Перепечатано с издания W. Thacker & Co. 1897 года Дэвидом Прайсом, email ccx074@pglaf.org

За бунгало

Автор: EHA, автор книг «Племена на моей границе» и «Натуралист в дозоре»

 

Иллюстрации Ф. К. Макрея

 

 

Шестое издание

 

 

ЛОНДОН: W. Thacker & Co., 2, Creed Lane, E.C. КАЛЬКУТТА: THACKER, SPINK & CO. 1897

[Все права защищены]

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Эти очерки были опубликованы в «Таймс оф Индиа» и, разумеется, предназначались для Бомбейского президентства; однако индийский «nowker» (слуга) проявляет практически одни и те же черты, где бы он ни встретился и под каким бы именем ни был известен.

Наем боя.

Растянувшись во весь свой шестифутовый рост в просторном кресле, пребывая в состоянии абсолютного душевного и телесного покоя, умиротворенный чашкой чая, которую мне подал Канджи, утешенный домашними туфлями, в которые он обул мои ноги вместо тяжелых сапог, что он расшнуровал и унес, чувствуя благорасположение ко всему человечеству — именно с этой позиции я начал созерцать «боя».

Какое удивительное создание природы он представляет собой в этой нашей полузрелой цивилизации, которая лишь рассеивает наши силы, множа потребности, и не делает нас ни на йоту счастливее, чем мы были до того, как их обнаружили! Кажется, у него есть природная склонность угадывать или даже изобретать ваши желания и удовлетворять их прежде, чем вы сами их осознаете. Пока он рядом, вас не тревожит никакая мелочь. Становится возможным мыслить масштабно. У «великодушного Энея» наверняка был превосходный бой. Какова история боя? Как и где он появился? Каково происхождение его названия? Я слышал, что его возводят к хиндустанскому слову «bhai» — брат, но обычное отношение англо-индийца к своим домашним слугам не дает достаточных оснований для этого. Я склоняюсь к мысли, что это слово гибридного происхождения, имеющее корни в «bhoee» (носильщик) и заимствующее более нежные оттенки своего значения из английского слова, на которое оно похоже. К этому, несомненно, отчасти можно отнести склонность хозяина всегда рассматривать своего боя как «in statu pupillari» (в положении подопечного). Возможно, он заходит слишком далеко в этом взгляде на отношения, но бой, с другой стороны, радостно воспринимает его как «in loco parentis» (в положении родителя) и принимает от него многое, чего не потерпел бы от чужака. Подзатыльник от хозяина (данный в правильном духе) возвышает его достоинство, но тот же жест от гостя в доме ранит его ужасно. Он протестует, что это «не по правилам». И в этом счастливом духе сыновней почтительности он будет жить, пока его волосы не поседеют, рука не начнет дрожать, зубы не выпадут, а служба не сменится поклонением — «dulia» (почитание) перейдет в «latria» (обожание), и самым почитаемым идолом среди его «penates» (домашних богов) станет фотография покойного хозяина. Со слезой в тусклом старческом глазу он достает ее из святилища и разворачивает красный платок, в который она завернута, рассказывая о добродетелях великого и доброго человека. Он говорит, что в наши дни таких хозяев больше нет, и когда вы отвечаете, что нет и таких слуг, он не противоречит вам. Тем не менее, он мог быть отъявленным молодым негодяем, когда начал жизнь в качестве мальчика при собаках пятьдесят пять лет назад, и, с другой стороны, не так уж невозможно, как кажется, что сорванец, для которого вы держите ротанг на вешалке для шляп, может превратиться в весьма почтенного и надежного старика, по крайней мере, если ему посчастливится обосноваться у хорошего хозяина; ибо бой часто является отражением своего господина. Часто, но не всегда. Кое-что зависит от качества материала. Есть бои и бои. Есть такой бой, с которым, когда он у вас появляется, ничего не остается, кроме как уволить его, и это потеря не только для него, но и для вас, ибо каждое увольнение ослабляет вашу позицию. Человек, который легко расстается со своими слугами, никогда не будет иметь слугу, которого стоит удерживать. На утреннем совещании на базаре, где хозяев обсуждают за успокаивающим «beeree» (самокруткой), никто не занимает столь низкого места, как сахиб, у которого сменилось одиннадцать батлеров за двенадцать месяцев. Только бездельники пойдут к нему на службу, и он должен платить даже им щедро. Поверьте мне, репутация того, что ваша служба постоянна, подобно службе при «Sircar» (правительстве), стоит многих рупий в месяц в Индии.

Таким образом, наем первого боя — это важный кризис, чреватый либо сытым довольством и хорошим пищеварением, либо беспокойством, отвлечением внимания, дурным нравом и подорванным здоровьем. Но, к сожалению, мы подходим к этой эпохе в состоянии первозданного невежества. Нет даже никакого руководства или справочника по боям, к которому мы могли бы обратиться. «Гриффин» (новичок), проживший в Индии всего неделю, должен сам выбирать не из дюжины экземпляров, а из дюжины типов, все из которых странны и каждый отличается от другого одеждой, цветом лица, манерами и даже языком. Как только становится известно, что новому сахибу из Англии нужен бой, начинается «levée» (прием). Сначала вас посещает персона внушительной наружности. Его широкое и исполненное достоинства лицо украшено седыми, аккуратно подстриженными бакенбардами. На его тюрбане нет недостатка в золотых нитях, широкий «cumberbund» (кушак) охватывает его дородную фигуру, и он носит парусиновые туфли. Свою трость он оставил у дверей. Его рекомендации безупречны, в основном подписаны секретарями офицерских столовых; и он фамильярно, на хорошем английском языке, рассуждает о членах Совета. Все более чем удовлетворительно, и вы робко спрашиваете, на какую зарплату он рассчитывает. Он отвечает, что это зависит от вашей милости: на последнем месте он получал 35 рупий в месяц и пони, чтобы ездить на базар. Ситуация теперь очень неловкая. Дело не только в том, что вы чувствуете, что находитесь в присутствии человека, превосходящего вас, но и в том, что вы знаете: он сам это чувствует. Безусловно, лучший выход из положения — принять свое относительное положение и мягко сказать ему, что когда вы станете комиссаром-сахибом или главнокомандующим, он будет вашим главным батлером. Он поймет вас и удалится с вежливым заверением, что этот день не за горами.

Как только результат этого интервью становится известен, свои услуги предлагает человек с очень темным цветом лица. У него нет туфель или кушака, но его куртка ослепительно белая. Его рекомендации превосходны, но подписаны лицами, которых вы не встречали и о которых не слышали. Все они характеризуют его как очень трудолюбивого, а некоторые говорят, что он честен. Его безупречная одежда расположит вас к нему, если вы не поймете ее истинного значения. А оно в том, что ему пришлось идти к «dhobie» (прачке), чтобы привести себя в порядок перед тем, как предстать перед вами. Ожидания этого человека относительно зарплаты весьма скромны, и вы рискуете нанять его, если только батлер отеля не воспользуется случаем, чтобы серьезно предупредить вас: «Этот человек не слуга джентльмена, сэр! Это слуга солдата!» По правде говоря, мы занимаем в Индии двойственное социальное положение: то, которое принадлежит нам среди наших друзей, и то, которое принадлежит нам на базаре, в отеле или за обеденным столом благодаря нашим слугам. Первое касается нашей гордости, но второе касается нашего комфорта. Поэтому выбирайте по своему вкусу личных друзей и компаньонов, но что касается ваших слуг, держите планку.

Следующий, кто предложит себя, вероятно, будет гоанского типа. Он приходит в черном пиджаке, с брюками из клетчатой тюремной ткани и снимает шляпу прямо перед тем, как войти в ворота. Говорят, что он полковник милиции Гоа, но угадать его звание невозможно, так как в Бомбее он всегда носит «muftie» (гражданское платье). Он называет себя просто мистер Керобино Флориано де Браганза. Его рекомендации превосходны; в нескольких из них сказано, что он хороший портной, что для холостяка является рекомендацией; и его ожидания относительно жалованья не чрезмерны. Единственное подозрительное обстоятельство — то, что его услуги неоднократно внезапно прекращались без видимой причины. Он не проливает свет на это обстоятельство, когда вы спрашиваете его, но более тщательное изучение его сертификатов выявит тот факт, что праздничный сезон Рождества имеет для него некий роковой характер.

Когда он удалится, вас может посетить статный старый последователь Пророка. Он одет в безупречно белое, с белым тюрбаном и белым кушаком; его борода была бы такой же белой, если бы он не выкрасил ее в насыщенный оранжевый цвет. Он также не раз внезапно терял место, а в последний раз — без рекомендательного письма. Когда вы спрашиваете его о причине этого, он с некоторым кратким достоинством объясняет на хорошем хиндустани, что между ним и одним из других слуг возник «tukrar» (разногласие), в котором его хозяин принял сторону другого, и, поскольку была затронута его «abroo» (честь), он уволился. Он не говорит вам, что упомянутый «tukrar» закончился тем, что он преследовал повара по всему компаунду с кухонным ножом в руке, после чего ворвался к хозяйке дома, жестикулируя тем же оружием, и в пылу сообщил ей, что готов перерезать горло всем слугам, если того требует честь.

Если никто из предыдущих вас не устраивает, вам предложат несколько разновидностей суратского племени, желающих поступить к вам на службу; приятные на вид, чистоплотные люди со светлой кожей. Обязательно найдется несчастный, чей дом сгорел дотла два месяца назад, и в тот раз он потерял все, что имел, включая, конечно, все свои ценные рекомендации. Другой пришлет подборку документов, датированных еще смутным временем мятежа. Из них будет следовать, что он служил практически в любом качестве и может взяться за что угодно, особенно хорош с детьми, отлично готовит и в совершенстве знает английский, дважды бывав в Англии со своим хозяином. Когда этого желанного человека вызывают к вам, вы не можете не удивиться тому, как легко возраст обходится с ним; он выглядит на двадцать пять. Что касается его знания английского, то оно должно быть скрытым, ибо для целей общения он всегда переходит на свой родной язык. Вы опрометчиво обвиняете его в том, что он украл свои рекомендации, но он с негодованием отвергает это предположение. Однако вы находите несоответствие в имени и продолжаете настаивать, после чего он отступает от своей первой позиции, признавая, что бумаги, хотя и принадлежат ему по праву, были заработаны его отцом. Он, кажется, не думает, что это сильно умаляет их ценность. Придут и другие, с менее выраженными характеристиками, а потому более озадачивающие. Будет и мадрасец со своим сферическим тюрбаном и удивительным владением разговорным английским; предполагается, что он знает, как приготовить тот загадочный деликатес — «настоящее мадрасское карри». Бенгальские слуги в Бомбее встречаются нечасто, к счастью, ибо они лишь добавили бы недоумения. Чем больше ряд экземпляров, которые вы изучаете, тем труднее решить, кому из них всех вы должны доверить свое счастье. «Характеристики» — это ловушка, ибо хозяин, расставаясь со своим боем, слишком часто оплачивает долги милосердия в его рекомендательном письме; к тому же, благоразумный бой всегда просит прочитать ему свои бумаги и исключает все, что вредит его интересам. Но должны быть признаки, по которым, если бы вы изучили их внимательно, вы могли бы различить скрытые качества боев и разделить их на роды и виды. Предмет ждет своего Линнея. Если я когда-нибудь соберусь для своего «magnum opus» (главного труда), я решил, что это будет «Краткое руководство по классификации индийских боев».

Бой дома.

Ваш бой — это ваш камердинер, ваш батлер, ваш портной, ваш управляющий и генеральный агент, ваш переводчик или восточный толмач и ваш казначей. Вступая в исполнение своих обязанностей, он прежде всего, ненавязчивым образом, предпринимает шаги, чтобы выяснить размер вашего дохода, как для того, чтобы знать меру своего достоинства, так и для того, чтобы иметь возможность оценить, сколько вы должны тратить. Это вопрос, который, как он чувствует, касается его официально. Действительно, договоренность, которая лучше всего соответствует его собственному взгляду на свое положение и обязанности, заключается в том, чтобы вы, получая зарплату каждый месяц, полностью передавали ее ему. При такой договоренности он имеет тенденцию богатеть и, как следствие, становиться дородным в фигуре и важным в поведении, в обмен на что он будет управлять всеми вашими делами, не позволяя вам беспокоиться о заботах жизни, удовлетворять все ваши потребности, обеспечивать вас карманными деньгами и поддерживать ваше достоинство во всех случаях. Если у вас недостаточно широкая душа, чтобы согласиться на эту договоренность, он не падает духом. Он по-прежнему будет вашим казначеем, покрывая все ваши мелкие обязательства из собственных средств и приходя вам на помощь, когда вы обнаруживаете, что у вас нет мелочи. Насколько я могу судить, это безошибочный признак действительно почтенного боя — что у него никогда нет недостатка в деньгах. В конце месяца он представляет вам верный отчет о своих расходах, смысл которого заключается просто в том, что, поскольку вы не передали ему свою зарплату в начале месяца, вы должны сделать это сейчас. Q.E.F. (что и требовалось доказать). С этими счетами связана тайна, которую я никогда не мог разгадать. Итоговая сумма всегда, на первый взгляд, чудовищна и невыносима; но когда вы вызываете своего боя и готовитесь разрядить бомбу своего негодования, он лишь невозмутимым тоном спрашивает, какой пункт вы считаете ошибочным, и вы с болезненным осознанием понимаете, что у вас нет никаких аргументов. Во-первых, большинство пунктов слишком незначительны, чтобы позволить значительную экономию. Вы вряд ли можете сделать радикальные сокращения по таким статьям, как: «пуговицы для брюк хозяина, 9 пайсов»; «трамвай для поездки на базар, 1 анна 6 пайсов»; «зерно для воробья» (канареечное семя!) «1 анна 3 пайса»; «придание белизны шляпе хозяина, 5 пайсов». И когда, наконец, вы находите статью, достаточно большую, чтобы за нее ухватиться, невозмутимый человек начинает объяснять, как в случае с этим конкретным пунктом он смог, проявив немного предусмотрительности, сэкономить вам 2 анны и 3 пайса. Я боролся с этими счетами и знаю их. Бесполезно возмущаться. Вы должны просто оплатить счет, и если не хотите другого, вы должны принять решение быть своим собственным казначеем. Вы упадете в глазах своего боя, но из этого не следует, что он покинет вашу службу. Мнение, что каждый туземный слуга делает принципом экономить всю свою зарплату и ежемесячно пересылать ее в Гоа или Наусари, является одним из древних мифов англо-индийцев. Я не хочу сказать, что если вы поощрите своего боя делать это, он откажется; напротив, ему это нравится. Но обычный бой, я полагаю, не является жертвой амбиций, и если он может найти службу по душе, легко примиряется с тем, чтобы жить на свою зарплату, или, как он выражается в практическом духе восточных образов, «поедать» ее. Условия, которые он ценит, по-видимому, таковы: постоянство, уважительное обращение, отсутствие пинков, подзатыльников и оскорблений, особенно на его родном языке, и, прежде всего, тихая жизнь без «kitkit», что можно вульгарно перевести как «ворчание». Он рассматривает свою ситуацию в отношении этих условий, он учитывает также свою плату и перспективу несправедливых доходов, с судебным умом он взвешивает одно против другого, и если он терпеливо продолжает работать, то это потому, что баланс в его пользу. Я убежден, что аксиомой домашней экономики в Индии является то, что обращение, которое вы оказываете своему бою, имеет определенную денежную стоимость. Плохое обращение с ним — это роскошь, как и любая другая, оплачиваемая теми, кто ею наслаждается, и недоступная иначе.

Есть еще одна вещь, на которую он направляет свое детское сердце. Ему нравится служба у хозяина, который в некотором роде «burra saheb» (большой человек). Он по натуре герой-поклонник — и хозяин является его естественным героем. Поговорка о том, что никто не является героем для своего камердинера, здесь не применима. В Индии, если вы не герой для своего собственного боя, я бы сказал, не желая быть неприятным, что вероятности против того, что вы будете героем для кого-либо еще. Нам, с нашими понятиями, очень трудно проникнуть в прекрасную идею боя об отношениях, которые существуют между ним и хозяином. Чтобы вообще понять это, мы должны осознать, что ни одна тень радикализма никогда не пересекала его социальную теорию. «Свобода, Равенство и Братство» — это чудовищная концепция, к которой он не открыл бы свой разум, даже если бы мог. Он видит, что мир содержит хозяев и слуг, и не сомневается, что первые были предоставлены для удобства вторых. Поскольку судьба сделала его слугой, его хозяин — это фундамент, на котором он стоит. Все, следовательно, что относится к благополучию и особенно к репутации его хозяина, является его личным делом. «Per contra» (напротив), он не забывает, что он — украшение своего хозяина. У меня однажды был бой, которого я держал главным образом как диковинку, ибо я полагаю, что у него была самая маленькая взрослая человеческая голова в языческом мире. Однажды он предстал передо мной с этим крошечным органом, увенчанным великолепным тюрбаном из пурпура и золота, который, как он сообщил мне, стоил около месячного жалованья. Теперь я знал, что его мозг никогда не был способен к управлению его собственными делами, так что он всегда был в денежных затруднениях, но он предвосхитил мое любопытство, сообщив, что добыл необходимые средства, заложив браслеты своей жены. Бездумно я упрекнул его, и тогда я увидел, как на его лице появилось горькое выражение человека, который встретил отпор, когда искал сочувствия. Принимая свою самую гордую позу, он воскликнул: «Сахиб, разве это не для вашей славы? Когда незнакомцы увидят меня, разве они не спросят: «Чей это слуга?» Живя всегда под влиянием этого духа, бой никогда не упускает возможности подчеркнуть вашу важность и свою собственную как вашего представителя. Когда вы останавливаетесь у друзей, он уведомляет батлера о ваших вкусах. Если к завтраку подают чай, он требует кофе или какао; если открывают джем, он попытается настоять на мармеладе. В отеле он заказывает особые блюда. Когда вы покупаете лошадь или экипаж, он обнаруживает в них дефекты и радуется, если может убедить вас вернуть их и показать людям, что вас нельзя обмануть или водить за нос. Он любит заставлять кредиторов и мелких людей ждать у дверей, пока вам не будет угодно их принять. Но справедливости ради стоит сказать, что это будет ваша собственная вина, если эта склонность не будет смягчена чем-то вроде более чистого чувства, своего рода сыновнего уважения и даже почтения — если почтение вообще возможно — под влиянием которого он будет проявлять добрый интерес к вашему здоровью и комфорту. Когда ваша жена в отъезде, он, кажется, чувствует особую ответственность, и бой моего друга, предупреждая своего хозяина против нездорового лакомства, подкреплял свои слова мягким увещеванием: «Миссис никогда не разрешает, сэр».

Именно этот способ восприятия себя и своего хозяина делает боя в целом таким верным слугой; но у него часто есть своего рода ложная совесть, растущая из нежной гордости, с которой он лелеет свое доброе имя, так что вы не погрешите против истины, сказав, что он строго честен. Правдивость — это пункт, в котором он наиболее слаб, но даже в этом есть исключения. Мой последний бой был удивительно щепетилен в отношении правды и редко лгал, даже чтобы защитить себя от обвинений, хотя он делал это, чтобы втянуть «hamal» (слугу) в неприятности.

С сожалением должен сказать, что у боя есть недостатки. Его память — чудо; но как-то раз, когда вы обедаете в клубе, он красиво раскладывает вашу одежду без воротничка. Он отправляет вас на экскурсию в Матеран и упаковывает ваш ящик своим аккуратным способом; но вместо того, чтобы положить один полный комплект для сна, он кладет верхние части двух, без нижних и более необходимых частей. Раздражает обнаружить, когда вы одеваетесь в спешке, что он вставил ваши запонки в верхний клапан манишки вашей рубашки; но я не уверен, не испытывает ли ваше терпение больше, когда вы обнаруживаете, чистя зубы, что он пополнил вашу коробку с зубным порошком из бутылки микстуры Грегори. Но день стирки — это его возможность. Сначала он сдает грязную одежду по счету, ныряя в каждый карман, чтобы увидеть, не оставили ли вы в нем рупии; но он отправляет комплект запонок в стирку. Затем он садится выполнять ремонт. У него рядом ассорти пакетов с металлическими и хлопчатобумажными пуговицами, из которых он берет наугад. Он заканчивает вашими носками, которые он искусно штопает белыми нитками, и созерцает пестрый эффект с большим удовлетворением; после чего он складывает их в маленькие шарики, каждый из которых содержит пару разных цветов. Наконец, он разложит всю чистую одежду в ящике по своему собственному принципу, эффект которого найдет свое окончательное развитие в вашем настроении, когда вы в спешке пойдете за носовым платком. Я подозреваю, что часто есть объяснение этим вещам, о которых мы не думаем. У бедного боя есть другие вещи на уме, кроме вашей одежды. У него есть жена, или две, и дети, и они не с ним. Его ребенок заболевает и умирает, или его жена убегает с кем-то другим и уносит все украшения, в которые он вложил свои сбережения; но он молча занимается своей работой, и мы только замечаем, что он был необычно глуп последние несколько дней.

Вот и все о бое в целом. Что касается вашего собственного конкретного боя, он должен быть очень исключительным экземпляром, если он уже давно не убедил вас в том, что, хотя бои в целом — это мошенническая компания, вам исключительно повезло с вашим.

Бой при собаках.

В Бомбее недостаточно обзавестись боем: ваша собака тоже требует боя. Я всегда испытывал интерес к бойкой маленькой расе бомбейских собачьих боев. Как корпус, они продолжают существовать с небольшими изменениями из года в год, но индивидуально они недолговечны, и естественно возникает вопрос: что становится со всеми ними, когда они перерастают свое собачье боевство? Из тех наблюдений, которые я смог сделать, я полагаю, что собачий бой — это не вид сам по себе, а представляет собой раннюю, или личиночную, стадию нескольких разновидностей домашних слуг. Чистенький маленький человечек в аккуратной куртке из ситца и красной бархатной шапочке — это юный батлер; в то время как другой, которого ничто не может заставить содержать себя в чистоте, вероятно, если бы вы его вырастили, превратился бы в «ghorawalla» (конюха). Есть и другие, по внешнему виду промежуточные, которые являются потомством «hamals» (слуг) и «mussals» (факельщиков). Они на более поздней стадии становятся «coolies» (носильщиками), ходя на базар по утрам, принося лед и содовую воду и так далее, пока они сами не созреют до «hamals» и «mussals». Как и все личинки, собачьи бои едят прожорливо и быстро растут. Вы нанимаете маленького парня около локтя высотой, и некоторое время он, кажется, совсем не меняется; затем однажды утром вы замечаете, что его ноги вылезли на пол-ярда или больше из его панталон, и вскоре ваш яркий маленький паж — это нескладный, длинноногий олух, который приходит просить отпуск, чтобы он мог поехать в свою страну и жениться. Если вы не дадите его, он возьмет его сам, и, несомненно, вы хорошо избавились от него, ибо интеллект у этих людей созревает около четырнадцати или пятнадцати лет, а после этого способность учиться чему-то новому прекращается, и общий интеллект снижается. Во всяком случае, когда ваш мальчик начинает расти длинным и тощим, его дни в качестве собачьего боя закончены. Он пройдет через стадию куколки в своей стране или где-то еще, и через некоторое время появится в своей зрелой форме, в которой он все еще будет помнить вас и «salaam» (приветствовать) вас, когда встретит на дороге. Если он покинул вашу службу в позоре, он тем более пунктуален в соблюдении этой церемонии, которая является не выражением благодарности, а просто утверждением его права на публичное признание с вашей стороны, как того, кто имел честь есть вашу соль. Я уверен, что восточный «salaam» — это по существу требование, а не дань уважения. По этой причине ваши посыльные, когда они стоят в очереди, чтобы встретить вас у двери вашего офиса, очень осторожны, чтобы не «salaam» всем сразу, чтобы вы не подумали, что одного беспорядочного признания достаточно для всех. Хавильдар, или наик, как это его право, салютует первым, а затем остальные следуют с достаточным интервалом, чтобы позволить вам признать каждого отдельно. Я встречал некоторых людей с такими величественными душами, что они не снизошли бы до того, чтобы признать приветствия слуг; но вы ничего не выигрываете от такой гордости в Индии. Они только делают вывод, что вы не «asl» (настоящий), или прирожденный, сахиб, и радуются, что, во всяком случае, вы не можете отнять у них право оказывать вам почтение. И вы не можете. Ваш самый «bhunghie» (мусорщик) делает вам помпезный поклон в общественных местах, и у вас нет никакой защиты.

