шокирован.

4 июля. — Приберег немного кровельного толя и бутылку клея для своего обеда на Четвертое июля и сегодня наелся до отвала. Мероприятия посещались очень плохо, и праздник скорее не удался. На западе облачно, и боюсь, что пойдет снег. Кажется мне, что весна здесь в этом году чертовски поздняя.

5 июля. — Вчера ни капли не выпил. Это было самое тихое Четвертое июля, которое я когда-либо проводил. Я никогда не чувствовал так мало раскаяния по поводу того, как я праздновал, как сегодня. Вчера я не сделал ничего, чего бы стыдился, кроме того, что съел на ужин остатки коробки обувного крема. Сегодня съел свой последний каблук от ботинка, тушеный. Похоже, нас ждет суровая зима.

6 июля. — Чувствую некоторое беспокойство по поводу еды. Мой кредит здесь в порядке, но конкуренции нет, и поэтому цены очень высокие. Лед, однако, все еще крепкий. Это была бы хорошая страна для мороженого, если бы был спрос, но страна заселена так редко, что человек чувствует себя здесь таким же одиноким, как сторонник «гринбекеров» на президентских выборах. Съел сегодня фунт хлопковых отходов, пропитанных машинным маслом. На завтра не осталось ничего, кроме ледяной воды и старого бумажника на обед. Похоже, может пойти снег.

7 июля. — Это хорошее, прохладное место, чтобы провести лето, если бы провизии было побольше. Сегодня на мне нижняя рубашка из тюленьей кожи, три шерстяные верхние рубашки и два жилета из медвежьей шкуры, а когда начинает выпадать роса, мне приходится надевать свое пальто из буйволиной кожи, чтобы защититься от ночной прохлады. Хотел бы я быть дома. Здесь довольно одиноко с тех пор, как умерли остальные ребята. Не знаю, что я буду есть завтра на обед, если только соседи что-нибудь не принесут. Большой медведь спускается по люку, пока я пишу. Хотел бы я его съесть. Это был бы первый нормальный обед за два месяца. Однако немного неясно, я съем его или он меня. Холодный день для меня будет, если он...

Здесь дневник внезапно обрывается, и, судя по обгрызенному виду книги, мы приходим к ужасному опасению за его безопасность.

МЕСТОРОЖДЕНИЕ ШЛЯП В БЛЭК-ХИЛС.

Один старый охотник прошлым летом бродил по Блэк-Хилс, к востоку от города, охотясь на кроликов и полынных тетеревов, и наткнулся на небольшое ущелье, где отвесные скалы сходились вместе и образовывали, так сказать, небольшой атмосферный вихрь. Там, в этом уединенном резервуаре, он нашел то, что поначалу принял за окаменевший шляпный магазин. Это было настоящее месторождение потерянных соломенных шляп и цилиндров, которые игривые зефиры подхватили и пронесли на десять миль, пока эта естественная вешалка не закрепила их. Конечно, там были и другие предметы одежды, и несколько потрепанных зонтиков, но месторождение, казалось, состояло в основном из шляп.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XL — СКОРБЬ ОДНОНОГОГО ЧЕЛОВЕКА.

Человек с пробковой ногой и смиренным видом — Замечания о домашнем управлении — Счастливое время в раздумьях — Супружеские прерогативы — Что станет с одноногой частью населения?

Вчера утром, пока главный парень в редакции добавлял немного карболовой кислоты в банку с клеем, разминал свой талант и настраивал свою лиру, готовясь выдать несколько строф об огурце в середине лета, человек с пробковой ногой и смиренным видом того, кто является вторым лейтенантом в семейном кругу под умелым и эффективным командованием своей жены, тихо вошел и сел на том, содержащий полное собрание стихотворений Ноа Уэбстера.

Он терпеливо ждал, пока не поймает взгляд оратора, тихо напевая себе под нос —

«Зеленеет могила у дикой, бурлящей реки,

Где спит храбрец со своим луком и колчаном».

Когда пришло время для ложи открывать незавершенные дела, сообщения и новые вопросы, он просунул свою деревянную ногу сквозь ножки стула и сказал:

«Я желаю сделать несколько замечаний по поводу домашнего управления и прав, которые муж может иметь и которые его жена обязана уважать».

«Да; но мы не вторгаемся в семейный круг с нашим всепроникающим влиянием. Мы просто боремся со злом общественного или общего характера. Вам следует излить свою повесть о горе в уши адвоката. Он выдаст вам необходимый бальзам по такой-то цене за бальзам».

«Я знаю, но это не совсем дело для судов. Это случай, который поднимает вопрос о приоритете мужа и волнует всю социальную ткань.

На прошлой неделе я праздновал свой 43-й день рождения, или я начал его праздновать, и обстоятельства, над которыми я не имел контроля, возникли и сорвали программу, намеченную организационным комитетом.

В намерение компании, состоящей из меня и нескольких других наших самых выдающихся людей, входило отправиться в каньон Сабиль на горном фургоне и паре пегих кляч для небольшого полезного отдыха. У нас было оружие для убийства игривого зайца и пугливого полынного тетерева, и мы также обеспечили себя на случай любой возможной встречи с гремучей змеей. Мы приняли больше мер предосторожности в этом направлении, пожалуй, чем в любом другом, и были в форме, чтобы наслаждаться диким величием вечных холмов без страха перед ядовитыми рептилиями скалистых ущелий и щелочных низин этой живописной западной страны.

Мы все погрузились в хорошем настроении для поездки и подъехали к моему дому, чтобы взять походный котелок и немного лимонов. Я зашел в кладовую, чтобы взять пару фунтов сахара и мускатный орех.

Моя жена встретила меня в кладовой и грубо и жестоко понюхала мое дыхание.

Это не было прерогативой настоящей жены, но она весит 200 фунтов и довольно решительна, поэтому я позволил ей это сделать, хотя дыхание каждого человека — его собственная собственность, и если он позволяет своей жене воспользоваться своими супружескими обетами, чтобы нюхать его дыхание в самых неожиданных случаях, что станет с нашей хваленой свободой?

Затем я поднялся наверх в стенной шкаф за пледом и подушкой, чтобы использовать их на случай, если кого-то из нас хватит солнечный удар.

Моя жена вошла как раз в этот момент, и когда я начал уходить с подушкой, она подставила мне подножку, так что я упал внутрь шкафа, и прежде чем я успел оправиться от удивления, она села на меня таким торжественным и внушительным образом, что мои глаза вылезли на щеки, как бронзовые дверные ручки в вагоне «Пуллман».

Там я был в непроглядной тьме шкафа, а доверчивая спутница моей домашней жизни сплющивала мой желудок до тех пор, пока я не почувствовал свою цепочку от часов у своего позвоночника. Затем она отвинтила мою пробковую ногу механическим образом и заперла ее в ящике комода, положив ключ в карман.

После этого она заперла дверь шкафа снаружи и сказала компании, что я не смогу, из-за неблагоприятных погодных условий, принять участие в мероприятиях в каньоне Сабиль.

Весь этот долгий, долгий, утомительный день я стоял на одной ноге и смотрел в окно, думая о том, какое сильное заклятие наложено на одноногого человека здоровой женой.

Это вопрос, сэр, который представляет жизненный интерес для всех нас. Должна ли одноногая часть населения продолжать таким образом служить интересам двуногого большинства? Я спрашиваю вас, как представителя всецивилизующей, всеуравнивающей, всемогущей и всесильной прессы, как долго массы с пробковыми конечностями, лишенные представительства при налогообложении, должны хромать по дому и шить коврики, корчась в смертельной хватке двуногой олигархии?

Он не стал ждать ответа. Он просто собрал несколько наших самых свежих газет для обмена и тихо прокрался вниз по лестнице.

Мы отказываемся давать какие-либо комментарии в ту или иную сторону, потому что не знаем, созрела ли страна для обсуждения этого вопроса, но он заслуживает холодного, спокойного, откровенного размышления со стороны всех мыслящих людей, по меньшей мере.

НАСТОЯЩИЙ ПОЭТ ЛЮБИТ УЕДИНЕНИЕ.

Настоящий поэт любит уединение и успокаивающий отдых. В этом секрет его ровных размеров и плавных каденций. Посмотрите на Драйдена, Уолта Уитмена, Мильтона, Бернса и «Милую певунью из Мичигана». Что мог бы сделать любой из них, если бы дом был полон детей леса, которые жаждали свежего ведра крови на обед?

ОТКРЫВАЛКА ДЛЯ ПИРОГОВ

Красивое вознаграждение ждет человека, который изобретет аккуратную, прочную и портативную открывалку для пирогов, которая успешно доберется до самой сути среднего, с жестким носком, из бессемеровской стали, крыжовникового пирога, который наемная девица отливает в своей кухонной литейной.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XLI — ОТКРОВЕНИЕ В ЮТЕ.

Вакансия среди Двенадцати апостолов — Место заполнено через откровение — Как бы эта система работала в политике — В этой системе есть недостатки.

