МАРТИН ВАН БЮРЕН. Президент Соединенных Штатов. Лондон. Издано Ричардом Бентли. 1839.

АРИСТОКРАТИЯ В АМЕРИКЕ.

ИЗ АЛЬБОМА ЗАРИСОВОК НЕМЕЦКОГО ДВОРЯНИНА.

ПОД РЕДАКЦИЕЙ ФРЭНСИСА ДЖ. ГРУНДА. АВТОР КНИГИ «АМЕРИКАНЦЫ В ИХ МОРАЛЬНЫХ, СОЦИАЛЬНЫХ И ПОЛИТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЯХ».

«Зачем льстить беднякам? Нет, пусть угодливый язык лижет нелепую помпу И сгибает податливые колени там, Где алчность может следовать за лестью». Шекспир. Гамлет, акт III, сцена 2.

В ДВУХ ТОМАХ. ТОМ II.

ЛОНДОН: РИЧАРД БЕНТЛИ, НЬЮ-БЕРЛИНГТОН-СТРИТ. Издатель Ее Величества по особому назначению.

1839.

ЛОНДОН: ОТПЕЧАТАНО САМУЭЛЕМ БЕНТЛИ, Бангор Хаус, Шью-Лейн.

СОДЕРЖАНИЕ ВТОРОГО ТОМА.

PART II.
CONTAINING A SHORT STAY IN BOSTON AND PHILADELPHIA.
CHAPTER I.

 Arrival in Boston.—The Tremont House.—The Boston
 Common.—Aristocratic Exclusiveness of the Higher Classes.—The
 Massachusetts State-House.—Pathetic Elegy of a
 Boston Lawyer.—An Independent Gentleman, not a Speculator.—American
 Aristocracy contrasted with that of England.—The
 Aristocracy of America continually in contact
 with the Lower Orders.—Anecdote illustrating the Opposition
 of the Lower Classes to Aristocracy.—An Aristocratic Patron.—Economy
 of the American Aristocracy.—Northern and
 Southern Aristocracy contrasted Page 3
CHAPTER II.

 Cross-examination of Foreigners in the United States.—Definition
 of Common Sense—its high Value in America.—Aversion
 to Genius.—Sensible reply of a Boston Aristocrat
 with regard to a Parvenu from the Country.—Ladies buying
 themselves a Professor.—Boys at school learning for Money.—A
 Boston fashionable Concert—Description of the Musicians
 and the Audience.—High Value of Morality in a Cantatrice.—Dangers
 of differing in matters of Taste from the leading
 Coteries.—Secret Police in Boston.—Reflections. 28
CHAPTER III.

 Maternal Affections of American Ladies—their Cause.—Want
 of Romance in the Lives of American Gentlemen.—Moral
 and Religious Cant.—Daniel Webster’s Principle of
 resisting arrogant Innovation.—Reflections on the Democratic,
 Aristocratic, and Monarchical Forms of Government.—The
 Bunker’s Hill Monument.—Want of Patriotism in the Higher
 Classes of Americans.—The English Feeling in Boston.—Americans
 passing for Englishmen in Europe.—Anecdotes.—The
 American Aristocracy take the House of Lords under their
 Protection.—Their Contempt for the Western Settlers.—The
 American Character not understood in Europe 54
CHAPTER IV.

 A party of English Gentlemen at Dinner—their Patriotism.—Character
 of John Bull in America.—The Englishman’s
 Speech.—The American Answer.—Modesty of British Commercial
 Agents in the United States.—Anecdote characteristic
 of the Second Society 85
CHAPTER V.

 A Literary Party.—The American Press.—Character of Editors—their Rise and Progress.—Influence of Advertisements.—Old
 and New Federalists.—Mode of operating on the
 People 109
CHAPTER VI.

 Unitarian Preaching.—Dr. Channing.—Character of his
 Audience.—Religious Party on the Sabbath.—Discussion of
Dr. Channing’s Merits.—Moral Cant.—General Characteristic
 of New England Society.—Women the only Aristocracy 132
CHAPTER VII.

 The Nobleman’s Journal becomes more and more Aristocratic.—Wistar
 Parties in Philadelphia.—Literary Gentlemen
 in Philadelphia.—The Girard College.—Character of the late
 Stephen Girard.—The Quakers—their Aristocratic Sentiments.—Quaker
 Dress.—Philadelphia Ladies.—Good Living
 in Philadelphia.—The Mansion House in Third Street.—Apostrophe
 to the Fashionable Young Men and to the Men
 of Family 156
PART III.
CONTAINING A TRIP TO WASHINGTON, AND A SHORT STAY IN THE METROPOLIS.
CHAPTER I.

 Journey to Baltimore.—Arrival in the City.—Barnum’s
 Hotel.—The Washington Letter-writer—his Views of Politics.—Arrival
 in Washington.—Street Manners of the People.—Hotels
 and Boarding-houses.—High Life in the Metropolis.—The
 Epicure House 173
CHAPTER II.

 Corps Diplomatique in Washington.—What a Fashionable
 Lady thinks of an Ambassador.—The Secretary of the Treasury.—Popularity-hunting
 of American Statesmen—its Influence
 on National Politics.—Mr. Woodbury’s Hospitality
 to Literary Men.—Henry Clay.—Thomas H. Benton.—Salis
 Wright.—James Buchanan.—Extraordinary Dinner-bell.—Office-hunters
 in Washington.—State of Finance of the City.—Anecdote
 of General Jackson and the Office-seeker.—General
 Character of Washington Society compared with that
 of other American Cities 201
CHAPTER III.

 The Library of Congress.—Conversation with several Members
 of Congress.—Practice of Public Speakers in Washington.—Van
 Buren’s Method of parrying an Invective.—Discussion
 of General Jackson’s Character.—Jackson and
 Wellington’s Similarity of Character.—Mr. Van Buren’s
 Character.—Instability of American Institutions.—Insecurity
 of Property the Consequence of it.—Want of Enthusiasm in
 the Higher Classes.—Their Toad-eating in Europe.—Cooper’s
 last Publication.—Vanity of boasting of the Natural Resources
 of the Country.—Thin-skinnedness of the Americans when
 attacked by European Critics.—Toad-eating to the People.—Necessity
 of establishing a Moral Quarantine for all Americans
 returning from Europe.—Americans being ashamed of their
 Institutions.—Anecdote of a vulgar rich American and the
 Grand Duke of Tuscany.—Democratic Twaddlers.—Advantages
 of a poor Capital 234
CHAPTER IV.

 A Fashionable young American at Gadsby’s Hotel.—A
 Washington Party.—Description of the Parlour and the Refectory.—Apple
 Toddy.—Introduction to the Lady of the
 House and to a Fashionable Belle.—The young Lady’s Literary
 Taste.—Mr. Wise.—Grand Distinction between American
 and English Conservatism.—American Literati.—A regular
 American Tory—his Rise and Progress.—Mr. Rives.—Mr.
 Preston.—Mr. Webster.—Pendant to the Old Bailey Speech
 quoted by Miss Martineau.—Calhoun’s Remarks on the
 Money-mania of his Countrymen.—Webster’s Answer and
 pathetic Conclusion—his giving into Poetry and sinking the
 Bathos.—John Quincy Adams.—Mr. Forsyth.—Anecdote of
 an American Anchorite.—A Mazurka danced by four Fashionable
 Ladies, a Polish Count, and three Members of the
 Corps Diplomatique 261
CHAPTER V.

 Drive to the White-house.—Anecdote of Mr. Jefferson and
 the British Ambassador.—Reception at General Jackson’s.—The
 General’s Conversation and Character.—The President’s
 Prayer.—Anecdotes of General Jackson.—Reception by
 Mr. Van Buren.—Anecdote illustrative of Mr. Van Buren’s
 Tact—his Character.—Character of the American Opposition.—Political
 Hypocrisy.—Mr. Calhoun.—Mr. Kendall.—Conclusion 302

ЧАСТЬ II. СОДЕРЖАЩАЯ КРАТКОЕ ПРЕБЫВАНИЕ В БОСТОНЕ И ФИЛАДЕЛЬФИИ.

ГЛАВА I.

Прибытие в Бостон. — Тремонт-Хаус. — Бостон-Коммон. — Аристократическая исключительность высших классов. — Массачусетский Капитолий. — Патетическая элегия бостонского юриста. — Независимый джентльмен, а не спекулянт. — Американская аристократия в сравнении с английской. — Американская аристократия постоянно контактирует с низшими классами. — Анекдот, иллюстрирующий неприятие аристократии со стороны низших классов. — Аристократический покровитель. — Экономия американской аристократии. — Северная и южная аристократия в сравнении.

«Коль в вашем сюртуке дыра видна, Следите за собой: Шпион меж вами ходит спозаранку, И, верой клянусь, он напечатает статью!»

Бернс.

Город Бостон, как известно многим моим читателям, доступен только по воде и через длинный узкий перешеек, именуемый «шейкой». По этой причине его называют «головой Новой Англии», однако жители провинции, чрезвычайно ревностно относящиеся к прерогативам «горожан», зовут его просто «великим метрополисом». Когда он был впервые основан более двухсот лет назад — почему его и называют «древним и почтенным городом», а семьи, происходящие от тех поселенцев, — «древними и почтенными семьями», — на нем находилось, где-то поблизости от того места, что ныне именуется «Бикон-стрит», три больших многообещающих холма, которые, впрочем, полностью исчезли по мере того, как младенец рос, и теперь сглажены почти до равнины.

Перешеек представляет собой широкую, хорошо замощенную дамбу, застроенную главным образом деревянными домами (на главных улицах здания каменные или кирпичные), и соединяет город с боро Роксбери, в котором одном проживает свыше десяти тысяч жителей. Прибывая из Нью-Йорка, это главный въезд в город; через него я и прибыл, направившись прямиком к Тремонт-Хаусу. Это большое массивное здание с гранитным фасадом и кирпичной задней частью, расположенное в самой престижной части города и считающееся первоклассным отелем этого места.

Внутри я нашел обстановку весьма комфортабельной и мог бы снять гостиную и спальню за скромную сумму в тридцать шесть долларов (около семи гиней) в неделю, если бы один мой знакомый, которого я случайно встретил у стойки бара, не посоветовал мне ограничиться спальней и обедать за общим столом; это, по его словам, сократило бы мои расходы примерно до одной трети, не уменьшив при этом существенно моей респектабельности. «Наши первые люди, — говорил он, — довольствуются подобными удобствами: их мало заботит, как и где они спят, лишь бы жить в фешенебельном квартале, и они предпочитают обедать за общим столом, потому что за публичным столом за меньшие деньги дают больше еды. Мы республиканцы, — добавлял он, — особенно в этом городе, который называют колыбелью свободы».

Не зная, следует ли воспринимать это как сатиру, я предложил ему прогуляться перед обедом, чтобы у меня был проводник, который помог бы мне составить первые впечатления о столь классическом месте; и мы соответственно отправились в путь, направившись по Тремонт-стрит в сторону Коммона.

«Вы видите здесь сразу лучшее место во всем городе, — сказал мой проводник, — которым могли бы пользоваться все классы, если бы мы уже переросли колыбель. Люди, живущие в этих домах и за очень редким исключением побывавшие все в Англии, не любят показываться на публике. Они ненавидят высокомерие наших бакалейщиков и ремесленников, которые склонны смотреть на них во все глаза с презрительным удивлением, если те появятся на общественной прогулке. „Смирение, — говорят они, — не является излюбленным грехом американского народа: напротив, низшие классы считают себя ничуть не хуже нас; и, что еще хуже, они знают, что являются нашими политическими хозяевами“. Это, утверждают они, абсолютное безумие, в чем каждый может убедиться после одной лишь поездки в Европу. „Должна же существовать небесная аристократия таланта и знаний, — как любил говаривать один из наших великих людей, — и, следовательно, также адская демократия невежества и предрассудков. Последнюю нельзя поощрять никоим образом и меньше всего — допуская смешение с ней в частной или публичной жизни“».

«С величайшим трудом, — продолжал он, — удалось убедить наших аристократических жителей Бикон-стрит и Парк-стрит разрешить поставить скамейки в Молле. У них было две причины выступать против этой популярной меры: во-первых, потому что она поощряла праздность, побуждая людей, которым следовало бы работать или сидеть дома, приходить сюда и греться на солнышке; и во-вторых, потому что с этих скамеек можно было либо видеть людей в окнах домов, что было бы неудобно, либо из окон тех домов видеть людей на скамейках, что, поскольку вид бедности и праздности не особенно украшает пейзаж, было бы „шокирующим“. Злопыхатели говорят, что существуют и другие причины для противодействия скамейкам, но я так и не смог заставить себя поверить им».

Когда мы поднимались на небольшой холм, на котором стоит Капитолий, нам встретился юрист, который, узнав, что я иностранец, приехавший специально посмотреть столицу Новой Англии — а именно идеальную столицу, поскольку Новая Англия разделена на шесть штатов, каждый из которых имеет свой собственный метрополис, — сопровождал нас, вероятно, для того, чтобы ознакомиться с моими взглядами и вечером доложить о них своим друзьям.

К сведению моих читателей должен заметить, что бостонский Капитолий представляет собой тяжелое, неуклюжее архитектурное сооружение, стиль и планировка которого не поражают воображение и не отличаются удобством. Мне говорили, что изначально здание планировалось возвести в гораздо больших масштабах; но впоследствии из соображений республиканской экономии его крылья урезали до нынешних размеров — причем основной корпус, на который хватило имевшихся средств, остался ровно таким же большим, как в первом проекте. Венчает всю эту конструкцию деревянный купол столь огромной высоты, что не остается даже возможности иллюзии того, что он сделан из камня, поскольку в таком случае стены не выдержали бы его тяжести. Это признания, которые в Бостоне не только сделали бы меня непопулярным, но и реально подвергли бы риску быть атакованным толпой; однако на расстоянии двухсот миль (я пишу это в городе Нью-Йорк) чувствуешь себя куда менее боязливым при выражении собственных мнений и чувств. Интерьер здания включает статую Вашингтона работы Чантри; широкую лестницу; большой зал представителей и ряд комнат поменьше для комитетов и различных отделов департаментов штата.

«Это здание, — сказал юрист, тяжело вздохнув, — некогда вмещавшее благородное собрание мужей, ныне открыто для каждого торговца коврижками из провинции; иначе вы увидели бы его построенным в ином стиле, достойном зала законодательных собраний могущественной республики, каковой является Массачусетс! Но дело в том, что вместо великих людей наша палата представителей ныне состоит из членов, выступающих за „инспекцию макрели“, сидровые прессы, изгороди, выращивание картофеля и варку слабого пива. Не имея единого списка кандидатов, каждый город или деревня должны прислать свою квоту сторонников своей конкретной индустрии; которые к тому же приезжают сюда лишь затем, чтобы противодействовать более возвышенным мерам, предлагаемым более просвещенными бостонскими депутатами».

«И это сущая правда, — заметил мой проводник, — наши городские депутаты желают им всем отправиться туда, где по ночам не сгребают золу. Они настолько унизили свое положение, что теперь быть избранным народом — это позор, а не честь».