Основные обязанности собачьего боя — кормить, ухаживать и мыть своего подопечного, а также выводить его на прогулку утром и вечером; но он активен и очень проницателен, и многие другие обязанности ложатся на него естественно. Кажется тяжелым, что он попадает под ярмо так рано, но мы не должны подходить к таким предметам с западными идеями. Буйный дух мальчишества не является коренным для этой страны, и у собачьего боя нет ничего из этого. Он никогда не делает озорства ради озорства; он не грабит птичье гнездо; он не чувствует импульса подшутить над полицейским. Мраморные шарики — его главное времяпрепровождение. Он прижимает большой палец левой руки к земле и выпускает свою биту с кончика второго пальца, сгибая его назад, пока он не коснется тыльной стороны ладони, а затем отпуская его, как стальную пружину. Затем он следует на четвереньках, с действием муссонной лягушки в погоне за беглым муравьем. Но свобода и гордость независимого положения с лихвой компенсируют любому высокодуховному собачьему бою потерю его немногих развлечений.

Я сказал, что собачий бой никогда не делает озорства ради него самого. Он так же охотно делал бы свою работу ради нее самой. Мотива недостаточно. Вы не найдете его отказывающимся делать какое-либо озорство, которое ведет к его собственной выгоде. Я скорблю, говоря это, ибо у меня есть склонности к собачьему бою, но в нем есть жилка неискушенной порочности, которая исходит из скалы его природы, как чистый источник, который никакие волнения совести или стыда не сделали мутным. Его лицо, оно простое и детское, и у него самый невинный взгляд, но он говорит любую ложь, которую требует случай, со свободой от смущения, которая в более позднем возрасте будет для него невозможна. Он также стоит на своем под любым огнем перекрестного допроса. Ротанг выбил бы его, но, к сожалению, его простодушное лицо слишком часто защищает его от этого ищущего и полезного инструмента. Когда его посылают за наемным багги и он возвращается через полчаса с озадаченным лицом, говоря, что нигде нельзя достать, кто бы заподозрил, что он проводил аукцион на ближайшей стоянке, останавливаясь на щедрости и богатстве своего хозяина и расстоянии, на которое его дела в то утро его уведут, и что, когда он обнаружил, что никто не хочет торговаться до его резерва, он остался тверд и ушел. Возможно, я кажусь суровым к собачьему бою, но мой опыт не был счастливым. Мой первый казался средним экземпляром, умеренно чистым и хорошо воспитанным; но он не был удовлетворен своей зарплатой. Он уверял меня, что ее не хватает, чтобы наполнить его желудок. Я сказал ему, что думаю, что обязанностью его отца было бы еще несколько лет кормить и одевать его, но его молодое лицо стало очень грустным, и он ответил мягко: «У меня нет отца». Поэтому я сжалился над ним и повысил его плату, в то же время уверяя его, что, если он будет вести себя хорошо, я позабочусь о нем. Его главной обязанностью было выводить верного Хабши на прогулку утром и вечером, и когда он возвращался, он рассказывал мне, куда он ходил и как он избегал общения с другими собачьими боями и их собаками. Когда дела шли таким удовлетворительным образом некоторое время, я случайно совершил необычную прогулку однажды вечером, и я внезапно наткнулся на компанию очень живых маленьких мальчиков, занятых самой захватывающей игрой. Их крики и смех смешивались с жалобными воями дюжины собак, которые были тесно прикованы в длинный ряд к перилам, и среди них я без труда узнал своего Хабши. Достаточно сказать, что мой собачий бой вернулся на следующий день к своему отцу, который оказался на службе по соседству. Его сменил бойкий маленький парень, хорошо одетый и безупречно чистый, но совсем выше своей профессии. Казалось абсурдным ожидать, что он будет мыть собаку, поэтому, после кончины его бабушки или по другому подходящему случаю, он покинул меня, чтобы найти более подходящую службу в другом месте в качестве одевающего боя. Моим следующим был благотворительный мальчик, сын древнего «ghorawalla» (конюха). Его отец был верным слугой, и что касается домашней дисциплины, никто не мог сказать, что он жалел розги и портил ребенка. Напротив, как Шелли, я думаю, выражается,

«Он испортил розгу и не пожалел ребенка».

Но если мой последний бой был выше своей работы, этот оказался ниже ее. Вы не могли бы легко продезинфицировать любую собаку, которую ему разрешили трогать. Я пытался вылечить его, но ничто, кроме кипячения в разбавленной карболовой кислоте, не очистило бы его, и даже тогда эффект, я уверен, был бы только временным. Поэтому он вернулся к своей конюшенной подстилке, и я нанял другого. Это был крепкий маленький человек с прекрасным, честным лицом. У него была примесь негритянской крови, и он носил самый живописный головной убор. На самом деле я чувствовал, что эстетически он поднял тон моего дома. Он был трудолюбив, тоже, и делал все, что ему говорили, так что мне, казалось, нечего было желать теперь, кроме того, чтобы он не состарился слишком скоро. Но, увы! Я отправился на экскурсию однажды ночью, оставив его присматривать за моими птицами. Он обещал заботиться о них верно, и, проводив меня, отправился на свою собственную экскурсию, с которой он не вернулся до трех часов следующего дня. Я прибыл в тот же момент, и он увидел меня. Быстро, как мысль, он помчался наверх, распахнул окна и начал сдергивать чехлы с птичьих клеток; но я вошел до того, как операция могла быть закончена. В интересах общественной морали я счел лучшим выдворить его из помещения, прежде чем у него было время придумать ложь. Около недели спустя я получил петицию, подписанную его знаком, перечисляющую его верные услуги, выражающую его удивление и сожаление по поводу внезапного и неспровоцированного способа, которым я уволил его, и намекающую, что какой-то враг или соперник отравил мой благожелательный ум против него. Он закончил тем, что потребовал удовлетворения. Интересно, что стало с ним с тех пор.

Я сказал, что в собачьем бое есть жилка порочности, но должна быть компенсирующая жилка достоинства какого-то рода, Ормузд, который в конце концов часто торжествует над Ариманом. Влияния, среди которых он развивается, мало что делают для него. Дома он, безусловно, подвержен определенной суровой дисциплине; его мать бросает в него камни, когда она сердится, а его отец, когда может поймать его, дает ему дубинку, которую нужно запомнить. Но когда он покидает родительский кров, он проходит через все это и остается сам по себе. Некоторые хозяева относятся к нему в родительском духе и наказывают его, когда он заслуживает этого, а бой тиранит его и крутит ему ухо, но в целом он растет, как растет дерево. И все же как часто он созревает в самого почтенного и надежного человека!

Ghorawalla, или Syce.

Бой для себя, бой для вашей собаки, затем человек для вашей лошади; это обычный порядок неприятностей. Конечно, сама лошадь предшествует конюху, но тогда я не считаю покупку лошади среди жизненных неприятностей, скорее среди ее роскоши. Она сочетает в себе все тонкие удовольствия от покупок с мутным возбуждением, которое является его собственным. С того момента, как вы впервые начинаете с завтрака на звук копыт и находите благородное животное у двери, выгибающее шею и жующее удила, как будто оно чувствовало гордость нести то другое животное, кривоногое, лживое и совершенно низкое, которое сидит бойко на его спине, до момента, когда вы обходите конюшню для небольшого тихого наслаждения чувством собственности, есть высокий прилив умственного подъема, бегущий через дни. Затем наступает Ghorawalla.

Первым симптомом его является заявка на определенные предметы, которые он утверждает, что абсолютно необходимы, прежде чем он сможет приступить к своим профессиональным обязанностям. Это jhule, baldee, tobra, mora, booroos, bagdoor, agadee, peechadee, curraree, hathalee и т.д. Не очень рационально злиться, ибо большинство предметов, если не все, действительно требуются. Некоторые из них, действительно, являются только веревками, ибо Ghorawalla, или syce, как они называют его на другой стороне Индии, дает каждому кусочку такелажа о своем звере отдельное имя, как моряк описывает такелаж корабля. Но факт остается фактом, что есть что-то особенно раздражающее в этой первой заявке. Возможно, чувствуешь, после покупки и оплаты целой лошади, что ему можно было бы в приличии позволить дышать, прежде чем просить платить снова. Если это так, то чем скорее заблуждение будет рассеяно, тем лучше. У вас никогда не будет передышки от платежей, пока активный syce остается в вашем штате. Вы думаете, что оснастили его всем, что сердце syce может желать, и он уходит, казалось бы, счастливым, и начинает работу сразу, шипя, как двадцать бискобр, когда он бросается на лошадь и работает своими руками от запястья до локтя в ее ребра. Выглядит так, как будто она хотела бы повернуться и взять маленький кусочек из его задних частей своими зубами, но ее нос привязан к крыше конюшни, и ее задние ноги вытянуты и привязаны к колышку позади нее, так что она может только корчиться и культивировать тот приятный нрав, который характеризует так много лошадей в этой стране. И syce счастлив; но его счастье нуждается в постоянном пропитании. На следующее утро он у двери с просьбой об анне, чтобы купить масло. Лошади в этой стране не могут спать без ночного света. Они боятся крыс, я полагаю, как дамы. Однако это небольшое требование; все требования syce малы, так же как комары. На следующий день он снова хочет анну на масло, но это не имеет ничего общего с другим. Вчерашнее было одним сортом масла для горения, это другой сорт масла для чистки удил. Завтра ему потребуется третий сорт масла для смягчения кожаного носового мешка, и масла страны не будут исчерпаны тогда. Среди разнообразных уличных криков Бомбея, человека «I-scream», tala-chavee-walla, botlee-walla, продавцов жирных сладостей и bawlee-sugah, легиона borahs, и того отвратительного маленького беса, который выходит из газетных офисов и ходит по улицам, крича «Telleecram! tellee-c-r-a-a-m!» среди них всех есть один голос, такой пронзительный и такой пробуждающий, где он проникает, что — что я не могу найти подходящего заключения для этого предложения. Кто из нас не вздрогнул от этого пронзительного визга боли, «Nee-ee-ee-ttile!» Ghorawalla следит за ним, и, останавливая добродушную женщину, приводит ее и подает запрос на бутылку масла из копыт, за неимением которого ваша упряжь идет к разрушению. У нее есть вакса, а также масло, но он позовет ее за этим потом. Он никогда не заканчивает две транзакции в один день. Когда он преуспел в доведении вас до такого состояния раздражительности, что небезопасно упоминать деньги в вашем присутствии, он останавливается сразу и меняет тактику. Он приводит лошадь к двери с толстым слоем пыли на седле и ожидает вашего натиска с бесстрашным вопросом: «Может ли седло содержаться в чистоте без мыла?» Я полагаю, придет время, когда он получит каждый предмет, который он может использовать, и естественно надеяться, что он будет тогда обязан покинуть вас. Но это тоже заблуждение. Напротив, его ресурсы только начинают развиваться, когда он получил все, что хочет. Сначала одна из кожаных вещей на задних ногах лошади уступает и должна быть починена, затем веревка изнашивается и должна быть заменена, затем пряжка ослабевает и хочет стежка. Но его главная опора — на уздечке и носовом мешке. Когда они хорошо вошли в использование, на один или другой из них можно рассчитывать, что он уступит примерно каждый второй день, и когда ничего от оригинального предмета не осталось, заплатки, из которых он состоит, продолжают уступать. Каждый ремонт стоит от одного до трех пайсов, и озадачивает концепция, какую выгоду хорошо оплачиваемый конюх может извлечь из того, чтобы быть брокером в таких мелких транзакциях. Но все детали жизни в этой стране микроскопические, не только среди бедных, но среди тех, чей бизнес ведется в лакхах. Мне рассказывали об одном известном, богатом владельце мельницы, который, когда водный брамин на железнодорожной станции снабдил его и всех его сопровождающих питьевой водой, был замечен копающимся в своем поясе и вознаграждающим полезного человека одним медным пайсом. Пайс по текущим курсам обмена стоит около 47/128 фартинга, и поучительно отметить, что чрезвычайная ситуация, когда она пришла, нашла этого Креза обеспеченным такой монетой.

Теперь очевидно, что если syce может вымогать два пайса у вас за ремонт и сделать работу за пять пайсов, один чистый пайс прилипнет к его липкой ладони. Я не утверждаю, что это то, что происходит, ибо я ничего не знаю об этом. Все, что я утверждаю, это то, что нет гипотезы, которая удовлетворительно объяснит все факты, если вы не признаете общий принцип, что syce извлекает выгоду какого-то рода из манипуляции самой маленькой медной монетой. Одно заметное явление, которое этот принцип помогает объяснить, — это беспокойство syce иметь свою лошадь подкованной в установленный срок каждый месяц. Если подковы надеты так отвратительно, что они держатся более месяца, я подозреваю, что он считает профессиональным помочь им отвалиться.

Лошади в этой стране кормятся в основном «gram», cicer arietinum, своего рода горохом, который, при расщеплении, образует dall и может быть сделан в самое питательное и вкусное карри. Ghorawalla признает этот факт. Если он скромен, вы можете быть ничем не мудрее, возможно, ничем не хуже; но если он нет, то его лошадь будет расти худой, в то время как он растет толстым. Как предотвратить этот результат — это действительно главная проблема, которую представляет syce, и многие способы в моде пытаться решить ее. Один способ — иметь лошадь, накормленную в вашем присутствии, вы делаете батлера и наблюдаете, как она ест. Другой — играть на кастовых чувствах syce, оскверняя пищу лошади каким-то образом. Я полагаю, редактор «Aryan Trumpet» считает это нарушением прокламации Королевы, и, в любом случае, это тщетное устройство. Оно может работать с высокомерным Purdaisee, но предположим, ваш Ghorawalla — это Mahar, чья каста на хорошем пути ниже, чем у его лошади? Я не имею ничего общего с любыми из этих устройств. Я устанавливаю договор с моим человеком, неписаные условия которого заключаются в том, что я плачу ему его зарплату и поставляю надлежащее количество провизии, в то время как он, со своей стороны, должен видеть, что его лошадь всегда достаточно толстая, чтобы работать, и он сам достаточно худой, чтобы бегать. Если он не может сделать это, я предлагаю найти кого-то, кто может. Как только он приходит к ясному пониманию этого договора, и особенно его последнего пункта, он доставит мало хлопот. Как некоторое искупление за беспокойство вас так много об экипировке, Ghorawalla очень осторожен, чтобы не беспокоить вас о лошади. Если седло натирает ее, или ее копыто трескается, он подавляет факт и экспериментирует над недугом своими собственными «местными лекарствами», как называл их Бабу. Когда они терпят неудачу, и случай почти вне лечения, он упоминает это случайно, как неудачное обстоятельство, которое пришло к его сведению. Есть несколько вещей, только несколько, которые заставляют меня чувствовать себя убийцей, и это одна из них.

Я не могу найти светлую сторону syce: возможно, я не в настроении видеть ее. Оглядываясь назад по длинной аллее Gunnoos, Tookarams, Raghoos, Mahadoos и других, чьи имена даже потускнели, я различаю только монотонность провокации. Прекрасная фигура старого Bindaram выделяется как исключение, но тогда он был кучером, и кучер — это для Ghorawalla, что сливки для снятого молока. Несмягченный Ghorawalla — это болезненная болезнь, одна из тех форм страдания, которые поднимают вопрос, является ли наша современная цивилизация чем-то иным, чем большой паук, прядущий паутину потребностей и их сопутствующих забот над миром и запутывающий нас всех, чтобы он мог высосать нашу жизненную кровь. В справедливости я признаю, что, как бегун, чистокровный маратхский Ghorawalla не имеет равных в животном мире. Спортивный друг и я однажды участвовали в стипль-чезе с двумя из них. Я был верхом на большой лошади Кейпа, мой друг на жилистой местной породе, а люди на своих собственных надлежащих ногах, любопытно выглядящих конечностях без всякой плоти на них, только блестящая черная кожа, натянутая на кости. Цель была bakshees, двенадцать миль прочь. Земля сначала благоприятствовала им, состоя из рисовых полей, вдоль bunds которых они бежали, как кошки по стене. Затем мы вышли на более открытую местность и хорошо продвинулись вперед, но на последней миле они сделали самый великолепный рывок, который я когда-либо видел, и выиграли сто корпусов.

Справедливости ради стоит сказать, что мы не даем гхоравалле честных условий. Мы делаем его искусственным, одеваем на свой вкус, подгоняем под свои представления, сковываем его изобретательность и подавляем чувства. Гхоравалла в своем естественном состоянии не больше похож на нашего одомашненного Панду, чем дикий осел из Катча на клячу разносчика. Мы хотим, чтобы он был как наша упряжь — простым и практичным, но по натуре он подобен своему национальному конскому снаряжению — декоративен, и если оставить его в покое, он расцветет в красной феске с кисточкой и жилете из зеленого сукна. В таком виде он чувствует себя достойным ухаживать за пегой лошадью, украшенной багряным шелком, с тугим мартингалом из красно-желтого шнура. Он может проявлять интерес к такой лошади и сам обучит ее ходить на задних ногах и бить передними по воздуху или передвигаться королевской иноходью, поднимая обе ноги с одной стороны одновременно, так что тело движется так плавно, будто на колесах, и, выражаясь словами одного моего знакомого брамина, вода в вашем желудке не колышется. Он будет кормить ее шариками из гхи и джаггери, чтобы она стала округлой и лоснящейся, будет массировать ей ноги после тяжелой работы и называть «сынок». Если она непослушна, он накажет ее, ткнув коленом в живот, а если она хорошо себя ведет, он заплетет ей гриву и покрасит кончик хвоста в пурпурный цвет. Эти любящие отношения между ним и его животным распространяются даже на религию, и лошадь наслаждается индуистскими праздниками. Во время Дуссеры она не работает, а приходит к дверям, украшенная гирляндами из бархатцев, и ожидает рупию.

Кучер для гхораваллы — это как сливки для снятого молока, если рассматривать его сущность. Что касается его искусства, то это продукт совершенно чужеродный, и я не проявляю к нему особого интереса. В этой стране существует свое исконное искусство вождения — вождение волов, но это великая тема.

Батлер-сахиб — по-английски, БАТЛЕР.

Некоторые собаки, заслышав скрипку, вынуждены переворачиваться на спину и выть; другие остаются равнодушными к музыке. Так и некоторые люди страдают от любого нарушения симметрии, в то время как другие не способны различить прямую линию. Я принадлежу к первому классу, а мой батлер — ко второму. Он мог накрыть на стол так, что у меня почти сводило шею и, безусловно, выходило из строя настроение, и он не видел, что здесь что-то не так. Я вразумлял его, ибо он человек разумный. Я указывал ему на его родном наречии, что ножи и вилки не параллельны, что четыре блюда образуют трапецию, а прибор для специй, взятый с любыми двумя солонками, составляет разносторонний треугольник; короче говоря, что на столе нет ни одного параллелограмма или другой правильной фигуры. Наконец, проблеск света промелькнул на его лице. Да, он все понял; это было очень просто; впредь я буду находить все прямым. И вот результат! Он расставил все с величайшей регулярностью, руководствуясь складками на скатерти; но, к несчастью, он начал с того, что постелил саму скатерть наискосок; в результате я обнаружил, что сижу спиной к одному углу комнаты, а лицом к другому, и не могу избавиться от ощущения, что все на столе слегка захмелело. А батлер в отчаянии. Что, черт возьми, теперь не так, думает он? Он явно сдается, и я тоже.

Я уже писал о бое, и посвящать еще одну главу батлеру может показаться проведением различия там, где его нет; но на самом деле существует коренное различие между этими двумя должностями, которое заключается в том, что ваш бой присматривает за вами, тогда как ваш батлер присматривает за другими слугами, а вы присматриваете за ним; по крайней мере, я надеюсь, что вы это делаете. Из этого следует, что бой процветает только в свободной атмосфере холостяцкой жизни. Если хозяин женится, бой иногда становится батлером, но я, как правило, видел, что эта перемена была для него фатальной. Поначалу он разделяет счастье хозяина по столь радостному случаю и начинает примерять свое новое достоинство. Он обзаводится более великолепным кушаком, расширяет золотую кайму на своем тюрбане и начищает свой английский, чтобы приятно беседовать с мем-сахиб. Он распоряжается другими слугами более полным голосом, чем раньше, и когда кто-то просит стул, он больше не приносит его сам, а приказывает хамалу сделать это. Он чувствует себя безмерно счастливым! Увы! Не проходит и нескольких недель, как мем-сахиб оказывается в доме, и смена атмосферы начинает плохо влиять на него — не на его тело, а на его дух, и хотя он может некоторое время терпеть это, рано или поздно он просит отпустить его на родину. Его новая хозяйка ничуть не жалеет, что избавилась от него, как и хозяин, ибо даже его лицо изменилось; и так короткое правление батлера подходит к концу, и он уезжает, оплакивая неудачный брак, который заключил его хозяин. Почему такой либеральный и широко мыслящий сахиб не мог остаться неженатым и продолжать бросать тень своего благоволения на тех, кому посчастливилось есть его хлеб, вместо того чтобы брать себе мадам, при которой нет покоя ни днем, ни ночью? Сидя со своими безработными друзьями в поисках утешения в неизменной бири, бывший батлер рассказывает о сварливом нраве ее светлости, о том, как она вечно суетилась из-за безобидной пыли по углам мебели, как будто пыли не свойственно оседать на мебели; как она заставляла мыть оконные стекла, которые никогда раньше не мыли; о ее скупости при расспросах о расходе масла, молока и дров — делах, в которые сахиб никогда не опускался вникать; и о ее недостойной и оскорбительной привычке запирать запасы и выдавать их день за днем, не говоря уже о том, чтобы доить корову в ее присутствии: все это так стыдило его перед другими слугами, что жизнь его стала горькой, и он был вынужден просить о своем увольнении.