Уважаемый и чрезвычайно брачный современник говорит в недавней передовице: «Святые последних дней будут рады узнать, что вакансии, существовавшие в кворумах двенадцати апостолов и первых семи президентов семидесяти, теперь заполнены. Во время недавно состоявшейся конференции старейшина Абрам Х. Кэннон был единогласно избран одним из первых семи президентов семидесяти, и он был рукоположен в эту должность в понедельник, 9 октября. Впоследствии Господь через откровение Своему слуге, президенту Джону Тейлору, назначил по имени братьев Джорджа Тисдейла и Хибера Дж. Гранта для рукоположения в апостольство, а брата Сеймура Б. Янга — для заполнения оставшейся вакансии в президентстве семидесяти. Эти братья были рукоположены в понедельник, 16 октября, двое апостолов — руками первого президентства и двенадцати, а другой — руками двенадцати и президентства семидесяти».

Теперь, это удобная система политики и государственной службы. Когда появляется вакансия, президент Джон Тейлор уходит в свой кабинет и получает откровение, которое все улаживает. Если человек, назначенный наместником Господа, не во всем устраивает, он может быть уволен тем же процессом. Поэтому вместо того, чтобы собирать большую силу своих друзей, чтобы помочь ему получить назначение, претендент договаривается исключительно с партией, которая ведет бизнес откровений. Таким образом, с первого взгляда видно, что человек, который может получить работу по «откровению» в Сионе, делает все по-своему. Нас бы не волновало, кто пишет законы Юты, если бы мы могли заниматься ее «откровениями» по такой-то цене за откровение.

Подумайте о власти, которую это дает человеку в общине слепых верующих. Представьте, если хотите, славные возможности, ожидающие человека, который может успешно открыть слово Господне легким, импровизированным образом по пятиминутному уведомлению.

Эта прерогатива не ограничивается только политикой. Импровизированный «откроветель» Иордана получает откровения, когда хочет уклониться от оплаты счета. Он также получает божественный приказ, если желает жениться на красивой деве или запечатать новую учительницу за собой. У него есть рычаг, который он может использовать на людях своей епархии во все времена, даже более мощный, чем пресса, и он не обладает недостатками, которые есть у газеты. Вы можете выпускать агрессивную газету, если хотите, в этой стране, и до момента похорон у вас будет довольно активное и приятное время, но после того, как могила будет засыпана комьями земли долины и ваша вдова получит страховку, вы естественно спросите: «Какое преимущество можно получить от этого бесстрашного стиля журналистики?»

Тем не менее, даже у вдохновенного рэкета есть свои недостатки. В прошлом году в мормонской семье на юге Юты произошел небольшой инцидент, который весил около девяти фунтов, и когда «ex officio» муж, отсутствовавший два года, вернулся, он вел себя как-то дико и удивленно, и пока он выполнял свою повседневную работу, его можно было видеть считающим пальцы туда-сюда, смотрящим в альманах и складывающим небольшие суммы на стороне сарая куском красного мелка.

Наконец, один из вдохновенных членов той части виноградника подумал, что пора получить откровение и отправиться туда, что он и сделал. Он подплыл к «de facto» мужу и «quasi» родителю и торжественно выправил некоторые небольшие неровности в датах, но откровение было встречено с презрением, а «откроветель» был отправлен домой в старом рудном мешке и похоронен в персиковой корзине.

Иногда даже в Юте проявляется такое неуважение и открытая враждебность к церкви, что это заставляет нас содрогнуться.

ОБРАЗЦОВЫЙ СПАЛЬНЫЙ ВАГОН.

В один из этих дней они изобретут спальный вагон с квартой чистого воздуха для каждого человека, вместо одного глотка. Если бы было больше чистого воздуха и меньше углов из красного дерева, о которые можно ушибиться, и если бы проводник получал регулярную зарплату, вместо того чтобы набрасываться на поезд с щеткой и душить пассажиров по 1 доллару с каждого, жизнь была бы более желанной.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XLII — ЯЗЫКОЛОМНЫЙ ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК.

Трудности на улице Сидящего Быка с получением желаемого напитка — Париж — старый город — Выставка не очень приятна.

Я собираюсь отдохнуть, написав несколько страниц на языке, на котором говорят в Соединенных Штатах, потому что я устал от адского жаргона этой богом забытой страны и чувствую желание говорить на своем родном языке и на какую-нибудь другую тему, кроме Выставки. Я очень глупо пытался немного говорить на этом языколомном французском, но мои зубы теперь так расшатались, что я собираюсь дать им снова окрепнуть, прежде чем пробовать еще раз.

Позавчера было очень тепло, и я попросил двух или трех друзей зайти в большую аптеку на улице Сидящего Быка, чтобы выпить стакан содовой. (Я не помню названий этих улиц, поэтому в некоторых случаях даю им названия из Вайоминга.) Думаю, человек, который держал это заведение, вероятно, приехал из Канады. Почти все люди в Париже — канадцы. Он подошел, у него был легкий приступ белой горячки, и он сказал:

«Зе вуле ву а ля бумеранг?»

Я похлопал по аппарату для содовой и сказал:

«Нет, не настолько плохо, если позволите. Просто выдавите немного вашего пойла в стакан и добавьте ароматизатор по вкусу ребят. А что касается меня, я возьму пару пальцев «клоповки» в свой, чтобы освежить дыхание».

Но он меня не понял. Его родители, несомненно, пренебрегли его образованием и устроили его на работу в аптеку. Поэтому я сказал:

«Слушай сюда, ты, лягушкоед, рыжий коммунист, я даю тебе ровно пять минут, чтобы приготовить мой напиток, и если ты добавишь туда немного «путаницы», я заплачу тебе; в противном случае я возьму фунтовую гирю и парализую тебя. Теперь ты понял. Добавь туда «spirituous frumenti», старой ржаной, бензина — одеколона — чего угодно! Парле ву, э плурибус унум, сик семпер го бра! Ты понимаешь это?»

Но он этого не понял, поэтому мне пришлось его убить. Я отдаю его на чучело. Таксидермист, который выполняет эту работу, живет на улице Вилки Сумасшедшей Женщины. Думаю, это название улицы, на которой он живет.

Париж — довольно старый город. Он старше и порочнее Шайенна, я думаю, но я могу быть предубежден против этого места. Этим летом здесь очень тепло, и есть много запахов, названий которых я не знаю. Это великий национальный конгресс редких импортных запахов. Я обнаружил и каталогизировал 1350 из возможных 1400.

Я не получил от Выставки такого удовольствия, как думал; отчасти потому, что было адски жарко, а отчасти потому, что я немного скучал по дому. Я очень скучал по дому на борту корабля; очень скучал, действительно. Почти все развлечение, которое у нас было при пересечении широкой водной пустыни, состояло в том, чтобы часами стоять, опираясь на перила корабля, и телескопировать двенадцатиперстную кишку в пищевод. Я обычно стоял так и смотрел вниз в темно-зеленые глубины старого океана, и гадал, какие таинственные секреты скрыты под зелеными, холодными волнами и широкой несущейся пустыней кружащихся, пенящихся вод. В конце концов я полюбил эту странную картину и каждое утро выходил на палубу и менял свой завтрак на эту бесценную панораму ради привилегии наблюдать за ней весь день.

Не могу сказать, что я очень стремлюсь к жизни на океанской волне. Я пытаюсь устроить все так, чтобы вернуться домой по суше. Думаю, я смогу компенсировать дополнительные расходы на еду. Я купил больше негодного пропитания и отдал его Атлантическому океану на проверку, чем съел с тех пор, как приехал сюда.

ШКОЛЫ РАЗДЕЛКИ.

На Востоке поднимают вопрос об учреждении школ разделки, чтобы подрастающее поколение могло проходить сквозь коридоры времени, не имея полные колени соуса и грудь, отягощенную подливкой и раскаянием. Студенты в этой школе будут носить маски из колючей проволоки во время практики. Эти маски будут похожи на те, что носят немецкие студенты, которые кромсают друг друга, получая образование.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XLIV — ОДНО ПРИКОСНОВЕНИЕ ПРИРОДЫ.

Ужасная потеря детей — Странное сочувствие санитарного инспектора — Защита стариком своих мальчиков — Он дает волю своим ересям.

В округе Полк, штат Висконсин, не так давно человек, потерявший восемь детей от дифтерии, в то время как девятый балансировал между жизнью и смертью от той же болезни, пришел к санитарному инспектору города и попросил помощи, чтобы предотвратить распространение ужасного бедствия. Санитарный инспектор был холоден и собран. Он не пришел в возбуждение от страданий отца, чей последний ребенок в этот момент балансировал на окраине бессмертия. Он спокойно расследовал дело и ни на минуту не упускал из виду тот факт, что он городской чиновник и исповедующий христианин.