«А что они сделали, чтобы опозорить себя?» — спросил я.

«Это быстро объяснимо, — ответил юрист, — каждый провинциальный депутат приезжает сюда с твердой целью противостоять нам и, прежде всего, заставить бостонцев вносить львиную долю в расходы штата. Мы платим почти треть всех налогов; и при этом мы называем это республиканским правительством!»

«Правительством равной справедливости, вам следовало бы сказать», — прервал проводник.

«Как будто справедливость может сосуществовать со всеобщим избирательным правом!» — воскликнул юрист.

«Я бы простил всё, — возобновил проводник с саркастической улыбкой, — если бы наши провинциальные депутаты тратили деньги, которые мы платим им за слоняние по городу, либеральным и джентльменским образом: но вместо этого они выбирают худшие пансионы, откуда выселяют наших рабочих-механиков, чтобы жить подешевле; и вместо вина и прочих спиртных напитков, на которых наши купцы и бакалейщики могли бы получить прибыль, потребляют в огромных количествах ту ужасную бурду, которая под названием „новоанглийского сидра“ порой ставится на наши столы и за которую даже наши самые прожженные хозяева не осмеливаются брать плату».

«Положительным фактом является то, — воскликнул юрист, — что немногие из наших депутатов являются джентльменами».

«И что очень немногие джентльмены нынче соглашаются становиться депутатами, — добавил мой проводник, — разве что в Конгресс; да и это не продлится долго, если дела пойдут так же, как последние семь или восемь лет».

Поскольку склонность высших классов бостонцев высмеивать институты своей страны была мне известна, я не обращал особого внимания на их замечания, сделанные в то время, когда мы созерцали статую «героя революции». Я помню лишь, что юрист продолжал свой непрерывный поток красноречия, понося суд присяжных, голосование по бюллетеням и, à fortiori, всеобщее избирательное право. «Нам только этого и не хватало, — говорил он, — чтобы завершить наше несчастье! Как будто у нашей черни было недостаточно власти и без этого! Наша демократия худшего рода; она борется не за равенство, а за верховенство. Она становится одновременно и нашим присяжным, и судьей, и законодателем, и правителем. Вы не смеете поступать так, как вам хочется, в собственном доме; вы не смеете воспитывать детей по-своему; вы не смеете выразить собственное желание так, чтобы не бояться быть разоблаченным публично и не обнаружить свое имя в газетах. Каждый человек в этом городе — шпион для своего соседа, добровольный, неоплачиваемый агент полиции для черни, вынюхивающий все ваши действия и мотивы и всегда готовый истолковать их в худшем свете. И при этом мы рассуждаем о личной свободе, как будто такая вещь вообще может существовать в республике!»

«Но разве описываемая вами картина жизни ваших горожан не применима ко всем классам? — спросил я. — Неужели только трудящиеся классы или „чернь“, как вы их называете, выступают в роли шпионов в обществе?»

«Мы все по природе любопытный, пытливый народ, — ответил он, — к тому же хитрый, ибо едва ли когда-нибудь отвечаем на вопрос иначе, как вопросом на вопрос; но все эти пороки усугубляются тенденциями наших институтов».

«А разве вы были менее любопытны или пытливы до революции?»

«Не то чтобы совсем; но любопытство низших классов доставляло меньше хлопот. Нашим джентльменам не нужно было обращать на него внимание; они не были напрямую ответственны перед народом; короче говоря, мы во всех отношениях были более независимы, чем теперь».

Я счел за лучшее не продолжать этот род беседы; поэтому, выйдя из здания и направляясь вниз по Бикон-стрит, я указал на новое здание, которое поразило меня своей необычной изысканностью. «Вот, — сказал я, — поистине элегантный особняк! Я никак не ожидал встретить столько изящества и комфорта в этом городе!»

«Это особняк мистера ***, — ответил мой проводник. — Разве это не прекрасное здание? Да еще и в итальянском стиле! Владелец — один из наших богатейших людей, сын мистера ***, приехавшего в Бостон в —– году. Он сколотил все свое состояние на —– деле и теперь должен стоить свыше миллиона долларов. У него и семья очень милая. Его жена — урожденная мисс ***, дочь мистера ***, одного из наших самых респектабельных купцов; весьма интеллектуальная девушка с кучей денег. Кажется, она принесла ему триста тысяч долларов. Ее сестра вышла замуж за мистера ***, одного из самых влиятельных людей в этом городе. Они изрядно поездили за границей и обставили свой дом по последнему слову —–»

Опасаясь, что буду обречен слушать долгое описание различных предметов мебели, привезенных из Лондона или Парижа, а в конце концов и статистику состояния этого джентльмена — вещь отнюдь не редкую в Бостоне, — я резко сменил тему разговора, обратив внимание моего проводника на недостроенное здание, чья огромная высота совершенно не соответствовала маленькой площади основания.

«Этот дом, — сказал я, — кажется совершенно новым; как же случилось, что столь удобный для застройки участок так долго пустовал?»

«Это был прекрасный сад, — ответил мой проводник, — принадлежавший мистеру ***, живущему в соседнем доме; но он продал его под застройку за аккуратную сумму в двенадцать тысяч долларов. Это лишь крошечный клочок земли, как раз достаточный для двух гостиных на этаже; однако все наши дома имеют по три или четыре этажа, поскольку никто из нас не желает, чтобы сосед заглядывал ему в окна».

«Он держал этот участок ради спекуляции?» — поинтересовался я.

«Помилуй бог, сэр! — воскликнул он. — Вы думаете, мистер *** спекулянт? Он богатый человек, сэр! Ему плевать на деньги; „это лишь ради удобства“, как сказал фермер из Нью-Гэмпшира, требуя с джентльмена долг за бушель картошки. Кто черт возьми не взял бы двенадцать тысяч долларов за маленький садик, едва ли пригодный для выращивания капусты на семью?»

«Особенно в городе, где нет человека, который не продал бы все, чем владеет, если ему предложат надлежащую цену», — добавил юрист.

Пока мы так беседовали, мы дошли до плотины, ведущей в Бруклин, с которой открывался поистине великолепный вид на панораму Бостона. Я заметил своим спутникам, что их город — один из красивейших в Союзе и что, насколько мне судилось судить, он мог бы стать весьма восхитительным местом для жизни.

«Это было восхитительное место, — ответил юрист, — но наши старые семьи постепенно теряют свое влияние. Большинство красивых домов, что вы здесь видите, населены простолюдинами; наше общество с каждым днем становится все хуже и хуже; и в то время как мы тратим тысячи на наши государственные школы, мы теряем манеры».

«И это сущая правда, — воскликнул мой проводник, — наши молодые люди и наполовину не так вежливы, как старики; и, что еще хуже, влияние семьи полностью утрачено. Наши барышни, например, ни в грош не ставят происхождение и хорошее воспитание по сравнению с деньгами. Они скорее выйдут замуж за лесоруба, если тот показал себя „ловким“ в зарабатывании денег, чем за сына нашего старейшего джентльмена».

«Но скажите на милость, господа, — прервал я с легким нетерпением, — почему вы не можете наслаждаться теми многочисленными благами, какими оделило вас Небо, не опасаясь ежесекундно потерять свое достоинство? Я слышал об аристократии и происхождении в Соединенных Штатах больше, чем за всю свою предыдущую жизнь в Европе. Вы отравляете свои радости и удовольствия попытками исключить из них всех, кто идет за вами следом; и тем самым раните чувства многих честных людей, которые при чуточке большей учтивости с вашей стороны стали бы вашими друзьями, а не врагами. Вопрос об интересах, который ныне будоражит страну, может на мгновение объединить вас; но этот союз неестественен и потому не может долго продержаться. Ваше состояние общества таково, что в обыденном общении с согражданами вы неизбежно оскорбляете больше людей, чем можете порадовать; и те унижения, от которых две трети всего населения постоянно страдают со стороны небольшой прослойки, отличающейся от остальных лишь успехом в бизнесе, не могут не усиливать естественную зависть, испытываемую трудящимися классами всех стран по отношению к богачам. Различия между различными слоями общества могут быть более очевидны в Англии — как они исторически присущи всем народам саксонского происхождения; однако они тем не менее куда менее оскорбительны, чем ваши.

Во всех странах, где существует потомственная богатая знать, наблюдается некое доброжелательное отношение к низшим классам, которое ведет к отношениям патрона и клиента и посредством которого многие кажущиеся несправедливости сглаживаются щедростью и добротой; но простая денежная аристократия, утверждающаяся в этой стране, как бы вы ни маскировали сей факт хитростью и сладкими речами или гиперболической аффектацией республиканизма, ненавидит трудовые массы, над которыми она стремится возвыситься.

Исключительность ваших богатых маклеров, которые копят деньги, не тратя их, оскорбляет народ, не принося никакой пользы ремесленнику или торговцу; а мелочность, с которой ваши первые люди торгуются из-за каждого пустяка ради экономии пенни, делает их клиентуру едва ли желанной для респектабельных лавочников. Вы экстравагантно любите роскошь и в то же время боитесь ее выставлять напоказ. Вы должны меня правильно понять: я говорю о богатых, расчетливых бостонцах, которые действительно живут на свои доходы; а не о ваших толстосумах из Нью-Йорка, которые живут на девятимесячный кредит. К тому же вы сами признаете, что ваша аристократия далеко не во всех случаях хорошо образованна, и я не вижу, как этот изъян можно исправить, пока богатство служит главным пропуском в хорошее общество.

Ваша аристократия поэтому не обладает способностью ослеплять низшие классы тем видом уверенности в себе и достоинства, по которому в Европе сразу узнают благородных господ. Напротив, манеры ваших богачей при общении с менее преуспевающими соискателями удачи подчеркнуто грубы и вульгарны — полагаю, для того, чтобы дать понять последним, будто они достаточно независимы — это, кажется, подходящее слово, — чтобы им было плевать на их мнение».

Тут юрист сослался на срочные дела и покинул нас, не пожелав ни пожать руки, ни выразить желание увидеться снова.

«Вы нажили себе врага в лице этого человека, — заметил мой проводник, — который создаст вам еще сотню врагов, если вы когда-нибудь вздумаете обосноваться в этом городе».

«Он не казался обиженным, — ответил я, — иначе я бы придержал язык до его ухода».

«Никогда не угадаешь, когда эти люди оскорблены, — возразил он; — но можете положиться на одно: они никогда вам этого не простят. Они запечатывают свой гнев глубоко внутри, пока не представится удобный случай для скорой расправы. На вашем месте я бы унес отсюда ноги».

«Что вы под этим подразумеваете?»

«Я имею в виду, что не стал бы слишком светиться на публике или в обществе; или, пожалуй, заказал бы билет на пароход до Нью-Йорка».

«И вы называете это свободной страной! — воскликнул я, — а манеры вашего народа — манерами благородных джентльменов! Хорошие манеры в других странах заключаются в том, чтобы заставить каждого чувствовать себя непринужденно, чего можно достичь, ничуть не опускаясь до панибратства; здесь же высшие классы, кажется, полны решимости заставить каждого, кто беднее их, почувствовать свою неполноценность, дабы причинить ему как можно больше дискомфорта. И всё это делается с напускной республиканской простотой, которая делает любую разновидность высокомерия лишь еще более оскорбительной, поскольку исходит от равного. Жители Юга, которых вы называете куда более аристократичными и которые, пожалуй, таковы в английском смысле этого слова, неизмеримо любезнее в своих манерах просто потому, что их исключительность касается семьи и образования, и они не находятся в постоянном контакте с трудящимися классами.

Чтобы сделать любую аристократию сносной, необходимо, чтобы она в том или ином виде либо защищала низшие классы, либо вовсе не вступала с ними в контакт. Аристократия атлантических городов, к сожалению, не является ни защитницей низов, с которыми она непрерывно борется за власть; ни способна, в силу своего политического положения и образа жизни, избегать беспрестанных контактов с ними. Отсюда проистекает постоянный разлад: богатые требуют ранга, который бедные не желают им предоставлять, а бедные, раздраженные бесполезным высокомерием богача, противопоставляют ему такую дерзость, которую рабочий человек в Европе вряд ли осмелился бы проявить по отношению к равным себе.

Я припоминаю, как некоторое время назад путешествовал на борту канального судна из Гаррисберга в Питтсбург. Условия на этих судах самый фанатичный американец — а я знаю, что обращаюсь не к такому, — не мог бы назвать иначе как плачевными; и тем не менее, поскольку большинство было довольно, никто не смел роптать. Наша еда была ужасна: приготовлена худшим образом и подана так, как никакой англичанин не бросил бы кусок хлеба чернорабочему. Ночью нас укладывали на полки, по три штуки друг над другом на расстоянии не более чем в шестнадцать-двадцать дюймов и столь близко друг к другу, что ноги одного человека касались головы его соседа, и наоборот. В довершение наших мучений каюта не вентилировалась, дверь держали закрытой во избежание простуды тех, кто лежал ближе к ней, и мы спали без простыней, причем те же нестираные и нечищенные одеяла, возможно, по очереди служили сотне разных разносчиков и эмигрантов. Но апогеем всего был один из капитанов — уроженец Новой Англии; тхилый, бледный, чахоточный малый с пронзительными серыми глазами, тонким заостренным носом, длинным глубоко изборожденным подбородком и полосой поперек лица, обозначающей разрез рта при полном отсутствии губ. Его голос, среднее между рычанием и хрюканьем, казалось, доносился из подземной пещеры; в то время как руки, тщательно спрятанные в карманы, выдавали своим положением обычное течение его мыслей.

Этот субъект, которого ни один здравомыслящий человек не назначил бы псарем, имел обыкновение взирать на всю компанию с видом осознанного превосходства; он вышагивал по палубе так, будто командовал фрегатом, и едва удостаивался обратиться с речью хоть к кому-то из пассажиров. Вы извините мне это отступление, которое вы охотно простите, когда сообразите, что я лишь согласен с вашим мнением: как ни заслуживают уважения новоанглийцы у себя дома — а нет никого готового воздать должное их общественной и частной добродетели более меня, — они тем не менее являют собой одних из самых унылых, сухих и неприятных авантюристов, каких только встретишь на чужбине. Этот человек имел наглость подавать пассажирам одно и то же мясо трижды: сначала с чаем и кофе утром; затем с чистой водой в полдень; и наконец, хотя остатков едва ли хватило бы накормить собаку, остатки обеда вновь были вынесены на стол в виде ужина. До этого нас потчевали — как они выражаются — толстый круглолицый немец, который предоставлял нам по крайней мере вдоволь еды и в придачу дружелюбное лицо; но наш янки-капитан, казалось, был полон решимости выжать максимум из наших денег, не смягчая неправильный многоугольник своего лица ничем хотя бы отдаленно напоминающим улыбку.