Лалла, сидящий рядом с ним, замечает, что, несомненно, у одного человека один нрав, а у другого — другой. «Если бы мне было суждено оставаться на службе у полковника Баллунпила, все мои дни прошли бы в мире; но он уехал в Англию, когда получил свою пенсию. Кто может описать спокойствие и доброту его мадам. Она никогда не задавала вопросов. Она вложила ключи в руки батлера, и если он просил денег, она давала их. Но у одного человека один нрав, а у другого — другой».

«Это правда, — отвечает бывший батлер, — но сахибы лучше, чем мем-сахибы. Сахибы горячи и иногда сердятся, но при них человек может жить и съесть кусок хлеба. С мем-сахибами — одно беспокойство, беспокойство, беспокойство. Почему это такое грязное? Кто разбил ту тарелку? Когда треснул тот стакан? Увы! Почему сахибы женятся на таких женщинах?»

Старый Рамджи вынимает бири изо рта и проливает свет на этот вопрос. «Видите ли, в Англии очень мало женщин, по этой причине так много сахибов остаются неженатыми. Поэтому, когда сахиб едет домой в свою страну за женой, он должен брать то, что может получить».

«Это вопрос судьбы, — говорит Лалла, — для них и для нас. Моя первая жена, кто может сказать, какой кроткой она была? Она никогда не открывала рта. Моя нынешняя жена — такой шайтан, что человек не может жить с ней под одной крышей. Я отправлял ее на родину десять раз, но какой толк? Разве она останется там? Вкус жизни совсем пропал».

И все они издают звуки, выражающие сочувствие.

Поскольку батлер является главнокомандующим домашних сил, я нахожу одно качество в нем незаменимым, и это то, что туземцы называют хукумат — способность так командовать, чтобы другие люди подчинялись. Он должен контролировать подхалима-муссала, упрямого хамала, сварливого или, возможно, пьяного повара, негодяя-мальчишку, присматривающего за собаками, гордого кучера и нескольких буйных гхоравалл, в то время как он должен задобрить или перехитрить оппозицию во главе с айей. Если он не может этого сделать, возникнут фракции, мятежи, открытый бунт, заканчивающийся апелляциями к вам, к которым, если вы прислушаетесь, вы будете поощрять всякого рода интриги и создадите премию за ложь и лицемерие; и будет странно, если вы не закончите тем, что накажете невиновных и наполните виновных нечестивой радостью. В этой стране есть только один способ справиться со склоками домашних слуг и иждивенцев, и это метод Галлиона, который был великим человеком.

Помимо общих обязанностей своей должности главнокомандующего, у батлера есть определенные специфические обязанности, такие как стоять со сложенными руками за вашей спиной во время еды, чистить серебро и ходить утром на базар. Последнее кажется в такой же степени прерогативой, как и обязанностью, и повар хочет судиться из-за этого, рассматривая батлера как незаконного узурпатора. Он отстаивает свои права, портя мясо, которое приносит батлер. Конечно, должна быть какая-то причина, почему эта обязанность или привилегия так высоко ценится, и, несомненно, эта причина связана с великим восточным принципом: ко всему, к чему человек прикасается или чем управляет, должно что-то прилипать к его ладони; но если вы спросите, как этот принцип применяется или осуществляется, я могу только ответить, что это вопрос, о котором, как я полагаю, никто из нас не имеет никакой информации, хотя по большей части мы придерживаемся весьма категоричных мнений на этот счет. Я совершенно уверен, что можно установить общее правило: батлер предпочитает косвенное налогообложение прямому. Он, конечно, не стал бы снижать налоги на соль и таможенные пошлины, чтобы проложить путь для подоходного налога. Впрочем, и вице-король не стал бы, если бы ему пришлось остаться и пожинать плоды своих трудов, вместо того чтобы оставить это своему преемнику — но это политическое размышление, которому здесь не место. Батлер, повторяю, мудро предпочитает косвенное налогообложение и процветает. Как же тогда поставить ему мат? Никак! Мудрый человек никогда не пытается сделать то, что невозможно выполнить. Я работаю исходя из предположения, что мой батлер, как Брут, — человек чести, относясь к нему с вниманием и поощряя его самоуважение, даже ценой, возможно, небольшого лицемерия. Это любезная форма лицемерия, которая часто оправдывает себя в конечном итоге, ибо человек стремится стать тем, кем вы его считаете. Что касается меня, то я признаюсь, что уступаю требованию батлера ходить на рынок, хотя я уверен, что он извлекает из этого несправедливые выгоды, легче, чем примиряюсь с той другой привилегией — стоять со сложенными руками за моей спиной, пока я завтракаю, обедаю или ужинаю. Я могу вынести подозрение, что он богатеет, пока я беднею, но этот аргусов надзор за моей необходимой пищей подобен язве, и его неутомимая внимательность испортила бы самый здоровый аппетит. Сняв крышку с «бифштекса» и приподняв один край блюда, чтобы я мог легче добраться до подливки, он предлагает мне картофель, и я пытаюсь преодолеть инстинктивное отвращение к крупному и мучнистому клубню, под который он подложил ложку, чтобы облегчить мой труд. После картофеля идут овощи. Затем он пододвигает соль немного ближе ко мне, и я накладываю себе. Далее он навязывает моему вниманию прибор для специй, вкладывая ложку в горчичницу и вынимая пробку из бутылки с соусом. Я подчиняюсь в надежде, что мне теперь позволят начать; но у него есть салат, помидоры или что-то еще, требующее внимания. Я подчиняюсь еще раз, а затем беру нож и вилку. Он выжидает момент и подсовывает бутылку с маринадом, держа вилку в правой руке. Я чувствую, что пора занять позицию, поэтому бросаю на него один невыразимый взгляд и продолжаю трапезу, после чего он отступает, и я дышу немного свободнее. Но нет; он снова у моей левой руки с хлебом. Справедливости ради, он вполне готов избавить меня от раздражения, насадив ломтик на нож и переложив его на мою тарелку, но я предпочитаю накладывать сам, что побуждает его вернуться в атаку с маслом, а затем с джемом. Это похоже на конец, но его ресурсы бесконечны. Его взгляд падает на сахарницу, стоящую рядом с моей чайной чашкой, и он немедленно берет ее и, обойдя меня с левой стороны, подносит к моему носу. Все это время сижу я, как Тантал, с самым вкусным из «бифштексов» Доминго передо мной и не имею возможности попробовать его. Но я знаю, что в каждой операции им движет возвышенное чувство смешанного долга и прерогативы, и если бы я действительно мог открыть его разум для мысли, что малейшее из его вниманий излишне, вся его натура была бы немедленно деморализована; поэтому я терплю и худею. Еще одна вещь, которая работает на тот же результат, — это его привычка изучать мои вкусы, и когда он думает, что обнаружил предпочтение к определенному блюду, он пичкает меня им до тех пор, пока сам вид его не становится тошнотворным. Одно время он кормил меня пудингом «броун кастард» около шести месяцев, пока в отчаянии я не запретил это блюдо навсегда, и он перешел на «лемол кастард». Таким образом, мои удовольствия отсекаются одно за другим, и остается мало того, что я могу есть.

Наши деды имели парсов-батлеров в высоких шляпах, которые прислуживали им, но эта порода теперь вымерла. Батлер в этой части Индии теперь гоанец, или суратец, или, реже, мусульманин. У каждого из них, несомненно, есть свои характеристики; но вы когда-нибудь отступали на несколько шагов назад и созерцали не своего или чьего-то еще отдельного слугу, а весь феномен индийского батлера? Вот человек, чья пища по природе — карри с рисом, перед холмиком которого он сидит, скрестив ноги, и, погружая в него пять пальцев, делает большой комок, который запихивает в рот. Он повторяет это, пока все не съест, а затем спит, как удав, пока не восстановит свою активность; или же он питается большими плоскими лепешками из пшеничной муки, от которых отрывает неровные куски и смазывает их какой-нибудь острой и маслянистой подливкой. Все наши способы жизни, наши яства и напитки, и все наши представления о приличии и уместности в связи со сложным делом утоления нашего голода, как подобает нашему положению, — все это для него чужая земля: тем не менее он чувствовал себя в них совершенно как дома. Он обладает здравым практическим знанием всех наших яств, их состава и способа их приготовления, их качеств, отношений и гармоний, и точного места, которое они занимают в нашей великой обеденной системе. Он знает все спиртные напитки также по названиям, с их местами и временем появления. И он так же велик в действии, как и в знании. Когда он берет на себя командование бурра-ханой, он — Веллингтон. Он планирует с дальновидностью и исполняет с твердостью и уверенностью в себе. Посмотрите, как он выстраивает свои собственные войска и своих вспомогательных батлеров, пока он режет и раздает жаркое! Затем он ставит себя во главе их и вторгается в столовую. Он сталкивается с неудачами; — графин с кларетом сталкивается с блюдом на полном ходу и проливает свое содержимое на его белый пиджак; веревка панки цепляет его тюрбан и подбрасывает его на колени даме, обнажая его причудливо выбритую голову на всеобщее веселье; но, хотя он смущен, он не побежден. Он никогда не забывает своего положения и не упускает из виду свое достоинство. Его хозяйка обсуждает его с таким остроумием, какое может быть в ее распоряжении, а он понимает, но не улыбается. Когда действие закончено, он уходит с поля боя, снимает свои парадные одежды и садится, как был приучен, перед тем холмиком карри с рисом.

Даже хороший Гомер дремлет, и признаюсь, меня до сих пор преследует воспоминание о дне, когда мой шеф был моим гостем, а батлер подал красную сельдь, аккуратно завернутую в... «Таймс оф Индиа»!

Доминго, повар.

Я не помню, кто был автором наблюдения, что великая нация в состоянии упадка обращается к изящным искусствам. Возможно, никто еще не сделал этого наблюдения. Оно, безусловно, находится среди записей моего мозга, но, возможно, я сам поместил его туда. Если так, я делаю его сейчас, ибо возможности для оригинальности становятся редкими и скоро исчезнут с лица земли так же полностью, как мастодонт. Нынешнее применение этого изречения относится к жителям Гоа, которые, хотя и носят по всему миру фамилии, дышащие завоеваниями и открытиями, посвящают свою энергию скорее скрипке и искусству кулинарии. Придирчивый человек может возразить против применения слов «изящное искусство» к кулинарным операциям, но возражение основано на поверхностном мышлении. Более глубокий взгляд покажет, что искусство — в художнике, а не в его предмете или материалах. Изучение кодексов финансового департамента показало мне много лет назад, что сокращение моей зарплаты и пособий может быть возведено в ранг изящного искусства благодаря преданности духа в сочетании с тонким чувством закона. И для Доминго приготовление обеда — это действительно изящное искусство. Сковывайте его гений, ограничивайте его пределами того, что обычно называют «простым обедом», и он не может готовить. Он тушит мясо, прежде чем положить его в пирог, он загущает заварной крем мукой вместо яиц, он жарит баранью ногу, сначала отварив ее, а затем «слегка подрумянив»; короче говоря, чего он только не делает? Это верно для всей его расы. Какими отвратительными были бараньи отбивные Педро, а Камило не мог прилично отварить картофель для обеда менее чем из четырех блюд. Но дайте ему волю на бурра-хане, дайте ему карт-бланш в отношении соусов, эссенций и специй, и все его скрытые способности и скрытые достижения раскрываются, как цветок лотоса утром. Никто не мог заподозрить, что этот застенчивый маленький человек обладает такими ресурсами. Если он не всегда обладает тончайшим восприятием гармонии вкусов, какое мастерство он проявляет в сильных эффектах и поразительных контрастах, какая плодовитость изобретения, какая игра фантазии в украшении, какая ручная ловкость, какая быстрота и уверенность во всех его операциях! И чудо возрастает, когда мы рассматриваем простоту его инструментов и материалов. Его студия оборудована полудюжиной маленьких каминов и обставлена ассортиментом медных кастрюль, тесаком, двумя оловянными ложками — но он может обойтись и без них, — половником, сделанным из половины скорлупы кокосового ореха на конце палки, и каменной плитой с каменным валиком на ней; также шатким столом; очень мрачным и зловещим на вид столом, чья волнистая поверхность изрублена, иссечена и покрыта шрамами, испачкана, вымазана, закопчена, промаслена, окрашена соками многих веществ. На этом столе он рубит мясо, режет лук, раскатывает тесто и спит; очень полезный стол. Посреди всего этого он суетится, время от времени засовывая лицо в один из своих очагов и дуя через короткую бамбуковую трубку, которая служит ему мехами, такой мощный поток, что на мгновение вся его голова окутывается облаком пепла и углей, которые также обильно оседают на полуготовый пирог, суфле и заварной крем. Затем он берет яйцо, дает ему три резких щелчка ногтем указательного пальца, и через полсекунды желток оказывается в одном сосуде, а белок — в другом. Пальцы его левой руки служат ему ситом. Каждое второе или третье яйцо он отбрасывает в сторону, обнаружив, пропуская его через упомянутое сито, что возраст сделал его непригодным для его целей; иногда он не обнаруживает этого. От яиц он переходит к луку, затем вынимает косточки из изюма или лущит горох. Существует стандартная английская кулинарная книга, которая начинает большинство своих инструкций с формулы: «тщательно вымойте руки, используя щетку для ногтей». Доминго не соблюдает эту церемонию, но часто вытирает пальцы о свои панталоны. Мне, однако, приходит в голову, что я неразумно развиваю эту тему; ибо тайны ремесла Доминго — не подходящий предмет для удовлетворения непочтительного любопытства. Те слова поэта,

«Где неведение — блаженство, там глупо быть мудрым»,

не имеют более верного применения. Вы пожнете блаженство, когда сядете за вкусный результат.

Хотя Доминго по натуре застенчив и не выставляет напоказ свои достижения, он человек образованный и вполне готов, если вы пожелаете, написать свое меню. Вот образец:—

Суп. Сельдереевый суп.

Рыба. Жареная рыба хилса.

Блюдо. Рассольные щенки. Вермишель.

Жаркое. Жареный ублюдок.

Тост. Анчоусный паштет.

Пудинг. Бланманже. Бисквитный рулет.

Я должен воспользоваться этой возможностью, чтобы записать правдивую историю о меню, хотя она не относится должным образом к Доминго, а к изобретательному Рамасвами из Мадраса. Хозяин этого человека любил, чтобы все было очень пристойно, и настаивал на письменном меню при каждом приеме пищи. Однажды утром Рамасвами был очень смущен, ибо главным блюдом на завтрак должна была быть индейка по-дьявольски. «Дьявол — очень плохое слово, — сказал он себе, — как написать?» Наконец он разрешил трудность, и блюдо появилось как «Ч—тская индейка».

Наше удивление достижениями Доминго, несомненно, во многом объясняется скромным нарядом, в котором мы привыкли его видеть, его рабочая одежда — это бывшая белая хлопчатобумажная куртка и пара синих клетчатых панталон из прочного материала, изготовленного в тюрьмах, или две пары, где целые части одной подобраны так, чтобы закрывать дыры в другой. Когда мы однажды увидели этого джентльмена, одетого для церкви в праздничный день, с бобровой шляпой, которая досталась ему от благодетельного хозяина его прославленного деда, почтительно удерживаемой в руке, и его хорошо расчесанными волосами, сияющими от обильного количества кокосовой мази, удивление проходит. Он действительно является весьма уважаемым членом общества и пользуется уважением своего клуба, где иногда снимает комнаты, когда остается без работы. Своими товарищами-слугами он также признается профессионалом и называется «Майстри», но, как и мы, он изгнанник, и, как некоторые из нас, он разлучен с женой и детьми, поэтому его мысли часто заняты отпуском и окончательным выходом на пенсию, и он ведет скромный образ жизни с целью накопления денег. В этой цели он преуспевает весьма замечательно. Как мало мы знаем о домашней жизни наших индусских слуг, мы знаем почти меньше о жизни Доминго, ибо он редко имеет свою семью при себе. Любящий ли он муж и снисходительный отец? Я полагаю, что да, когда берет верх его лучшая натура, но я обязан признаться, что главным пороком его характера является жестокость, не пассивная жестокость чистого азиата, а та свирепая жестокость, которая обычно отмечает примесь европейской крови. Примесь в нем фильтровалась через столько поколений, что должна быть очень слабой, но она проявляется. Когда я вижу истощенную ворону с отрубленным кончиком клюва, так что она не может подобрать пищу, или другую с оловянной банкой, прикрепленной проволокой к ее кровоточащему носу, я знаю, чья это работа. Доминго тяжко страдает от набегов ворон, и когда выпадает шанс, он наслаждается дикой местью. Следует сделать некоторую скидку на ожесточающее влияние его профессии; знакомство с убийством делает его черствым. Когда он казнит курицу, он делает это ради спорта и сидит, как древний римлянин, verso pollice, наслаждаясь зрелищем ее предсмертных мук.

Согласно своим убеждениям, Доминго — человек религиозный; то есть он носит ожерелье из красных бус, ест рыбу по пятницам, соблюдает праздники и выходные и довольно щедро жертвует церкви под давлением. Так он поддерживает спокойное состояние совести, в то время как его ежемесячный денежный перевод в Гоа превышает сумму его зарплаты. Он рано встает в воскресное утро, чтобы пойти на исповедь, и я бы многое отдал, чтобы занять место, хотя бы на один день, того доброго отца, которому он открывает душу. Но, возможно, я ошибаюсь. Я полагаю, он верит, что ему нечего исповедовать.

Еще одна история, чтобы научить нас судить о Доминго милосердно. Одна дама жаловалась подруге на всю расу индийских поваров как на грязных, беспорядочных и нечестных. Ей удалось обеспечить услуги китайского повара, и она была очень довольна контрастом. Ее подруга не совсем соглашалась с ней и была скептична по поводу безупречного китайца. «Проверь это, — сказала дама, — давай просто нанесем визит на твою кухню, а потом пойдем и посмотрим на мою». Так они и пошли вместе. К чему описывать кухню? Они огляделись и поспешно вышли, ибо это было слишком ужасно, чтобы долго терпеть. Когда они пришли на кухню китайца, контраст был действительно поразительным. Кастрюли и сковородки сияли, как серебро; стол был положительно чист; все было на своем месте, а сам Чанг, сидя на своем ящике, мыл ноги в супнице!

Муссал, или Человек ламп.

Имя муссала — Муккун, что означает «масло», и этого товара, я полагаю, он поглощает столько, сколько может честно или нечестно достать. Иначе как поверхность его приобретает этот лоснящийся, маслянистый вид, как будто он легко может загореться и хорошо гореть? Я хотел бы, чтобы мы могли обойтись без него! Центр его влияния, небольшая комната в пригороде столовой, которую он называет «диспенс» или «диспенс-хана», — это место нездоровых зрелищ и зловонных запахов, которое хорошо не посещать, если только не так, как Геркулес посещал конюшни Авгия. Инструменты его профессии находятся там: большая хандия, полная очень жирной воды, с кусочками лимонной корки и фрагментами объедков, плавающими в ней, и короткая, толстая палка с небольшим пучком грязной тряпки, привязанной к одному ее концу. Здесь муссал сидит на ледяной нунде, пока мы едим, и когда каждая тарелка возвращается со стола, он берет ее под свой контроль и переносит в рот все, что находит на ней, ибо он из всеядных, как ворона. Затем он хватает свое орудие нападения и, окунув тряпичный конец в хандию, мастерски протирает тарелку и кладет ее на стол вверх дном или вытирает дамасской салфеткой. Батлер по какой-то причине поощряет его использовать салфетки таким образом. Я полагаю, это потому, что он не любит тратить услуги прачки на что-либо, прежде чем это будет должным образом испачкано. Когда муссал расправляется с вещами для завтрака таким кратким способом, он приступает к великому делу дня — полировке ножей. Он сначала погружает костяные ручки в кипящую воду и оставляет их на некоторое время, затем снова садится на лед и, расположив деревянную доску в наклонном положении, крепко держит ее пальцами ног, хорошо натирает ее куском кирпича для ванн и начинает полировать со всей энергией, которую он сэкономил из-за пренебрежения другими обязанностями. Час за часом скрипучий, скрипучий, скрипучий звук этой доски играет на ваших нервах, не на нервах уха, а на нервах разума, ибо в этом больше, чем может передать ухо. Каждое зрелище и каждый звук в этом мире приходят к нам неразрывно вплетенными в основу, которую поставляет разум, и, слушая этот зловещий звук, вы, кажется, чувствуете кончиками пальцев, как обух каждого хорошего нового ножа становится все острее и острее, и наблюдаете за его прогрессом, как он изнашивается в точке наибольшего давления, пока конец лезвия не соединяется с остальной частью узкой шейкой, которая в конечном итоге ломается, и острие отпадает, оставляя нож в том состоянии, столь знакомом нам всем, когда лезвие длиной около трех дюймов заканчивается зазубренным квадратным острием, а ручка тем временем приобрела насыщенный оранжевый оттенок. О, эти ножи! эти ножи!

Этимологически Муккун — человек ламп, и, когда он почистил ваши ботинки и убрал их под кровать, поставив левый ботинок на правую сторону и наоборот, чтобы носки смотрели наружу, как он считает, они должны, тогда он обращается к этой части своей обязанности. Старые бомбейцы могут помнить дни кокосового масла, когда он должен был начинать свои операции в холодное время года, выставляя ряд бутылок на солнце, чтобы растопить замерзшее масло; но керосин изменил все это, и ему остается только подрезать фитиль в тот вилкообразный узор, в котором он находит удовольствие и который обеспечивает минимум света при максимуме разрушения стекол, смазывать внешнюю сторону каждой лампы своими жирными пальцами, наколдовать галлон или около того масла и встречать возражения детским вопросом: «Разве я пью керосин?» Затем он расслабляется и предается мягкой форме отдыха, в которой находит много удовольствия. Это — примоститься на низкой стене или большом камне у ворот сада и наблюдать за проезжающими экипажами и лошадьми. Другие муссалы, гхораваллы и проходящие ледяные кули останавливаются и присаживаются рядом с ним, а иногда пара айя с коляской и ее утомленным маленьким обитателем украшают собрание. Я полагаю, обсуждаются темы дня, шансы на русское вторжение, дороговизна риса и события, которые привели к увольнению старого муссала мистера Смита, Канджи. Затем наступает время зажигания ламп, и Муккун возвращается к своим обязанностям.