«Вы просите помощи, как я понимаю, — сказал он, — чтобы предотвратить распространение болезни, а также чтобы город помог вам в приобретении новой и необходимой одежды, чтобы заменить ту, которую вы были вынуждены сжечь, чтобы остановить дальнейшее распространение дифтерии. Я прав?»

Бедный человек ответил утвердительно.

«Могу я спросить, были ли ваши мальчики, которые умерли, христианскими мальчиками, и использовали ли они свои евангельские возможности и посещали ли воскресную школу, или они были сквернословами и предавались нарушению субботы?»

Осиротевший отец сказал, что его мальчики никогда не исповедовали христианство; что они были едва ли достаточно взрослыми, чтобы сделать это, и что они могли упустить некоторые евангельские возможности из-за того, что были бедны и не имели одежды, подходящей для посещения воскресной школы. Возможно, также, они встречались с порочными товарищами и их учили ругаться; он не мог сказать, что они могли не ругаться, хотя он думал, что они выросли бы хорошими мальчиками, если бы остались живы.

«Мне жаль, что дело обстоит так плохо, — сказал санитарный инспектор. — Я склонен полагать, что Бог счел нужным посетить вас скорбью, чтобы выразить Свое божественное неодобрение сквернословия, и я не могу вам помочь. Нам, бедным, слабым червям земным, не подобает вмешиваться в справедливые суды Божьи. Будь то как частное лицо или как «quasi» корпорация, хорошо позволить Всевышнему осуществлять Свой великий план спасения и избегать всякого плотского вмешательства в дела Божьи».

Старик вернулся в свой опустошенный дом и к постели своего единственного живого ребенка. Я встретил его вчера, и он рассказал мне все об этом.

«Я не профессор религии, — сказал он, — но я говорю вам, мистер Най, я не могу поверить, что этот совет здравоохранения поступил со мной правильно. Почему-то я не беспокоюсь о своих маленьких ребятах, которые ушли. Они были маленькими ребятами, в любом случае, и они не были осведомлены о плане спасения, но они всегда были добрыми и всегда слушались меня и свою мать. Если Бог использует дифтерию против сквернословия в этом сезоне, они этого не знали. Они были слишком молоды, чтобы знать об этом, а я был слишком беден, чтобы выписывать газеты, поэтому я тоже не знал, я просто думал, что Христос был пристрастен к детям, подобным моим, точно так же, как Он был 2000 лет назад, когда страна была новой. Я признаю, что мои маленькие сорванцы никогда не ходили в воскресную школу много, и я не был достаточно ученым, чтобы пролить много света на Божью систему возмездия, но я сказал им вести себя хорошо, и они делали это, и мы довольно много веселились вместе — я и мальчики — и они были такими яркими, честными и милыми, что я не видел, как они могли попасть под божественный гнев, и я не верю, что они попали».

«Я мог бы рассказать вам много умных маленьких вещей, которые они делали, мистер Най, но они не были подлыми и проклятыми. Они были просто игривыми и веселыми иногда, потому что чувствовали себя хорошо. Я не верю, что Бог имел что-то против них, потому что они были как другие мальчики, вы верите? Ибо если бы я так думал, это как бы ожесточило меня и старушку и сделало бы нас кислыми ко всему творению».

«Заметьте, я не пинаю, потому что я остался один здесь в лесу, и солнце, кажется, не светит, и птицы, кажется, немного отстают в пении этой весной, и дом такой тихий, и она все время молчит и плачет по ночам, когда думает, что я сплю. Все это тяжело, мистер Най — тяжело, как старый Гарри, тоже — но это так, и я не ропщу, но когда совет здравоохранения говорит мне, что Правитель Вселенной совершает тур по северному Висконсину, выкашивая маленьких мальчиков с больным горлом, потому что они говорят «гош», я не могу в это поверить».

«Я знаю, что люди, которые не знакомы с фактами, будут качать головами и говорить, что я дитя гнева, но я не могу помочь. Все, что я могу сделать, это пойти туда под деревья, где те маленькие могилы, и думать, как чертовски приятны мне были те маленькие, короткие жизни, и как каждый из тех маленьких ребят был, когда он пришел, беден, как я, и как я боролся с плохими урожаями и сосновыми пнями, чтобы купить одежду для них, и не заботился ни на цент о стиле, пока они были здоровы. Вот какой я еретик, и если Бог как отец, это решает дело. Он не уничтожил бы мою семью только ради установления дисциплины, я не верю. План творения должен быть в большем масштабе, чем это, мне кажется, или иначе это более или менее пшик».

«Этот совет здравоохранения более начитан, чем я. Он берет газеты и может складывать цифры, и делать много вещей, которые я не могу делать; но когда те парни говорят мне, что они представляют город Бальзам-Лейк и Царство Небесное, мое болезненное любопытство возбуждается, и я хочу увидеть сертификаты выборов».

КАК СПРАВИТЬСЯ С ПРОБЛЕМОЙ РЕВОЛЬВЕРА.

Если бы револьверы нельзя было продавать менее чем за 500 долларов за штуку, с гарантией со стороны покупателя, подписанной хорошими поручителями, что он будет содержать вдов и сирот, вы бы увидели больше долголетия, валяющегося без дела, и западные кладбища перестали бы собирать такие огромные большинства.

ЖЕНЩИНА-АРТИСТКА.

Вдоль унылого пути этой окутанной облаками жизни нашей нет радости столь чистой, нет триумфа столь полного, нет успеха столь исполненного восторга, как у женщины-артистки, которая висит на летающей трапеции на своей обмороженной ноге и посылает воздушный поцелуй потеющей толпе.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XLV — ВЕСЕЛЬЕ БЫТЬ ИЗДАТЕЛЕМ.

Издательство — это не только радость и цветочки — Странное письмо — Сюжет романа — Алгонкин и Ишиас.

Быть издателем — это не только солнечный свет, радость и цветочки, хотя нежный и покладистый читатель может временами так думать.

Два года назад издатели этой книги получили письмо, на внешней стороне которого была просьба к «почтмейстеру Чикаго передать самому надежному человеку в Чикаго и обязать».

Почтмейстер после этого передал письмо господам Белфорд, Кларк и Ко., которые прислали его мне как литературный курьез. Я хочу, чтобы оно дошло до потомков, поэтому я помещаю его в этот великий труд. Я просто меняю имена, а где слова слишком неясны, немного подправляю их:

Батлер, округ Бейтс, Миссури, янв., 1886 г.

У меня есть роман, свежий и чистый из-под пера, который я хотел бы, чтобы вы изучили. Я желаю представить его публике предстоящим летом. Я много писал для прессы, и всегда с большим успехом. Я написал однажды статью о выращивании ревеня, которая была скопирована повсюду. Вы могли слышать обо мне через мое стихотворение «Холодное, сырое море или журчащая волна и ее печальный бульк».

Я набросал его однажды летним днем для «Скабтаун Геральд».

В нем я вхожу на честное поле фантазии и изысканной словесной живописью веду читателя дальше и дальше, пока он не забывает, что завтрак готов, и следит за захватывающей карьерой Алгонкина и его собственной светловолосой Ишиас через страницу за страницей бредового восторга и поэтического ритма.

В этом романе я соткал основу возможностей, перекрещенную картинами моей собственной дикой, необузданной фантазии, что делает его произведением одновременно правдивым и все же достаточно неестественным, чтобы сделать его жадно искомым великим читающим миром.

Сюжет романа таков:

Алгонкин — бедный художник, который рисует прекрасные закаты и прочее по ночам, а днем колет дрова, борясь за то, чтобы заработать на жизнь, чтобы он мог просить руки Ишиас, богатой дочери водопроводчика.

Она не любит его сильно и относится к нему холодно; но он упорствует, пока одна из его изысканных картин не оказывается жадно схваченной богатым человеком за 2 доллара. Человек впоследствии оказывается папашей Ишиас.

Он говорит недобрые вещи об Алгонкине и намекает, что он лучший художник по четырехфутовым дровам, чем как человек закатов. Он говорит, что Алгонкин больше Микеланджело в липе, чем где-либо еще, и набрасывает мокрое одеяло на любовь Ишиас к Алгонкину.

Затем Ишиас становится холоднее, чем когда-либо, к Алгонкину и обручается с богатым журналистом.

Как раз когда свадьба должна состояться, Алгонкин обнаруживает, что он по рождению человек из Огайо. Ишиас раскаивается и выходит замуж за свою первую любовь. Он получает назначение губернатором Вайоминга, и они переезжают в Шайенн.

Затем есть много маленьких всплесков живописности и других вещей, которые я хотел бы видеть в печати.

Я также посылаю свою фотографию, которую хотел бы иметь в книге. Скажите художнику смягчить веснушки, чтобы черты лица могли быть видны наблюдателю, и наденьте бриллиантовую булавку, чтобы она имела вид богатства, которое обычно носит автор книги.

Написано не очень хорошо, но это не будет иметь значения, когда оно будет в печати.