При таких обстоятельствах некий немецкий джентльмен, судя по его веселому голосу и двум большим шишкам склонности к пище, украшавшим его круглый лоб, любивший юмор и хорошее угощение, забавлял общество довольно сносным английским языком при помощи нескольких недвусмысленных намеков относительно их «английских удобств»; те были произнесены, когда капитан, вероятно сочтя, что иностранец является аристократом, не восхищающимся институтами страны, заявил ему, что его разговор «совершенно отвратителен» и что если он не «придержит язык», ему придется высадить его на берег. Таковы, насколько я могу припомнить, были точные слова этого дурно пахнущего хама; и такой эффект они произвели на общество, что никто не осмелился выступить против его оскорбительного поведения, хотя они шептались друг с другом, что это не совсем джентльменски или справедливо.

Теперь же этот человек не был бы и наполовину так нагл, если бы джентльмен, которого он порицал, не был прилично одет, что натолкнуло его на мысль, будто тот желает разыграть аристократа. Это было разновидностью мести за то, что он воображал насмешками и выпадами «вульгарного выскочки», который вопреки своему богатству прибегнул к такому способу путешествия ради экономии расходов.

Если высшие классы требуют превосходящего уважения, то справедливо было бы платить за него, как это делают высшие классы в Европе, где с человека берут плату в соответствии с его рангом; но как мало ваших модников готовы раскошелиться на лишний грош ради различия, которого они так страстно алчут. Они хотят, чтобы их уважали лишь за то, что они богаты, хотя их богатство не приносит пользы никому из их сограждан».

«Я помню молодого бостонца, — заметил мой проводник, — который нанял цирюльника средней руки постричь ему волосы. Поскольку задача была выполнена неудовлетворительно, он с возмущением встал из кресла, положил на стол монету в двенадцать с половиной центов (обычная цена составляла двадцать пять) и, с яростью распахнув дверь, заявил перепуганному маленькому французу, что больше никогда не будет оказывать ему свое покровительство».

«Подобные примеры щедрости наших первых людей, — продолжал он, — происходят ежедневно; в чем вы можете сами убедиться, посетив наш рынок. Каждый из наших джентльменов сам покупает себе провизию, дабы сделать сговор слуг с торговцами, который, как вы знаете, существует в Англии в плачевных масштабах, совершенно невозможным. Наша аристократия, уверяю вас, народ проницательный; но, к несчастью для уюта домашней жизни, их слуги столь же проницательны и остаются со своими расчетливыми господами лишь до тех пор, пока могут этого избегать.

Этого положения вещей, — добавил он после паузы, — нет на Юге. Там величайшим изъяном народа является щедрость. Рабы, позволяющие им быть аристократами без примеси мелочности, находятся по отношению к ним в положении вассалов к своим господам; и плантаторы, не опасаясь власти и политического влияния своих рабов, а напротив, будучи заинтересованы в их физическом благополучии, относятся к ним в целом с человечностью и добротой. Никогда не было великого морального зла, которое не порождало бы также некоторого добра; и так уж устроено, что сами отношения между господином и рабом порождают узы и привязанности, понять которые невозможно без наблюдения за их действием. Мне доводилось видеть, как жены плантаторов дежурили у постели больных рабов и совершали дела милосердия, которые превратно истолкованное самолюбие наших северных людей сочло бы лакейскими, просто потому что чувства доброты и благодарности, столь сильные в южных штатах, у нас истолковываются как обязательство и расплата — две вещи, которые начисто уничтожают всю поэзию жизни даже в отношениях родителей к своим детям. Я вовсе не склонен преуменьшать бедствия рабства, какими они всегда предстанут уму европейца; но я не могу полностью упускать из виду некоторые преимущества, проистекающие из него для моральных и социальных устоев страны».

И я не мог не согласиться с моим проводником. Если тенденция богатства в северных штатах направлена к денежной аристократии, то аристократия южных штатов, основанная на происхождении и образовании, служит ей своего рода противовесом — средством предотвращения вырождения свободолюбивой демократии, некогда правившей страной, в вульгарную олигархию расчетливых машин без поэзии, без искусств и без великодушия.

«В конце концов, величайшими благодетелями американского народа были южане — начиная с великого отца страны и вплоть до ее последнего рыцарского защитника. Южные ораторы по-прежнему наиболее красноречивы; южные государственные деятели — наиболее бескорыстны в своих взглядах на национальную политику. Гению требуется сердце наравне с головой, иначе семенам недостает тепла, необходимого для их прорастания. Дайте мне человека, чья кровь быстро бежит по венам, с его живым восприятием и высоким чувством чести! Если аристократия, этот первородный грех общества, должна быть уготована человеку в любом климате, то пусть уж лучше это будет аристократия Юга. Дайте мне аристократию, возвышающуюся над заботами и трудами обыденной жизни, обладающую средствами и досугом для посвящения себя высшим стремлениям, нежели просто денежная нажива и прибыль, — аристократию, для которой национальная честь и слава не являются пустыми звуками и чья оценка народного счастья выводится не только из статистики торговли и промышленности!

Я всегда надеялся и по-сей день надеюсь, что демократический принцип восторжествует в Америке над всеми остальными: но если эта надежда окажется иллюзией; если, выражаясь словами одного из способнейших сенаторов Соединенных Штатов, „умножающиеся потребности страны“ породят всеобщее поклонение Маммоне как средству их удовлетворения, то я предпочел бы жить в окружении негров и в обществе их аристократических, но благородных и великодушных господ искать слабого утешения в размышлениях о том, что Рим и Греция точно так же были прокляты рабством. Я предпочел бы аристократию южных штатов северной по той ровно причине, по которой я вообще предпочитаю дворянина простолюдину».

«Ваши взгляды не так уж уникальны, — заметил мой проводник. — Я не припомню ни единого европейца, который приехал бы сюда и не высказал бы подобного мнения; но это удивительное совпадение ничуть не изменило взглядов нашего народа, вполне убежденного в том, что его город не имеет себе равных в мире по добродетели, мудрости и патриотизму».

СНОСКИ:

[1] Эдвард Эверетт, нынешний губернатор Массачусетса.

[2] Две улицы, выходящие фасадами на Коммон.

[3] Банк Соединенных Штатов и система субказначейства.

[4] Они меняются на различных остановках парохода.

ГЛАВА II.

Перекрестный допрос иностранцев в Соединенных Штатах. — Определение здравого смысла — Его высокая ценность в Америке. — Неприязнь к гениальности. — Разумный ответ бостонского аристократа относительно выскочки из провинции. — Дамы, покупающие себе профессора. — Школьники, учащиеся за деньги. — Бостонский светский концерт — Описание музыкантов и публики. — Высокая ценность морали у певицы. — Опасности расхождения во вкусах с ведущими котериями. — Тайная полиция в Бостоне. — Размышления.

«Несчастен тот, кто с первых дней утратил Свою отраду — общество, и брошен Один среди бесчувственного мира. День за днем Печально он сидит на круче скал И смотрит на пучину под ногами».

Томсон. Времена года.

На следующий день по прибытии в Бостон я вручил рекомендательные письма. Некоторые я просто отправил с визитной карточкой; другие разнес лично, согласно обычаю страны. Мой прием, разумеется, не мог сравниться с приемом англичанина с самыми лестными рекомендациями; частица «де» по моей просьбе была опущена во всех моих письмах, а о том, что я собираюсь предать свои впечатления бумаге, тогда еще никто не знал. Тем не менее меня приняли вежливо, подвергнув, однако, некоторому подобию перекрестного допроса, краткую выдержку из которого я здесь приведу на благо путешественников.

Вопрос. — «Как вам нравится наша страна?»

Ответ (разумеется). — «Чрезвычайно хорошо». (Не повредит проявить немного энтузиазма; бостонцы, обладающие им в малой степени, любят видеть его в других.)

Вопрос. — «Каковой кажется вам эта страна по сравнению с Англией?»

(Этот вопрос никогда не задают представители трудового класса, коим, судя по всему, до этого нет никакого дела; и это сразу доказывает ваше нахождение в хорошем обществе. Отвечать на него следует с величайшей осмотрительностью; ибо если вы отдадите предпочтение Америке, вас сочтут либо лицемером, либо человеком, не привыкшим к свету и миру; если же вы проявите себя слишком ярым сторонником Англии, их тщеславие вам никогда не простит.)

Вопрос. — «Вы намереваетесь обосноваться здесь?»

(На этот вопрос лучше всего отвечать отрицательно.)

Вопрос. — «Вы женаты или холосты?»

(Если чужестранец обладает умеренным достатком, ему лучше назвать себя женатым человеком; светское общество Бостона панически боится бедных холостяков.)

Вопрос. — «Не находите ли вы, что у нас отвратительный климат?»

(Они искренне в это верят; но европейцам благоразумно решительно это отрицать. Дело в том, что он далеко не так плох, как обычно изображают; солнечных дней в Америке больше, пожалуй, за исключением Италии или Испании, чем в любой точке Европы.)

Вопрос. — «Не считаете ли вы переход от жары к холоду слишком резким?»

(Отрицайте это во что бы то ни стало, даже если в самый этот день температура изменилась на двадцать градусов.)

Затем следует восхваление американской «осени», к которому любой может присоединиться с чистой совестью; американский пейзаж в октябре благодаря бесконечному разнообразию цветовой гаммы лесов и предельной безмятежности неба — прекраснейшая вещь на свете.

Национальное тщеславие — чувство, совершенно отличное от патриотизма — нигде в Соединенных Штатах не развито в такой степени, как в Новой Англии и особенно в Бостоне, жители которого считают себя не только неизмеримо выше любого европейского народа, но и бесконечно более просвещенными в сравнении с остальными соотечественниками, особенно в вопросах политики. Так, мне всерьез задавали вопросы: не поразило ли меня превосходство интеллекта бостонцев по сравнению с жителями других городов Соединенных Штатов и Европы? и нашел ли я в целом хоть каких-нибудь людей в мире лучше уроженцев Новой Англии?

Не считая этих недостатков, бостонцы показались мне весьма занимательным — я не мог с чистой совестью сказать гостеприимным — народом, поскольку среди них не чувствуешь себя как дома даже после многолетнего проживания. Дело в том, что, хотя они бахвалятся необычайной степенью «здравого смысла» в повседневных делах, в их обществе от него остается мало следов. Общество — это единственное море, навигацию по которому новоанглийцы до сих пор не освоили, несмотря на английские, французские и итальянские лоции, которые они изучают ради этой цели. Стоит их дамам и джентльменам чинно восседать в гостиных, как они становятся напыщенными и неловкими; и когда появляется хороший тон, здравый смысл удаляется.

Что богатые бостонцы обычно подразумевают под здравым смыслом и какое влияние последний оказывает на общество, мне вскоре представилась возможность узнать в доме одного светского джентльмена, президента банка, с которым я имел удовольствие обедать через несколько дней после прибытия в город.

Данный индивид был возрасту от сорока пяти до пятидесяти лет; по-видимому, сильного желчного темперамента, с мертвенно-бледным цветом лица, пронзительными серыми глазами, прямыми волосами, сжатыми губами, тонкими носом и подбородком — словом, фигура, которую в любой точке мира я сразу признал бы принадлежащей человеку дела из Новой Англии. Нас обедало всего двое других господ, а из дам присутствовали лишь жена и дочери нашего хозяина; так что разговор вскоре начал увядать, пока с подачей десерта напряжение среди мужчин не спало благодаря доброму удалению дам.

Хозяин дома первым нарушил монотонность застолья, введя тему, которая сразу завладела вниманием его друзей.

«Здравый смысл, — произнес он, выпив первый бокал мадеры и пустив бутылку по кругу, — есть гений или, поскольку я не люблю это слово, суть общества и хорошего правления; и я думаю, — добавил он с самодовольной улыбкой, — ни один народ в мире не унаследовал большую долю этого бесценнейшего товара, чем наши хладнокровные, спокойные, расчетливые, делающие деньги янки. Вам, — обратился он ко мне, — доводилось видеть народ более интеллектуальный, чем наши бостонцы? Доводилось ли вам видеть город более тихий, процветающий и упорядоченный, чем Бостон?»

«Внешний вид Бостона, — ответил я, — безусловно подтверждает всё, что вы о нем говорите».

«Да, сэр, — подтвердил он, — и я могу указать вам по меньшей мере на сотню лиц в этом городе, чье состояние превышает сто тысяч долларов».

«Это определенно свидетельствует в пользу трудолюбия и упорства его жителей».

«Скажите лучше, это свидетельствует в пользу их здравого смысла, — изрек он, — в который трудолюбие и упорство неизбежно включены. Мы — народ здравого смысла и практических дел, — с воодушевлением добавил он; — мы оставляем гениальность и энтузиазм европейцам».

«Слава Богу! — воскликнул его сосед слева. — В моем роду нет никаких гениев; все мои дети воспитаны трудолюбивыми».

«Можете благодарить за это Господа, — ответил наш хозяин. — Я еще не встречал гения, который был бы счастлив сам или способен осчастливить других. Я вырастил своих сыновей купцами и фабрикантами; лишь Сэм, бедный мальчик, который немного тугоух и туго соображает, пойдет в колледж. Наши купцы, сэр, — самая респектабельная часть общества».

«В какой колледж вы намереваетесь его отправить?» — спросил я, чтобы выяснить, шутит ли он.

«Я отправлю его в Гарвардский университет, — ответил он, — старейшее литературное заведение страны. Вы еще не побывали там?»

Я ответил, что нахожусь в Бостоне всего несколько дней, но обязательно при первой же возможности навещу это заведение.

«Сделайте это, — сказал он, — вы найдете это предприятие стоящим вашего времени; оно убедит вас, что, зарабатывая деньги, мы не совсем забросили науки и искусства».

«Кто же ваши самые умные люди в различных отраслях науки?» — поинтересовался я.

«Ну, никто из них не умен в нашем понимании этого слова. Мы считаем профессоров второстепенными людьми. Наша практика такова: отдавать различные профессорские должности молодым людям, дабы побудить их посвятить себя предмету, который им предстоит преподавать. Наша страна пока еще слишком молода для старых профессоров; к тому же им платят слишком мало, чтобы заставить первоклассных людей посвятить себя преподавательской деятельности».

«Таким манером, — возразил я, — у вас никогда не появятся выдающиеся умы в высших областях философии».

«У нас пока нет времени предаваться отвлеченным наукам, — заметил он, — мы слишком молоды для этого. Наше главное приобретение состоит в здравом смысле; всё остальное мы считаем пустышкой. Вы должны знать, — произнес он с лицом, на котором превосходство знаний смешивалось с манерой снисходительности, — что молодой человек узнает в конторе за шесть месяцев столько же, сколько за четыре года в колледже. Мои друзья не разделяют моего мнения полностью, но я часто говаривал им, что наши колледжи лишь производят бедных джентльменов и портят способных дельцов».

Затем он перечислил имена большинства богачей Бостона, кои, по его словам, были сплошь самоучками из провинции, не владеющими никакой иной наукой, кроме искусства делать доллары чистым, красивым, аккуратным образом. «Это, — добавил он, — дало им более высокое положение в обществе, чем они могли бы приобрести со всей философией мира, и позволило породниться со старейшими и самыми аристократическими семьями этого места.