Вы, возможно, не подозреваете об этом, но Муккун — жертва тщеславия. Чистая маслянистая прозрачность его итальянского цвета лица вызывает его восхищение, и он много думает о тех лоснящихся локонах любви, которые выбиваются из-под его тюрбана и вьются перед ушами. Несколько раз в день он заходит в свою комнату, чтобы полюбоваться собой в маленькое ручное зеркальце и накрутить локоны любви на палец. Бедный Муккун, действительно, имеет очень человеческую сторону, и феномен, который мы признаем как наш муссал, — это не весь он. По рождению он земледелец, и в окрестностях Сурата есть небольшой участок земли и маленькая ветхая хижина в одном из его углов, заросшая чудовищными тыквами, о которой он думает как о доме, милом доме. Там все его юные варвары играют, но он, их отец, вынужден искать службу за границей, потому что, как он практически выражается, урожая с его маленького поля недостаточно, чтобы наполнить столько животов. Но, куда бы он ни странствовал, его сердце — ибо у него есть сердце — порхает вокруг той шаткой хижины, и когда он сидит, полируя ваши ботинки по утрам, вы можете услышать, как он задумчиво напевает себе под нос:—

Блажен тот, кто, вдали от дел, Как древний род смертных, Возделывает отцовские поля своими волами, Свободный от всякого долга.

Он вкладывает особую патетику в последнюю строку, ибо его тяжко преследует привидение в образе старика с маленьким красным тюрбаном, золотыми серьгами и седой бородой, разделенной посередине, который размахивает бумагой у него перед лицом и говорит о долговой тюрьме; и намекает, что заберет маленький дом и поле возле Сурата. Муккун впервые попал в сети этого паука много лет назад, когда ему нужно было несколько сотен рупий, чтобы отпраздновать свадьбу своего маленького ребенка. Он подписал обязательство на сумму вдвое больше той, что получил тогда, и она продолжает расти из года в год, хотя он уже дважды выплатил основной долг процентами; по крайней мере, он думает, что выплатил, но он не хороший бухгалтер. Время от времени его требуют подписать какой-то новый документ, о содержании которого он ничего не знает, но эффект которого всегда один и тот же — а именно, нагромождать его обязательства и приковывать его оковы крепче, и пунктуально в день зарплаты каждый месяц мрачный старик подстерегает его и заставляет выложить его заработок, оставляя ему столько зерна и специй, сколько хватит, чтобы поддерживать его в форме до следующего дня зарплаты. Одним словом, Муккун — раб. И все же он не прыгает в садовый колодец и не сводит счеты с жизнью голым кинжалом. Нет, он плетется по жизни, ест свой рис и карри с аппетитом, курит сигарету с удовлетворением, смазывает свои локоны, занимает деньги у повара, чтобы купить набор серебряных пуговиц для жилета, а когда они ему надоедают, закладывает их, чтобы заплатить за бархатную шапочку, на которую он положил глаз. Короче говоря, он ведет себя по-муккунски, и никакого понимания нельзя получить, рассматривая его случай через английские очки; но это наша странная немощь, будучи самым необычным народом на земле, считать себя типичными представителями человеческой расы и, следовательно, делать вывод, что то, что хорошо для нас, не может быть иначе как хорошим для всего мира. Отсюда многие наши антитиранические агитации и филантропии, не всегда полезные для их субъектов, а также многие наши неуместные симпатии. Мы видим паука, поедающего муху, и жаждем раздавить паука, в то время как проливаем слезу по мухе. Но паук — гораздо более высокое животное из двух. Он трудится долгие часы, расставляя сеть, а затем ждет весь день плодов своих трудов. Насекомые попадаются и снова убегают, сеть рвется, и когда после многих разочарований паук добывает жирную муху, какое преимущество он получает? Еду; как раз то, что получила муха, сидя в яме с навозом и попивая, пока не могла пить больше. Обреките эту муху на жизнь, которую ведет паук, и она утопилась бы в вашем кувшине с молоком на месте, не в силах вынести такой груз забот и трудов. В этой притче муха — это Муккун, а паук — Шейлок, и мои симпатии не полностью отданы первому. Я вполне признаю, что Шейлок мучает его жестоко, и если бы он не дал заложников судьбе, он бы с легким сердцем сбежал на какую-нибудь отдаленную станцию, где мог бы забыть свои старые долги и заключить новые. Но это не альтернатива перед ним. Альтернатива — беречь свои деньги, не покупать вещи, которые он не может себе позволить, обходиться без серебряных пуговиц и отложить покупку бархатной шапочки, все это создало бы напряжение для его умственной и моральной конституции, от которого он износился бы за неделю. Он должен найти какой-то другой образ жизни, чем этот. Если бы он жил в младенчестве мира, он продал бы себя и свою семью кому-то, кто кормил бы его и одевал, и избавил бы от забот жизни. Но британцы никогда, никогда, никогда не будут рабами, и под нашим правлением Муккун вынужден разделять эту неспособность; поэтому он достигает своей цели косвенным путем и живет после этого в таком счастье, какое природа дала ему способность наслаждаться. Шейлок не посадит его в тюрьму и не захватит его поле. Мы не отправляем нашу дойную корову к мяснику. Шейлок владеет сотней таких, как он, и много хлопот они ему доставляют.

Муккун живет в страхе перед дьяволом. Ничто не заставит его пройти ночью по местам, где, как известно, ходит нечистый, и он не будет спать один без света.

Хамал.

Хамал — это существо, которое встает очень рано утром, прежде чем кто-либо встанет с постели, и открывает двери и окна с таким шумом, какой только возможен. Он оставляет крючки незакрепленными, чтобы фейерверк мог отпраздновать приход первого порыва ветра. Он опускает нижние засовы дверей, чтобы они могли скрести циновку каждый раз, когда их открывают. Затем он приступает к вытиранию пыли с мебели тряпкой, которая висит у него на плече. Он делает это, потому что это его обязанность, и без всякого вида на какой-либо практический результат; следовательно, ему никогда не приходит в голову посмотреть, что он делает, и вы впоследствии найдете причудливо сформированные пятна пыли, которые избежали взмаха его «товала». Затем он обращает свое внимание на книги в книжном шкафу, и мы все знакомы с его опустошениями там. Он обычно довольствуется тем, что хорошо хлопает по ним своей тряпкой, но я имею в виду праздничные дни, когда он вынимает каждую книгу и ласкает ее с обеих сторон, ставя обратно вверх ногами и расставляя разные тома каждого произведения на разных полках. Все это он делает не из злобы, а просто потому, что такова его натура. Он не беспокоит паутину по углам книжного шкафа, потому что вы никогда не говорили ему делать это. Когда он ворча передвигается по комнате, тряпка падает с его плеча, и он поднимает ее пальцами ног, чтобы избежать усталости от наклона. Когда вся пыль вытерта, а скатерти и украшения заменены, тогда он приступает к вытряхиванию ковров и подметанию пола, ибо один из его способов, когда его оставляют в покое, — сначала вытирать пыль, а потом подметать. Наконец, он избавляется от мусора, который собрала его метла, убирая его под шкаф или выталкивая за порог среди папоротников и каладиумов.

Таков хамал в юности, и по мере того, как он становится старше, он становится еще больше таким. Около среднего возраста он затвердевает, как гипс, его чувства притупляются, и кажется, что на внешней стороне его интеллекта образуется оболочка, так что доступ к его пониманию становится очень трудным. Иногда его характер также становится сварливым, и «не тронь меня» отчетливо проступает на отметке его бога на его старом лбу. Хамал в этой фазе — самое непрактичное животное в этой вселенной. Когда ему указывают на ошибки, он никогда не отвечает, но вступает в энергичный разговор с самим собой, который похож на мелодию музыкальной шкатулки, ибо ей нужно позволить звучать, пока она не закончится сама; ничто, кроме разбивания инструмента, не остановит ее. Как хорошо я помню одного ветерана этого типа, из чьих бесед с собственной душой я понял, что он пятьдесят шесть лет был на службе у джентльменов и никогда не служил никому, кроме джентльменов, пока не пришел ко мне. Он вычислил свой возраст, я думаю, в семьдесят два года и просил отпустить его на похороны деда. Иногда, к счастью, старческое слабоумие хамала принимает направление доброжелательности. Кто не знает добродушного, глупого старика с его снежными бакенбардами и доброй улыбкой, которая, кажется, становится добрее с каждым потерянным зубом!

Это практический вопрос, следует ли вам терпеть хамала или заняться задачей его исправления, и я довольствуюсь тем, что становлюсь единственным в своем роде, выступая за последнее по двум причинам; во-первых, потому что его нельзя терпеть; во-вторых, потому что я лелею фантастическую веру в его исправимость — по крайней мере, если вы берете его в юности, прежде чем он затвердел. Я верю, что мы не можем вылечить его либо потому, что не пытаемся, либо потому, что увольняем его, прежде чем преуспеем. Еще одним большим препятствием к успеху в этом предприятии является глупая привычка гневаться. Несвоевременный взрыв гнева обычно выбивает ум чувствительного хамала из его собственного досягаемости, и, конечно, из вашей; или, если он из стоического сорта, он отнесет это к явлению, свойственному сахибам, но не имеющему никакого отношения к делу, и будет продолжать, как раньше. Кроме того, состояние негодования очень вредно для вашего собственного владения языком, и если бы вы могли на холодную голову взять свой «Форбс» и изучить некоторые предложения, которые вы извергали в своих вспышках гнева, вы бы перестали удивляться, что субъект их был таким идиотом.

Хум роз роз хукум дэй, Тум роз роз хукум нэй, Оосвасти лукри—(шлеп, шлеп)

пошел домой, я не сомневаюсь, но это дар немногих — быть одновременно такими ясными и такими убедительными. Попробуйте обращаться со своим хамалом по-другому. Позовите его мягко — мягкий тон оттаивает его понимание — и скажите ему: «Послушай, сынок. Видишь эту золотую надпись на корешках этих книг? Для какой цели она?» Он ответит: «Кто знает?» Тогда вы можете продолжить: «Эта надпись — знак, по которому ты можешь узнать верх любой книги. Теперь подумай, должна ли книга стоять на голове?» Если он ответит: «Как книга может стоять на голове?», тогда вы получаете доступ к его интеллекту и можете постепенно привести его к выводу, что всякий раз, когда он ставит книгу на полки, он должен ставить ее так, чтобы надпись на корешке была сверху. Я говорю вам, он просияет от интеллекта и встанет раньше на следующее утро, чтобы применить свое новое знание на практике. Через несколько дней он забудет и вернется к своим старым привычкам, но вы должны иметь терпение.

В конце концов, я думаю, мы могли бы смириться с хамалом, если бы только он не пытался думать. Это его главный порок. Напрасно я пытаюсь внушить ему, что нанял его подчиняться приказам и предпочел бы сам заниматься мышлением. Время от времени, в какой-то определенной фазе луны, он приводит свой интеллект в действие, и последствия, как описал результат своего экзамена мальчик-брамин, «ужасающие». В обязанность нашего хамала входило наполнение фильтра, и в то время, когда вода была очень плохой, были отданы приказы, чтобы ее кипятили перед фильтрацией. Однажды моя жена увидела хамала в процессе наполнения фильтра, и ей пришло в голову предупредить его, чтобы он сначала дал воде остыть, чтобы он не треснул фильтр. «О да, — сказал он, — я подумал об этом. После кипячения воды я охлаждаю ее, смешивая с ней равное количество холодной воды, а затем заливаю в фильтр».

В Бомбее, с тех пор как наступили тяжелые времена, обязанности хамала и муссала несколько смешались, и человек может показать вам рекомендации, свидетельствующие о том, что он служил в обоих качествах. Такой человек, строго говоря, просто муссал, который пытался выполнять работу хамала. Чистильщик мебели, зажигатель ламп и мойщик тарелок и блюд не могут меняться местами или совмещать свои обязанности. Я читал, что для изготовления одной английской булавки требуется девять человек, но это пустое хвастовство. В Европе не понимают основ разделения труда. В этой стране каждая профессия — это каста. Рама по рождению — чистильщик мебели. Этот вид занятости появился в стране вместе с нашим правлением, поэтому домашний хамал, который является ответвлением палки-хамала, или «носильщика», не успел стать тем, что любители назвали бы постоянным типом, и вы обнаружите, что можете превратить Раму в чапрасси, мали или даже гораваллу, но в муссала — никогда. Он шудра, вышедший из стоп Брахмы, и брамин, вышедший из головы того же божества, презирает его, но не с той глубиной презрения, с какой он сам презирает муссала, который является изгоем и произошел неизвестно откуда. Он не может себе представить, что тридцать поколений мытья могли очистить потомков Муккуна настолько, чтобы он мог коснуться их и не стать нечистым. Вы, его хозяин, теоретически стоите на одном уровне с Муккуном, и он не прикоснется ни к вашей еде, ни к тарелке, с которой вы ее ели. Он будет содержать ваш дом в чистоте и даже выполнять некоторые личные услуги, ибо он обладает широкими взглядами, да и разве перед его хижиной в горшке на своего рода земляном алтаре не растет растение тулси, перед которым он каждое утро совершает очистительные обряды? И разве он не купается после того, как покинет ваше присутствие, прежде чем поесть? Если вы пройдете мимо чистого места, где он собирается готовить себе еду утром, вы увидите большой котел с водой на огне. Когда она нагреется — ибо Рама не спартанец — он встанет на гладкий камень, одетый как можно скромнее, и будет поливать себя водой, энергично растираясь, пока она стекает по его конечностям; затем, уложив свои длинные волосы и завязав их узлом на макушке, он сядет есть, в уединенном месте, с чувством, что он отвел осквернение от того, что входит в его уста. То, что выходит из его уст, его не беспокоит.

Телохранители.

Наши чапрасси — это внешнее выражение нашего авторитета и мерило нашей значимости. Благодаря им необученный ум бедного индийца может оценить степень почтения, причитающегося каждому из нас. Это первая цель, для которой нам предоставляют чапрасси. Вторая заключается в том, чтобы они могли передавать наши приказы, отправлять наши письма и сопровождать подрастающее поколение государственных служащих в их маленьких колясках. Поскольку количество, необходимое для первой цели, обычно намного превышает количество, необходимое для второй, существует опасность, что сатана найдет для их праздных рук какое-нибудь озорство, и наш долг — предотвратить эту опасность, заняв их руки чем-то, что не является озорством. Мы добросовестно это делаем, и чапрасси всегда напоминает мне те инструменты, которые мы видим в рекламе, сочетающие в себе молоток, щипцы, отвертку, зубило, линейку, топорик, напильник, зубочистку и средство для самообороны. Миссис Смарт оплакивала ушедшие дни, когда каждый слуга в ее доме был государственным чапрасси, за исключением хансамы и португальской айи. Я не жил в те времена, но в свои я видел, как чапрасси выполняют множество функций. Он опытный шикари, иногда хороший портной или парикмахер, неплохой повар в крайнем случае, ловкий лакей и, прежде всего, непревзойденная нянька. Мало сомнений в том, что, если бы правда была известна, носильщик маленького Генри был чапрасси. Он также доит корову, поливает сад, ловит бабочек, ощипывает птиц, выдувает яйца и бегает за теннисными мячами. Если вы спросите его самого, каковы его обязанности, он быстро ответит, что его долг — носить пояс сиркара и «присутствовать». И верблюд не более удивительно приспособлен к пустыне, чем Лакшумон к выполнению этих торжественных обязанностей. Он похож на каретные часы, способные спать в любом мыслимом положении; и такова его психическая конституция, что, не спя, он способен «присутствовать» часами, не испытывая желания сменить занятие. Скука никогда не беспокоит его, время никогда не тянется для него медленно; он сидит терпеливо, как корова, и жует жвачку пан-супари, и забрызгивает стены кровавым пигментом, образующимся при пережевывании оного. Ему не нужна еда, но он выходит пить воду тридцать пять раз в день, и когда он возвращается освеженным, едкий запах проникает в каждую щель дома, почти выгоняя крыс и истребляя мелких паразитов. Сравнить это с запахом табака означало бы дать цивилизованному человечеству право подать на меня в суд за клевету.

Я набросаю свой идеал образцового чапрасси. Он последователь Пророка, ибо у вашего индуса слишком много суеверий и сомнений, чтобы быть по-настоящему полезным. Он разделяет свою короткую черную бороду посередине и зачесывает ее вверх по щекам с обеих сторон, концы его усов аккуратно подкручены, он носит тюрбан слегка набок, держится как солдат и всегда безупречно чист. Он входит в ваше присутствие с приветствием, которое выражает его собственное достоинство, уважая при этом ваше. Он хочет знать, есть ли у защитника бедных какие-либо приказания для его раба. Когда вы высказываете свои пожелания, он отвечает формулой, которая одинакова для всех случаев: «Приказания Вашей Светлости будут исполнены». И они исполняются. Если он знает о трудностях или невозможностях, он оставляет их при себе. Увы! Это идеал, как же он иногда далек от реальности! Я думаю о гигантском шейхе Магомеде с его ужасной бородой и женственным голосом, который передавал мои приказы слуге более низкого ранга и возвращался через пять минут, чтобы подробно изложить возражения, которые тот выдвинул. Другой тип мусульманского чапрасси, которого мы видим и презираем, выражает свое мнение о себе, позволяя полуярду тряпки свисать с тюрбана сзади. Он называет себя саидом и, возможно, из-за святости, подразумеваемой этим, воздерживается от мытья себя или своей одежды. Этот человек умен, услужлив, фамильярен, раболепен и очень любит должность зонтоносца при вашей особе: поэтому переведите его в личный штат какого-нибудь местного сановника, где его оценят. Если мой идеал вам не подходит, есть много типов на выбор. У нас есть высокомерный и звучный пардаси, раджпут, сын королей, бхандари, или потомственный сборщик пальмовых плодов, израэлит, низкокастовый, полезный, умный махар и многие другие. Даже брамин в этот железный век становится чапрасси. Но три четверти всех наших опоясанных сателлитов происходят из одного маленького округа к югу от Бомбея, известного нашим отцам как Ратнагири, переименованного в Ратнагири достопочтенным У. У. Хантером, C.I.E., A.B.C., D.E.F. и т. д. У каждой страны есть свои особые продукты; Малабарское побережье посылает нам кокосы и перец; артишоки приходят из Иерусалима; утки, кружева, повара и скрипачи — из Гоа. Так и Ратнагири производит ананасы и маратхов, а маратхи не едят ананасы. До недавнего времени они занимались тем, что истребляли друг друга, сжигали деревни и посевы друг друга и изобретали новые способы пыток стариков, чтобы заставить их признаться, где зарыты их деньги. Мы прекратили эту практику, не прекращая религиозных мероприятий по поддержанию численности расы; поэтому маратх женится, как велит долг, и размножается, а затем ищет способ прокормить свою растущую семью; и наша система чапрасси, если смотреть на нее политически, — это грандиозная отдушина. Пандуранг Хури отдает пальму первенства маратхам как лжецам перед всеми другими расами Индии. Возможно, он прав, но когда превосходство столь всеобъемлюще, сравнение становится вдвойне ненавистным. Некоторые маратхи добавляют «рао» после своих имен и относятся к себе с большим уважением, особенно если могут отрастить небольшой островок бакенбард на каждой щеке и соединить с ним усы. Эти люди отличаются от обычных маратхов так же, как мистер Уилберфорс Джонс или мистер Палмерстон Смит отличается от обычных Джонсов и Смитов.

Как же единообразно амбиции правят всеми нами! Молодой рао, вдохновленный надеждой носить пояс, принимает смелое решение оставить отца и мать, жену и детей, братьев, их жен и детей, дядей, тетей и кузенов, а также маленькую хижину, в которой они все так счастливо жили с тех пор, как он был маленьким, голым, ползающим существом, одетым в серебряную рупию. Он в последний раз смотрит на буйвола и хромую собаку-парию, связывает свои кухонные горшки и сменную одежду в красный платок и отправляется пешком, под вой женщин, в большой город, за сотню миль, где зять жены кузена его дяди состоит в личном штате коллектора. Он боится, что вода в том месте может не подойти его организму, но рискует этим и другими неизвестными опасностями. Прибыв в пункт назначения, он использует свои связи, поселившись у своего влиятельного родственника, который, обнаружив, что к каждому приему пищи нужно варить лишнюю серу риса, делает все возможное, чтобы найти для него работу. Сначала местный проситель составляет письменное прошение в следующих выражениях: «Многоуважаемый и почтенный сэр, — хотя я осознаю, что мой нынешний шаг, по-видимому, будет сочтен неоправданным и непростительным, равносильным нелепой дерзости в попытке нарушить (среди ваших многообразных занятий) ваше драгоценное время, все же, полагаясь на вашу благородную натуру и великодушие сердца, я решаюсь на это и искренне надеюсь, что вы простите меня. Узнав, что под вашим любезным покровительством открылась вакансия сипая, я покорнейше прошу принять мои услуги на оную и умоляю вашего разрешения обратить ваше благосклонное внимание на эпизоды моей полной превратностей жизни, хотя и печального и мрачного характера, и череду меланхолических событий, которые посещали меня. Мой старший брат скончался год назад, оставив наследство в виде вдовы и двух дочерей, оплакивающих его преждевременную и невосполнимую утрату. А два месяца назад мой почитаемый родитель заплатил долг природе, в 14:00 15 февраля, 18— года, тем самым возложив все бремя из 13 (тринадцати) душ на мои плечи, с чем в моих нынешних и плачевных обстоятельствах я не в силах справиться. Поэтому я вверяю себя вашему благосклонному милосердию и гуманному рассмотрению и умоляю вас предоставить вакансию, о которой идет речь, что позволит мне удовлетворять ежедневные неизбежные потребности домашней жизни во всех их разнообразных разветвлениях и избавить голодающую семью от челюстей нищеты и лишений. Избавив меня таким образом от надвигающейся невозможности, крайне пагубной для моих денежных ресурсов, вы окажете своему покорному слуге благодеяние, которое всегда будет живо на скрижалях моей груди, никогда не изгладится до того периода, пока я пребываю на сцене театра этого подлунного мира». Прошение продолжает объяснять, что все попытки несчастного просителя заработать на честный кусок хлеба потом своего лица были сорваны из-за грехов, совершенных его душой в предыдущем рождении, и заканчивается религиозными размышлениями и молитвами. Пока это представляется коллектору, кандидат стоит под деревом на некотором расстоянии и репетирует с бьющимся сердцем салам, который он сделает, если его допустят в августейшее присутствие. Жизнь и смерть, кажется, зависят от впечатления, которое может произвести этот салам. Но зять жены кузена дяди приводит в действие другие механизмы. Он унижается и улаживает старую ссору с наиком; он льстит батлеру, пока тот великий человек не доволен и не обещает свое влияние; и он завоевывает голос шеристедара, искренне говоря ему, что весь округ знает, что он фактически является коллектором и все, что он рекомендует, делается. Не забыта и айя, ибо айя имеет доступ к мадам, и по этому пути некоторые постыдные дела, затрагивающие соперничающего кандидата, дойдут до сахиба. Теперь, предполагая, что грехи предыдущего рождения не смогут поставить мат всем этим махинациям и что новый прибывший действительно обнаружит себя плавающим в бездонном блаженстве пояса с латунной бляхой и княжеским доходом в семь королевских рупий каждый месяц, кто мог бы предсказать, что почти до того, как пройдет год, он снова будет барахтаться в тине разочарованных амбиций? И все же это так. Он слышит о другом чапрасси с одиннадцатью месяцами службы против его двенадцати, который был повышен до восьми рупий, и немедленно раковая опухоль недовольства разъедает его сердце. Позже он обнаруживает, что чаша его счастья никогда не будет полной, пока он не получит десять рупий в месяц, и когда он достигнет этой головокружительной высоты, он увидит, как на его горизонте забрезжит странная и прекрасная надежда, что он может стать наиком. Это отчаянная амбиция —

«Тот, кто восходит на горные вершины, обнаружит, что самые высокие пики больше всего окутаны облаками и снегом; тот, кто превосходит или покоряет человечество, должен смотреть вниз на ненависть тех, кто внизу».