Когда читающая публика начнет пожирать его, и деньги потекут рекой, вы можете вычесть достаточно, чтобы оплатить свои расходы на печать и прессование, и прислать мне остаток почтовым денежным переводом. Пожалуйста, выпустите его на рынок как можно скорее, так как мне нужен швейцарский муслин и другие наряды, подходящие для моего положения в литературных кругах. Искренне ваш,

Луэлла Блинкер.

УРОК ОТ МУЛА.

Мы часто можем извлечь ценный урок из упрямого мула и остерегаться слишком чрезмерного использования наших собственных идей в противовес другим силам, против которых бесполезно бороться. Может быть неправильно, что гигантский порошок взрывает верх головы человека без причины, но повторяющиеся состязания доказали, что даже когда гигантский порошок неправ, он в конечном итоге побеждает.

ЗАЕЗЖЕННАЯ ШУТКА XLVI — ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ФЕНИКСА.

Мистер Блэкберн, главный злодей — Трудности с декорациями — Пьеса в Нью-Йорке — Военный парад.

На представлении «Феникса» здесь, на днях, было очень трогательное место, где действие переносится очень быстро с уличной сцены в элегантные апартаменты мистера Блэкберна, главного злодея. Уличную сцену нужно было поднять, чтобы она не мешала, и эффект перехода был несколько испорчен нежеланием декораций сворачиваться. Она поднялась примерно наполовину и остановилась там в нерешительной манере, что сильно раздражало главного злодея. Он начал делать несколько леденящих кровь замечаний о мистере Бладсо и довольно хорошо разогрелся, когда декорации с грохотом упали на сцену.

Художник, который поднимает занавес и зажигает лампы в зале, затем поднял сцену так, чтобы показать ноги злодея в течение пятнадцати или двадцати минут, но он не мог продвинуть ее дальше. Казалось, что бельевая веревка, с помощью которой управляются сложные декорации, как-то запуталась, и это вызвало задержку. После этого была предпринята еще одна попытка, и на этот раз уличная сцена свернулась примерно до третьего этажа кирпичного отеля, показанного на переднем плане, и остановилась там, в то время как кларнет и первая скрипка продолжали своего рода печальное тремоло. Затем темная рука, с бородавкой на одном пальце и восточным кольцом из долларового магазина на другом, показалась из-за кулис и начала осторожно наматывать бельевую веревку вокруг столба у подножия сцены. Злодей затем продолжил свой монолог, в то время как уличная сцена висела за один угол таким образом, что большой склад на углу улицы стоял под углом около сорока пяти градусов.

Ларами никогда не будет чувствовать себя совершенно счастливым, пока эти маленькие заминки не будут устранены. Предположим, что в каком-то месте пьесы, где героиня говорит мягко и тихо своему возлюбленному и настал подходящий момент для нее положить свою солнечную голову на его грудь, эта уличная сцена должна сорваться и упасть с таким импульсом, что собьет влюбленных в объятия игрока на бас-виоле. Или предположим, что в каком-то акте на смертном одре эта же сцена, нагруженная телеграфным столбом внизу, должна внезапно опуститься таким образом, что оставит смертный одр на углу улиц Монро и Кларк, перед кондитерской.

Современная сценическая механика достигла теперь такой степени совершенства, что сценический плотник не лезет на стремянку посреди пьесы и не прибивает угол декорации к бруску 2x4, пока рядом со стремянкой идет дуэль. Во всех больших театрах и оперных домах теперь так не делают.

Конечно, маленькие инциденты случаются, однако, даже на лучших сценах, и где все работает как надо. Например, на днях молодой актер, который стоял на коленях перед прекрасной наследницей на Востоке, зашел слишком далеко вперед, и некоторые декорации, которые должны были сойтись в середине сцены под музыку пианиссимо, закрыли его снаружи и разделили картину на две части, оставив молодого актера, по-видимому, стоящим на коленях у подножия уличного фонаря, как будто он мог искать полдоллара, которые только что уронил на тротуар.

Не так давно в Нью-Йорке ставили пьесу, в которую был включен своего рода военный парад. Командиру отряда солдат было поручено трижды пройти по сцене под маршевую музыку, а затем увести колонну влево, причем весь отряд, разумеется, должен был следовать за ним. После первого круга режиссер с удивлением увидел, как командир намеренно развернулся и сошел со сцены влево, а весь батальон потянулся за ним по пятам. Режиссер подошел к нему, постыдно обругал за поспешность и сказал, что подумывает о его увольнении, но талантливый извозчик, исполнявший роль военного командира и переусердствовавший, уйдя со сцены раньше времени, ответил:

«Ну, черт возьми, можете уволить меня, если хотите, но что человеку оставалось делать? Хотите, чтобы я маршировал три раза, когда у меня штаны сваливаются, и я об этом знаю? Военная гордость, пышность, парад и блеск — это все хорошо, но можно и переборщить. Военная эскадра, отряд или как там это называется, может устроить парад при определенных обстоятельствах куда более впечатляющий, чем анонсировано. Я не хотел давать людям больше зрелища, чем они оплатили, и прошу вас поставить себя на мое место. Когда человеку платят три доллара в неделю за роль римского солдата, вы хотите, чтобы он играл греческого раба? Нет, сэр; полагаю, я знаю, на какую роль меня наняли, и собираюсь ее играть. Когда захотите, чтобы я сыграл Адама в Эдемском саду, просто дайте мне фиговый листок и достаточное жалованье, чтобы это стало интересным, и я постараюсь должным образом интерпретировать персонажа для вас или верну деньги у входа».

ТВЕРДОСТЬ.

Твердость — вещь хорошая, когда она к месту, но нам следует пораньше усвоить, что для проявления твердости вовсе не обязательно стоять против циклона, пока наши внутренние органы не разлетятся по верхушкам соседних деревьев. Моральная стойкость — вещь хорошая, но она бесполезна, если у вас нет печени, чтобы ее поддерживать. Иногда от человека требуется отдать жизнь за свои принципы, но случаи, когда от него ожидают положить свой желудок на алтарь веры, встречаются сравнительно редко.

БОКСЕР ИЛИ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ.

Тысячи наших мальчишек, которые сегодня ловят лягушек, купаются в реках родного края или щеголяют по галечному пляжу, не имея на себе одежды, о которой стоило бы упоминать, вынуждены выбирать между такой карьерой полезности и величия ума и скучной жизнью желчного студента и бледного, печального конгрессмена. Подниметесь ли вы на гордую вершину славы как боксер, мальчики, или будете влачить существование в качестве скорбного, переутомленного государственного деятеля? Сейчас, в весеннюю пору вашей жизни, выбирайте между этими двумя путями и будьте готовы к последствиям.

КАШТАНОВАЯ КОЛЮЧКА. НАЙ КАК КРИТИК И НАЙ КАК ПОЭТ.

ПОЭТИЧЕСКИЕ ЗАЕЗЖЕННЫЕ ШУТКИ

Поэт «Грили Ай» — Умирающий ковбой и проповедник — Скорбная строфа — Стихи Ная — Апострофа к осиротевшему мулу — Ода весне — Плач пикникового сони — Ода огурцу — Апострофа Оскару Уайлду — Адаптируемая предвыборная песня — Прекрасный снег.

Новая и ослепительная литературная звезда взошла над горизонтом и вот-вот пронесется по звездному своду поэзии. Как мудро все устроено, и как быстро начинает сиять новая звезда с закатом старой.

Едва сладкоголосый певец Мичигана начал угасать и мерцать, как над западными холмами показался радостный свет восходящей звезды, и по каньонам и ущельям Скалистых гор разнеслись мелодичные каденции поэта «Грили Ай».

Облаченный в грубые термины Запада, одетый в необученный язык сленга шахтеров и ковбоев в духе Микеланджело, поэт поначалу лишь слегка щебечет на ветке высоко в каньоне, постепенно пробуждая эхо, пока песню не подхватывают и не возвращают обратно все скалы и утесы вдоль суровых бастионов могучего горного барьера.

Послушайте начальную строфу «Умирающего ковбоя и проповедника»:

Итак, старый евангельский акула, говорят мне, что я должен умереть;

Что колеса жизненной повозки въехали в свою последнюю колею,

Что ж, я «сдам свои жетоны» без всхлипа и крика,

И умру таким, каким жил — «крепким орешком».

Это не избитое сравнение, не заезженная иллюстрация или плешивое дряхлое сопоставление, а новая, свежая иллюстрация, которая находит отклик у западного характера и, так сказать, выпрямляет саму душу.

Колеса жизненной повозки въехали в свою последнюю колею.

Ах! Как это верно по отношению к природе и в то же время как грандиозно. Как широко и размашисто. Как мелодично и в то же время как реально. Никто, кроме истинного поэта, не додумался бы сравнить конец жизни с внезапным и неудачным попаданием заднего колеса грузовой повозки в колею.

В воображении мы видим все это. Мы слышим низкий, печальный «кер-плюх» колеса, громкий взрыв искренней, логичной ругани, а затем все стихает.