Возьмите, к примеру, случай нашего друга ***. Что он знает, кроме сколачивания денег? Чему он когда-либо учился, помимо заключения сделок или скорее обирания векселей? В каком колледже он учился, если не в университете наших маклеров с Стейт-стрит? И разве он не женился на дочери одного из наших богатейших людей? Разве он не получил с ней одно из крупнейших состояний? И разве он теперь не связан с некоторыми из наших первых людей — с истинным костяком нашей бостонской аристократии? И знаете ли вы ответ, который его тесть дал одному из своих старых друзей, усовещевавших его за то, что он отдал дочь за провинциального выскочку? „Я отдаю свою дочь за любого человека, — заявил он, — который приедет в Бостон и проявит ума ровно настолько, чтобы сколотить сто тысяч долларов за шесть лет“. Вот вам и здравый смысл, я полагаю: это мы и называем практической философией».

«Это, безусловно, печальный факт, — вздохнул сидевший рядом со мной джентльмен, который теперь впервые разлепил губы, — что огромное число наших молодых людей, поступивших в колледж, впоследствии потерпели неудачу в бизнесе. Полагаю, наше образование недостаточно практично; мы по-прежнему привязаны к европейской системе».

«Не только то, — ответил наш хозяин, — но и то, что большинство наших студентов приобретают привычки к праздности, которые никогда не подойдут в этой стране. Они хотят подражать вашему английскому джентльмену, когда их наследство — я имею в виду их долю в состоянии отца — едва позволяет им выжить. Помните ли вы ответ мистера *** молодому человеку, который спрашивал у него совета относительно того, что ему следует сделать, чтобы преуспеть в бизнесе? „Снимите лайковые перчатки, — сказал он, — и принимайтесь за работу“. Вот вам и философия, не уступающая вашим Кантам и Лейбницам! Мистер ***, как вы знаете, прямой в речах человек, который приехал в Бостон без гроша в кармане и теперь является одним из наших самых уважаемых граждан».

«Но если таков преобладающий вкус ваших горожан, — сказал я, — почему вы называете Бостон Афинами Соединенных Штатов?»

«Это название, — ответил он, — относится к нашим женщинам, а не к джентльменам. Наши дамы очень много читают. И почему бы им не читать? Что еще им делать? И кроме того, у нас есть масса литературных болтунов, оптом производимых в Кембридже, которые пытаются вскружить головы нашим молодым девушкам чепухой, именуемой ими „поэзией“ и заполняющей почти все наши газеты вместо толковых передовых статей. Если у нас есть хоть один поэт, то найдется по меньшей мере пятьдесят таких, чьих общих заработков не хватило бы даже на то, чтобы прокормить собаку. Но поэты нам головы не вскружат, видите ли; мы слишком заняты делами».

«Но как же ваши литераторы умудряются преуспевать?» — спросил я: «Я знаю нескольких из них, живущих во вполне обеспеченных условиях».

«Они женятся на богатых женщинах, которые могут позволить себе платить за то, чтобы их развлекали. В этом они проявляют здравый смысл. У наших богатых девушек вошло в большую моду покупать себе профессора перед тем, как отправиться в поездку в Европу».

«И кроме того, — добавил мой сосед справа, — литературная репутация приобретается в этом городе не посредством общественного мнения, а с помощью небольшой клики, состоящей из нескольких „ведущих граждан“, которые обладают властью возвысить человека или сбросить его вниз по своему усмотрению; [5] процесс этот выглядит следующим образом. Мистер А. или мистер Б., состоятельные джентльмены с Бикон-стрит, объявляют мистера Смита прекрасным ученым; и немедленно полдюжины членов их клики повторяют это утверждение. Данный индивид таким образом становится модным, так что всякий, кто выступает против него, считается незнакомым с правилами общества. Поэтому те, чье мнение — если они вообще осмеливаются иметь таковое — отличается от мнения мистера А. и мистера Б., скорее всего, оставят его при себе; в то время как каждый человек, претендующий на положение и моду, публично клянется в его учености: ибо наш народ, уж поверьте, привык делать все из страха, а не из любви. Если вы хотите в чем-то преуспеть — если вы хотите провести какое-то конкретное мероприятие — заручитесь поддержкой полудюжины влиятельных граждан, и остальные не посмеют отступить назад. Именно так делаются дела в этом городе».

«И худшее во всем этом, — продолжал он, — заключается в том, что наши клики малы и в большинстве своем возглавляются одним-двумя видными членами общества, которые во всех подобных случаях выступают в роли диктаторов. Добавьте к этому, что наши светские люди лишены тех преимуществ образования и досуга, какими пользуются высшие классы в Европе, и что манеры их в целом жестки, неотесаны и деспотичны; и вы легко поймете, почему наше общество, вместо того чтобы напоминать афинское, неизбежно подавляет независимое развитие ума и характера».

«Эта привычка сообразовываться с чужим мнением и наказание, установленное за любое отступление от него, достаточны для того, чтобы удержать человека от ношения пальто другого покроя или воротничка рубашки, вышедшего из моды à la mode, или, по сути, от того, чтобы делать, говорить или являть собой что-либо, что могло бы сделать его непопулярным в определенном кругу. Ни в одном другом месте, полагаю, столь большое значение не придается „сохранению приличий“. Однажды я спросил одного своего родственника, за какую сумму денег его можно было бы уговорить отпустить усы? Он попросил двадцать четыре часа „на расчёты“, а на следующий день сообщил мне, что не сможет сделать это меньше чем за десять тысяч долларов. Он рассуждал так: „Я человек среднего достатка, проценты с моего наследства едва покрывают расходы на пансион, поэтому я вынужден отчасти работать ради пропитания; но поскольку мои потребности невелики, дополнительные шестьсот долларов покроют все мои расходы. Их я надеюсь заработать адвокатской практикой, к которой я готовился и к которой чувствую естественную склонность. Если же я буду носить усы, мне придется оставить адвокатскую практику, ибо с усами я не смогу ни появляться в суде, ни вести респектабельную практику на дому. Шестьсот долларов — это шесть процентов годовых от десяти тысяч долларов, которые, следовательно, были бы достаточны для возмещения моего убытка, ведь я сумею прожить и без света“».

«Несколько подобных странностей можно найти у любого народа, — заметил хозяин дома; — к тому же я поистине не понимаю, какое право имеет молодой человек носить усы: я бы точно не взял его на службу в контору. Мы — молодой народ, и как таковые должны стремиться преуспевать упорным трудом, а не щегольством. Некоторые из наших наставников обладают здравым смыслом прививать это учение даже нашим детям, и я не вижу, почему взрослым людям должно быть дозволено устанавливать для себя иные правила».

«И скажите на милость, сэр, — спросил я, — каким образом ваши наставники внушают детям необходимость работать?»

«Самым наилучшим образом, — ответил он, — какой только может подсказать здравый смысл. Они заставляют их учиться за деньги. Они ежегодно распределяют определенную сумму — скажем, от восьмидесяти до ста долларов — в виде денежных премий среди тех, кто получает наивысшие баллы за различные устные ответы, за которые ученики оцениваются в диапазоне от плюс семи до минус семи баллов, причем определенное число положительных отметок дает ребенку право на центовую премию. По окончании учебного семестра подводятся итоги, и каждый ребенок получает чек на имя книготорговца или торговца канцелярскими товарами на причитающуюся ему сумму; на нее он теперь может выбрать книгу, перочинный нож или какой-нибудь другой пустяковый предмет по своему усмотрению, причем с этой суммы сам наставник получает щедрую скидку».

«Но разве эта практика, — сказал я, — не прививает низменные привычки в том возрасте, когда ум наиболее восприимчив к впечатлениям и когда имеет важнейшее значение внедрить в сознание детей более возвышенные понятия о чести и справедливости?»

«Вы совершенно заблуждаетесь, — ответил он, — и по вашим словам сразу видно, что вы немного пропитаны умозрительной философией вашей страны. Никакой стимул к учебе не может идти ни в какое сравнение с тем, когда мальчик может подсчитать на грифельной доске, во сколько долларов и центов обходятся ему география, грамматика, правописание, чтение и хорошее поведение в год».

Этот здравый смысл бостонцев, подумал я, возвращаясь домой, все же весьма ограничен; в большинстве случаев он сводится лишь к насущным потребностям и средствам их удовлетворения. Но именно сопоставляя поступки с высшими принципами, люди возвышаются над банальностью — возможно, ровно в той степени, в какой они подвергают себя риску ошибок. Здравый смысл — это своего рода инстинкт, достаточный для того, чтобы вести людей через низшие сферы жизни, но сам по себе неспособный поднять их до высокого морального уровня. Здравый смысл, по сути, — это гений посредственности. Он не расширяет и не облагораживает ум, не сообщает ему никаких великих и благородных импульсов. Он отсылает к своего рода разумному эгоизму (intérêt bien entendu) и по этой причине не пользуется особым авторитетом у значительной части жителей Юга. Я помню, что однажды сказал мне один южанин-джексонец по поводу политики Массачусетса. «Мы вовсе не хотим, — говорил он, — чтобы этот штат переходил на нашу сторону, ибо это ущемило бы остальной Союз. Люди немедленно стали бы спрашивать, какие уступки сделало Правительство частным интересам этого штата?» Таково мнение, которое сами американцы питают о здравом смысле ведущих граждан Бостона. — Без денег нет швейцацев! (Point d’argent, point de Suisses!)

Вечером я снова встретил своего проводника (cicerone), который предложил пойти на концерт, пообещав мне, что это будет одно из самых модных мероприятий сезона. Соответственно, мы направились к Масонскому залу — зданию, чей стиль слегка напоминает готический, но по размерам оно не намного больше обычного жилого дома, — которое с тех пор, как масонство стало непопулярным в Бостоне, превратилось в храм муз.

Ознакомившись с афишей, я обнаружил, что у исполнителей был весьма своеобразный способ привлечь к себе внимание высших слоев американского общества. Прежде всего, все они были профессорами, членами различных филармонических обществ Европы, чьи любимые арии, дуэты, концерты и т. д. встретили всеобщее одобрение в Лондоне, Париже и Санкт-Петербурге. К тому же все они были композиторами; в афише прямо объявлялась любимая ария из «Сороки-воровки», аранжированная профессором ***; дуэт из «Итальянок в Алжире» с вариациями мистера ***, профессора Королевской консерватории *** и т. д. Один испанец даже дошел до того, что сообщил о предстоящем исполнении грандиозного рондо, изначально написанного для скрипки Майзедером, с вариациями в исполнении профессора ***, бывшего первого флейтиста его Величества экс-императора Бразилии.

Я поделился со своим другом удивлением по поводу того, что модные люди Америки так легко поддаются на громкие титулы, которые в Европе сразу же заклеймили бы человека как шарлатана или провинциального актера; однако меня заверили, что это обычный порядок вещей во всех атлантических городах, причем суждения высших классов в вопросах вкуса без единого исключения подтверждают вердикт, вынесенный европейскими знатоками.

«Сегодня вечером вы услышите голос женщины, — сказал он, — которую в Англии в лучшем случае сочли бы сносно хорошей певицей баллад для провинциального театра, но вы станете свидетелем бури аплодисментов, с которой ее встретят здесь. Это прекрасная возможность для всех, кто обладает вкусом, продемонстрировать свое превосходство над теми, у кого не было возможности усовершенствовать себя в Европе. Кроме того, эта певица представлена некоторым из наших первостатейных людей, которые соберутся здесь сегодня вечером и своими многозначительными кивками и полуприглушенными „браво“ побудят толпу хлопать в ладоши. Наши ведущие граждане считают себя обязанными из гостеприимства аплодировать английской певице (cantatrice): по этой причине второй, третий и четвертый ряды скамей заняты всем лучшим (tout ce qu’il y a de mieux), то есть всеми обладателями от ста до пятисот тысяч экю (tout ce qui a de cent à cinq cents mille écus); первые же скамьи все отклоняют — либо из скромности, либо из страха показаться слишком заметными перед публикой».

«Знайте же, американский аристократ, — продолжал мой проводник, — это джентльмен с весьма тонкими чувствами, который, будучи крайне озабочен тем, чтобы избегать известности среди простого народа во избежание публичного порицания, в то же время особо стремится выдвинуться в своей клике, дабы своим социальным положением компенсировать несправедливость политики».

«Я полагаю, большинство джентльменов на передних скамьях — купцы?» — спросил я.

«Дайте-ка посмотреть, — сказал он, вставая на цыпочки. — Они в основном купцы; но я также обнаруживаю двух юристов и модного священника. Тем не менее, нет среди них ни одного человека, чье состояние составляло бы менее ста тысяч долларов».

«Скажите, разве предполагается, что богатый человек здесь хоть что-то смыслит в музыке?» — поинтересовался я.

«Несомненно, да, — ответил он. — Вы всегда заметите, что самые богатые люди первыми подают знак одобрения, после чего меньшие состояния осмеливаются выразить свое. Наше общество настолько мало, что в нем каждый у всех на виду, так что никакой индивид не может совершить нарушение этикета без того, чтобы вся клика не ополчилась против него. В этом месте больше социального деспотизма, чем вы могли бы найти где-либо в Европе. Любой принцип морали, политики или религии возводится в ранг символа веры; наши непогрешимые денежные тузы провозглашают в своих конторах и на бирже папистскую доктрину: Nulla salus extra ecclesiam Catholicam».

Пока мы так обсуждали высшее общество (la haute société) Бостона, появилась миссис *** из Лондона, и — поскольку ее нравственность была поручена тремя авторитетными купцами — ее встретили громовыми аплодисментами; достопочтенный мистер *** в роли тамбурмажора подал сигнал красивой тростью, на который немедленно откликнулись «средние интересы» в центре и который наконец отозвался эхом среди механиков, взгромоздившихся на галерке. Миссис *** сделала реверанс. Возобновившиеся аплодисменты, во время которых она наконец открыла свои херувимские губы и с большим здравым смыслом — то есть без всякого кокетства французской актрисы или жеманства (agaceries) итальянской примадонны — пропела два-три куплета одной из тех английских баллад, которые так мило звучат в уютной гостиной и так скверно — в большом концертном зале. Хуже всего было то, что вместо простой мелодии, которая в большинстве английских или немецких сочинений чрезвычайно трогательна, она старалась показать свою школу и диапазон голоса, вводя вариации, которые были должным образом оценены теми людьми, к которым ее рекомендовали. Дамы, в особенности, казалось, восхищались не столько ее голосом, сколько ее скромностью: она ни разу не оторвала взгляд от нот и не посмотрела на модных молодых людей, чьи глаза были прикованы к ней.

Английские женщины, статные и высокие, достаточно очаровывают своей спокойной красотой и некоторой непринужденностью (laisser aller), которую они превосходно поддерживают. Француженки и итальянки, напротив, как правило, гораздо менее красивы, но значительно более пикантны (piquantes). Это женщины ласковые (Ce sont des femmes caressantes). Английская женщина создана для того, чтобы за ней ухаживали; француженка манит вас тысячей маленьких мелочей, практиковать которые с успехом составляет предмет ее жизненных забот. Одна, быть может, поистине мила; другая заставляет вас интересоваться ею самой своей ворчливостью. Светловолосая певица казалась милой на английский манер, ибо она излучала одно лишь добродушие — обычный спутник некоторой полноты (embonpoint) — и непрестанно улыбалась... своей нотной тетради.