Подчиненные чапрасси будут пренебрегать его авторитетом, его собратья-наики будут принижать его, разочарованные соперники будут присылать анонимные прошения, обвиняя его во всех видах злодеяний, в которых он не виновен, и, что еще хуже, раскрывая мелкие взяточничества и притеснения, в которых он не невиновен. Но кто из нас учится мудрости в этих делах? Наик вскоре начинает чувствовать, что если бы справедливость восторжествовала, он был бы хавильдаром. После того как он достигает этого гордого отличия, он удаляется, чтобы «доживать остаток жизни» в той же старой хижине, среди того же конгломерата родственников, но племянники, племянницы и внуки заняли место дядей, тетей и родителей. Буйвол и собака-пария, по-видимому, те же самые. Затем весь механизм официальной машины приводится в действие, чтобы вознаградить его долгую и верную службу, и губернатор в совете предоставляет ему максимальную пенсию в четыре рупии в месяц, при условии одобрения вице-короля, и он проводит свои немногие оставшиеся дни в благодарности сиркару. Но одна вещь гложет его разум. Бабаджи, далеко не такой красивый парень, как он сам, дослужился до джемадара.

У амбиций, однако, есть еще одна, более золотая карьера для предприимчивого и изобретательного чапрасси; ибо разве он не портал, через который смиренный проситель может получить доступ к коллектору, чья улыбка — это процветание, а хмурый взгляд — разрушение? И разве петли портала не должны быть смазаны, чтобы они открывались плавно? Поэтому неподражаемый сэр Али Баба взял за правило увольнять чапрасси, как только тот начинал толстеть, и он был мудр, но при применении этого правила нужно учитывать ранг человека. Пояс обычного пеона может варьироваться от двадцати до тридцати дюймов в зависимости от срока службы, повышение до должности наика добавит около трех дюймов, хавильдар дойдет до тридцати шести или тридцати семи, а джемадар должен иметь что-то скверное в характере, если не достигнет сорока двух дюймов. Это нормальные измерения — они согласуются со строгой честностью, как ее понимают на Востоке. Благодаря благословению хорошего настроения и легкой жизни они могут быть слегка превышены, но зудящая ладонь вызывает своего рода водянку, легко узнаваемую для наметанного глаза. Я видел несправедливого джемадара, который мог бы ходить вместе с сэром Джоном Фальстафом.

Фальстаф: Мои честные ребята, я расскажу вам, что я собираюсь сделать.

Пистоль: Два ярда, и больше.

Этот дхоби!

Я философ-любитель и развлекаюсь тем, что обнаруживаю сущность под видимостью и прослеживаю один и тот же принцип, проходящий через вещи, внешний вид которых сильно различается. Я изучал дхоби в этом духе и обнаружил, что он не что иное, как пример ненормального развития, при благоприятных условиях, склонности, которая не только свойственна человечеству, но и пронизывает все животное царство. Щенок, рвущий тапочки, ребенок, разрывающий свои книжки с картинками, мангуст, убивающий двадцать цыплят, чтобы съесть одного, вольнодумец, разрушающий древние суеверия — кто они все, как не дхоби в зародыше? Разрушение гораздо легче, чем созидание, и гораздо быстрее и обильнее в своих видимых результатах, так что разрушитель чувствует ликующую радость в своей работе, о которой медлительный строитель ничего не знает. Как молния презирает дуб, как огонь торжествует над почтенной грудой, как вздувшаяся река насмехается над Департаментом общественных работ, в то время как арка за аркой рушится в ее бурлящие водовороты, так и дхоби, швыряя ваш батист и тонкое белье о камни, разбивая пуговицу, обтрепывая кромку или разрывая шов при каждом ударе, чувствует торжествующее презрение к жалкому существу, чья кропотливая игла и нить сшивают одежду вместе. Это чувство — зародыш, из которого вырос дхоби. День за днем он стоял перед тем большим черным камнем и изливал свою ярость на рубашку, брюки и пиджак, и пиджак, и брюки, и рубашку. Затем он выкручивал их, как будто сворачивал шеи домашней птице, и закреплял их на своей веревке для сушки с помощью колючек и шипов, и, наконец, он относил избитую одежду в свою камеру пыток и пахал ее своим утюгом, вдоль, поперек и наискосок, и ронял раскаленные угли на их самые нежные места. Сын следовал за отцом через бесчисленные поколения, культивируя эту страсть к разрушению, пока она не превратилась в чудовищный нарост, который мы видим и от которого содрогаемся в дхоби.

Но я нахожу в нем, по крайней мере, иллюстрацию другой человеческой немощи. Он берется искоренить грязь, которая оскверняет одежду. Но одно тесно переплетено с самими волокнами другого, одно неосязаемо, другое громоздко и существенно, и поэтому поток его ревностной ярости бессознательно обращается против самой субстанции того, что он взялся с любовью очистить и вернуть к первозданной чистоте. Действительно, я иногда обнаруживаю, что, успешно разрушив одежду, он упустил из виду грязь! Более великие и лучшие люди, чем дхоби, заняты тем же самым.

Таковы утешения философии,

«Но еще не было философа, который мог бы терпеливо переносить зубную боль»,

тем более дхоби. Он невыносим. Мы должны подчиниться ему, поскольку сопротивление бесполезно; но его трусливый дух делает подчинение трудным, а смирение невозможным. Если бы у него была душа завоевателя, если бы он опустошал вас, как Аттила, если бы он швырнул свой утюг в корзину для белья и закричал Vae victis, тогда чувство уважения смягчило бы горечь побежденного; но он скрывает свои разрушения, как белый муравей, и вы оказываетесь преданы в час нужды. Когда он входит, прихрамывая и стоная под своим огромным узлом, и раскладывает хамис, пьятлун и пьяму, все такие красивые и аккуратно сложенные, и сдает их по счету голосом, чья монотонная каденция, кажется, говорит о каком-то подводном течении вечной печали в его жизни, кто мог бы догадаться, какие ужасы ведает его вероломное сердце? На следующее утро, когда вы выпрыгиваете из ванны и встряхиваете большое тюремное полотенце, которое должно обернуть ваше дрожащее тело в свои теплые складки, о чудо! Оно зияет от края до края. Не осталось ничего, кроме каймы, бахромы. Вы набрасываете одежду в необычной спешке, ибо сегодня утро почты. На самой необходимой из них едва ли остался остаток пуговицы. Вы хватаете другую, которая кажется в лучшем состоянии, и влезаете в нее; но в течение дня холодный поток воздуха, проникающий туда, куда не следует, дает вам понять то, что ваши друзья за вашей спиной замечали уже некоторое время, а именно: что крахмал, которым была тщательно склеена зияющая дыра, чтобы вы ее не видели, растаял и уступил. Мысль об этих вещах заставляет человека чувствовать себя как Везувий накануне извержения; но вы должны ждать облегчения до дня дхоби на следующей неделе, а затем трус остался дома и послал своего брата сообщить, что он страдает от сильной боли в животе. Когда негодяй появляется в следующий раз лично, он стоит на одной ноге, со сложенными ладонями и жалобным блеянием, и ссылается на алиби. Он отсутствовал по случаю свадьбы родственника, а его брат стирал одежду. Так что ваша лава падает обратно в кратер, или, боюсь, чаще переливается через край на окружающую местность.

Моя теория о дхоби — это просто спекуляция, гипотеза, выведенная из широких, общих принципов. Я не претендую на то, что подтвердил ее научным наблюдением, и очень терпим к другим теориям, особенно к той, которая поддерживается многими компетентными авторитетами и объясняет дхоби, предполагая сговор между ним, дирзи и боем. Я думаю, что тщательное исследование естественной истории рубашки во многом подтвердило бы эту теорию как по крайней мере частично верную. Несмотря на распространение «европейских» магазинов, рубашка все еще в изобилии производится местным дирзи, сидящим со скрещенными ногами на веранде, и каждая рубашка, как выяснится, обеспечивает его в среднем недельной прибыльной работой. Из его рук она переходит к дхоби и возвращается с отсутствующими пуговицами, петлями, расширенными до зияющих рыбьих ртов, и слегка обтрепанными краями манжет. Последнее — самый значительный факт, потому что он ведет к открытию одной из тех тонких адаптаций, которыми исследователь природы так часто имеет повод восхищаться; ибо при осмотре мы обнаруживаем, что кромка была сделана с минимально возможным запасом ткани, как будто для облегчения процесса обтрепывания. Поскольку мы знаем, что экономия материала не является целью дирзи, утверждалось, что здесь есть какая-то связь. Затем рубашка переходит в руки боя, который берет свои ножницы и тщательно подрезает рваные края манжет и воротника. Несколько циклов дхоби и боя сокращают манжеты до ширины в дюйм, в то время как воротник становится циркулярной пилой, которая грозит отрезать вам голову. Затем вы швыряете рубашку своему бою, и дирзи снова востребован. Наблюдение за белыми брюками приведет к аналогичным результатам. Между яростью дхоби и починками боя концы штанин неуклонно отступают вверх к вашим коленям, и к тому времени, когда бой наследует их, они как раз по его росту. Помните, я не говорю, что верю в это объяснение дхоби. Я привожу его за то, что оно стоит. Тема интересная и практическая.

Вы когда-нибудь открывали свой носовой платок с подозрением, что по ошибке положили в карман тряпку для пыли, пока имя Де Соуза, начертанное на углу, не показало вам, что вы носите чужую собственность? Случай такого рода раскрывает благотворную ветвь бизнеса дхоби, в которой он приходит на помощь нуждающейся респектабельности. Представьте себя (если можете) мистером Лобо, наслаждающимся должностью первой скрипки в струнном оркестре, который выступает на свадьбах парсов и по другим праздничным поводам. Noblesse oblige; вы не можете избежать необходимости в чистых манишках, как бы ваш ненадежный доход ни был мал для этого. В этих обстоятельствах дхоби с хорошими связями — это то, что вам нужно. Он обеспечивает вас рубашками лучшего качества за определенную плату за вечер, и вы избавлены от всякого риска и вложения капитала; вам не нужно держать никакой одежды, кроме зеленовато-черного сюртука, брюк и эффектного галстука. Таким образом, богатство богатых помогает нужде бедных, не чувствуя этого или не зная об этом — отличное устройство. К сожалению, иногда у мистера Лобо есть немного собственной одежды, и тогда, как я намекал, дхоби может обменять их по ошибке, ибо он необразован и должен многое помнить; но если вы иногда страдаете таким образом, вы выигрываете в другом, ибо семья мистера Лобо искусна с иглой, и я отправлял порванную одежду в стирку, которая возвращалась искусно починенной.

Я подозреваю, что становлюсь желчным и ироничным, и будет мудро остановиться, ибо мы непостоянные существа, лучшие из нас, и вполне возможно, что в мягких сумерках жизни, в старой стране, я обнаружу, что говорю о дхоби благожелательно и втайне желаю, чтобы я мог снова услышать его жалобный монотонный голос, отсчитывающий мое белье по четыре рупии за сотню.

Айя.

Я бродил среди цветочных клумб и беседок «Рая Пери», известного в Бомбее как Дамская джимхана, когда меня испугал голос, похожий на звук страстного колеса телеги, кричащего о смазке. «Любовь моего сердца», — кричал он, — «мой сладкий, не плачь! не плачь!» Обладательницей голоса была женщина с негритянским типом лица, насколько я помню, но ее фигура запомнилась мне лучше, чем лицо. Это была дородная фигура, как у домашней утки в хорошем состоянии, и ее походка была, как сказал бы мистер Оноокул Чундер Мукерджи, «хорошо квадратно» подогнана к фигуре. В ее объемных объятиях был поглощен маленький херувим с золотыми кудрями и голубыми глазами, влажными от мимолетных слез — милое исследование солнца и дождя. Большие, голые руки толстокожего существа были нагружены браслетами из серебра и стекла, которые звенели с воинственным звуком, когда она обнимала своего маленького подопечного и покрывала его хорошенькие щечки большими булькающими поцелуями, от которых бросало в дрожь и невольно думалось о «слизи, которую аспид оставляет в пещерах Нила». Многие из нас были англо-индийскими младенцами. Было ли время, когда мы страдали от таких ласк? Как хорошо, что Лета течет над нами, когда мы выходим из младенчества, и стирает все, что было до этого. Еще один вопрос волновал меня с той сцены. Какое чувство или мотив побуждали эти сочные ласки? Было ли это просто лицемерие? Я так не думаю. Чистый лицемер встречается гораздо реже, чем думают поверхностные люди, и, во всяком случае, не было никакого стимула устраивать представление в моем присутствии. Какое влияние я мог бы оказать на судьбу этой великой женщины? Мать-гиппопотам в зоопарке скорее подумала бы об обнимании молодого жирафа, чтобы задобрить зрителей. Конечно, вы можете занять позицию, что лицемерие практикуется весь день перед ее хозяйкой и что просто инерция привычки поддерживает его в другое время. Это правдоподобно, но я подозреваю, что такой случай скорее подпадал бы под фундаментальный закон, что действие и противодействие равны и противоположны. Давайте будем милосердны и поищем лучшие причины. Простое молоко человеческой доброты объясняет кое-что, но недостаточно, и я склонен думать, что айя является объектом неразборчивой материнской эмоции, которая течет туда, где может найти русло. Эффект культуры заключается в том, чтобы специализировать наши привязанности и удалять нас все дальше и дальше от состояния курицы, чья филопрогенитивность охватывает всех цыплят и утят; так что вполне может быть, что бедная айя, у которой не было много культуры, способна лучше, чем вы или я, чувствовать беспорядочно родительские чувства к младенцам в целом, по крайней мере, если она может связать их каким-либо образом с собой. К младенцам на попечении другой айи она не питает милосердия; они — выводок соперничающей курицы, и она хотела бы их истребить. Опять же, мы должны любить и ненавидеть, если вообще живем. Горизонт айи не широк, ее чувства ни многочисленны, ни сложны, и ее привязанности не обучены цепляться за абстрактное или историческое. Если вы допросите ее, вы обнаружите, что ее сердце не обливается кровью за бедного негра, и она не привыкла относиться к императору Калигуле с отвращением. У нее есть один или два брата или сестры, но они далеко и стали почти такими же историческими, как Калигула. В этих обстоятельствах, если бы она не могла чувствовать материнские чувства к младенцам, какое чувство осталось бы у нее? И, возможно, если бы мы знали ее историю, у ребенка есть очарование, чтобы открыть старое русло, давно высохшее и забитое песками пустынной жизни, в котором когда-то текла нежный поток нежности, с «цветами Эдема» на берегах, и удобрял ее бедную натуру. Но мы не знаем ее истории. Она говорит, что ее муж — повар. Больше о нем она не говорит, но она прижимает «Санни Бабу» к своей груди и целует его и говорит, что ничто никогда не разлучит ее с ним, пока он не вырастет в большого сахиба с большим жалованьем, когда он будет выплачивать ей пенсию и заботиться о ней в старости. И ее глаза становятся влажными, ибо она имеет это в виду более или менее; но на следующий день она простужается и отказывается от еды, говоря, что все ее кости болят и голова кружится; тогда ужас смерти среди чужих, «непричащенная, разочарованная, непомазанная», оказывается слишком сильным для верного существа, и она исчезает без предупреждения, оставляя своего любимца и его мать искать другую айю.

Для нас большое счастье, что айя способна испытывать такую всепоглощающую страсть к нашим детям, ибо, судя по ее собственным заявлениям, если бы не эта сильная связь, ничто не заставило бы ее остаться хоть на день на нашей службе, где постоянные ссоры с другими слугами, в которые она втягивается из-за своей решимости быть верной своей хозяйке, делают жизнь почти невыносимой для такой мирной женщины, как она. Главный объект ее праведного негодования — «Бутрейл». Она так неохотно подает какие-либо личные жалобы, что пропустила бы мимо ушей, если бы он пожалел ей немного сахара к утреннему чаю, но когда он забирает целую чашку для своих собственных детей, совесть заставляет ее рассказать хозяйке. Она часто указывала ему, что такое поведение неправильно, и пыталась вразумить его, но он только оскорбляет ее. Повар, будучи известным пьяницей, играет на руку «Бутрейлу» при условии, что тот не донесет на него. Почему хозяин вчера вечером отправил ужин обратно, не притронувшись к нему? Потому что повар был на полу, и мати пришлось выполнять работу. Чх! Чх! Чх! Это очень постыдно и заставляет ее чувствовать себя так плохо. Она сама трезвенница, как знает ее хозяйка. В ту ночь, когда ее нашли с подушкой в руках вместо ребенка, напевающей ему и похлопывающей, чтобы он уснул, она курила английскую сигару, которую ей дал друг, и, поскольку она привыкла только к местному табаку, он ударил ей в голову и одурманил ее. Ничто не заставило бы ее пить спиртное, но другие слуги не такие, как она. Муссал — неплохой человек, но пример «Бутрейла» заражает и его. Он обменивает керосиновое масло в мелкой лавке за углом на арак. Что касается хамала, она устала с ним бороться. Из этого рассказа о себе вы сможете сделать вывод, что айя не пользуется популярностью у других слуг; но она сильна, и поэтому с восточной осторожностью они скрывают свои чувства. Батлер, правда, пытается быть гордым и рискует крахом, но муссал пресмыкается перед ней, а повар, который может испортить ей обед и имеет некоторый контроль над ней, лавирует между ней и батлером. Хамал неисправим, а чапрасси примыкают к партии, находящейся у власти в данный момент.

Айя — это «светская» газета маленьких станций, и она незаменима. Парикмахер — это общий агент новостей, и, пока мы расстаемся со своими бородами по утрам, мы узнаем от него все подробности обеда у генерала прошлой ночью и о помолвке, которая состоялась между хорошенькой Мисси Баба и капитаном, который так часто бывал в доме; также когда должна состояться свадьба, если капитан сможет выбраться из своих долгов, точную сумму которых знает Старый Том. Он может рассказать нам также причину, почему она так часто «джаваубила» его, будучи подстрекаемой к этому матерью в интересах соперничающего жениха, и у него есть достоверная информация о реальных основаниях смены тактики матери. Но Старый Том сам зависит от айи, и есть вопросы за пределами его досягаемости, вопросы, которые даже на индийской станции не могут дойти до нас по мужским каналам. Они просачиваются от мадам к айе, от айи к айе, и от айи к мадам. Таким образом, они просачиваются из дома в дом, и мы все избавлены от суждения о наших соседях по внешнему виду.

Та сцена в Дамской джимхане возвращается и преследует меня. Что, если отпечаток тех смуглых губ на той светлой щеке — лишь внешнее проявление впечатлений на уме, все еще таком же светлом и чистом, впечатлений, которые мыло и вода не смоют! Да, это так. Айя висит, как черное облако, над детским разумом и вокруг него, и его самые ранние взгляды на мир окрашены этой средой. Он лежит с удивленными голубыми глазами, наблюдая за цветными игрушками, которыми она машет перед ним, и впитывает элементы формы и цвета. Она похлопывает его, чтобы он уснул, и на границе страны грез те «рожденные в сфере, гармоничные сестры, голос и стих» посещают его в форме жалобной песенки, которая имеет своим простым бременем,

Маленькая, маленькая рыбка
В горьком, горьком масле.
Я не расстанусь с одной из них за три с половиной пайса.

По мере того как его разум расширяется, новые тайны вселенной раскрываются через того же интерпретатора. Он учится видеть сквозь пустоту обещаний и угроз, прежде чем узнает слова, в которые они облечены. Со знанием слов приходит знание их использования как средств сокрытия истины и достижения своих маленьких целей. Затем болезненный опыт дисциплины и наказания открывает ту же материнскую фигуру в новом свете защитника и утешителя, и он учится противопоставлять ее суровым людям, которых она научила его называть па-па и ма-ма. Когда они отказывают в чем-то, на что он положил свое детское сердце, он знает, к кому идти за сочувствием. Она утешит его и научит маленьким хитростям, с помощью которых он может избежать или обойти их. Она обеспечивает дисциплину другого рода, однако, и еще простой доверчивый ум маленького пантеиста живет в страхе перед краснолицым другом папы с большим животом, который съедает десять или двенадцать маленьких детей каждый день, и перед Борой с большим ящиком, полным черных муравьев, в котором он запирает непослушных мальчиков, пока муравьи не выберут плоть из их непослушных костей. Когда он идет к эстраде оркестра, он смотрит с безопасного расстояния на большой барабан, полный мальчиков и девочек, которые не позволяли расчесывать свои волосы: он слышит их стоны при каждом ударе ужасной барабанной палочки. Таким образом, развивается религиозная сторона нежной натуры, и айя — жрица. Под тем же руководством он будет, по мере взросления, ступать по путям познания, по которым никогда не ступали его родители. Куда они приведут его? Мы не знаем, кто никогда не участвовал в привычной болтовне айи и слуг, но воображение «воплощает формы вещей невидимых» и содрогается. Давайте порадуемся, что милосердное суеверие, которое считает климат Индии смертельным для европейских детей, вмешается и спасет маленькую душу. Климат не причинил бы ему вреда, но существует моральный миазм, более пагубный, чем любой, поднимающийся из ядовитых болот Тераи или Бомбейских низин.

P. S. — Я только что еще раз взглянул на нашу нынешнюю айю. Это маленькая старушка из Гоа, с юмористическими «гусиными лапками» в уголках ее добрых глаз. Она очень скромная и застенчивая, и все слуги, кажется, любят ее. Очевидно, что природа разнообразна, и мы не все можем быть типажами.

Р. Р. Пандит.