Время от времени слышится свист мульего хвоста в воздухе или вздох сыромятного ремня, когда он мерцает и проносится сквозь тишину, а затем на сцену опускается покой. Вскоре погонщик начинает колотить мула, который якобы выбивается из сил, но на самом деле выгибается, как дождевой червь, не сдвинувшись ни на фунт.

Затем поэт подходит к завершению карьеры ковбоя в таком стиле:

«Раскаиваюсь ли я?

Нет — ни в чем настоящем или прошлом;

Так что проваливай, старый проповедник, евангельской кашей меня не накормишь;

Дыхание мое тяжелеет; я — ухожу — но — я — остаюсь игроком до — конца».

И безразличный к будущему, как и к настоящему, ковбой был мертв.

Если бы мы могли писать такие стихи, думаете, мы бы влачили жалкое существование журналиста? Полагаете, если бы мы обладали божественным даром песни в такой степени, что могли бы тронуть сердца миллионов и напеть две-три такие вещицы, или написать элегию до завтрака, или сочинить ионийский, анапестический щебет, подобный вышеприведенному, то мы бы сами таскали уголь, сами чистили лампы и носили одну рубашку по две недели?

Нет, сэр. Мы бы умчались в Европу или Солт-Лейк, отрастили бы длинные волосы и писали бы некрологи, от которых людей тошнило бы от жизни, и они молили бы о смерти, чтобы оставить свою страховку и свои некрологи наследникам.

СТИХИ БИЛЛА НАЯ

АПОСТРОФА К ОСИРОТЕВШЕМУ МУЛУ.

О! Одинокий, кроткий, ненавязчивый мул!

Ты стоишь без дела на фоне лазурного неба,

И сладко, печально поешь, как наемный работник.

Кто научил тебя так трепетать

В полуденный зной и бороться с

Твоим глубоким, разъедающим горем и безрадостной скорбью?

Кто научил твое простое сердце

Его сдерживаемому, яростно-бурному расточительству

Безудержной скорби, чтобы распевать в

Тихом воздухе?

Я не упрекаю тебя, потому что твоя

Песня наполнена горечью-отравленной

Монотонностью и безрадостными минорными аккордами

Дикой, заимствованной мелодии, ибо ты

Беспокоен, скорбью опоясан и

Окружен мраком,

Ты, робкий, доверчивый, осиротевший мул!

Мало радостей, воистину, у тебя,

Ты трижды пораженный, безумно

Скорбный, меланхоличный мул.

И лишь тот, кто устилает

Твой путь своими холодными останками,

Может дать тебе воздаяние

Лимонхолической скорби.

Тот, кто пытался управлять

Твоим гибким, податливым хвостом

За твоим подхвостником

Дал тебе радость, и только он.

Правда, он мог пронестись

Через Зодиак и, глядя

За внешние стены на

Новый Иерусалим,

Высказать тщетные сожаления.

Тебе нет дела. О, осиротевший мул,

Ибо это дало тебе радость и

Связало твое разрывающееся сердце,

И удержало твой шаткий разум

На его троне.

Пой дальше, о мул, и трепещи

В серых сумерках,

Неупрекаемый бессердечной толпой.

Пой о своих родителях со стороны отца.

Тоскуй по дням, что прошли и ушли;

Ибо тот, кто пишет эти запинающиеся,

Хромые строки тебе,

Велит тебе тосковать, и тосковать, и тосковать.

ОДА ВЕСНЕ.

ФАНТАЗИЯ ДЛЯ БАС-БАРАБАНА; АДАПТИРОВАНО С НЕМЕЦКОГО ВИЛЬЯМОМ ФОН НАЕМ.

В дни смеющейся весны,

Приходит кроткая рыжая корова,

С плешивыми пятнами на себе,

Худая и вшивая, признаюсь;

И она ковыляет по вашему саду,

По грядкам с редиской, поверьте.

Затем красноносый, дикоглазый сирота,

Со своей энциклопедией,

Спешит в сельские районы

С большей или меньшей готовностью.

И он демонстрирует ее достоинства

Для вечности.

Как шмель шмелит,

Шмеля в ароматном воздухе,

Шмеля со своим маленьким шмеликом,

Пока не взойдет на золотую лестницу.

Тогда ангелы обеспечат его

Другим шмеликом.

ПЛАЧ ПИКНИКОВОГО СОНИ.

Осторожно отложите пикник,

Ибо его польза исчерпана,

И зимний стиль страданий

Стоит и стучится в вашу дверь.

Заарканьте одинокого устрицу,

Дрейфующего на чужом берегу;

Сиону он нужен в его делах —

Она может использовать его снова и снова.

Принесите одинокого устрицу,

С зимним стилем мрака,

И ужин для пастора,

С его жертвами для могилы.

Бросьте пудинг для пастора,

С его двойной железной дверью;

Он соберет пастора

Для яркого и сияющего берега.

Отложите маленький пикник

До прихода весны;

Бесполезен теперь качающийся гамак

И праздничные качели.

Уберите маринованного паука

И холодную прессованную пикниковую муху,

И украшенные брюки

С их богатством заварного пирога.

ОДА ОГУРЦУ.

О, огурец рос у глубокого катящегося моря,

И кувыркался в безрассудном веселье,

Пока лето не увяло и трава не стала коричневой.

И фермер сорвал его и отвез в город.

Морщинистый, бородавчатый, желчный и синий,

Он лежал на рынке всю осень;

Пока женщина с веснушками на щеках

Не привела своего мужа, такого кроткого и смиренного.

Он купил фрукт по ее просьбе,

И спрятал его навсегда под жилетом,

Ибо он согнул его, как кенгуру,

И теперь он спит под синими фиалками.

АПОСТРОФА, АДРЕСОВАННАЯ О. УАЙЛДУ.

Мягкоглазый серафический поцелуй

С гибкими ногами и лилией сбоку,

Мы приветствуем тебя с сурового

И неотесанного Запада.

Ковбой жаждет прижать тебя

К своей мускулистой груди и выжать

Твой трепещущий желудок

Через твой жилет.

Приходи в горную глушь,

Оскар, в своей рубашке с низким вырезом

И брюках с высокой талией;

Лети в дом койота,

Ты, сын Альбиона,

Бард Джеймса Кроу и чемпион-эстет

Из-за летнего моря.

Сядь на пушистый кактус, король поэзии,

И песни,

Скачи на свирепом бронко по пыльной равнине,

И позволь зефиру вздыхать в твоих маслянистых локонах.

Приветствуем тебя, гений диспептической песни,

Ты, желчный безумец из далеких стран.

Приходи в дом гения,

К снежным холмам.

И поборись с алкогольным вдохновением

Нашего сердечного дома.

Мы жаждем

Навести румянец на твой алебастровый нос,

И посадить «белочку»

В твои кудрявые волосы.

Привет, могучий соня из-за океана!

Мы приветствуем тебя

Нашими свободными, необученными манерами и диким

Своеобразным стилем смертоносного напитка.

Приходи на широкий, свободный Запад и смешайся

С нашей высокопоставленной толпой.

Приходи на славный Оксидент

И пофлиртуй с хвостом вьючного мула;

Изучи его странное, но мягкое поведение,

И своеобразный вид.

Пощекочи его скакательный сустав бутоном подсолнуха

И промчись через синий горизонт

В такт сладкому и сочному запределью.

Мы с радостью

Соберем твои разбитые остатки

Веником и отправим тебя в твой прекрасный дом.

Не забывай нас,

Ты, желчный пеликан из-за моря.

Ты, синеносый моллюск

С прыщавым, выпуклым лбом, но

Приходи, и мы встретим тебя

Древним омлетом и ароматной колбасой

Забытых лет.

АДАПТИРУЕМАЯ ПРЕДВЫБОРНАЯ ПЕСНЯ.

(Мотив — «Сплотимся вокруг флага, парни».)

О, мы соберемся с холмов,

Мы соберемся из лощины,

Выкрикивая боевой клич....

И мы соберем наших избирателей.

Наших храбрых и верных людей,

Выкрикивая боевой клич.....

Припев.

О, наш кандидат навсегда,

Те дудл дэдди а,

Долой старого....

Тёрн э фуди дидди а,

И мы будем уп-де-дуден-ду,

Фал-де-адден-адден-а,

И никогда не забывайте об этом.

О, мы встретим трусливого врага

В день осенних выборов,

Выкрикивая боевой клич...

И мы постараемся дать ему понять,

Что мы добьемся своего,

Выкрикивая боевой клич...

Припев.

О, наш кандидат навсегда и т. д.

О, мы друзья народа,

Как все могут ясно видеть,

Выкрикивая боевой клич....

И мы будем уп-де-дуден-ду,

С нашим большим большинством,

И никогда не забывайте об этом.

Припев.

О, наш кандидат навсегда и т. д.

ПРЕКРАСНЫЙ СНЕГ.

О, дрейфующая белизна, покрывающая

Прекрасное лицо природы.