«Но как возможно, — сказал я своему проводнику, — аплодировать такому пению? В ее исполнении нет ни простоты, ни вкуса, ни чувств, ни техники, и тем не менее буря аплодисментов не утихает».

«Ради Бога! — воскликнул он. — Не произносите этого достаточно громко, чтобы другие услышали. Это лишило бы вас многих невинных удовольствий, которые вы, возможно, в противном случае испытали бы во время вашего пребывания в этом городе. Наша элита никогда не прощает такого расхождения во мнениях кому-либо из собственной клики; насколько же больше чужестранец должен быть начеку! И к тому же в данном случае, когда мистер и миссис *** взяли певицу под свое покровительство! Этого было бы достаточно, чтобы разом исключить вас из общества. Это свободная страна, сэр! Каждый человек может делать или думать все, что ему угодно, только он не должен позволять другим знать об этом. Вы с тем же успехом могли бы ополчиться на одного из наших модных проповедников, как и на миссис ***».

«Если это то, что вы называете свободой в Бостоне, — сказал я, — я больше не пойду ни на один концерт, даже если здесь будет выступать сам Паганини».

«И тем не менее, если бы вы услышали ораторию в исполнении нашего Общества Генделя и Гайдна, вы, пожалуй, изменили бы свое мнение. Это общество почти целиком состоит из механиков, которые культивируют музыку по призванию и выплачивают своему немецкому руководителю, прекрасному музыканту-ученому, очень солидное жалованье».

«Странный город! — воскликнул я. — В нем рабочие классы занимаются музыкой по призванию, а богатые люди слушают ее по обязанности. Мне придется покинуть зал. Вы не проводите меня?»

«Я бы с удовольствием, — прошептал он, — но это будет замечено. Я вынужден жить с этими людьми, а вы знаете поговорку: „В Риме поступай так, как поступают римляне“. Кстати; если кто-нибудь спросит вас о концерте и особенно о миссис ***, отвечайте, что вы „в восхищении“; теперь это главное слово. Нет смысла наживать себе врагов; в восхищении, сэр! Не забудьте свою реплику».

Какое необычайное явление, подумал я по дороге домой, должно представлять собой это состояние общества для европейца! И стоит ли удивляться, если при таких обстоятельствах даже самый ничтожный пасквилянт считает себя вправе карикатуризировать его? Перед нами свободный народ, добровольно низводящий себя до состояния самого отвратительного социального рабства ради единственной цели — поддержать мнимое превосходство над теми классами, в руках которых, согласно конституции их страны, сосредоточена вся реальная власть; и вот рабочие классы, вероятно, впервые получившие возможность самим издавать законы, поклоняются богатству в его самых отвратительных красках! Итак, перед нами общество, сформированное по возможности на основе абстрактной теории равенства; и вот состояние, до которого оно скатилось из-за амбиций нескольких богатых семей менее чем за столетие! Если такова склонность всех человеческих институтов к упадку, сколь ревностно народ должен оберегать самые ничтожные привилегии, присваиваемые исключительно определенными классами.

И какой вид тирании хуже того, который пытается контролировать частные поступки человека, его богослужение, его домашний уклад и его развлечения? Что может быть абсурднее, чем то, чтобы определенный класс, по большей части ничуть не лучше образованный, чем остальные, присваивал себе диктатуру во всех вопросах, касающихся политики, религии или искусств? И как это можно примирить с духом независимости, проявляемым в большей или меньшей степени каждым американцем, видя столь большую часть их соотечественников, управляемых мишурной логикой подобной клики? Ничто не может вызывать большего презрения у образованного европейца, чем постоянные страхи и опасения, в которых даже „самые просвещенные граждане“ Соединенных Штатов кажутся живущими по отношению к своим ближайшим соседям, — как бы их поступки, принципы, мнения и убеждения не были осуждены их ближними!

Мне доводилось слышать в Америке серьезные утверждения о том, что нет лучших полицейских, чем обычные бостонцы; и что пока сохраняется их природное любопытство, нет никакой нужды в тайном трибунале; каждый гражданин берет на себя обязанности шпиона, присяжного, судьи и — см. суд Линча — палача. Некоторые называют это спасительным обузданием общественного мнения: но чтобы общественное мнение было справедливым, оно не должно быть предвзятым из-за особой веры той или иной клики; а в частной жизни существуют дела, судьей которых публика никогда не должна становиться.

Едва ли найдется такая степень политической свободы, которая может компенсировать человеку утрату независимости в его частных делах и отсутствие широкого великодушия в обществе в целом. Есть люди, чьи вкусы и наклонности вряд ли втянут их в какие-либо политические или религиозные споры и которые поэтому могут быть сравнительно свободными даже при деспотичном правлении; но в таком сообществе, как Бостон, невозможно установить никакое абстрактное правило поведения, способное защитить человека от поричания и возмездия. Однако эту особенность устройства его общества я не приписываю, подобно многим другим, политическим институтам страны, которые, напротив, неустанно борются с ее последствиями; но аристократии денег, ничем не смягченной благодаря высшему образованию и ничем не ограниченной в своем влиянии ни существованием подлинной знати, ни могущественным сувереном.

Подвижную денежную аристократию наших дней я считаю величайшим врагом человечества, по сравнению с которым все ужасы феодальной системы — сущий пустяк. Зная средневековья предлагала народу защиту в обмен на вассальную зависимость и подавала ему пример рыцарства и доблести. Чисто денежная аристократия, напротив, порабощает народ, не давая ему ничего взамен и внедряя повсюду самые низменные принципы эгоизма, исключая всякое благородное и бескорыстное чувство. Простое денежное преобладание одного класса граждан над другим не образует исторической связи между настоящим и прошлым; оно также не представляет, подобно народным массам, интересы человечества в целом. Все его тенденции направлены вниз, постепенно низводя народ до степени моральной деградации, от которой его, возможно, могло бы спасти присутствие могущественной родовой аристократии.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[5] Общественное мнение управляет страной во всех отношениях, кроме вопросов вкуса, которые полностью определяются высшими сословиями.

ГЛАВА III.

Материнская любовь американок — ее причины. — Отсутствие романтики в жизни американских джентльменов. — Моральное и религиозное лицемерие. — Принцип Дэниела Уэбстера о сопротивлении высокомерным инновациям. — Размышления о демократической, аристократической и монархической формах правления. — Монумент Банкер-Хилл. — Отсутствие патриотизма у высших слоев американцев. — Английские настроения в Бостоне. — Американцы, выдающие себя за англичан в Европе. — Анекдоты. — Американская аристократия берет Палату лордов под свою защиту. — Их презрение к западным поселенцам. — Американский характер непонятен в Европе.

«Что до небек в значенье „любовь“, то сказать почему бы нельзя: „Мед — это воск“? Небеса — не любовь, а семейный союз».

Байрон.

«Когда я снова увидел своего проводника, я поделился с ним удивлением по поводу того, что так мало женщин посещают театры, концерты и другие увеселительные заведения. На одну даму, замеченную в театре, приходится по меньшей мере три-четыре джентльмена; тогда как в церкви соотношение обратное, что доказывает гораздо большую набожность дам по сравнению с мужчинами».

«Наши женщины, — сказал он, — слишком прикованы к дому, заботясь о детях; и тем не менее это и походы в церковь составляют их единственные радости в этом мире. Наша страна все еще такова, где проповедникам платят лучше, чем актерам и музыкантам; а место на скамье в одном из наших модных „молельных домов“ предлагают вам с той же церемонной вежливостью, с какой в Италии предлагают ложу в оперном театре».

«Я всегда слышал, что американские женщины — лучшие матери», — сказал я.

«Что касается материнской любви наших женщин, — ответил он, — я легко могу понять, почему она столь сильна. Это почти вся романтика (!), доступная им; обязанности, которые они берут на себя при вступлении в брак, бесконечно перевешивают ласки и знаки внимания, уделяемые им мужьями. Наши молодые люди — трудолюбивый, стойкий, упорный, но не любезный народ. Они питают глубокое уважение к дамам вообще, но не преданы им сверх предписанных обществом норм и обычаев. Заколачивание денег — главное занятие, которому они преданы и которое так полностью поглощает их время, что между делами и политикой они едва находят время для взращивания чувств».

«И наши богатые люди, — продолжил он, — в этом отношении более заслуживают жалости, чем бедные. Последние проводят свои редкие часы досуга, а точнее, минуты, дома, в кругу семей; тогда как первые вынуждены тратить их в свете. И что это за свет? Он не состоит из нескольких друзей, которых случай собирает у очага, чтобы провести вечер за приятной болтовней. Наши модные люди не любят этот дешевый, нетребовательный вид развлечений; к тому же он не по вкусу нашим юношам и девушкам, которых устраивают только танцы. По этой причине наши вечеринки дороги и не приносят никакого расслабления людям здравомыслящим. Однажды я слышал, как один дипломат сказал, что молодой человек, чтобы сформировать свои манеры и суждения, должен выбирать женское общество среди дам не моложе тридцати, а мужских компаньонов — среди джентльменов не моложе сорока лет; но конечно, если манеры и суждения приобретаются только на таких условиях, состояние нашего общества таково, что наши молодые люди должны навсегда остаться лишенными их».

«Если бы нашим замужним женщинам компенсировали потерю, которую они несут в свете, повышенным вниманием со стороны мужей, они, возможно, выиграли бы от этого обмена. Но у наших деловых людей нет времени на воркование. Их главная цель — торговля; все остальное подчинено ей. В Соединенных Штатах царит немалый домашний уют, проистекающий из прочных принципов морали и религии, особенно со стороны женщин; но я почти никогда не видел той нежной привязанности — того союза душ, в котором двум людям для полноти счастья не нужно ничего, кроме согласия друг друга. Такое состояние, я знаю, требует либо абсолютной нищеты, либо такой степени богатства и утонченности, при которой, после тщетных попыток насытить сердце удовлетворением искусственных потребностей, вновь возвращаются к законному источнику всякого человеческого счастья. Оба эти случая в Америке пока еще неизвестны: труд обеспечивает достаток каждому трудолюбивому человеку, а законы и институты страны препятствуют чрезмерному накоплению имущества».

«Эти обстоятельства делают нас практичным и деятельным, но не восторженным или наделенным воображением народом. Мы выбираем наших прекрасных спутниц согласно велениям здравого смысла, а не по „какому-то причудливому порождению ума“. Наша страна еще не является землей идеалов (beaux idéals)».

«По этой причине, — продолжил мой повидавший виды проводник, — мы не подвержены разочарованиям, когда наши юношеские мечты не осуществляются; а устройство общества даже мешает нам замечать нашу ошибку. Предположим, один из наших молодых людей женится на женщине, чьи вкусы, наклонности и характер существенно отличаются от его собственных: отсюда вовсе не обязательно следует, что брак должен оказаться несчастливым. Точки соприкосновения столь немногочисленны, сфера деятельности каждого из супругов столь четко определена обычаем и законом, а занятость мужчины вне дома столь постоянна, что он может стать отцом большого семейства и даже умереть, так и не обнаружив своей ошибки. Это утверждение кажется абсурдным, и тем не менее оно верно до буквальности. И именно этот вид пассивности во всех вопросах, не касающихся бизнеса или политики, хотя он и не составляет самую привлекательную или интересную черту нашего характера, тем не менее является главной причиной всеобщего довольства, царящего в нашем обществе».

«Подобный брак в Европе стал бы источником бесконечных страданий. Сравнительный досуг, которым пользуются даже трудящиеся классы, оказался бы источником боли для двух умов, не настроенных в унисон. Ничто не порождает столько искусственных потребностей, ничто само по себе не является столь изысканной роскошью, как досуг. [6] Наше богатое, трудолюбивое население может жалеть бедного лаццароне (lazzarone), который плохо накормлен, едва прикрыт одеждой и не имеет иного ложа для своих членов, кроме мраморных ступеней дворца или церкви; и тем не менее сколько таких бродяг согласились бы поменяться местами с нашими самыми преуспевающими гражданами? Такова разница в представлениях людей о счастье».

«Европеец рассчитывает свое время или, вернее, моменты досуга лучше, чем свои деньги; в Америке дело обстоит наоборот. В Европе богатство сравнительно недоступно для многих; но у каждого есть своя крошечная доля досуга — от чернорабочего, у которого есть час в полдень и вечерняя молитва, до рантье (rentier), живущего в праздности. При таких обстоятельствах выбор спутника жизни определяет счастье человека на всю жизнь. Велика и многочисленна потребность во взаимном сочувствии в радости и горе, и одно-единственное несозвучие разрушает гармонию навсегда. Человек может жить с женщиной иных вкусов — он может есть и пить с ней, он может видеть ее в определенные часы дня, он может делить с ней свое состояние или что-либо еще, не будучи несчастным; но кто сможет описать чувства энтузиаста, чья жена остается неподвижной на пьесе Шекспира? — при виде океана или Альп?»

«Эти неравенства вкусов и нравов становятся подлинным источником страдания в той мере, в какой у нас есть досуг дать волю воображению. В активной жизни, в занятиях сельским хозяйством, торговлей или промышленностью их едва замечают. Спрошу вас, когда у кого-то из наших молодых людей есть время быть несчастным? — когда поутру он встает, чтобы почитать газеты; затем завтракает, когда его прекрасная половина своими собственными белыми руками подносит ему две чашки чая хайсон или пеко с незначительным дополнением в виде бифштекса или отбивной; затем отправляется в контору, где остается до часу; затем проводит час с часу до двух на бирже; затем возвращается домой, чтобы съесть мясо с пудингом, с чем управляется минут за десять; затем снова возвращается в контору, где остается до заката; затем приходит домой, чтобы проглотить две-три чашки чая; после чего, если нет никакого политического собрания (caucas), вечерней лекции или позднего прибытия почты, он от всей души рад отправиться на покой, чтобы набраться сил для работы следующего дня? Какое ему дело до того, сентиментальна ли его жена? есть ли у нее воображение или вкус? восхищается ли она драмой?»

„Что Гекуба ему, что он Гекубе?“

«Наши модные люди, — продолжал он с сатирическим сокращением губ, заменявшим ему улыбку, — менее удачливы. Им не разрешают ложиться спать, когда они устали. Общество имеет на них виды; они должны внести свою лепту в вечернее развлечение. Соответственно, они вынуждены мыться и одеваться, надевать лайковые перчатки и готовиться во всех прочих отношениях к жертвоприношению, к которому жены ведут их, как овец на бойню. Будучи, как женатые люди, исключены из танцев, а карты у нас отменены, они вынуждены развлекать себя принятием угощений, что, как мне кажется, они и делают неизменно, пока около десяти часов регулярный ужин не вознаградит их терпение; после чего большинство гостей рассаживаются по наемным экипажам, клянясь, что это был великолепный прием, на котором было вдоволь еды и великое множество отборных и изысканных вин».

«Что касается наших женщин, то они, за исключением времени, уходящего на еду, предоставлены сами себе весь день; обстоятельство это не рассчитано на то, чтобы сделать их существование счастливым, если только они не благословлены детьми, способными нарушить эту монотонность и дать новый простор их чувствам. Оттого наши женщины страстно любят свое потомство; тогда как к мужьям они испытывают нечто вроде полуотстраненного уважения, совершенно противоположного той нежной близости, без которой невозможно проникнуть в женское сердце».