Пандит подобен долгу; его кашель будит нас с постели по утрам, как голос совести. Почему мы должны сдавать экзамены? Не для того, чтобы мы могли знать язык народа, ибо это предмет ежедневного наблюдения, что из всех тайн, которые озадачивают смиренный ум деревенского простака в этой стране, заставляя его чесать — ну, не голову — нет такой, от которой он отказался бы как от безнадежной быстрее, чем от странных звуков, обращенных к нему молодым сахибом, который только что сдал свой высший стандарт. Он соединяет ладони в лояльном согласии и утверждает, что джентльмен — его отец и мать. Это был Свифт, не так ли, кто предположил, что все высокие государственные должности должны заполняться по жребию, потому что результат был бы в целом вполне удовлетворительным, как и тот, что получен при нынешней системе, в то время как разочарованные кандидаты проклинали бы Фортуну, у которой спина шире, чем у премьер-министра. Без сомнения, экзамены были введены по тому же принципу, чтобы действовать как буфер между поездом кандидатов и паровозом правительства. То, что экзамен часто проходит после, а не до назначения, является необходимой модификацией, без которой не осталось бы места для игры тех добрых чувств к родным и близким, которые мы горько называем непотизмом. При таком устройстве я знал нуждающегося непозита самого Его Превосходительства, обеспеченного жалованьем на целый год, пока он не смог больше держать экзамен на расстоянии, когда он эвакуировал свою позицию и отступил к своим друзьям. Каким бы ни было объяснение этого дела, большинству из нас выпадает на долю испытать Пандита. Я могу заметить здесь, что его очень часто называют мунши, по тому же принципу, по которому лошадь не называют коровой. Пандит — не мунши. Мунши — последователь Пророка и учит урду, или хиндустани, в то время как Пандит — брамин и обучает вас маратхи или гуджарати. Мунши борется, чтобы заставить вас извергнуть звук «гайн» и ведет вас через заколдованные лабиринты «Баг-о-Бахар»; Пандит различает курмунни и куртурри прайог и имеет много сложных вопросов мифологии, чтобы разъяснить, чтобы вы могли правильно понять его идиомы и оценить его пословицы. Пандитов существует три вида, совершенно отличных друг от друга. Первый я бы порекомендовал, если ваша цель, если случится, состоит в том, чтобы научиться говорить на языке понятно; но он не знает английского, и вы должны подготовиться к работе, если нанимаете его. Этот тип учителя не соответствует вкусам нынешнего поколения и, я думаю, вымирает. Второй вид бесценен, если ваша цель — сдать экзамен. Он хорошо знает английский, одевается модно и вообще является более высокого сорта человеком, чем последний, особенно в собственной оценке; но внешность обманчива, и признак, который действительно отличает его от других Пандитов, заключается в том, что он пользуется в высокой степени уважением и доверием местного члена экзаменационной комиссии. Еще одна неизменная его характеристика заключается в том, что он требует чудовищную ежемесячную стипендию и обещание солидного вознаграждения, если вы сдадите; но тогда у вас есть удовлетворение знать, что, если вы выполните условия, этот счастливый результат гарантирован. Его система не оставляет места для провала. Некоторые люди считают этого человека мифом, но я получал достоверные сведения о нем от многочисленных молодых джентльменов, которые провалили свои экзамены просто, как они сами меня уверяли, потому что не наняли его. Третий класс состоит из молодых людей, претендентов на университетские почести и других, с некоторым знанием английского и похвальным желанием улучшить его путем общения с англичанами. Я не знаю, для какой цели полезен этот сорт Пандита.

Старый Рагунат Рао принадлежал к первому из этих трех классов. Он не знал английского и не желал знать никакого, ни английских слов, ни английских мыслей. Он был неразбавленным брамином. Он учил предыдущее поколение англо-индийцев, давно ушедших на пенсию или в могилы, и один или двое из них, которые были очень религиозными людьми, впечатлили его своими характерами так глубоко, что он всегда говорил о них с благоговением, как не о людях, а о божествах. Прилив отхлынул от него, и никто не нанимал его теперь: он был очень беден. Его лицо было тяжелым, уши как бифштексы, с бахромой из длинных щетинок по краю и густым пучком того же, растущим изнутри. Его черты не были приятными, но сильно выражали характер, упрямый индусский характер, самодисциплинированный, самодовольный и в установленной позе защиты от вторжений новизны. Его атлетический интеллект упражнялся во всех видах любопытных вопросов. Единственным вопросом, о котором он никогда не беспокоился, была реальность, в существовании которой он, вероятно, сомневался. Во всяком случае, он считал истину, правильное, неправильное предметами для спекулятивной философии. Как практичный человек, он детально ознакомил себя со всеми вещами, в которые подобало верить ортодоксальному брамину, и он не был тем человеком, который уступит простым фактам. Этот склад ума породил в нем большую терпимость, ибо какая возможная связь могла быть между тем, во что подобало верить ему, и тем, во что подобало верить вам? Если бы его сын стал христианином, он мог бы подвесить его за дерево за большие пальцы рук и ног и бичевать снизу с острой радостью; но если бы вы излагали ему христианские доктрины и мораль, он слушал бы с глубоким восхищением. Христианина, который жил в соответствии со своим вероучением, он уважал неподдельно. Странный старик! Как один из его собственных идолов, не смоделированный ни на чем, что есть на небесах или на земле. Разве они не являются, он и идол, плодом одного и того же дерева?

Какие воспоминания восстают из небытия при одном упоминании старого Рагуната! Спустя добрую четверть часа после назначенного времени он медленно поднимается по ступеням, тяжело дыша, оставляет туфли у двери и входит, отвешивая почтительный поклон. Как только к нему возвращается дар речи, он рассказывает о том, как чудом избежал внезапной смерти. Переходя дорогу, он чуть не попал под карету, запряженную парой лошадей. Он застыл, парализованный ужасом, не зная, бежать ли вперед или вернуться назад, но в тот самый момент, когда лошади были уже совсем близко, он совершил отчаянный рывок и добрался до тротуара! Он делает вывод, что его час еще не пробил, и пользуется случаем, чтобы сообщить кое-что о планетах и их влиянии на судьбы людей. Затем мы садимся, он берет мое упражнение (перевод из Гранта Даффа) и медленно читает его приглушенным голосом, который вынужден выходить через нос, так как рот занят кардамоном или бетелем. Читая, он делает исправления карандашом, но не дает никаких объяснений; не стоит ждать, что он будет учить: он просто кладезь, в котором нужно самому выкапывать то, что тебе нужно. В одном можно быть уверенным: все, что вы извлечете из этого кладезя, будет стоить того — это местное сокровище, актуальное везде, где жива индуистская мысль, и сильно отличающееся от той «пищи» с иностранным привкусом, которой наполняет свою бутылочку ваш поверхностный английский наставник. Упражнение дает Рагунату повод отвлечься на какой-нибудь традиционный эпизод из истории маратхов, который ускользнул от исследований мистера Гранта Даффа, — эпизод, в котором маратхская хитрость (он называет это «проницательностью») обычно торжествует над английской глупостью. После упражнения следует неизбежное прошение. Я не помню его сути — несомненно, какая-то жалоба, связанная с наследственными правами на землю, — но это неважно; весь документ с таким же успехом мог бы быть Моавитским камнем, повествующим о войнах Меши с Иорамом, ибо ни одна буква в нем не кажется мне узнаваемой. В самом деле, ни одна буква, да и ни одно слово вообще не выделяются; кажется, писец никогда не отрывал пера от бумаги, кроме как для того, чтобы обмакнуть его в чернила, причем обычно посреди слова. Тем не менее Рагунат берет жирную бумагу из моих рук, замечает, что почерк хороший, и начинает читать, или, вернее, распевать его, придерживаясь того же принципа: никогда не делать пауз, кроме как для вдоха, причем обычно посреди слова. Затем мы вместе читаем «Гирлянду жемчужин», которую он снабжает собственными примечаниями. Говоря о старости, он замечает, что волосы у одних людей седеют раньше, чем у других, но что наши головы должны поседеть, когда наш мозг истончается. Он рассуждает об анатомии, еде, пищеварении, о пользе лежания на левом боку в течение двадцати минут после еды и о многих вещах на небе и на земле, которые и не снились нашей философии. По мере того как утро клонится к концу, старик, не привыкший сидеть на стульях, начинает ерзать и проявляет признаки желания поджать ноги на сиденье и обхватить их руками. Наконец его одолевает дремота. Глаза его открыты, но разум спит, и я могу делать что хочу с грамматикой и идиомами: даже когда я зеваю, он забывает щелкнуть пальцами и позволяет дьяволу прыгнуть мне в глотку. Проснувшись, он предлагает закончить и просит отгул на следующий день, так как ему нужно обновить свой священный шнур. Бедный старый Рагунат! Боюсь, он уже давно отправился на место кремации на берегах Мута-Мула.

Прежде чем мы расстанемся, позвольте дать вам совет. Всегда держите отдельный стул для своего пандита, по возможности изолированный на стеклянных ножках. Даже это не дает полной безопасности, ибо он время от времени замечает одно из множества насекомых, которые, как вы наблюдали, бегают вверх и вниз по его белому шарфу, и, подцепив его пальцами, бросает на пол. Его вера запрещает ему лишать жизни существо, которое может быть телесным вместилищем духа одного из его предков, но эти маленькие насекомые раздражают его, поэтому он депортирует их, как мы своих бездельников.

Хурри, портной.

На веранде идет жаркий спор. Маленькое человеческое существо с очень большим красным тюрбаном на маленькой голове, утыканным булавками и иголками с нитками, стоит на четвереньках над предметом одежды неопределенного рода, который я узнаю как свой, а перед ним лежит кусок ткани, из которого он вырезал фигуру, напоминающую упомянутый предмет одежды. Ножницы, которыми производилась операция, все еще лежат раскрытыми на земле перед ним. Его голова откинута так далеко назад, что огромный тюрбан покоится между лопатками, лоб нахмурен от недоумения, рот слегка приоткрыт, словно нижняя челюсть не совсем поспевает за остальной частью его поднятого лица. Хурри вряд ли знает, что такое зубная боль. Что бы я только не отдал за этот набор резцов, ровных, как зубья пилы, и все таких же красных, как свежий кирпич! Полагаю, текущая порция пан-супари временно припрятана под той припухлостью на левой щеке, где растут жесткие черные бакенбарды. Сохранение частичного защечного мешка у некоторых ветвей человеческого рода — это момент, который ускользнул от Дарвина. Но я отвлекаюсь на размышления. Вернемся к делу: дама стоит над четвероногим и, очевидно, выражает серьезное недовольство на каком-то из вариантов того домашнего языка, который мы называем хиндустани, с вариациями. Обвинение, которое она ему предъявляет, по-видимому, заключается в том, что он, вопреки четким инструкциям и вопреки здравому смыслу, совершил оплошность, которой в ее прошлом опыте в Индии нет аналогов, и которая привела к полной порче целого куска дорогого материала и уничтожению предмета одежды, из-за отсутствия которого сахиб (то есть я) будет поставлен в степень неудобства, которую невозможно оценить в рупиях, и, безусловно, будет спровоцирован на вспышку негодования, слишком ужасную, чтобы ее описывать. Как мало мы знаем себя! Я понятия не имел, что обладаю таким темпераментом. Однако Хурри не дрожит, а оправдывается тем, что необходимо было сделать одежду «чуть-чуть с наклоном», и хотя он признает, что наклон слишком велик, он считает, что ошибку можно исправить, и тянет ткань, чтобы посмотреть, не растянется ли она до нужной формы. Если это не удается, у него есть другие технические средства. Я не разбираюсь в этих делах и не могу истолковать его аргументы, но он ставит пальцы на пол и легко перебрасывается на другую сторону ткани, чтобы показать, где он предлагает сделать «фальшивый шов» или какое-то другое приспособление. Она отвергает предложение с презрением и снова внушает ему последствия его ужасной ошибки. Наконец, я рад видеть, что компромисс достигнут, и маленький человек устраивается посреди небольшого коврика, скрещивает ноги так, что его голени образуют букву X, и садится на ступни. В этом положении он будет работать иглой до конца дня со скоростью, обратно пропорциональной расстоянию до его госпожи. Когда она удалится на послеобеденную сиесту, игла тоже задремлет. Затем он достанет маленький «Vade Mecum», который никогда не покидает его пояса, и развернет его. Он разноцветный и содержит маленькие кармашки: один для кусочков пряного арека, один для маленькой жестяной коробочки со свежей известью, один для гвоздики, один для кардамона и так далее. Он положит немного того и немного этого на ладонь, затем свернет все это в бетелевый лист из другого кармана и протолкнет сверток в рот. Освежившись таким образом, он снова примется за работу, однако не над тем предметом одежды, которому он сейчас предан, а над рулоном цветных тканей, на котором он в данный момент сидит. Видите ли, времена тяжелые, а у Хурри большая семья, поэтому он вынужден пополнять свое жалованье контрактной работой для муссала. Его работа страдает от других перерывов. Когда слышен экипаж посетителя, он должен разбудить чупрасси, дежурящего у двери, а по собственному почину он выходит пить воду по крайней мере так же часто, как сам чупрасси. Когда день близится к концу, он следит за тенью, как наемник, и когда она касается ножки длинного кресла, он вскакивает, сворачивает свои лохмотья и нитки в узел и весело выбегает. Когда он это делает, вы заметите, что его ноги кривые, колени отказываются сближаться. Это результат положения, в котором он проводит свои дни.

Вот как мы одеваемся в нашей Индийской империи. Наши гладкие и удобные костюмы хаки, наши просторные пижамы, прохладные белые куртки, в которых мы обедаем, — вот как они появляются на свет. Но вы не должны позволять себе думать о портном просто как об инструменте для производства одежды. Жизнь не состоит из таких простот. Смысл существования того мангового дерева, без сомнения, заключается в чаше нектара, называемой «манговым безумием», которой Доминго задабривает меня, когда догадывается, что его злодеяния вышли за пределы даже моего терпения; но я вижу, что тридцать семь кандидатов на место чупрасси, ушедшего вчера в отпуск, расположились лагерем под его сенью, чтобы высматривать мое лицо на веранде. Заблудшая коза также паслась на его листьях, и из укрытия его ветвей сорока-шама изливает тот поток песен, который прямо перед рассветом, в облачной пограничной зоне между сном и бодрствованием, разливается по моей душе. Но я никогда по-настоящему не узнаю, какое место это дерево занимало в моей жизни, пока кто-нибудь не срубит его и не откроет мне полный вид из моего кресла на грязную хижину обжигальщиков кирпича, с ядовитой пленкой синего дыма, играющей над печью, и семейством щенков-парий внизу, резвящихся с высушенными на солнце останками курицы, которая скончалась в моем дворе и была украдена их тощей матерью. Теперь пусть воображение сотрет портного. Уберите его с веранды. Сверните его коврик и сметите мусор. Какая странная пустота на этом месте! Исключите его из дня дамы. Пусть пробьет девять часов, но не будет слышно крадущихся шагов у двери, не будет приглушенного голоса, почтительно просящего о своей работе. С девяти до десяти завтрак заполнит брешь, и вы можете выделить еще час на отчет батлера и склад; но все еще остается зияющая пропасть по крайней мере в два часа между одиннадцатью и тиффином. Я не могу ее преодолеть. Воображение отказывается работать. Радостный звук голоса Бора приносит обещание облегчения; но нет! Ибо какой интерес может быть в Боре, если у вас нет портного? В духе честной игры, однако, я должен упомянуть, что моя жена не поддерживает все это. Напротив, она говорит мне (у нее лаконичная манера говорить), что это «полная чушь». Она заявляет, что портной — проклятие ее жизни, что он хуже мухи, что она не может сесть за пианино на пять минут, как он прилетает жужжать вокруг из-за черных ниток, или белых ниток, или перламутровых пуговиц, или крючков и петель, что каждый вечер в течение последнего месяца он наблюдал, как она готовится к поездке, и как раз в тот момент, когда ее нога была на подножке кареты, напоминал ей с кашлем, что его работа закончена и ему нечего делать. Если бы она только могла обойтись без него, она бы выставила его вон и была бы самой счастливой женщиной в мире, ибо могла бы посвятить весь день музыке, живописи и совершенствованию своего ума. Конечно, я соглашаюсь. Это очень похвальный образ мыслей по этому вопросу. Но, как философ-любитель, я предупреждаю вас: никогда не позволяйте себе попасть в практическую зависимость от таких представлений. Я говорю вам: когда вы беретесь за музыку или живопись, столярное дело или садоводство как средство скоротать день, вы подрываете свое умственное здоровье и сокращаете свою жизнь: если вас не поддерживает более чем обычная ограниченность ума, вы никогда не доживете до семидесяти. Все эти вещи хороши в той мере, в какой вам трудно найти для них время. Когда вам приходится рано вставать и много работать, чтобы выкроить немного досуга для своего любимого хобби, тогда вы получаете его благословение. Теперь, портной — это не средство убить время. Напротив, я вижу, что он заставляет свою хозяйку думать о том, как сохранить время, если она хочет что-то сделать. Он торопит день и разбрасывает его часы, так что скука не может найти пустой минуты, чтобы притаиться. Я не отрицаю, что он является поводом для нескольких провокаций, и сравнение с мухой справедливо; но разве провокации не являются элементом интереса в каждом занятии, тем перцем, который приправляет всякое приятное занятие? Я коллекционирую бабочек, и мои друзья думают, что я человек, которому можно позавидовать, потому что у меня есть такой вкус. Они полагают, что у ловца бабочек нет провокаций? Семнадцать или семьдесят раз (я забываю) на одной странице я откладывал перо, снимал очки и хватал сачок, чтобы броситься в погоню за той тварью Papilio polymnestor, которая только что прилетела к цветам дуранты, чтобы насмехаться надо мной и перепрыгнуть через стену в соседний сад? И знает ли кто-нибудь, кроме охотника за бабочками, каково это — открывать ящики шкафа через несколько часов после того, как муравьи узнали, что камфора закончилась? Знает ли кто-нибудь, кроме энтомолога, личинку Dermestes intolerabilis? Почему коллекция бабочек должна называться объектом вечного интереса и восторга, а портной — неразбавленной провокацией? Они оба из одной семьи. В этом мире нет ничего неразбавленного.

Мария Грэм говорит нам, что в ее время «диржи, или портные, в Бомбее» были «индусами уважаемой касты», но в наши дни гоанцы, у которых нет способностей быть батлером или поваром, становятся портными, и в Бомбее я видел портных-банния. Хурри может постоять за себя против них, я не сомневаюсь, но наступающий прилив цивилизации наверняка разрушает его основы. Не только «европейский» магазин в Бомбее отнимает у него хлеб, но и на самых маленьких и отдаленных станциях Нарайен, «портной, поставщик, модистка и дамский портной», вывешивает свою вывеску, и под ней бледные, чахоточные юноши касты шимпи склоняются над работой при свете лампы и поют песню рубашки под жужжание швейных машин. И когда Хурри проходит мимо по пути домой, его пророческая душа говорит ему, что его сын не будет жить той счастливой и независимой жизнью, которая выпала на его долю. Но у него все еще есть оплот в лице дхоби, ибо «портной и поставщик» не будет чинить потертые манжеты, а швейная машина не может пришивать пуговицы. И Хурри не неблагодарен, ибо я замечаю, что когда дхоби возвращает вашу одежду в состоянии, требующем портного, портной всегда возвращает ее в состоянии, требующем дхоби.

Мали.

«Еще один обычай — это их постоянное сидение на земле с коленями, подтянутыми к подбородку, что я не знаю, как объяснить». — Дэниел Джонсон.

Я наблюдал за Томасом Отвеем, садовником. Его пиджак висит на дереве неподалеку, а он, стоя в одних рубашечных рукавах, истребляет полки сорняков длинной мотыгой. Когда они все выкорчеваны и повержены, он меняет свое оружие на вилы, которыми он ворошит их, стряхивает землю и собирает в кучи. Затем он приносит тачку и, нагрузив ее доверху, уезжает рысцой. Мне сказали, что его единственный недостаток — это то, что он медлителен.

Я также стоял и наблюдал за Пиладжи. Он тоже садовник, называемый своим народом мали, а нами, по-дружески, «Молли». Он сидит в позе, которую нелегко описать, но знакомой всем, кто жил на праздном Востоке. Вы поймете ее, если сядете на собственные пятки и засунете колени в подмышки. В этом положении Пиладжи может проводить день с большим комфортом, что является чудесным даром природы. В данный момент он также занят прополкой. В правой руке у него небольшой вид серпа, называемый курпи, которым он исследует корень каждого сорняка, как бекас ищет червей в грязи; затем левой рукой он выдергивает его, осторожно стряхивает с него землю и добавляет к небольшой кучке рядом с собой. Когда он расчищает небольшое пространство вокруг себя, он передвигается, как жаба, не поднимаясь. Он оживляет свой труд, обмениваясь замечаниями о погоде, влияющей на цену зерна, о немощности моего характера и других темах личного интереса с помощником, которого он убедил меня нанять на поденную работу, ссылаясь на трудоемкий характер этой работы по прополке. Когда два или три квадратных ярда расчищены, они оба уходят и возвращаются через полчаса с очень маленькой корзиной, которую один держит, пока другой наполняет ее сорняками. Затем помощник балансирует ее на голове и отправляется со скоростью одна миля в час к садовым воротам, где высыпает ее на обочину дороги. Затем он возвращается с той же скоростью с пустой корзиной на голове к Пиладжи, который сидит и ждет его.

Ясно, что могут быть два способа сделать одно и то же. Я не сомневаюсь, что можно многое сказать в пользу обоих, но, в целом, преимущество, кажется, на стороне мали. Отвей делает за день столько же работы, сколько Пиладжи за неделю. Но почему день должен быть лучше недели? Если вы перевернете все это и посмотрите на другую сторону, то обнаружите, что Отвей стоит три шиллинга в день, а Пиладжи — две рупии в неделю. Так что, если вы спешите, вы можете нанять полдюжины Пиладжи и чувствовать, что делаете счастливыми шесть семей в мире, а не только одну. И я уверен, что спокойный и мирный вид Пиладжи, когда он передвигается по саду, должен быть полезен для души и способствовать долголетию. Я ненавижу суету, и могу поручиться за Пиладжи, что он никогда не суетится. Однако нет нужды в ненавистных сравнениях. Всему свое время под солнцем, и свое место. Здесь, в Индии, нам нужен Пиладжи. Он — необходимая часть механизма, благодаря которому наша жизнь в изгнании становится такой изящной, какой она часто бывает. Я прохожу мимо бунгало за бунгало, каждое в своем маленьком раю, и смотрю на зеленую лужайку, успешно бросающую вызов недоброму климату, на острова смешанной листвы в обильной, запутанной красоте, на веселые клумбы, на чистые гравийные дорожки с их аккуратными бордюрами, на грот в тенистом уголке, где папоротник и мох смешиваются, все капает, как от недавних ливней, и заставляет вас чувствовать прохладу, несмотря на все термометры, и я говорю себе: «Без мали всего этого не было бы». Ни с одним мали этого тоже не было бы, а было бы что-то совсем другое. Я признаю это. Но разве не в этом один из секретов того благотворного влияния, которое он оказывает на нас? Ваш «шотландский» садовник слишком хорош. Он стирает вас — сводит к зрителю. Но содержание мали вытягивает вас, ибо он заставляет вас присматривать за ним, а если вы должны присматривать за ним, вы должны знать что-то о его искусстве, а если не знаете, должны научиться. Так что мы, англо-индийцы, почти все до единого садовники и проводим много чистых, счастливых часов с секатором и ножом для прививки, и этим мы обязаны мали. Когда я говорю, что вы должны присматривать за ним, я не умаляю его мастерства; он ловок и знает много вещей; но его вкус элементарен. У него есть глаз на симметрию, и он может находить удовольствие в квадратах, кругах и параллельных линиях; но более тонкие красоты несимметричных фигур и кривых, которые, кажется, не подчиняются никакому закону, скрыты от него. Он любит яркие оттенки, особенно красный и желтый, с мальчишеской любовью к сахару; он не может получить их слишком много; но у него нет органа для восприятия гармонии в цвете, и поэтому ее отсутствие его не огорчает. Главный путь, однако, по которому до него доходят радости жизни садовника, — это чувство обоняния. Он наслаждается сладкими ароматами; но здесь, тоже, он ищет силу, а не то, что мы называем деликатностью. Короче говоря, удовольствие, которое он находит в звуках своего родного там-тама, можно считать типичным для всех его удовольствий. Я обнаруживаю, однако, что Пиладжи понимает принципы терпимости и, признавая, что он угождает моему удовольствию, а не своему собственному, вполне готов отказаться от своих любимых желтых бархатцев и душистого жасмина ради путины, бибины и фуллакса. Но, возможно, вы не знаете эти цветы под их индийскими названиями. Мы называем их петуния, вербена и флокс. Это, несомненно, еще одно указание на наше арийское братство.