Чистый, как вздох благословенного духа

На вечных берегах, ты

Сверкаешь под летним солнцем

Значительно. Мой смертный

Кен кажется слабым и

Беспомощным посреди

Твоего ослепительного великолепия,

И я бы спрятал свою

Склоненную голову, как

Серф, обнаженный в присутствии

Своего могучего Короля.

Ты лежишь, поглощенный

Холодными объятиями

Скалистых стен и гигантских

Утесов. Ты расстилаешь

Свою белую мантию и

Окутываешь всю широкую

Вселенную и часть

Штата Йорк.

Ты кажешься довольным,

Покоясь в безмолвной белизне

На замерзшей груди

Холодной, мертвой земли. Ты

Думаешь, по-видимому, что

Ты довольно белый;

Но однажды я был в

Таком же состоянии. Я был

Чист, как прекрасный снег,

Но я упал. Это было

Довольно сильное падение.

Оно взбаламутило меня

Немало и почти

Сбросило высший

Дуплекс с его интеллектуального

Трона. Это случилось в

Вашингтоне, округ Колумбия.

Но ты,

Снег, лежащий так безупречно

На замерзшей земле, как

Я заметил ранее, ты

Действительно имеешь мягкую,

Мягкую вещь. Ты спускаешься

Вниз, как безмолвные

Движения призрака,

И твое падение на

Землю подобно поступи

Тех, кто ходит по

Берегам бессмертия.

Ты лежишь всю

Зиму, получая свои

Аннуитеты до весны,

А затем мягкое

Дыхание с юга с

Соблазнительным прикосновением велит тебе

Уйти, и ты сваливаешь

С большей или меньшей готовностью.

БУШЕЛЬ МЕЛКИХ ЗАЕЗЖЕННЫХ ШУТОК.

ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ ВИЛЬЯМА ТЕЛЛЯ.

Вильям Телль держал сенокосное ранчо недалеко от Бергелена около 580 лет назад. Телль всю жизнь прожил в горах и стрелял из арбалета серн и бурундуков, так что был человеком, которого лучше не злить.

В то время Швейцарией заправляла в основном кучка проходимцев из Австрии, и Телль взялся за них примерно в 1307 году. Похоже, Телль хотел получить государственный контракт на поставку сена по 45 долларов за тонну на 1306 год, но Гесслер, который распоряжался распределением заказов в Швейцарии, отдал контракт австрийцу, у которого было полно некондиционного сена где-то выше по ущелью.

Однажды Гесслер водрузил свою шляпу-котелок на телеграфный столб и издал приказ № 236, обычной серии, гласивший, что каждый олух, проходящий по платной дороге, обязан ей кланяться.

Гесслер случайно оказался в кустах, когда мимо проходил Телль, и заметил, что Билл сказал: «Стреляйте в шляпу», но не отдал ей честь; поэтому он приказал своим людям схватить мистера Телля и упечь его в холодильник.

Гесслер сказал ему, что если он с двухсот ярдов собьет из арбалета яблоко-дичку с головы своего единственного сына, то он дарует ему свободу.

Телль согласился и сбил яблоко так, что оно улетело дальше, чем воздушный змей Гилроя. Старый Гесслер, однако, заметил еще одну стрелу, торчащую за поясом у Вильяма, и спросил, что это за цветочки такие.

Телль ответил ему, что если бы он убил пацана вместо того, чтобы разнести яблоко, то собирался проделать дыру в животе мистера Гесслера. Это снова разозлило Гесслера, и он повез Телля на пикник вверх по реке, заковав его в кандалы.

Телль спрыгнул, как только представился удобный случай, срезал путь через излучину реки, и когда компания с пикника спустилась вниз, он пристрелил Гесслера так, что тот стал мертвее макрели.

Это открыло бал свободы и настолько ослабило австрийское правительство, что в ноябре того же года они избрали Телля на долгий срок, а полукровку — на короткий.

После этого Телль был признан правящей властью, и он мог получить практически любой контракт, какой хотел. Он добился того, чтобы рейсы по дилижансной линии в Альпах стали ежедневными, и оформил контракты на имя своего сына Альберта.

 The appropriation was increased $150,000 per year, and he had a good
 thing.

Телль прожил после этого еще много лет, и швейцарский народ любил его за то, что он освободил их землю.

Всякий раз, когда ему становилось одиноко, он брал свой арбалет, выходил и убивал какого-нибудь тирана. У него тиран был на завтрак чуть ли не каждый день, пока Швейцария не стала свободной, и крестьяне благословляли его как своего избавителя.

Когда Телль стал стариком, он выходил в горы и обращался к ним с такими памятными словами:

«О скалы и пики, я снова с вами. Я протягиваю к вам руки, которые протягивал к вам и прежде, чтобы показать, что они свободны. Тиранская корка, так сказать, пробита. Его песенка спета, и он сам удрал по желобу. Sic semper McGinnis, terra Anna, nux vomica, Schweitzer lease, Timbuctoo, erysipelas, e pluribus unum, sciataca, multum in parvo, vox populi, vox snockomonthegob».

ПОЧЕМУ МЫ ПЛАЧЕМ.

Ради справедливости по отношению к самим себе мы хотим заявить, что «Шайенн Сан» оклеветала нас и выставила в ложном свете перед публикой. Она заявила, что, будучи на станции Рок-Крик в начале недели, мы были приняты за любителя арахиса и подверглись иным притеснениям в железнодорожном загоне для еды и омлетном эмпориуме, и что вследствие такого обращения мы пролили крупные, обжигающие слезы размером с арбузы. Это неправда. Мы действительно пролили слезы, как было сказано выше, но не из-за плохого обращения со стороны владельца закусочной.

Именно присутствие смерти разбило наше сердце и открыло фонтаны нашей великой бездны, так сказать, когда мы поливали блинчики глюкозным сиропом, из него в нашу тарелку выпали окоченевшие и холодные останки крупного жука и двух милых маленьких тараканов-близнецов, и лежали там, погруженные в вечный покой.

Смерть для нас всесильна. Король Ужасов для нас — могущественный властелин, перед которым мы все должны склониться, от могучего императора до самого жалкого раба, от железнодорожного инспектора, едущего в своем спецвагоне, до самого скромного юмориста — все должны когда-нибудь свернуться калачиком и умереть. Это огорчает нас всегда, но особенно тогда, когда Смерть своей безжалостной газонокосилкой собирает молодых и невинных. Так случилось с двумя маленькими тараканами-близнецами, чьи жизни были незапятнанными, а годы не омрачены злом и эгоизмом, и которых призвали встретить смерть вместе. В тишине ночи, когда другие спали, эти ласковые маленькие близнецы заползли в глюкозный сироп и умерли.

Мы надеемся, что никто не будет искажать это дело. Мы действительно плакали, и нам не стыдно в этом признаться. Мы сидели там и рыдали, пока скатерть не намокла на четыре фута, а почтенная ветчина плавала в слезах. Однако не из-за себя мы плакали. Никакая нелюбезность со стороны закусочной никогда не вызывала такого торнадо горя. Мы просто плачем, когда видим смерть и вступаем с ней в тесный контакт. И не мы одни проливали слезы. Дикинсон и Уоррен плакали, какими бы сильными мужчинами они ни были. Даже масло плакало. Каким бы крепким оно ни было, оно не могло сдержать своих эмоций.

Мы не очень часто отвечаем на газетные нападки, но когда нас обвиняют в том, что мы плачем до тех пор, пока людям не приходится снимать сапоги и выжимать носки, мы хотим, чтобы публика знала, из-за чего это.

ЭТИКЕТ ДЛЯ МОЛОДЕЖИ.

Маленьким детям, которым приходится ждать, пока старшие съедят все, что есть в доме, не следует открывать дверь столовой во время еды и спрашивать хозяина, собирается ли он есть весь день. Это заставляет компанию чувствовать себя неловко и копит гнев в сердцах родителей.

Детям не следует выказывать недовольство обычными блюдами за обедом, а потом наедаться пирогом. Сначала съешьте менее дорогую еду, а потом устройте пикник с вареньем.

Не доедайте остатки супа, поднося тарелку ко рту и вливая жидкость себе в детскую глотку. Вы можете пролить ее на грудь, к тому же это излишне растягивает и искажает рот.

Когда вас спрашивают, какую часть птицы вы предпочитаете, не говорите, что возьмете ту, что последней перелезает через забор. Это замечание очень остроумно, но подрастающему поколению следует придумать новые застольные шутки, достойные века, в котором мы живем.

Дети должны рано научиться пользоваться вилкой и обращаться с ней. Эти знания можно приобрести, позволяя им поддевать этим инструментом ковровые гвозди, а также выполняя другие мелкие упражнения, которые могут предложить родители.

Ребенка следует сразу научить не размахивать хлебом над столом во время разговора и не набивать рот картошкой, чтобы потом беседовать густым голосом с кем-то во дворе. Он может вдохнуть обед в трахею и доставить родителям большое беспокойство.