«Таким образом, наши мужчины обманываются — или, вернее, сами себя обманывают — в поэтической стороне брака; но зато избавлены от колоссальной массы унижений. Во всяком случае, наши грубоватые, трудолюбивые янки, привыкшие действовать из принципа, а не по побуждению — по убеждению, а не по склонности, — показали себя достойными жить при свободных институтах, которые, кажется, компенсируют им отсутствие тех удовольствий, которые более высокая степень утонченности и изобилие досуга гарантируют высшим классам Европы; и замечание знаменитого европейского государственного деятеля, пожалуй, было мудрым, когда он сказал, „что народ пригоден для либеральных институтов ровно в той же пропорции, в какой все его время занято удовлетворением его физических потребностей“».

«Но как возможно, — спросил я, — чтобы при всей этой политической свободе и постоянной занятости всех слоев общества вы скатились до степени социального рабства, примеров которому не дает ни один город в Европе и едва ли один в Азии? Помните, я еще не забыл совет, данный мне вами на концерте».

«Все это, — ответил он, — проистекает от чрезмерной осмотрительности, пропитывающей наше высшее общество и заставляющей их в действительности верить, что ни один европеец не способен их постичь. Наши джентльмены действительно не наделены способностью к пророчеству; но у них есть то, что они называют „вторыми мыслями“, своего рода задняя мысль (arrière pensée), которую не всегда легко расшифровать и которая часто полностью заменяет им глубину или исследования. Так, у них всегда два мотивы на одно и то же действие — публичный и частный; и поскольку многие европейцы, приезжающие сюда изучать наш характер, достаточно простодушны, чтобы считать одного мотива вполне достаточно для каждого поступка, они с равной вероятностью могут ошибаться, независимо от того, принимают ли они в расчет наши частные или публичные мотивы. Если вы пробудете среди нас достаточно долго, вы услышите, как мораль, политика и даже религия отстаиваются по более чем одному осмотрительному мотиву. Высокие, возвышенные взгляды или энтузиазм по поводу того или иного из этих важнейших предметов вам, правда, встретятся изредка; но в целом мы смотрим на все подобные настроения как на нездоровые, лихорадочные, неподобающие „спокойному“, „трезвому“, „расчетливому“ народу. Мы обожаем прозу, хотя часто говорим стихами. Поэзия у нас — это общественное соображение, по каковой причине ее место обычно в газетах. Это пища для толпы; наши личные мотивы редко поднимаются выше четкого понимания наших собственных непосредственных интересов. Говоря несравненным языком одной из наших модных молодых девушек, мы восхищаемся жареным мясом и боготворим устричные пироги».

«В некоторой степени это служит истоком нашего лицемерия в морали и религии, которое наши политики, когда нет иной поглощающей темы вроде мануфактур, торговли, рыболовства и т. д., используют с целью „сорвать куш“. При отсутствии энтузиазма, который вдохновил бы их на естественное красноречие, они стремятся удерживаться на определенной высоте, налегая на возвышенные темы; не имея крыльев, они пытаются держаться в воздухе с помощью парашюта. Так слова „добродетель“, „патриотизм“, „мораль“, „религия“, „благочестие“ у каждого на устах. Все эти термины изначально имели четкое значение, и для народной массы они по-прежнему полны смысла; но будучи использованы столь часто по самым пустяковым поводам, они рано или поздно должны деградировать до простых фигур речи».

«То же самое относится и к нашим республиканским манерам. Вы увидите, как многие наши общественные деятели носят одежды смирения в присутствии своих самых ничтожных сограждан; они сами носят свои чемоданы (portemanteaux), сходя с парохода, жмут руки всем подряд в день выборов и, подобно Гильдебранду, принимают на ходу или стоя наклоненное положение; но стоит им только быть избранными, и вы увидите, как они выпрямляются во весь рост, восклицая: „Ego sum papa!“ При всем нашем демократическом механизме наши атлантические города содержат больше томящихся, чахнущих „претендентов на почетное отличие“, чем, пожалуй, можно было бы найти среди любого равного числа людей в Европе».

«Кроме того, — продолжил он, — наши богатые люди, которые при отсутствии закона о майорате сохраняют свое состояние, женившись на кузинах, [7] и наши молодые купцы, богатеющие благодаря успешным спекуляциям, несколько устали от своего монотонного существования. Многие из них побывали в Европе, где их имущество позволяло им время от времени общаться с высшими сословиями. Они воочию увидели значение, придаваемое в цивилизованных странах рангу и состоянию, и потому из чистой филантропии стремятся внедрить столь же высокую степень цивилизации в Америке. „Разве мы не видим, как процветает мир вокруг нас? — вопрошает мистер Дэниел Уэбстер, великий массачусетский государственный деятель и оратор; [8] — разве мы не видим ДРУГИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА и ДРУГИЕ НАРОДЫ, просвещенные опытом и отвергающие ВЫСОКОМЕРНЫЕ ИННОВАЦИИ и ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ, достигающие великих целей общества?“»

«Ну разве это не консерватизм с лихвой! Осмелился бы английский тори сделать подобное признание перед британским парламентом? Где была бы Англия, если бы ее рожденные или избранные законодатели стали искать прецеденты среди других народов? Что стало бы с Соединенными Штатами, если бы представители народа в 1776 году придерживались того же языка? Какой лучший аргумент можно привести в пользу абсолютного деспотизма в любой стране, чем то, что „другие народы и другие правительства отвергают высокомерные инновации и теоретические мечты“? Декрет китайского императора против введения христианства не глубже по своей аргументации; и тем не менее мистер Уэбстер в этом отношении — не более чем плагиатор! Высокомерным инновациям противились в Китае задолго до рождения достопочтенного сенатора от Массачусетса».

«Подобные доктрины объяснят вам в то же время взгляды наших вигов. Сравните их с принципами торизма в Англии, и вас неизбежно озарит убеждение, что последние в тысячу раз либеральнее и совместимее со свободой народа. Сколько мер на благо английского народа исходило от знати! Но эти виги, отстоящие всего на один-два шага от народных масс, воображают себя окруженными собаками и беспрестанно лягают всех из страха быть укушенными».

«Эти настроения никого не удивят, кто слышал, как „самые влиятельные граждане“ утверждают, что республика не принесла Соединенным Штатам никакого великого и выдающегося блага; что они были точно так же свободны, а определенные классы — даже свободнее при британском правительстве; что нет ничего хуже нынешнего правления толпы и т. д. Эти настроения, повторяю я, перестали меня удивлять; они лишь служили убеждению в необходимости доверять институтам, а не людям благополучие государства».

В нынешней борьбе за власть амбициозные люди все еще могут надеяться прийти к почетному отличию законными средствами — через волеизъявление народа; и поэтому решение каждого крупного вопроса по-прежнему переносится на последнего, хотя и в форме, настолько искаженной хитростью и софистикой, что народ едва ли видит истинный предмет спора. По этой причине Соединенные Штаты пока еще свободны от тайных обществ, частных собраний и сходок в политических целях, а также лиг влиятельных семейств ради продвижения мятежных целей. Ни одна из двух партий — квазиаристократическая или демократическая — пока еще прочно не утвердилась у власти и не может надеяться обрести ее и удерживать долгое время; но именно это неустойчивое состояние некоторые принимают за гарантию продолжения республиканского правления.

Любой институт — демократический, аристократический или монархический — изначально был хорош и оставался таковым до тех пор, пока служил целям, для которых был создан. По этой причине абсурдно хвалить или порицать в абстракции любую из этих форм общества. Элементы каждой из них, вероятно, сосуществовали во все времена, даже при самых республиканских или деспотических правлениях: все бедствия, когда-либо постигавшие человечество, проистекали из их неправильного применения или из диспропорции между прогрессом общества (неважно, в каком направлении) и относительным преобладанием того или иного из этих трех принципов.

Если какая-либо из двух великих партий, разделяющих Соединенные Штаты, как и остальной мир, когда-либо преуспеет в сокрушении и уничтожении другой; если какая-либо из них утвердится у власти настолько прочно, что заставит своих политических противников полностью отчаяться свергнуть ее конституционными средствами; тогда неизбежно наступит одно из двух великих зол — политическое безразличие со стороны огромного числа трудолюбивых и состоятельных граждан; либо беззаконная оппозиция не правящей партии, а институтам, при помощи которых она удерживает власть. Нечто подобное — по крайней мере, первый из двух случаев — фактически произошло в конце администрации генерала Джексона; в то время большая часть состоятельных и некогда влиятельных граждан, посчитав напрасным оказывать дальнейшее сопротивление господству демократии, полностью устранилась от политики и открыто выражала дома и за рубежом, в беседах и в печати, свое презрение к правительству и институтам Америки. Теперь же, когда в результате череды перемен, объяснять которые здесь не место, политическое влияние и власть, кажется, снова оказались в пределах их досягаемости, они вновь начинают принимать активное участие в общественных делах, возобновляя борьбу против демократии с новой силой.

Правительство Соединенных Штатов больше любого другого нуждается в сильной оппозиции, дабы помешать могущественной фракции взять на себя монархическое правление посредством одного или нескольких своих лидеров. Демократии и аристократии в конечном итоге могут переродиться в монархии; причем их самый критический момент всегда наступает тогда, когда одна из двух великих партий одерживает какую-то решительную победу над другой. Власть, добытая победителями, неизбежно концентрируется в руках нескольких политических вожаков; которые в таких случаях, по крайней мере на время, независимы от общественного мнения или имеют это мнение на своей стороне, могут диктовать закон. Такой момент чреват опасностями, даже если победителем оказывается демократическая партия; переход от демократии к монархии гораздо проще, чем от аристократии к правлению единоличника. Последнее же невозможно до тех пор, пока аристократия не будет полностью поглощена демократическим элементом и постепенно лишена своих прерогатив.

По этой причине мощная родовая аристократия всегда была сильнейшим оплотом против произвольной власти и хранителем свободы в средние века. Но чтобы аристократический элемент исполнил свое высокое предназначение, он должен иметь историческую основу — он должен вести начало от возникновения страны и, подобно аристократии Англии, содействовать основанию государства. Простая аристократия-однодневка из денег, вчера извлеченная из-за прилавка, не обладает ни одним из этих существенных качеств и по этой причине не способна ни защитить низшие классы, ни образовать сама по себе мощную политическую партию. Что коммерческая аристократия может сделать для счастья народа, даже размышляя о своем историческом величии, мы видели на примере Венеции с того времени, как синьория избрала главу государства в 1173 году, и до того, когда она пала

“—————————— быть
Провинцией для империи, ничтожным городком
Вместо столицы, с рабами вместо сенатов,
Нищими вместо дворян, сводниками вместо народа”.

Установление чисто демократического правительства — то есть такого, в котором демократические принципы преобладают над аристократическими и монархическими, — представляет собой историческую проблему, которая при самых благоприятных обстоятельствах, когда-либо сходившихся воедино, была возложена на американский народ. Эти обстоятельства будут продолжать играть им на руку еще веками; и даже если предположить, что правительство в конце концов претерпит изменения, может ли подобное событие опровергнуть тот факт, что до тех пор, пока республика существовала, народ был процветающим и счастливым, нация пользовалась уважением за рубежом, а ее внутренние дела велись умело и честно? Разве это аргумент против демократических институтов, что они не могут длиться вечно? Разве не так же глупо презирать молодость и силу лишь потому, что они обречены на старость и дряхлость? Если верно, что все республики в конечном счете превращались в аристократии или монархии, это должно лишь побуждать американцев ревностнее оберегать чистоту своих институтов, дабы, если уж аристократии суждено появиться, она не оказалась сборищем простых богатых биржевых спекулянтов.

“Пойдемте, — сказал мой проводник, — прогуляемся в Чарлстаун, ‘квартал черни’, как называют наши просвещенные граждане этот независимый пригорок Бостона. От памятника на Банкер-Хилл, самого классического объекта в этой окрестности, нам откроется прекрасный вид на город и гавань”.

“Насколько он сейчас завершен? — поинтересовался я. — Мне говорили, что строительство приостановили из-за нехватки средств”.

“Этот памятник, — ответил он, — относительно которого никто не может сказать, когда он будет закончен, служит печальным доказательством того, что бостонцы предпочитают реальность вымыслам о чести и славе. Наш народ не любит поэзию истории. Кажется, они сражались за свободу просто потому, что она стоила того, чтобы за нее бороться, не будучи охвачены тем энтузиазмом во имя великого и благородного дела, с которым, как мы видели, миллионы европейцев бросались в бой, как в банкетный зал”.

“Мы, янки, не похожи на героев древности; мы не амбициозны и даже не считаем нужным оставлять потомству следы наших добродетелей и достижений. Нас нелегко растрогать историческими воспоминаниями, и потому мы считаем бесполезной тщетой воздвигать памятники нашим детям ради побуждения их к великим и благородным поступкам. Это еще одна иллюстрация нашего здравого смысла. Будучи в меньшей степени подвержены вторжениям внешнего врага и меньше опасаясь происков мощной внутренней фракции, мы не видим наши институты окруженными теми опасностями, в борьбе с которыми любовь к свободе и родине становятся всепоглощающими страстями народа. Свобода для нас — это спокойное достояние, которое мы надеемся сохранить скорее благодаря благоразумию и расчетливости, нежели энтузиазму и мужеству”.

“Я слышал, как многие бостонцы, — заметил я, — сурово осуждали празднование 4 июля, годовщины декларации независимости, и особенно чтение этого документа с амвона, поскольку он содержит выражения, оскорбительные для державы, с которой американцы ныне живут в мире и согласии”.

“Мы не желаем, чтобы наши дети впитывали ту нежную привязанность к свободе, — ответил он, — которую любовник питает к своей возлюбленной; мы хотим, чтобы они сочетались с ней браком на старый добрый пуританский манер, не проходя через томительные ухаживания. Наши либеральные институты — это нечто вроде домашней утвари, предназначенной для общего пользования, содержащейся в порядке и оберегаемой от повреждений, но вовсе не являющейся предметом страстной привязанности или преданности”.

Полное отсутствие энтузиазма среди высших классов американцев показалось мне, поистине, одной из самых примечательных черт их характера. Они считают демократические институты своей страны противоположностью национального величия и потому чувствуют мало склонности отмечать события, способные либо польстить тщеславию низших классов, либо возбудить в них дух соперничества. Они, судя по всему, придерживаются мнения, что народ Соединенных Штатов имеет ровно столько свободы, сколько в состоянии вынести, и что чуть большая ее доля неизбежно опрокинула бы все здание. Это сочтут злостной клеветой на патриотизм аристократии, но тем не менее таково умозаключение, к которому я пришел осознанно после долгого ряда наблюдений. Любовь к свободе и родине я обнаружил бесконечно более сильной среди трудящихся классов, не имеющих преимуществ завершения своего образования в Европе, тогда как абсолютное презрение, а порою и ненависть к институтам собственной страны — среди тех, кто имел средства провести несколько лет за границей. Что же должен заключить из этого мир?