Пиладжи трудолюбив по восточному методу — то есть он всегда что-то делает, но экономен в отношении энергии, а не времени. Если есть более одного способа сделать что-то, у него есть безошибочный инстинкт, который направляет его выбрать тот, который требует меньше всего хлопот. Он фаталист в философии, и это тоже помогает ему. Например, когда он пересаживает розовый куст, он избавляет себя от труда копать очень глубоко, ломая корень, ибо если растению суждено жить, оно будет жить, а если умереть, то умрет. Некоторые растения живут, замечает он, а некоторые умирают. Вторая половина этого афоризма слишком верна. На самом деле, многие из моих лучших растений не только умирают, но внезапно и полностью исчезают. Если я спрашиваю Пиладжи, он отрицает, что они у меня когда-либо были, и обращается со мной как с мечтателем. Я не хотел бы быть немилосердным, но маленькое подозрение, как мышь, таится в щелях моего разума, что Пиладжи тайно ведет небольшой бизнес как семеновод и садовник-питомниковод, и я знаю, что в своем простом уме он настолько отождествляет себя со своим хозяином, что мое и твое сливаются, так сказать, в одно. Меня удерживает от исследования этого вопроса чувствительность по поводу некоторых других тайн, которые могут быть связаны с этим и о которых я всегда подавлял свое любопытство. Например, где растут прекрасные цветы, которые украшают мой стол? Не совсем в моем саду. Столько я знаю: больше этого я считаю благоразумным не знать. По этой причине, как я сказал, я воздерживаюсь от тщательного изучения того, что можно назвать подводным течением операций Пиладжи, но я замечаю, что у него всегда на руках большие грядки черенков от моих лучших роз и кротонов, и они процветают до определенного момента, после чего я теряю все следы их. Он говорит, что коварная гусеница атакует их корни, так что они все чернеют и внезапно увядают. Я набрасываюсь на него и говорю, что он виноват. Он протестует, что не может контролировать подземных гусениц. Он знает, что я подозреваю, и я подозреваю, что он знает, но завеса притворства, какой бы прозрачной она ни была, предотвращает кризис, поэтому мы фехтуем некоторое время, пока он ясно не поймет, что, когда он размножает мои растения, он должен приберечь приличное количество для меня.

Гриффины и путешествующие члены парламента склонны полагать, что мали — это садовник, и, следовательно, вы держите его, чтобы он ухаживал за вашим садом. Это ошибка. Он садовник, конечно, но основное его использование — производить цветы для вашего стола, и вы больше всего нуждаетесь в нем, когда у вас нет сада. Высококлассный мали из хорошей семьи и с хорошими связями вполне независим от сада. Кажется необходимым, однако, чтобы сады были у ваших соседей.

Высшая ветвь искусства мали — это создание букетов, от маленькой «бутоньерки», которая эквивалентна кашлю в случаях, когда возможен бакшиш, до большого прощального или рождественского букета. Способ их изготовления следующий. Сначала вы собираете цветы, срезая стебли как можно короче, и привязываете каждый крепко к искусственному стеблю из тонкого бамбука. Затем вы выбираете какой-нибудь большой и эффектный цветок для центра и располагаете остальные вокруг него кольцами красивых цветов. Если ваш центр — подсолнух, то вы можете опоясать его широким поясом красных роз. Желтые бархатцы могут последовать за ними, затем еще одно кольцо красных роз, затем лиловая бугенвиллея, затем что-то синее, после чего у вас может быть круг белого жасмина и так далее. Наконец, вы окаймляете все это зелеными листьями, связываете вместе бечевкой и привязываете к концу короткой палки. Если аромата розы, жасмина, чампы, олеандра и т.д. недостаточно, вы можете смешать большое количество резеды с листьями снаружи, но, в любом случае, лучше всего обильно сбрызнуть все розовой водой. Это сделает букет достойным того, чтобы преподнести его комиссару.

Бисти.

У мали есть союзник, называемый бисти. Если вы спросите, кто такой бисти? Я скажу вам. «Бехишт» на персидском языке означает рай, и бихишти, следовательно, — обитатель рая, херувим, серафим, ангел милосердия. У него нет крыльев; художники неправильно поняли его; но его спина согнута под бременем огромной козьей шкуры, раздутой до предела эликсиром жизни. Он ходит по земле, когда небо над ним — медь, а земля — железо, когда деревья и кустарники изнывают и последняя травинка отказалась от борьбы за жизнь, когда даже розы пахнут только пылью, и весь день напролет ревущие «пыльные дьяволы» вальсируют по полям, кружа лист, траву и стебель кукурузы и унося их ввысь в небесные сферы; и он развязывает кожаный ремешок, который перехватывает горло его козьей шкуры как раз там, где была отрезана голова бедной старой козы, и тотчас же, с оживляющим жизнь бульканьем, поток, называемый «тунда пани», извергается наружу, и растение и кустарник поднимают свои головы, и сад снова улыбается. Пыль на дорогах также прибита, и благодарный фимиам поднимается от земли, бока водяного чатти становятся темными, влажными и охлаждаются в горячем воздухе, и через капающие промежутки циновки хус-хус в комнату прокрадывается холодный аромат, заставляя ртуть в термометре отступить со своего гордого места. Более того, серафим находит путь в вашу собственную ванную комнату и, обрушивая водопад в огромную лохань, оставляет ее волнующейся, как океан после шторма. Когда вы последуете за ним туда, вы поблагодарите того безымянного поэта, который дал нашему скромному Водолею титул, который он носит. Конечно, в мире не может быть такой роскоши, как индийская «лохань» после долгого марша или утренней охоты в мае. Я не знаю ни одной. Уоллес говорит, что съесть дуриан — это новое ощущение, стоящее путешествия на Восток, чтобы испытать его. «Богатый, маслянистый заварной крем, с сильным привкусом миндаля, дает лучшее общее представление о нем, но вперемешку с ним приходят волны вкуса, которые напоминают сливочный сыр, луковый соус, коричневый херес и другие несообразности». Если это правда, то поедание дуриана должно быть в своем роде чем-то вроде принятия ванны. Это, безусловно, новое ощущение. Я не могу сказать, что дает лучшее общее представление о нем, но с ним смешано много волн энергичного наслаждения, которые затрагивают вас, я думаю, на более высокой точке вашей природы, чем сливочный сыр или луковый соус. Во-первых, это освобождение ваших дымящихся конечностей от гетр и охотничьих сапог, оленьей кожи и фланели; затем погружение вашей промокшей головы в прозрачную глубину, с буйволиным фырканьем и выдохами удовлетворения; затем, когда первый холодный поток из «жестянки» струится по вашему позвоночнику, какие электрические трепеты исходят от дюжины ганглиев и наполняют всю вашу нервную систему новой жизнью! Наконец, есть погружение, барахтанье и всплеск, с чувством родства с морской свиньей в ее радости, под влиянием которого самый молчаливый человек становится разговорчивым и заставляет стены узкой гусульханы звучать любовными или патриотическими песнями. Оттенок печали смешивается здесь, ибо вы должны выйти в конце концов, но просторное тюремное полотенце принимает вас в свои теплые объятия, и сияние удовлетворения пронизывает ваше тело, которое кажется особой подготовкой к успокаивающему прикосновению прохладного, чистого белья и белого тика или гладкого хаки. И даже прежде, чем голос батлера будет услышан у двери, ваши обонятельные нервы, оживленные тоником ванны, сказали вам, что он собирается сказать.

Некоторые люди в Индии всегда купаются в горячей воде, не за свои грехи, а потому что им это нравится. По крайней мере, так они говорят, и это может быть правдой, ибо мне говорили, что можно привыкнуть даже к питью горячей воды, если заниматься этим достаточно долго.

Бисти — единственный из всех наших слуг, который никогда не просит повышения жалованья из-за увеличения своей семьи. Но он не похож на других слуг. Мы не думаем о нем как о члене семьи. Мы не знаем его имени и редко или никогда не говорим с ним; но я следую за ним, как вы следовали бы за каким-нибудь маленьким животным, и наблюдаю за его повадками. Я обнаруживаю, что он всегда стоит на левой ноге, которая похожа на железный столб ворот, и подпирает себя правой. Я не могу обнаружить, выпрямляется ли он, когда идет домой ночью, но когда он виден днем, он всегда согнут, либо под тяжестью своего муссука, либо под воспоминанием о нем. Постоянное применение этого большого холодного компресса должно наверняка привести к хроническому люмбаго, но он не жалуется. Я замечаю, однако, что его талия всегда обвязана многими складками небеленой хлопчатобумажной ткани и другим защитным снаряжением. Место, где его можно изучить с выгодой, — это баури, или станционный колодец, в небольшой лощине у подножия холма. Конечно, есть много колодцев, но некоторые имеют плохую репутацию из-за ришты, некоторые солоноваты, некоторые ревностно охраняются браминами, которые проклинают бисти, если он приближается, а некоторые предназначены для людей низшей касты. Этот колодец используется станцией в целом, и вода в нем очень «сладкая». Любой туземец в этом месте скажет вам, что если вы будете пить из этого колодца, у вас всегда будет аппетит к еде и вы будете хорошо переваривать пищу. Он круглый и окружен прочной парапетной стеной, через которую, если вы осторожно заглянете в темную бездну, вы можете увидеть осторожную черепаху, которая делит с парой десятков гигантских лягушек задачу поддержания воды «сладкой». Она была введена для этой цели вдумчивым бисти: лягушки упали сами. Дикие голуби вьют свои гнезда в отверстиях в стенках колодца. Здесь, утром и вечером, вы найдете бисти станции, собравшихся вместе, одни приходят, другие уходят, как пчелы у входа в улей, но большинство стоит на стене и опускает свои кожаные ведра в воду. Когда они начинают вытаскивать их обратно рука за рукой, вы будете ожидать, что они все опрокинутся головой вперед в колодец, но они, как правило, этого не делают. У впечатлительного европейца кружится голова, если он смотрит вниз в эту тартарову глубину; но ведь бисти не впечатлителен. По мере того как жаркий сезон продвигается, вода отступает все дальше и дальше в недра земли, и труд по наполнению муссука становится все более и более тяжелым. В то же время спрос на воду возрастает, ибо человек испытывает жажду, а земля иссохла. Так труды бедного бисти идут рука об руку с тиранией климата, и он становится худым и очень черным. Затем, с дождем, начинается его отпуск. Счастливый человек, если его хозяин не урежет ему жалованье на том основании, что у него мало работы. Мы, хозяева, иногда делаем такие вещи.

Я полагаю, что водонос с мехом — это настоящий, исконный бисти, однако во многих местах, по мере распространения богатства и роскоши, он освободил собственную спину и переложил свою ношу на терпеливого вола, который рассудительно шествует перед ним и по команде останавливается у каждого цветочного горшка или куста. Он обращается со своим рабом ласково, вешая ему на шею маленькие колокольчики и каури. Если вол упрямится, он не бьет его, а лишь мягко поносит его предков женского пола. Мне нравится бисти, и я уважаю его. Как человек, он умерен и доволен, питается лепешками из баджры и утоляет жажду своей собственной стихией. Автор «Хобсон-Джобсон» говорит, что никогда не видел пьяного бисти. А как слуга он трудолюбив и верен, редко уклоняется от работы, скорее даже ищет ее. Например, у нас был бутылкообразный фильтр из пористой керамики, стоявший в ведре с водой, который он был обязан наполнять ежедневно; но этот добрый человек, не ограничиваясь выполнением своих прямых обязанностей, вынимал пробку из фильтра и наполнял его тоже! И вся станция знает, как усердно он наполняет дождемер. Но больше всего в нем мне нравится его любовь к природе. Он держит ручного жаворонка в очень маленькой клетке, накрытой темной тканью, чтобы тот пел, и рано утром вы найдете его в полях, где он ловит кузнечиков для своего маленького питомца. Я говорю о бисти-мусульманине. Не стоит ожидать любви к природе от индуса.

Том, парикмахер.

В Индии не принято бриться самостоятельно. Следует уважать религиозные предрассудки и общественные институты народа. Если бы каждый брился сам, чем бы наполнялся желудок парикмахера? Благочестивое чувство, порождающее этот вопрос, глубоко укоренилось в сердце индусского общества. Мы этого не понимаем. Как мы можем, с нашим хладнокровным кредо спроса и предложения, свободной торговли и конкуренции, честной игры без поблажек? В этой древней стране, чья социальная система — не уродливый нарост, а законченная структура, ничто не оставлено на волю случая, и уж тем более мужская борода; ибо, поскольку чистота и благочестие здесь не соседи, борода, свалявшаяся от пепла и жира, является внешним и видимым признаком святости. И поэтому в золотой век, когда люди делали все, что мудро и правильно, была установлена каста, в чьи обязанности входило удаление этого знака с мирских подбородков. Насколько же нечестиво и революционно для человека, не являющегося парикмахером, самому возиться со своей бородой, отнимая тем самым хлеб изо рта потомственных парикмахеров и понося мудрость древних основателей цивилизации! Правда, во время забастовки парикмахеров несколько лет назад брамины, даже ортодоксальной Пуны, посвятили нескольких своих собратьев в искусство владения бритвой. Но отчаянные болезни требуют отчаянных мер. Когда парикмахеры бастовали, Природа не бастовала. Бороды росли, как и прежде, и грозили изменить весь облик общества. Перед лицом столь ужасного кризиса кто скажет, что что-либо было незаконным? К тому же британское правление, безусловно, подрывает самые основы общества, и я сомневаюсь, что сегодня можно найти брамина моложе пятидесяти лет, чье сердце не было бы в той или иной степени разъедено духом перемен. Ваш молодой университетский выпускник просто источен: он едва может скрыть свои мысли даже от собственной матери или жены.

Но я должен вернуться к парикмахеру. Местные жители называют его хаджам. Его выводили столь чисто на протяжении пары десятков веков, что бритье теперь должно быть для него инстинктом. Его правая рука — орган столь же тонкий, как нюх фоксхаунда. Я полагаю, что в нетрезвом состоянии он продолжает брить, подобно тому как жаба, лишенная мозга, будет ходить, есть и чесать нос. Если вы вложите зазубренный кусок жести в руку младенца-хаджама, он поскребет им лицо своей маленькой сестренки. В Индии, как вы знаете, у каждой касты есть свои «особенности», и вы отличите парикмахера так же легко, как дхоби или курицу породы доркинг. Это гладкий, светлокожий мужчина, одетый в белое, с пышным красным тюрбаном, несколько овальной формы, похожим на засахаренный миндаль. Он носит крупные золотые серьги в верхней части ушей и имеет некое подобие фальшивого живота, который издали придает ему фигуру олдермена, но при ближайшем рассмотрении оказывается кожаным и имеет множество отделений, наполненных бритвами, ножницами, мылом, кистью, расческой, зеркалом, пинцетом, ушными палочками и другими инструментами более или менее хирургического характера; ибо он, по сути, хирург, а в особенности — ушной и носовой врач. Когда он берет в свои руки индусскую голову, он не ограничивается подбородком или скальпом, а обновляет ее всю целиком. Счастливый пациент наслаждается операцией, гордо восседая в общественном месте. Когда парикмахер посвящает себя европейским головам, он поднимается по социальной лестнице. Если у него есть хоть какой-то талант к своей профессии, он вскоре дослуживается до ранга и титула Тома и в конечном итоге может быть одарен небольшим кувшином для горячей воды с надписью о том, что это знак уважения и почтения, в которых его держали офицеры —го полка на станции Дари-най-хона. Это равносильно ордену C.I.E., но заработано заслугами. По правде говоря, Том — великий институт. Он начинает день вместе с чаем, горячими тостами и «Дари-най-хона Кроникл», но «Кроникл» мы отбрасываем. Это все хорошо, если вы хотите знать, какой оркестр будет играть сегодня вечером на эстраде, а передовые колонки иногда мучительно хороши, когда литературный капрал фузилеров обсуждает политический горизонт или разоблачает «Геральд», указывая с самым едким сарказмом, как «наш добродетельный современник сует руки в карманы брюк, как крокодил, и проливает слезы»; но в сезон парадов капрал пишет мало, а статьи штатных сотрудников о том, до какой высоты следует позволять расти живым изгородям в кантоне, как правило, скучны. За новостями мы обращаемся к Тому. Поначалу он кажется скрытным, но будьте терпеливы. Позвольте ему намылить вас, а затем слегка подтолкните.

— Ну, Том, какие новости сегодня утром?

— Никаких новостей, сар. — После долгой паузы: — Комиссар-сахиб приезжает завтра.

— Завтра? Нет, он приедет не раньше чем через три недели.

— Завтра приедет. Никому не говорит; тихо приедет.

— Почему?

— Бог знает. — После еще одной паузы: — Нана Шетт дал мамлетдару 500 рупий, чтобы тот не сажал его сына в тюрьму. Потом брат Нана Шетта поссорился с Нана Шеттом, вот он и написал письмо комиссару, сказал ему: приезжай тихо и наведи справки.

— Значит, мамлетдар берет взятки?

— Все берут. Фоуздар берет 200 рупий. Дипути берет 500 рупий.

— Что! Неужели заместитель коллектора берет взятки?

— Бог знает. Черный человек очень плохой. Все черные люди одинаково плохие.

— Тогда разве ты не черный человек?

Том приятно улыбается и начинает заново.

— У мадам полковника-сахиба родился ребенок.

— Мальчик или девочка?

— Девочка, сар. Полковник-сахиб очень сердится.

— Почему?

— Он говорит: «Я хочу мальчика. Почему всегда рождаются девочки?» Очень сердится. Бьет батлера палкой.

Да, Том — великий институт. Кто может оценить, чем мы обязаны ему за поддержание того живого интереса к благополучию друг друга, который характеризует маленькую станцию? Том приходит, как и пандит, по утрам, но он отличается от пандита, и мы приветствуем его. Он не тень той черной тучи экзаменов, что нависла над нами. От него не веет грамматиками и словарями. Даже если он застанет вас в постели, совесть не найдет в нем поддержки. Он не будит вас, а проскальзывает бесшумной походкой, приподнимает москитные сетки, приступает к своим обязанностям и уходит, не оставляя ничего, кроме легкого сна о кошке, которая пришла и лизала ваши щеки и подбородок своим мягким теплым языком, и игриво царапала вас когтями, в то время как холодная лягушка, обнимая ваш нос, смотрела на это и улыбалась лягушачьей улыбкой. Рука парикмахера холодная и липкая. Chacun à son goût. Я его не люблю. Я отращиваю бороду, и Том смотрит на меня так, как капеллан смотрит на диссидентов.

Наши «ноукеры» — Марш мимо.

Теперь пришло время завершить наш смотр и приказать пройти маршем. Думаю, я выстроил все силы. Вам это может показаться маленьким отрядом, если вы жили в имперской Бенгалии, ибо мы в Бомбее обычно не держим специального слугу, чтобы набивать и раскуривать нашу трубку, и наш тату не требует человека, чтобы косить для него траву. Некоторые из нас даже сами одеваются. Короче говоря, мы не довели искусство жизни до такого восточного совершенства, как это принято на другой стороне Индии, и человеку с простыми вкусами хватит моего штата из четырнадцати человек. Вот они, Sub hazir hai, «они все налицо», говорит батлер, за исключением одного скромного, но необходимого чиновника, который не любит показываться. Его фамильярно называют многими именами. Вы можете звать его Плантагенетом, ибо его эмблема — смиренная метла; но поскольку скромность держит его в тени, мы оставим его там. Остальные перед вами, верный корпус, с помощью которого мы ведем нашу жизнь в изгнании. Вы можете смотреть на них с разных точек зрения, и как же много зависит от того, какую вы выберете! Полагаю, самая распространенная среди нас, хозяев, — та, что рассматривает боя, батлера, муссала, повара просто как каналы, по которым кровно заработанная рупия, наша жизненная сила, непрерывно утекает от нас. Этот взгляд сеет вражду между нами и ими, между нашими интересами и их интересами. Нам и в голову не приходит, что когда мы подаем заявку на дополнительное пособие в 200 рупий согласно разделу 1735 Кодекса, а муссал просит батлера подать смиренную просьбу об увеличении его скудного пуггара на одну рупию в месяц, мы и муссал становимся родными благодаря этому прикосновению природы. Мы отвергаем просьбу и настаиваем на заявке, с равным изумлением перед наглостью муссалов и подлостью правительств. И «ангелы плачут».

Смените точку зрения, и в каждом раболепном слуге вы увидите черный знак той азиатской метаморфозы, через которую мы все прошли. Какая картина! Посмотрите на себя, стоящего там в пурпурном величии, волочащего облака тьмы из средних веков, откуда вы пришли, водрузившего свою имперскую ногу на все мужественные традиции вашей собственной свободной страны и довольного пресмыкающимися лестью ваших дрожащих рабов. И теперь плачут не ангелы, а бенгальский бабу. Его бледный и серьезный лоб изборожден отчаянием, когда он отворачивается от вас. Ибо куда ему податься? Когда его грудь трепещет от интенсивной радости новорожденных стремлений к свободе, к кому ему идти, если британец, поборник мировой свободы, испил из чаши Комуса и стал восточным сатрапом? Ах! Есть еще надежда. «Большое сердце Англии» все еще бьется для него. В стране Джона Хэмпдена и Лабушера есть тысячи еще не затронутых чумой, которые не держат слуг, которые выслушают бабу, когда он расскажет им о вас, и, возможно, вернут его в парламент.