Поднимая тарелку или блюдце с супом или влажной пищей, ребенка следует научить не ошпаривать большой палец содержимым блюда и избегать проглатывания суповых костей или другого неперевариваемого мусора.

Зубочистки обычно подают в последнюю очередь, и детям не следует позволять ковырять в зубах и пинать стол во время остальных процедур. Пока за столом произносится молитва, дети должны знать, что дурным тоном считается стащить фруктовый кекс только потому, что головы их родителей склонены, а внимание на мгновение переключено в другую сторону. Детям не следует позволять критиковать обед или играть с кошкой во время еды. Мальчикам перед тем, как сесть за стол, следует вытряхнуть из карманов всех лягушек и кузнечиков, иначе эти насекомые могут выползти во время торжества и прыгнуть в подливку.

Если муха забрела в ваше желе по самые скакательные суставы, не раздавливайте ее ложкой на глазах у всех гостей, так как смерть всегда угнетает тех, кто обедает, и замедляет пищеварение. Аккуратно достаньте муху вместе с тем, что естественным образом прилипло к ее телу, и вытрите ее о скатерть. Это продемонстрирует ваше полное самообладание и доставит много веселья компании. Не вставайте на стул, пытаясь пронзить вилкой булочку. Это нехорошие манеры, к тому же вы можете поскользнуться и разбить свою корку. Говорите «спасибо», «премного обязан» и «прошу прощения» везде, где только можно вставить эти замечания, так как это сбивает людей с толку и дает вам возможность заняться выпечкой и другими безделушками, находящимися рядом с вами в этот момент.

МИЛЫЙ СВЯТОЙ ВАЛЕНТИН.

Вечер Дня святого Валентина, и я думаю о далеком прошлом. День святого Валентина теперь — лишь благословенное воспоминание. Еще одна веха осталась позади на нашем пути в великое будущее. Мы приходим на землю, немного сражаемся с ее радостями и горестями, а затем уходим, чтобы уступить место другим актерам на великой сцене.

Всего несколько коротких лет назад, какой это был праздник — День святого Валентина! Я до сих пор получаю валентинки, но они другие, и действуют на меня иначе. Они не столь высокого художественного достоинства, а стихи более дерзкие и менее похожи на воркование горлиц.

Кого-то, может, и обделяют вниманием в День святого Валентина, но только не меня. Я никогда не ухожу в сторону, чтобы злиться из-за того, что меня обошли. Обычно я получаю достаточно валентинок, чтобы оклеить ими большой зал. Я бережно подшиваю их и продаю обратно дилеру на следующий год. А потом, в следующий День святого Валентина, я люблю рассматривать знакомые черты тех, что получил в прошлые годы.

Одну из этих благословенных валентинок я полюбил как свою жизнь. Я получил ее впервые в 1870 году. На ней изображен газетный репортер с носом, как у движения за женское избирательное право. Это большой, восторженный нос ярко-бурого цвета с косыми складками того же оттенка, собранными винными осадками. Как хорошо я знаю этот нос. Репортер изображен в узких зеленых брюках и оранжевом пальто. Жилет алый, а галстук бордовый, с отливом старого золота.

Картинка изображает молодого журналиста как человека, склонного к умствованию. Интеллект большой и ненормально выпуклый. Он нависает над глубоко посаженными глазами, как присяжный от меньшинства в обычном составе суда.

Я не могу не сравнивать эту ослепительную пятицентовую валентинку с тем нежным маленьким стихотворением на бледно-голубой бумаге с кружевами торшон, которое я получил в былые дни от рыжей девчонки с бородавкой на большом пальце. Ах! как мало подлинного удовольствия могут предложить нам слава и богатство по сравнению с тем, чтобы сидеть за одной школьной партой с «бисмарковской блондинкой» школы и по очереди жевать один и тот же кусок еловой смолки.

Иногда я жую жвачку в наши дни, чтобы проверить, вернет ли она старые приятные ощущения, но нет. Учитель теперь не следит за мной. Слишком мало сдержанности, да и подруга, которая тогда помогала в деле с жвачкой и имела обыкновение плевать на свою грифельную доску с такой элегантностью и непринужденностью, а потом задумчиво стирать ее фартуком, — она тоже ушла. Однажды летним днем, когда маленькие птички изливали свои трели, а маленькие ягнята резвились на зеленой лужайке, помахивая хвостами в окружающем воздухе, она отправилась на великий неизведанный Запад с пострадавшим от саранчи. Пух и цвет существования для нее тоже ушли. Она выбивает вечное наказание из тринадцати детей подряд возле Огаллалы, штат Небраска, и изнашивает свою милую девичью натуру, переделывая нижнее белье мужа в тряпичный коврик. Кажется суровым, но такова жизнь.

НОШЕНИЕ РЕВОЛЬВЕРОВ.

Праведная война против ношения пистолетов все еще храбро продолжается по всей стране, и мэры крупных городов устраивают жаркую жизнь каждому, кто нарушает закон.

Это правильно. Ни один человек не носил его, не намереваясь кого-нибудь убить. Если он не собирается никого убивать, зачем он носит смертоносное оружие? Результат в том, что очень часто человек, который, если бы ходил безоружным, как и должен, был бы уважаемым гражданином, становится заключенным в клетку убийцей с плачущей вдовой и детьми, которые хуже, чем сироты, дома.

Мы раньше чувствовали временами, что здесь, на Западе, нам живется довольно одиноко, никого не убив, и мы начали думать, что для того, чтобы внушать уважение, нам придется завести частное кладбище, поэтому однажды, когда у нас была хорошая возможность, мы вытащили свою пушку на человека и выстрелили в него.

Он часто пишет нам теперь и рассказывает, как он здоров. До того, как мы выстрелили в него, у него были проблемы с пищеварением, и каждую весну он был таким желчным, что ему было все равно, жив он или нет. Теперь он весит 200 фунтов и с нетерпением ждет долгой и полезной жизни.

И все же револьвер не всегда способствует здоровью. Как правило, он более смертоносен для владельца, чем для кого-либо еще. По крайней мере, половина тех печальных несчастных случаев, которые происходят в результате ношения пистолета, печальны главным образом для человека, который носит это оружие.

Мы иногда думаем, что если бы редакторы подали пример и вместо того, чтобы ходить вооруженными до зубов, полагались бы на силу своего благородного мужества и дубинку из белого дуба, другие последовали бы их примеру и отказались от пистолета. Уже год мы используем дубинку с наилучшими результатами, и хотя упражнения временами были довольно суровыми, уровень смертности значительно снизился, и многие наши граждане были спасены, чтобы благословить общество своим присутствием.

Пусть пресса страны возьмется за это дело, и настанет день, когда человек сможет войти в редакцию так же бесстрашно, как сейчас он входит в почтовое отделение.

Ничто так не выбивает человека из колеи, как вход в редакцию и обнаружение фрагментов старого знакомого, разбросанных по бархатному ковру или безжалостно запихнутых в фарфоровую плевательницу.

ВОЗБУЖДЕННАЯ КУРИЦА.

Дорогой читатель, доводилось ли вам бороться с курицей, у которой было дикое, неукротимое желание высиживать? Вы когда-нибудь бились день за днем, пытаясь убедить ее, что ее миссия — поставлять яйца к вашему столу, а не сидеть весь день на дверной ручке, пытаясь высидеть выводок входных дверей?

Вильям II Рут из наших мест, который изучил курицу как в ее домашней жизни, так и в объятиях смерти, нашел аргумент, на который обычная курица обратит больше внимания, чем на любой другой, обнаруженный им в своих исследованиях.

Он говорит, что современная курица игнорирует почти все, когда ей в голову приходит мысль, что она призвана к высиживанию. Вы можете поливать ее из садового шланга, или бросать в нее старые зонтики, или менять ее гнездо, но для твердой и упрямой курицы это не имеет значения. Вы можете забрать яйца из гнезда и положить вместо них породистого бульдога или гнездо свежеотложенных шмелей, и она будет высиживать их так же усердно, как и раньше.

Курица Вильяма Г. Рута проявила некоторые признаки этой мании, поэтому он вынул яйца и позволил ей немного посидеть на конных граблях, чтобы она могла постепенно отвыкнуть и не повредиться рассудком. Затем он попробовал заставить ее высиживать четырехзубые вилы, и в конце концов ее вкус настолько испортился, что она взялась за контракт на снабжение страны турнюрами, высиживая старую юбку на обручах, которая пришла в негодность.

Затем мистер Рут провел эксперимент. Мы были одним из членов совета ученых, которые помогали в консультации. Владелец курицы взял полоску красной фланели и привязал ее ей к хвосту.

Курица, казалось, была раздражена, как только обнаружила это. Ни одна курица не хочет, чтобы на ее организме висел кушак, который не подходит к ее цвету лица. Курица цвета морского ковра с красным фланелевым полонезом не кажется гармоничной, и она осознает это так же хорошо, как и кто угодно другой.