Памятник на холме Банкерс, а вернее, Бридс-Хилл, — ибо американцы ночью ошиблись позицией и укрепили Бридс-Хилл вместо Банкер-Хилл, — задумывался, полагаю, как простой обелиск, который, будь он завершен, открывал бы превосходнейший вид на город и гавань; в нынешнем же своем виде он представляет собой не что иное, как современную руину, вечный упрек бостонцам в недостатке национального чувства. Недостатком общественной духи это назвать нельзя, поскольку бостонцы явили тысячу доказательств своей готовности идти на крупные денежные жертвы ради содействия созданию институтов, призванных приносить пользу общине. Создание Атенеума главным образом благодаря щедрости одного купца; Приют для слепых, в который только мистер Перкинс внес десять тысяч фунтов стерлингов; великая щедрость всех классов всякий раз, когда раздается призыв к их милосердию; и, наконец, крупные суммы, выплачиваемые ежегодно на содержание обычных школ и публичных лекций, не позволяют мне питать ни малейших сомнений на этот счет.

Но в случае с памятником на Банкер-Хилл «английское чувство», которым всегда отличались высшие классы Бостона, по-видимому, послужило противовесом и, если не абсолютно предотвратило его завершение, то по меньшей мере удержало те суммы, которые охотно были бы пожертвованы на другую цель. Бостонские дамы, обладающие, как говорят, немалым общественным духом, предприняли попытку возродить национальную гордость джентльменов, но безуспешно; внешнее уважение, оказываемое американцами «этому полу», кардинально отличается от того рода галантности, которая побуждает мужчин с наслаждением предугадывать желания женщин без официального привлечения к этому делу. Таким образом, «призыв дам» остался безрезультатным, а немногие из наиболее рьяных из них едва избежали высмеивания в периодической печати. «Это печальное состояние общества, — говорят ученики мисс Мартино, — но все это изменится, когда дамы получат право голоса и начнут проводить публичные собрания для пропаганды патриотизма».

“Если бы ‘английское чувство’ нашей аристократии, — заметил мой проводник, — проявлялось лишь в отказе от дорогостоящих памятников, это, пожалуй, меньше подвергало бы нас порицанию со стороны наших патриотов или справедливому осмеянию европейцев. Но я знал джентльменов, чьей высшей славой было не быть признанными за американцев во время пребывания в Англии, и чьей радостью было выдавать себя на Континенте за английских лордов. Один из них, юнец не старше двадцати одного года, во время своего пребывания в Париже особенно боялся сойти за американского дикаря. Он при каждом удобном случае говорил об Англии как о своей родине — (наши щеголеватые молодые парни, знаете ли, говорят о поездке ‘домой’ в Англию), — и начинал и заканчивал фразы выражениями ‘Nous autres en Angleterre’, ‘nous autres à Londres’ и т. д. В книгах путешественников он подписывался как мистер ***, ‘Rentier de Londres’; его одежда была сшита лондонским портным, шляпа была английской; и он даже подражал дурному английскому акценту при разговоре по-французски, хотя изъяснялся на этом языке сносно, когда хотел блеснуть перед американцами”.

“Год или два назад, — продолжал он, — я встретил на Рейне еще более удивительное явление. Дело было примерно в середине августа, когда я плыл на пароходе из Майнца в Кобленц. На борту находилось несколько англичан, которые, по своему обыкновению, по возможности избегали любых контактов с остальной публикой. Они сидели по одну сторону судна, глядя на проплывающую панораму реки и время от времени восклицая: ‘Прекрасно!’, ‘Мило!’, ‘Очень хорошо!’, ‘Слишком много сразу!’. На некотором расстоянии от них, ближе к корме судна, сидел, ‘одинокий и одинокий’, как выразился знаменитый сенатор, джентльмен в макинтоше, застегнутом до самого подбородка, опиравшийся наклоненным вперед телом на массивную трость и устремивший глаза в землю в глубочайшем раздумье”.

“Эта пифагорейская поза и молчание, которые превосходно к лицу мыслящему англичанину, вызывали веселье у всех пассажиров и особенно у немцев, иронически заметивших, ‘что у англичан весьма философский способ путешествовать: они всегда рассуждают и размышляют там, где другие довольствуются одним лишь внешним видом вещей’.

“По истечении, полагаю, часа этот мнимый англичанин, спина которого, должно быть, изрядно затекла, выпрямился во весь рост, позволив мне узнать в нем молодого человека из моего знакомства, который отправился в Европу поправить здоровье и заодно старательно совершенствовал свои манеры. ‘Сколько времени прошло с тех пор, как ты покинул ***? — воскликнул я, бросаясь к нему, чтобы пожать руку. — Тсс! — прошептал он. — Я все спускаюсь от самого Страсбурга с этими англичанами, и ни один из них не признал во мне американца”.

“Дело в том, — продолжал мой проводник, — что наши высшие классы, несмотря на их непрерывное брюзжание, не имеют иных ориентиров, кроме английских. Они гордятся тем, что одеваются по-английски, говорят по-английски, думают по-английски и ведут себя по-английски, а также разделяют английские взгляды на политику и религию. Некие представители ‘аристократии’ даже более ортодоксальны, чем сами англичане; особенно в отношении ирландцев, которые после своей эмансипации пользуются гораздо большей непопулярностью у определенных кругов американцев, чем О’Коннелл когда-либо мог бы в британском собрании тори”.

“По той же причине наша аристократия взяла под свою защиту Палату лордов: ‘потому что английское дворянство — это столь славный институт!’, ‘оно так много привносит в национальное великолепие!’, а в Америке так много знатных семейств, связанных с первыми людьми Англии! Они, вероятно, полагают, что до тех пор, пока аристократия находит оплот в старых институтах Британии, остается хотя бы надежда внедрить нечто подобное в Соединенных Штатах; но они забывают, что от исторической аристократии Англии до безымянных дельцов от денег Америки путь лежит больший, чем от субстанции к тени вещи. Акционированные компании и банки являются пока единственными арсеналами, поставляющими оружие рыцарям-рыцарям, составляющим дворянство Нового Света; и едва ли найдется хоть один американский сквайр, который не пожелал бы продать коня и копьё, если за них предложат надлежащую цену”.

“Еще одна общая черта, характеризующая наших состоятельных выскочек и одновременно служащая любопытным показателем человеческого сердца, — это слабое сочувствие, испытываемое или выражаемое по отношению к предприимчивым западным поселенцам, и презрительный язык наших ‘достойных редакторов’, когда они говорят об этих несчастных изгнанниках из утонченности ‘Старых Штатов’. Карикатуры миссис Троллоп на расу ‘полуконей-полуаллигаторов’ заставляют читателя смеяться; те же, что рисуются в наших собственных газетах, призваны заставить презирать их. Они используют в точности те же выражения, которые некогда употреблялись британскими авторами в отношении первых поселенцев американских колоний: ‘беззаконные авантюристы’, ‘беглецы от правосудия’, ‘отверженные обществом’, ‘отбросы человечества’, ‘кандидаты в тюрьму штата или на виселицу’”.

“Этыми мягкими наименованиями выскочки-аристократы из нескольких торговых городов клеймят стойкую, трудолюбивую, предприимчивую расу людей, которые оплодотворяют западную глушь и создают новые рынки для мануфактуры и торговли. Отстоящие едва ли на пару поколений от первопоселенцев, они уже разыгрывают из себя старинные семьи, не совершив за свое эфемерное существование ни единого поступка, заслуживающего внесения в историю; ибо мы не можем скрывать того факта, что все, чего мы достигли до сих пор, все, что отличает наш народ от праздного и порочного населения Европы, все, что способствовало нашему безграничному национальному процветанию, проистекает из добродетели, предприимчивости и упорства трудящихся классов и в немалой пропорции тех самых ‘авантюристов’, которых наши атлантические сатрапы изволят презирать”.

“Наши высшие классы, — добавил мой проводник, — редко сердиты на иностранцев за оскорбления в адрес их правительства в абстрактном виде; но пусть кто-нибудь попытается доказать, что среди них не найти элементов для иного управления, и они поднимут шум и гам против дерзкого клеветника. Скажите им, что они ‘не республиканцы’, и они почувствуют себя польщенными, хотя и могут надуть губки, подобно какой-нибудь жеманной пуританке, которой мужчина позволяет себе приятную вольность. Но атакуйте их аристократию; скажите, что это шумный, бесформенный монстр со множеством хвостов и без головы, — или, что еще хуже, скажите, что вы не обнаруживаете в стране никакой аристократии, — и вы приведете их в неистовство”.

“Я помню бедную, маленькую, невинную женщину, которая едва не упала в обморок, когда герцог сказал ей, что, насколько он понимает, в Америке нет никакого дворянства, а есть лишь образованная(?) состоятельная буржуазия. Бедняжка! Она никак не ожидала такого унижения, да еще из такого источника! И при этом она была ярой поборницей прав человека; прямо как какой-нибудь модный реформатор, который не видит причин для исключительных прерогатив дворянства, но прекрасно осознает пропасть, отделяющую его самого от толпы”.

“Мы вполне можем назвать себя самым тщеславным народом на земле, — заключил мой проводник, — и тем не менее мы не смеем иметь мнения, не санкционированного за рубежом. Мы постоянно соотносим манеры, доктрины и принципы друг друга с теми, что приняты в Европе; но когда европеец осмеливается подражать нашему примеру, мы не можем сдержать гнева на его дерзость. Мы возражаем не против критерия сравнения, а против самого сравнения, поскольку претендуем на исключительную способность делать правильные выводы. Наше лучшее общество — лишь жалкая карикатура на европейское, и тем не менее мы сердимся, когда европеец пытается его изобразить. Наша судьба поистине уникальна. Никто не может нас понять; и все же мы постоянно говорим о себе и намекаем, где наблюдателям искать объяснения нашим манерам. Добрые жители Англии, в особенности, похоже, находятся по отношению к нам ровно в том же затруднении, в каком доктор Джонсон пребывал в отношении шотландцев: чем больше мы говорим, тем меньше они о нас знают”.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[6] Те из моих читателей, кто склонен сомневаться в возможности появления подобных настроений у американца, должны быть уведомлены, что мой проводник, будучи сыном правительственного посланника высокого ранга, родился и получил образование в Европе.

[7] Против этой практики доктор Шпурцгейм, лектор по френологии, решительно возражал во время своего пребывания в Бостоне, указывая на пагубные последствия для здоровья и бодрости подрастающего поколения.

[8] Вторая речь Дэниела Уэбстера о системе подказначейства, предложенной нынешней администрацией.

ГЛАВА IV.

Обед в кругу английских джентльменов — их патриотизм. — Характер Джона Булля в Америке. — Речь англичанина. — Ответ американца. — Скромность британских коммерческих агентов в Соединенных Штатах. — Анекдот, характеризующий второе общество.

“Мир вам, говорю я! Слушайте моего хозяина из «Подвязки»! Хитер ли я? Упечлив ли я? Макиавелли ли я? Потеряю ли я своего доктора? Нет; он дает мне зелья и движения. Потеряю ли я своего пастора? Моего священника? Сэра Хью? Нет; он дает мне пословицы и пустые слова”.

Виндзорские насмешницы, акт iii, сцена 1.

Сегодня я обедал у английского джентльмена, который уже много лет обосновался в стране и был женат на американской даме из весьма хорошей семьи.

Компания состояла главным образом из купцов и фабрикантов с примесью нескольких разъездных агентов британских торговых домов, в которых несложно было признать львов этого вечера. Строго говоря, они не являлись членами первого общества, поскольку иностранцы, однажды женившиеся и обосноравшиеся в стране, редко принадлежат к нему, если только они не баснословно богаты; тем не менее они считали себя значительно выше второго общества, причем ни один из них за последние полгода не принял приглашения от последнего — предпочитая бесконечно вовсе никакого общества унижению общаться с низшими особами. К тому же один из них, недавно переехавший в «более респектабельный район», готовился потчевать своих новых модных знакомых большим роскошным приемом, который, как он надеялся, сразу же откроет его сыновьям и дочерям — «старику со старухой» продвинуться не так-то легко — путь в высшие круги.

Обед, бывший одним из самых простых из тех, что мне доводилось вкушать в Соединенных Штатах, подавался обычным порядком, за тем лишь исключением, что хозяин дома кичился тем, что все приготовлено на истинный английский манер. Полагаю, бифштекс принесли на стол единственно ради демонстрации разницы между английским и американским способами его разделки и приготовления. «Это английский стейк, — заявил он; — по крайней мере, вы не увидите его измазанным прогорклым маслом и, N.B., приготовленным на ливерпульском угле». Ростбиф рекламировался точно так же как «зажаренный в подлинном английском стиле», то же самое говорилось об овочах полуварки и, наконец, о несгораемом пудинге.

“Надеюсь, — произнес один из джентльменов, американец во главе крупного мануфактурного предприятия, — ни у кого из наших друзей нет проблем с диспепсией”.

“Мне английская кухня нравится больше любой другой, — ответил наш хозяин, — какую бы прелесть ни находили мои друзья в французской или итальянской”.

“Во всяком случае, она предпочтительнее американской”, — заметил другой англичанин.

“И если уж не это, то мы по крайней мере знаем, как надо есть”, — подметил третий.

“Этого, — сказал наш хозяин, — никто не станет отрицать. Обычай есть наперегонки со временем существует только в Америке”.

“Полноте, — раздраженно заметил фабрикант, — я видал немало англичан, которые, усаживаясь за наши общие столы, орудовали ножом и вилкой ничуть не хуже и столь же проворно, как и любой из наших ‘аборигенов’”.

“Это делалось в целях самообороны, — воскликнул англичанин, — если вообще имело место”.

“Если бы обычай обеда за общим столом столовался в Англии, — возразил фабрикант, — ваши люди быстро научились бы быстроте и изобретательности в еде”.

“Надеюсь, сэр, такой обычай никогда не будет введен”.

“И к тому же вы забываете, что за общественным столом в Америке вы то и дело встречаете людей, которые в Англии довольствовались бы обедом в заведении дешевой говядины”.

“Я часто подозревал нечто подобное”.

“Послушайте, сэр, это республиканская страна; у нас нет никаких публичных классовых различий”.

“Тем хуже для вас”.

“Но разве не странно, — несколько сердито заметил фабрикант, — что вы, англичане, приезжающие сюда исключительно ради того, чтобы делать деньги, сбивающие цены и демпингующие везде, где только можете, постоянно поносите эту страну? Я видел шотландцев, ирландцев, французов и немцев, которые были вполне довольны жизнью среди нас и приобретением собственности; но я не припомню ни единого англичанина, который бы беспрестанно не толковал о превосходстве Англии над Америкой. Англичане — единственные иностранцы, которые никогда не становятся подлинными гражданами. Они всегда тяготеют к собственной родине, как бы они ни отрекались от своего суверена и ни клялись в верности и преданности Соединенным Штатам”.

“Все сказанное вами я почитаю за великую честь в нашу пользу”, — изрек наш хозяин.