Есть и третий взгляд на это дело, приносящий много довольства тем, кто может его принять, и, к счастью, это единственный взгляд, доступный примитивным умам, над которыми мы осуществляем домашнее господство. В этом представлении они действительно, как мы их и воспринимаем, — всего лишь каналы, по которым рупия может утекать от нас; но кто мы, если не великие резервуары, построенные для питания этих самых каналов? И поэтому, с той «сладкой разумностью», которая является столь приятной чертой индусского ума, ваш бой или батлер, будучи главным проводником, берется оценить вместимость резервуара, чтобы адаптировать калибр каждой трубы и регулировать поток. И по мере того как резервуар становится больше, по мере того как ассистент становится коллектором, а коллектор — комиссаром, трубы расширяются и увеличиваются, и все радуются вместе. Нравственная красота этого взгляда на ситуацию растет по мере того, как вы приучаете свой ум останавливаться на нем. Разве не приятно думать о себе как о благодетельном ирригационном сооружении, орошающем широкие просторы зеленых пастбищ и улыбающихся хлебов, или как о колодце в счастливом саду, распространяющем жизнь и цветение? Посмотрите на детей сайса. Фил Робинсон говорит, что их девять, все примерно одного возраста и одеты в одну и ту же наготу. Когда они сидят там, предаваясь «первому и чистейшему из наших инстинктов» в грязи или пыли узкой проселочной дороги, подумайте о том, что их нежные корни питаются тонким ручейком рупий, который течет от вас. Если бы вы иссякли, они бы завяли и, возможно, погибли. У батлера есть смышленый маленький мальчик, который каждый день ходит в школу в красной бархатной шапочке и ситцевой куртке, с маленькой грифельной доской в руке, и надеется однажды подняться в мире выше своего отца. Его усики обвились вокруг вашей зарплаты. Более того, вы можете расширить круг своих мыслей: старая хижина в окрестностях Сурата, с ее клочком поля и гигантскими тыквами, признает вас, и небольшой поток, отведенный от одного из каналов, которые вы питаете, наполняет глубокую цистерну на одной из задних улиц Гоа. Простите меня, если я считаю, что мысль необразованного индийца лучше даже для нас, чем любая, которую мы придумали для себя. Представьте себя спортсменом с копьем в руке, преследующим дикого кавалера Креста Виктории сквозь огонь и воду, или терпеливо выслеживающим осторожного кавалера ордена Бани, или расставляющим силки на нежного кавалера ордена Индийской империи; или же как скромная трудолюбивая соня, обустраивающая теплое гнездышко для зимы своей жизни в Бате или Танбридж-Уэллсе; или как веселая бабочка, порхающая с цветка на цветок, пока длится солнце вашего короткого дня; или просто как узник, работающий на беговой дорожке, потому что вы должны: колодец в саду — более приятная концепция, чем все эти, и более здоровая. Лелейте ее, пока можете. Теперь, когда Индия проснулась и начала вращаться вслед за остальным великим миром по звенящим бороздам перемен, эти оттенки рассвета скоро поблекнут, и в свете полудня просвещенный ариец научится видеть и оплакивать чудовищное неравенство в распределении богатства. Он поймет сущностное равенство всех людей и реальную природу контракта, существующего между хозяином и слугой. Да, боюсь, день быстро приближается, когда вы больше не рискнете урезать плату хамалу за то, что он впустил комаров в ваши постельные занавески, а он больше не будет складывать ладони и называть вас своим отцом и матерью за это. Какая великолепная способность к послушанию у этого древнего народа! И наши отношения с ними, безусловно, снова научили нас управлять, что является одним из забытых искусств на Западе. Где в мире сегодня есть земля, управляемая так, как эта Индийская империя?

И теперь каждый человек хочет получить свою «характеристику», прежде чем отвесит свой последний салам, и что мне сказать? «Беарер — был у меня на службе с — и я всегда находил его —» До этого момента хорошо; но что дальше? Честен? — Да. Исполнителен? — Безусловно. Осторожен? — Очень. Трудолюбив? — Ну, я часто говорил ему, что он ленивый негодяй и что он мог бы легко взять урок активности у вола бисти, и, возможно, я говорил правду. Но, в конце концов, он встает утром на час раньше меня и ужинает после того, как я удаляюсь на покой. Он не получает субботнего полудня, и моя суббота для него — как другие дни недели. И поэтому суровые слова, которые я говорил о нем и ему, забыты, и милосердие торжествует в конце. И когда мой отпуск закончится и я вернусь к этим берегам, весь отряд будет на Аполло-Бандер, ожидая возвращения своего старого хозяина, чтобы снова есть его соль.

ПОСТСКРИПТУМ. Гоули, или Дудвалла.

Гопал, гоули, преследует меня в моих снах, жалуясь, что его оставили на холоде. Я классифицировал его вместе с борой и пекарем как посторонних, с которыми у меня были лишь деловые отношения; но Гопал, кажется, настаивает, что он не на равных правах с ними. Как его можно сравнивать с наемным борой? Разве он не служил моим нуждам утром и вечером, в сырую погоду и в сухую? Разве мои дети не выросли на его молоке? Он не станет отрицать, что они ели и хлеб пекаря; но кто такой пекарь? Приходит ли он в присутствие сахиба лично, как это делает Гопал? Нет. Он сидит в своей лавке и посылает слугу. Не так Гопал. Он — один из моих детей, а я — его отец и мать. И я вынужден признать, что в этом взгляде на дело есть доля истины. Неприятный человек, который преследует мой дом по утрам с большой корзиной буханок, уравновешенных на голове, и беседует на странном носовом наречии с поваром, — это не мистер де Соуза, «пекарь высшего первого и второго сорта хлеба и производитель всякого рода печенья, пирожных» и т. д., а всего лишь подчиненный. Мое общение с главой фирмы ограничивается первым днем каждого месяца, когда он лично является ко мне, одетый в щегольской черный пиджак, и представляет свой счет. Также в Страстную пятницу он присылает мне пирог и свои комплименты, но первый, если его не перехватит батлер и не использует в своих целях, обычно слишком маслянист на мой вкус. Совсем иные наши отношения с Дудваллой. Наш чота хазри ждет его утром; наш послеобеденный чай не может продолжаться, пока он не придет; ребенок плачет, если Дудвалла опаздывает. И даже если вы один из тех немногих, кто борется за независимость и держит собственную корову, я все же советую вам поддерживать дружеские отношения с Дудваллой. Однажды корова лягнет и откажется доиться, и батлер придет к вам с обеспокоенным видом. Это серьезный случай, требующий профессионального мастерства. Нужно послать за Дудваллой, чтобы подоить корову. И во многих других отношениях мы вынуждены чувствовать свою зависимость от него. Я полагаю, мы редко умираем от холеры или брюшного тифа без его ненавязчивой помощи. И все его услуги выполняются лично, а не через какого-либо подчиненного. Тот статный человек, который идет по садовой дорожке утром и вечером, прямой, как пальма бетеля, с тиарой из градуированных молочных горшков на голове, погоняя перед собой фыркающего буйвола, — это сам Гопал. Едва ли какая-либо другая фигура в компаунде производит на меня такое же впечатление, как он. Она целиком восточная в своем простом достоинстве, и символически она красноречива. Буйвол олицетворяет абсолютное молоко, а уменьшающаяся пирамида латунных лот, от огромного двухгаллонного сосуда в основании до четверти-серной меры на вершине, означает последовательные степени разбавления тем чистым элементом, который течет в придорожных канавах после дождя. Так его знаки отличия интерпретируются для меня. Гопал не признает мою геральдику, но объясняет, что самая нижняя лота содержит пахту — то есть молоко для приготовления масла. Вторая содержит молоко, которое отлично подходит для питья, но не даст масла; третья — более дешевое качество молока для пудингов и так далее. Если вы тревожная мать или привередливый холостяк, и ни одно из них вас не устроит, тогда он приводит буйвола к двери и доит его в вашем присутствии. Я думаю, истина, лежащая в основе двух способов изложения дела, одна и та же: Гопал и я различаемся только в форме слов. Как бы то ни было, практика важнее теории, и я настаиваю на молоке для всех целей из самой нижней лоты — то есть на молоке, которое гарантированно даст масло. Если оно не выдержит этого испытания, я отвергаю его. Гопал удивляется моей расточительности, но соглашается. Молоко хорошее, и масла из него много. Но со временем последнее убывает как в количестве, так и в качестве, настолько постепенно, что подозрение едва ли пробуждается. Когда наконец вы вызываете батлера на консультацию, он предполагает, что погода была слишком жаркой для успешного приготовления масла или слишком холодной. Если эти причины вас не удовлетворяют, у него есть другие; если они не помогают, он выносит вердикт против Дудваллы. На следующее утро Гопала вызывают руководить приготовлением масла, и он уличен, уличен, но не смущен. Он выражает величайшее сожаление, но винит буйвола; его теленок слишком взрослый. Завтра вы получите продукт от другого буйвола. И вот на следующий день вы имеете удовольствие видеть прекрасный здоровый кусок масла, плавающий в масленке, вырезанный и завитый со всем искусством батлера, как распустившийся георгин. Но молоко в вашем чае не улучшается, ибо Гопал, выяснив, сколько молока вы откладываете на масло каждый день, обнаруживает, что новый буйвол дает только это количество, и поэтому то, что вам нужно для других целей, поступает из другого источника. Батлер забыл сказать вам об этом. Какая связь между ним и честным Гопалом? Я не могу сказать. Много тайн в ведении хозяйства в Индии, и запутанны его проблемы. Если бы вы могли обезглавить своего батлера, когда что-то идет не так, я почти не сомневаюсь, что все шло бы как надо, но сложные методы современного правосудия не идут ни в какое сравнение с тонкостями индийского мелкого мошенничества. И все же под этой коркой хитрости есть жилка простой глупости, которая постоянно всплывает там, где вы меньше всего ее ожидаете. Я помню джентльмена, холостяка, который установил для себя очень высокую планку. Он хотел быть строго справедливым и справедливо строгим. Он подозревал, что его молоко разбавлено, но его верный бой протестовал, что этого не может быть, так как доение начиналось и заканчивалось в его присутствии. Поэтому хозяин снабдил себя лактометром, и подозрение стало уверенностью. Вызвав своего боя в свое присутствие, он объяснил ему, что этот маленький инструмент, который он видел плавающим в так называемом молоке перед ним, не может ни лгать, ни быть обманутым. «Он заявляет, — добавил он сурово, — что в этом молоке двадцать пять процентов воды». — «Ваша милость говорит правду, — ответил верный человек, — но как я мог сказать ложь? Молоко было надоено в моем присутствии». — «Хочешь сказать, ты был там все время, пока животное доили?» — «Все время, ваша милость. Разве я дал бы этим негодяям шанс разбавить молоко сахиба?» Хозяин на мгновение задумался и снова спросил: «Ты уверен, что в ведре не было воды до начала дойки? — эти люди очень хитры». — «Они хитры, как шайтан, ваша милость, но я заставил человека перевернуть ведро вверх дном и потрясти его». Снова хозяин обдумал дело в своем справедливом уме, и ему пришло в голову, что лактометр был английского производства и мог быть сбит с толку молоком буйвола. «Это коровье молоко или буйволиное?» — спросил он. Бой начал чувствовать, что его положение неудобно, и ухватился за этот шанс спастись. — «Ах! Этого я не могу сказать. Может быть, буйволиное». Tableau.

Я говорил о приготовлении масла в доме, но Гопал ведет все дела молочного бизнеса, и вы можете купить у него масло по две анны за «коуп». Пусть филологи решают происхождение этого слова. «Коуп» — это мера, похожая на маленькую чайную чашку, и когда Гопал наполняет ее, он хорошо прижимает масло рукой, так что человек, сведущий в хиромантии, может прочитать судьбу честного молочника по любому его коупу масла. Как он его делает или из каких материалов, я не осмелюсь сказать. Многие ароматы смешиваются в нем, некоторые достаточно знакомые, некоторые неизвестные мне. Его текстура тоже варьируется. Иногда оно пастообразное, иногда полужидкое, иногда липкое, тянущееся за ножом. По цвету оно синевато-белое, если не подкрашено. Учитывая все обстоятельства, я отказываюсь от масла Гопала и готовлю свое дома. Процесс очень прост, и маслобойка не нужна. Каждое утро молоко для масла на следующий день наливают в большую плоскую посуду, чтобы оно постояло двадцать четыре часа, по истечении которых, если посуда настолько грязная, насколько должна быть, молоко скисает. Затем, оловянной ложкой, Муккун снимает сливки и кладет их в большую банку из-под маринадов, и, сидя на корточках на земле, more suo, бьет банкой по подушке, пока масло не будет готово. Остается художественная работа по подготовке его к подаче. Сначала его окрашивают в желтый цвет с помощью определенных семян, чтобы оно могло угодить вкусу сахиба, ибо буйволиное масло совершенно белое, а вы знаете, что в Индии аксиома: коровье молоко не дает масла. Затем Муккун берет маленький бамбуковый инструмент и терпеливо превращает масло в «цветок» и отправляет его к завтраку, плавающим в холодной воде.

Гопал — человек состоятельный, владеющий множеством буйволов и невероятно жирными гуджаратскими коровами с огромными горбами и большими висячими ушами. Его семья на протяжении многих поколений была связана со священным животным, поэтому он наслаждается определенным сознанием моральной респектабельности, как человек, чьи дяди — деканы или каноники. В моем сознании он всегда ассоциируется скорее со своими буйволами, этими большими, неповоротливыми, безволосыми, сланцево-серыми, послушными, разумными допотопными существами.

Разнообразные валлы.

Я уступил требованию дудваллы считаться среди ноукеров. Его право более чем сомнительно, и я больше не уступлю. Тем не менее, существует скопление мелких иждивенцев, туманность второстепенных спутников, у которых мы являемся фокусом их орбиты и которые не могут быть исключены из всеобъемлющего отчета о нашей системе. Откуда, например, это резкое стрекотание, которое действует на нервы и посылает ревматическую дрожь по моему позвоночнику? «Это всего лишь калай-валла», — говорит бой и указывает на мускулистого черного человека, почти в одеянии греческого атлета, стоящего обеими ногами в одном из моих самых больших кухонных горшков. Он хватается обеими руками за столб и яростно раскачивает всем телом из стороны в сторону круговым движением, как балансир часов. Кажется, у него под ногами грубая ткань и песок, так что я полагаю, это лишь его энергичный способ чистки горшка перед лужением, ибо калай-валла — это «лудильщик», чья благодетельная обязанность — предотвратить смерть от ярь-медянки и солей меди для вас и вашей семьи. Его помощник, полуголый, лишенный плоти юноша, уже соорудил печь из глины на земле неподалеку и работает огромными неуклюжими мехами. Вокруг него всякая медная кухонная утварь, ханди или декши, чайники, сковородки и прочее, а также на земле лежат кольца калая, обычно называемого оловом; но чистое олово — дорогой металл, и я не думаю, что в заботу калай-валлы входит следить за тем, чтобы вы не отравились свинцом. Есть одна примечательная особенность у этого калай-валлы, или лудильщика, которая заслуживает записи, а именно то, что он не платит дастури никому. Я принимаю это как достаточное доказательство того факта, что, хотя даже мати мог бы сказать вам, что горшки следует лудить раз в месяц, ни батлер, ни повар, кажется, никогда не помнят, когда наступает этот день. Это дело, за которым вы должны следить лично. Контрастирует с этим случай с налбундом, чей звон молота ранним утром возвещает, что наступило 15-е число месяца. Его переносная наковальня уже в земле, и он выковывает подковы по форме; но он не очень придирчив к этому, ибо если подкова не подходит к копыту, он всегда может обрезать копыто, чтобы оно подошло к подкове. Это преимущество, которым не обладает изготовитель обуви для человеческих ног, хотя я слышал о очень модных дамах, которые тайно ампутируют один палец, чтобы остальные легче втискивались в ту любопытную остроносую вещь, которая по какому-то таинственному процессу ума считается элегантной туфлей. Но это к слову. Вернемся к налбунду. Его работа гарантированно прослужит один календарный месяц, и ваш верный горавалла, который ничего больше не помнит и едва знает день недели, держит в уме точную дату, когда лошадь нужно подковать в следующий раз, и если небрежный налбунд не появляется, немедленно отправляется на его поиски. Разве это не говорит о многом в пользу эффективности того почтенного и удивительного института дастури, с помощью которого интересы всех классов сцементированы вместе и колеса социальной системы смазаны? Подковка вола, как я полагаю, обычно является отдельной профессией от подковки лошади и не считается таким высоким искусством. Бедного быле валят, и, поскольку его ноги связаны вместе, помощник прижимает его нос к земле, в то время как мастер прибивает маленькую полоску плохого железа к каждой половине копыта. Я часто останавливаюсь по пути, чтобы созерцать это зрелище, которое прекрасно иллюстрирует то холодное терпение, или естественную толстокожесть, которая так восхитительно подходит быле для его доли в этой земле. Его запрягают в скрипучую телегу и тычут острым гвоздем, чтобы он шел, его предков женского пола поносят до третьего колена, его живот щекочут пальцами ног погонщика, а хвост крутят до хруста суставов, но он терпеливо бредет дальше, пока не почувствует желание остановиться, а затем он ложится и принимает с ровным духом такие побои, какие может нанести разъяренный погонщик. Наконец под ним зажигают костер из соломы, и тогда он встает и идет дальше. Он никогда не становится строптивым или беспокойным, как лошадь, и поэтому он не изнашивается. Это причина, по которой волы используются по всей Индии для всех сельскохозяйственных целей. Лошадь не соответствует гению народа. Я хотел бы, чтобы лошади в Индии могли обходиться без подков. В песчаных районах, таких как Гуджарат, они могут, и им гораздо лучше без подков; но в каменистом Декане некоторая защита абсолютно необходима, и бедное животное часто находится во власти деревенского воловьего налбунда. Это наводит меня на мысли о днях наших предков, когда кузнец был также и дантистом.

Налбунд естественным образом ведет к гассвалле, или травнику, чей знак — гора зелени, которая каждый день кивает в задние ворота на четырех изможденных ногах. Нос маленького пони торчит спереди, с намордником, ибо в таких делах дух закона Моисея не в ходу в этой стране. Кроткий индус надевает намордник на рот вола, молотящего зерно. Его религия запрещает ему отнимать жизнь, и он подчиняется, но он держится так близко к этому греху, как только может, не совершая его фактически, и жизненная сила здесь видна на более низком уровне, возможно, чем в любой другой стране под солнцем. Травник поддерживает на костях своего зверя ровно столько плоти, сколько хватит, чтобы удержать их вместе под их ношей, и это можно сделать без люцерны, так что бедный Тантал бродит вокруг, погребенный под грудой ароматной, свежей, зеленой травы, служа гладкой аристократии своего собственного вида, и возвращается, чтобы грызть свою ежедневную порцию курби. Есть, однако, одно облегчение его доли, за которое он вполне может быть благодарен, и это то, что его ноша так окружает его, что палка его погонщика не может добраться до какой-либо его части. Я полагаю, что гассвалла — это институт, специфичный для нашего президентства — такого рода гассвалла, я имею в виду, который является по сути фермером, владеющим большими хорошо орошаемыми полями люцерны. Сено поставляется другим видом гассваллы, который не держит пони, а приносит ежедневную порцию на голове. Эта порция — пять поли для каждой лошади. Поли — это пучок травы толщиной с дерево и длиной с кусочек веревки. Этот торговец сеном ведет большой бизнес и раньше присылал ежемесячный счет каждому из своих клиентов в надлежащей форме, вот так:

Харри Ганешу,

Январь.

 

Мистеру Эсмиту, эсквайру

Должен.

 

За поставку травы для одной лошади

Руп.

7

0

0

 

То же для ½ лошади

 

3

8

0

 

Итого

Руп.

10

8

0

Ошибки исключены, оплата получена.

½ лошади была коровой.

По мере того как муссон подходит к концу и погода начинает становиться холоднее, у двери появляется человек в облегающем коричневом костюме и кожаном ремне, с безошибочным ароматом спорта. Это шикари, пришедший с кхабром об «ишнапе», перепелах, утках и, по сути, обо всем, что вы пожелаете, вплоть до бизона и тигра. Но сегодня мы должны его отпустить. Ему потребовалась бы отдельная глава, и он увел бы меня на территорию, совершенно выходящую за рамки моих нынешних целей. Какой же он лоуча!

Что мне сказать о ротивалле и джутивалле, который приходит так регулярно, чтобы содержать ваши сапоги и туфли в неисправности, и обо всем этом шумном племени бора? Есть купровалла, и боксвалла, и готовой одежды валла («готовая одежда мем-сахиб! халат, бади, юбка, драрс, шами, все, мем-сахиб, очень де-ешево!») и чоучоувалла, и майвавалла, или фруктовщик, с его приятной корзиной помело и апельсинов, бананов, красных и белых, сахарных яблок, гуавы, инжира, винограда и ананасов, и этими подозрительными старыми железными весами, висящими на сальных, узловатых веревках. Каждый из этих добрых людей, кажется, живет в этом суровом мире только для того, чтобы удовлетворять мои нужды. Один из них уверен, что снабжал моего отца предметами первой необходимости еще до моего рождения. На вид ему около восемнадцати лет, но это не представляет трудности, ибо если не он служил моему родителю, то его отец, и поэтому он имеет не только личное, но и наследственное право на меня. Он воркбоксвалла и жаждет показать свое уважение ко мне, подарив мне дамскую шкатулку из сандалового дерева в обмен на пустяковую сумму в тридцать пять рупий. Синдворквалла, который питает ко мне такое же уважение, презирает мысль о желании продать, но если бы я просто взглянул на некоторые из его прекрасных вещей, он мог бы уйти счастливым. Когда они все разложены на земле, ему приходит в голову, что в моей власти сделать его удачливым на весь день, купив модную шапочку для курения, которую, кстати, он принес специально для меня. Но эта тема всегда наводит на меня грусть, ибо нельзя скрыть тот факт, что бора быстро уходит навсегда, а вместе с ним и все яркие утренние оттенки той жизни, которую мы вели, когда Индия была еще Индией. Но пусть это сожаление пройдет. Остается один валла, который является к вашей двери не ежемесячно или еженедельно, а каждый день, и часто дважды в день, и не на заднюю веранду, а на переднюю, уверенно подходя к самому креслу, на котором мы вытягиваем наши величественные конечности. И я могу с уверенностью сказать, что из всех, кто прямо или косвенно претендует на то, что ел нашу соль, нет человека, к которому мы все, каждый из нас, питали бы более добрые чувства. Вы можете возразить, что он всего лишь государственный служащий и на самом деле имеет гораздо меньше прав на нас, чем любой из остальных; неважно —

— Умоляю, тише. Я буду из плоти и крови.

Английская почта прибыла, и мы чувствуем, и будем чувствовать по отношению к этому человеку в красной ливрее то, что Ной чувствовал по отношению к голубю с оливковой ветвью в клюве. И когда наступает Рождество, как бы мы ни ожесточались против других, едва ли кто-то из нас, я знаю, пожалеет рупию для тапалваллы.

Behind the Bungalow, by EHA

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back