Та курица, казалось, внезапно вспомнила о чем-то, что ускользнуло от ее внимания раньше, и поэтому она ушла.

Сначала она делала шаги примерно по девять футов, а затем набирала скорость по мере продвижения. Когда она ударилась носом об угол конюшни, она изменила свое мнение о направлении. Она немного скорректировала курс, но продолжила свой стремительный стиль движения.

Ее глаза начали выглядеть дикими. Казалось, она теряет рассудок. Вскоре она дошла до того, что перестала узнавать лица своих друзей. Она прошла мимо мистера Рута, не будучи в состоянии отличить его от совершенно незнакомого человека.

Эти странные движения продолжались весь день, пока курица не настолько утомилась, что залезла в кусок старой печной трубы, и комитет удалился для подготовки отчета.

По мнению прессы, это триумф гения в курином хозяйстве. Это не сурово, хотя и тонко, в своем лечении, и хотя это, конечно, временно раздражает и обескураживает курицу, это благотворно по результатам, и в то же время это доставляет приятный маленький утренник для зрителей. Мы говорим тем, у кого в эти долгие дни время тянется медленно, что нет ничего, что так успокаивает взъерошенный ум и наполняет душу радостным трепетом удовольствия, как хаотичные движения украшенной курицы. Это, может быть, и не высокий порядок наслаждения, но это доставляет много смеха поверхностному взгляду тех, кто не очень искушен и кто смеется над вещами, а потом обдумывает их уместность.

СЛУЧАЙ НА ФРОНТИРЕ.

Бедствие — это имя человека, который живет в золотом лагере Камминс-Сити. У него есть другое имя, но никто, кажется, не знает, какое. Оно было как-то оторвано от обертки, поэтому парни называют его Бедствием.

Он человек своеобразного ума и склада. Самая заметная черта Бедствия — его суеверный страх перед мышечной активностью. Некоторые люди не берутся ни за какое дело в пятницу. Бедствие — еще большая жертва этого смутного суеверия, и он боится начинать работу в любой день недели, опасаясь, что с ним может случиться какая-нибудь беда.

Прошлой весной у него были небольшие семейные неприятности, и его жена пожаловалась, что Бедствие избил ее старой лопатой с длинной ручкой, пытаясь убедить ее в какой-то своей заумной теории.

Свидетельства, казалось, были скорее против Бедствия, и шахтеры сказали ему, что как только они немного справятся с наплывом дел и у них будет досуг, им придется его повесить.

Они надеялись, что он воспользуется спешкой в делах и уедет, потому что не хотели вешать его так рано в сезоне. Но Бедствие не уехал. Он остался, потому что остаться было легче, чем уйти. Он, конечно, не жаждал известности быть первым повешенным в молодом лагере, но вместо того, чтобы сниматься с места и уезжать из места, где было так много приятных ассоциаций, он решил остаться и встретить смерть спокойно в любой форме, в какой она могла прийти.

Однажды вечером, после того как работа была закончена и парни поужинали, один из них предложил, что было бы хорошее время повесить Бедствие. Поэтому они привели все в готовность и отправились к мосту через Большой Ларами.

Бедствие был с ними. Они подготовили все к началу упражнения, а затем спросили жертву, есть ли ему что сказать. Он немного ослабил веревку на шее одной рукой, чтобы говорить свободнее, а другой придерживая штаны, сказал:

«Джентльмены конвента, я призываю вас в свидетели, что эта публичная демонстрация в отношении меня совершенно не была мною напрошена. Я никогда не искал известности.

«Плестись в относительной безвестности — для меня вполне достаточно. Это первый раз, когда я обращаюсь к аудитории. Вот почему я смущен и чувствую себя неловко.

«Вы привели меня сюда, чтобы повесить, потому что я кажусь суровым и строгим со своей женой. Вы вторглись в священное присутствие моей домашней жизни и взяли на себя прерогативу подрывать мою домашнюю дисциплину.

«Хорошо. Я не хочу жить, пока мой авторитет ставится под сомнение. Вы уже превратили мою покорную жену в высокомерную и самоуверенную женщину.

«Вчера я сказал ей пойти и смазать повозку, а она выпрямилась во весь рост и сказала мне смазать ее самому.

«Я всегда был добр и внимателен к ней. Когда ей приходилось идти в ущелье зимой за дровами, мое пальто защищало ее от бури, пока я сидел в хижине долгие часы. Я мог бы назвать другие примеры бескорыстия с моей стороны, но не буду отнимать ваше время.

«Она использует мой курительный табак и пинает мои позвонки в мою шляпу в самые неожиданные моменты. Она больше не любит меня, и жизнь для меня — лишь пустая насмешка.

«Смерть с ее широкой пустыней вечного спокойствия и ее бескрайним морем покоя — радостное облегчение для меня. Я ухожу, но оставляю среди вас прыткую и дееспособную вдову, которая заставит Рим выть. Я завещаю ее этому лагерю. Она ваша, джентльмены. Это все, что я могу дать, но, отдавая ее вам, я чувствую, что моя безвременная кончина всегда будет рассматриваться в этом ущелье как ужасное бедствие.

«Настанет день, когда вы оглянетесь на эту ужасную ночь и пожалеете, что я снова жив; но будет слишком поздно. Я буду далеко. Моя душа будет в стране, куда никогда не могут войти семейные неурядицы и холодные ноги.

«Похороните меня у подножия Винегар-Хилл, где тетерев и пушистый шмель могут резвиться над моей скромной могилой».

Когда Бедствие закончил, был созван импровизированный кокус, и когда он был закрыт, Бедствие отправился домой в свою хижину, чтобы удивить жену. Она не полностью оправилась от удивления, когда мы сдаем номер в печать.

РАСПРОДАЖА ЛИТЕРАТУРНЫХ ДРАГОЦЕННОСТЕЙ В СВЯЗИ С БАНКРОТСТВОМ.

РЕДАКЦИЯ «МОРМАН БАЗУ».

Маленькие мальчики, от которых учителя требуют писать сочинения в школе, могут сэкономить много ненужного беспокойства и тревоги, обратившись к редактору этой газеты и просмотрев праздничный запас подержанных стихов и эссе. Дебатные клубы и юношеские лицеи снабжаются с большой скидкой. Ниже приведено несколько подборок с ценами:

«Старость», стихотворение, написанное красными чернилами, цена десять центов. «Собака», белый стих, написанный на писчей бумаге твердым карандашом, пять центов. «Кто будет любить меня все это время?», рассказ, цена три цента за фунт. «Держи меня в своих чистых белых руках», песня и танец от автора «Прекрасного снега», цена очень разумная; это должно быть продано. «Она больше не моя, и я не ее», или печальная история двух разорванных сердец; еловая смолка и лакрица принимаются в обмен на это произведение. «Бог: Его атрибуты и особенности», будет продано по полтора цента за фунт или обменяно на жестяной ковшик для редакции. Загляните к нам, прежде чем покупать в другом месте.

Имеющийся запас должен быть распродан, чтобы освободить место для нового запаса од и сонетов о весне, а также вкладов о «фиалке» и «прыгающем ягненке».

СОВЕТЫ ПО НАПИСАНИЮ ПИСЕМ.

Аккуратный и красивый почерк очень желателен в деловой переписке, но важнее всего, чтобы вы не писали слово «Бог» с маленькой буквы, а «треска» — через «к». Декоративный почерк — это хорошо, но он не снимет проклятия, если вы не знаете, как писать слова. Прочитайте свое письмо внимательно после того, как написали его, если можете; если нет — отправьте его с извинениями по поводу спешки в делах. При заказе товаров указывайте, переведете ли вы деньги в ближайшее время или счет следует поместить в холодильник.

ВНЕЗАПНАЯ СЛАВА.

Человек работает двадцать лет, чтобы стать известным как ученый, газетчик и джентльмен, в то время как неграмотный убийца в одночасье обретает известность, а вдова его жертвы не может даже получить страховку жизни. Эти вещи делают людей мизантропами и упорными в их вере в ад.

АНГЛИЙСКАЯ ШУТКА.

Среднестатистическая английская шутка имеет свои особенности. Своего рода мягкая дистанция. Некое приглушенное нежелание. Застенчивая и робкая, но доверчивая, хотя и мимолетная неосязаемость, которая мягко задерживается в спокойном воздухе и убаюкивает уставшие чувства в мечтательный покой, подобно приглушенному ропоту охрипшего осла в девяти милях вверх по ущелью.

Должно быть, он настоящий ожесточенный негодяй, кто не почувствовал, как его грудь вздымается, а обжигающая слеза катится по его изборожденной щеке после того, как он прочитал английскую шутку. Не может быть надежды для человека, которого не тронула нежная, умоляющая, но всемогущая печаль, воплощенная в юмористическом абзаце истинного англичанина.

 Bill Nye's Chestnuts Old and New, by Bill Nye

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back