“А вот я — нет, — подметил фабрикант. — Я считаю прямой клятвопреступлением приехать и обосноваться у нас, ходатайствовать о привилегиях гражданства, проходить необходимые формальности, приносить присягу верности стране, публично отрекаться от бывшего государя, осуществлять все права коренных американцев, даруемые этими актами, — и после всего этого оставаться иностранцем в душе и поносить эту страну всякий раз, когда представляется возможность сделать это безнаказанно. Если эта страна вам так не нравится, какого черта вы в ней остаетесь?”

“Потому что я не могу устроиться лучше”, — ответил англичанин.

“Старая шутка, но тем не менее хорошая”, — заметил кто-то из присутствующих.

“О! — воскликнул фабрикант. — Мы ваши принципы прекрасно знаем. Ваш джонбуллизм не подлежит исправлению”.

“Надеюсь, что так, — произнес джентльмен, краснея до ушей. — Ничто, с Божьей помощью, не превратит меня в янки!”

“Но вы женаты в этой стране; у вас есть дети, рожденные в Америке; какими же соотечественниками они будут? Уж англичанами-то их точно не назовешь”.

“Сожалею об этом, но в том нет моей вины. Я по крайней мере дам им английское воспитание”.

“Скажите на милость, вы натурализованный гражданин?”

“Я никогда не преступал присягу”, — ответил стойкий представитель Джона Булля.

“Но разве не вас я видел на днях у избирательных участков?”

“Я не голосовал, я просто раздавал бюллетени”.

“Какое тонкое различие! Вы не голосовали, вы просто занимались предвыборной агитацией!”

“Это делалось по принципиальным соображениям”.

“Что это за принципы такие? Какой интерес может быть у вас к нашей политике, если вы не гражданин?”

“У меня вообще нет к ней интереса. Я просто исполняю свой долг, изо всех сил стараясь обеспечить избрание худших кандидатов, дабы вы скорее излечились от своих республиканских бредней”.

“Если это действительно ваша цель, вас следовало линчевать давным-давно”.

“Я рассказываю об этом только своим друзьям”.

“Умоляю, не ссорьтесь с ним, — вмешался один из гостей, обращаясь к фабриканту, — наш друг всегда выступал на вашей стороне вопроса”.

“Это факт, — заметил другой. — Хотя вы исходите из внешне совершенно разных предпосылок и кажетесь имеющими разные мотивы, в конечном счете между вами нет никакой большой разницы, так что, полагаю, вам лучше пожать друг другу руки и выпить за Англию и Соединенные Штаты!”

“За Англию и Соединенные Штаты!” — подхватила компания.

“За Англию и Соединенные Штаты! — повторил наш хозяин, — и да не забудут последние то, чем они обязаны первой!”

“Джон Булль до мозга костей! — воскликнул фабрикант. — Да еще в собственном доме!”

“Но правда ли, — поинтересовался другой англичанин, который, как мне сказали, торгул скобяными изделиями, — что мистер *** до сих пор не натурализован?”

“Я, — заявил он, — во всех отношениях остаюсь британским подданным”.

“Это не ответ на мой вопрос, — возразил торговец скобяными товарами; — человек может быть британским подданным и при этом для всех целей в этой стране — натурализованным американцем. Я гражданин обеих стран. Я владею недвижимостью в Новой Шотландии и в Соединенных Штатах”.

“Значит, вы владеете ею незаконно”.

“Полно! — бросил торговец скобяными изделиями. — Кому до этого дело? Миллионы акров земли в этой стране принадлежат иностранцам”.

“Но вы не можете быть добросовестным владельцем недвижимости в Соединенных Штатах, не будучи гражданином, а гражданином нельзя стать, не отрекшись от всякой верности иностранным государствам. Вы непременно солгали под присягой либо в отношении Англии, либо в отношении Америки”.

“Тьфу! Рассуждать о клятвопреступлении в таких делах! Это своего рода таможенная присяга, которая обязывает человека ровно настолько, насколько и его честное слово. Я не был бы таким глупцом, чтобы отказываться от своих прав британского подданного. Времена могут измениться — неужели вы хотите, чтобы я складывал все яйца в одну корзину?”

“Прекрасный символ веры! — воскликнул фабрикант. — И вот такие люди вершат наши выборы! И вы голосуете точно так же, как все мы?”

“А почему бы мне и нет?”

“Прошу вас, не ссорьтесь, — произнес тот же посредник, который ранее примирил фабриканта с нашим хозяином; — он ведь тоже голосует на вашей стороне. Зачем вы допытываетесь его мотивы, если его поступки совпадают с вашими собственными? Англия и Соединенные Штаты! — говорю я, — их интересы едины; да не будут они никогда разделены партийным духом!”

Этот тост был выпит со всеми почестями, после чего хозяин дома поднялся и произнес, насколько я помню, следующую речь:

“Джентльмены!

Я рад видеть, что вы постепенно приходите в себя. Вы не можете не согласиться со мной, что лучшая политика Соединенных Штатов — взращивать дружбу с Великобританией. Это, уверен, умнейшее из всего, что вы можете сделать после столь глупого шага, как отделение от нас. Что до нас самих, то нам на это отделение наплевать; мы прекрасно обойдемся и без вас”.

“Это американизм, — заметил один из присутствующих, — он поборник Старой Англии, а изъясняется в духе словечек вроде ‘go along’!”

“Признаю себя виновным в этом прегрешении, — ответил хозяин. — Дело в том, что я так долго пробыл в Соединенных Штатах, что почти забыл английский язык”.

“Продолжайте, сэр! Продолжайте! — закричала компания. — Не обращайте внимания на язык”.

“Ну что ж, джентльмены, я сказал, что нам наплевать на это отделение; так оно и есть, ибо наше ежегодное торговое сальдо не в вашу пользу ныне выше, чем когда-либо до революции. Жаль только, что мы не можем избавиться от Канады тем же путем. Что же до вашей независимости, то все это вздор и пустые россказни, как говорится, до тех пор, пока вы занимаете деньги, а мы — те, кто вам их ссужает. Человек в долгу потерял свою свободу, и то же самое справедливо для нации.

“Что касается взаимопонимания между Англией и Соединенными Штатами, то оно зиждется, уверен, на самой рациональной основе: кредитор любит видеть своего должника процветающим, дабы иметь шанс получить расчет, а должник не желает порывать с кредитором, дабы тот не слишком прижимал его и, возможно, доверился снова. Это, полагаю, вся симпатия, существующая ныне между двумя странами, ибо антагонистические принципы их правительств не допускают никакой иной. Что до меня лично, джентльмены, то могу лишь сказать, что как партнер английского дома я всегда находил американцев честным, умным, предприимчивым народом; быть может, чуточку слишком предприимчивым, особенно в отношении мануфактур” (тут он бросил косой взгляд на представителя ‘американской системы’); “но поскольку это принесло больше вреда им, а не нам, я не расположен с ними ссориться. Американцы, без сомнения, наши лучшие клиенты; по каковой причине нам приятно видеть их в Ливерпуле, Манчестере, Лидсе и т. д. точно так же, как мы, англичане, встречаем больше учтивости в Бостоне, Нью-Йорке, Филадельфии и Балтиморе, чем в любой другой части Союза. Все это вполне естественно; и по мере роста торговли наша дружба должна возрастать вместе с ней; а поскольку я, со своей стороны, действительно намерен способствовать последней в меру своих сил, я предлагаю тост: ‘Торговля между Англией и Америкой!’”

Тост за торговлю между Англией и Америкой был осушен до дна, после чего, после ряда покашливаний и отхаркиваний, фабрикант поднялся и изъяснился следующим образом:

“Джентльмены!

Я фабрикант — полагаю, все вы знаете, что это значит; и я горд тем, что являюсь им”. (Обращаясь к хозяину.) “Думаю, сэр, что без мануфактур эта страна оказалась бы полностью зависимой от Великобритании. Наши мануфактуры, сэр, делают нас независимыми; без мануфактур мы по-прежнему оставались бы рабами старой родины”. (“О-го! О-го!” и крики: “Продолжайте, продолжайте!”) “Но, сэр, я пойду дальше; я перейду к сути; я пойду еще дальше! Что, сэр, стало бы с этой страной без мануфактур в случае войны с Англией?” (Несколько джентльменов: “Нам не нужна война; нам нужен мир”.) “Джентльмены, если вы будете меня перебивать, я сяду”.

(“Нет, нет! Продолжайте! Изложите нам все в истинном стиле”.)

“Ну что ж, джентльмены, я задал господину вопрос: что сталось бы с нами без мануфактур в случае войны? Вот так вопрос! Можете ли вы ответить на него? Можете ли вы отрицать, что наши мануфактуры в некий будущий день призваны не только конкурировать с английскими, но и побить их? А что до инсинуации, сэр, будто создание мануфактур нанесло вред этой стране, я смотрю на нее с презрением; и что хуже презрения — с жалостью, более того — с совершеннейшим презрением”.

(Крики: “Это переход на личности!”; “так не пойдет, мистер ***; вы нарушаете регламент”.)

“Если я нарушил порядок, прошу прощения; я не хотел переходить на личности; я лишь желал изложить правду, всю правду и ничего кроме правды. Джентльмен намекнул, что у нас недостаточно капитала или упорства для ведения этой отрасли промышленности; по крайней мере, я так его понял; но, полагаю, он убедится в своем заблуждении. Если у нас и недостает упорства, то у нас по меньшей мере предостаточно ‘упертости’”. (Крики: “Правильно: задай ему!” и смех.) “Но, сэр, я с радостью отвечаю взаимностью; более того, я чувствую себя абсолютно обязанным вам за те любезные чувства, что вы выразили в отношении этой страны. Я надеюсь, дружба между Англией и нашей страной будет вечной; я хочу сказать — верю, что она продлится вовек. Англия не может не извлечь из этого выгоды, равно как и мы. Отчего же нам вечно ссориться друг с другом? Я не вижу от этого никакой пользы ни в каком виде; напротив, весьма изрядную долю зла”.

“У некоторых невежественных англичан вошло в привычку недооценивать американский характер; но, полагаю, английская нация тут была ни при чем и со времен создания лордом Брумом общеобразовательных школ должна была узнать истинный характер нашего народа. Но, как я всегда говорю, джентльмены, между нами нет ни малейшего повода для вражды. Мы оба говорим на одном языке и изначально были одним и тем же народом; мы заключаем браки и торгуем друг с другом; короче говоря, делаем все то, что характеризует нас как цивилизованные нации. По этой причине, джентльмены, и поскольку христианам не подобает (как выразился один из наших ораторов), даже во время войны питать друг к другу какую-либо злобу [9], я предлагаю вам, джентльмены, и надеюсь, это чувство найдет отклик в сердцах каждого из вас: ‘Успеха предприятию обеих стран, и да не забудут они свой общий корень!’”

“Шикарный оратор с предвыборной трибуны [10]!” — заметил один из американцев.

“Правда, чуточку по-кентуккийски, — подметил другой, — но дело в том, что в нашей речи столько тончайших оттенков смысла, что выразить их на каком-либо другом языке просто невозможно”.

Вечером я снова увиделся со своим проводником, пересказал ему слышанный разговор и выразил удивление по поводу непрекращающихся распрей между англичанами и американцами.

“Это не должно вас удивлять, — заметил он: — большинство коммерческих агентов, приезжающих сюда либо на жительство, либо по делам, впервые в жизни оказываются в так называемом ‘первом обществе’, где они по видимости равны нашим наиболее влиятельным, то есть денежным гражданам. Это, разумеется, поражает их воображение и приводит к выводу, будто первое общество в Америке должно кардинально отличаться от общества, именуемого ‘первым’ в Англии или в Европе вообще, куда они никоим образом не смогли бы добиться доступа. Это, как вы можете заметить, должно быть естественным следствием их скромности, в чем вы не должны их винить и за что я, например, склонен отдать им должное; особенно учитывая, что я видел тех же самых лиц, которые в Америке блистали в самых модных кругах, по возвращении в Англию не допускаемыми даже в общество лондонского клуба и довольствующимися местом в конторе своих работодателей и столиком в городской кофейне. Хотя здесь они порой попадали в компанию наших государственных деятелей, у себя на родине они никогда случайно не приближались ни к одному члену парламента; и хотя здесь их почитали за людей способных, дома они вполне довольствовались прозябанием в безвестности”.

“Что касается их политических взглядов, — продолжал он, — то немногие из них, полагаю, получили либеральное образование, достаточное для того, чтобы смотреть на наши институты широким, беспристрастным умом или отделять случайное зло от общего блага, которое они способны приносить широким массам народа. Вместо того чтобы видеть в нашем правительстве практическую иллюстрацию политических доктрин, извлеченных из опыта всех стран и каждой эпохи, они усматривают в нем лишь модификацию английского правления и применяют к нему мерку своей собственной страны”.

“И за это мы можем винить их тем меньше, что многие из наших самых выдающихся государственных деятелей и политиков придерживаются точно такого же взгляда на наши институты, постоянно соотнося их с британским образцом и не признавая законным ничто из того, что нельзя напрямую возвести к аналогичному институту в Великобритании или вывести из него. Если верить им, никакой другой народ, кроме англичан, не рождается с политическим разумением или предвидением: так почему же приезжающим сюда англичанам не применять те же доктрины также и к американцам? И почему им время от времени не присоединяться к нашим собственным модникам в умалении достоинств нашего правительства и не отзываться с неуважением о тех, с кем мы сами привыкли обходиться без лишних церемоний?”

“Когда англичане, приезжающие сюда жить среди нас, объявляют наше правительство простой показухой, а наши институты — разрушительными для целей общества, они лишь повторяют эхом настроения наших первых людей, которым они обязаны подражать, если хотят слыть модными; ибо, поверьте мне, англичанин, который стал бы хвалить наше правительство и в результате попал бы под подозрение в радикализме, был бы бесконечно менее популярен в Бостоне, нежели тот, кто поношением нас доказывает свою принадлежность к модной политической школе своей собственной страны”.

“Великое зло нашего общества заключается в том, что на него непрерывно воздействуют два совершенно разнородных принципа: демократические институты страны толкают наш народ в одну сторону, в то время как аристократические стремления высших классов сообщают ему импульс в противоположном направлении. Результирующее движение, следовательно, не является ни прямолинейным, ни вертикально восходящим, а представляет собой некую компромиссную диагональ, которую на неподражаемом языке нашего народа характерно называют ‘косо-кривой’ (‘slantendicular’)

“Таково великое историческое происхождение доктрины двойных мотивов, которая управляет нашим лучшим обществом и которая, пожалуй, является главной причиной всех несообразностей, противоречий и откровенных абсурдов, за которые нас высмеивают европейцы. Что до меня лично, то скажу вам откровенно: я до крайности не люблю ‘кособокое’ поведение определенных классов. Я предпочитаю прямую аристократию с открытыми мотивами и принципами иезуитскому дворянству ‘влиятельных граждан’. Нельзя не уважать упорство и железную последовательность герцога Веллингтона; но нельзя не презирать раболепную гордыню наших политиков-тори. Если нам суждено иметь искусственные различия, если у нас непременно должна быть аристократия по образцу европейской, то ради бога! — давайте импортируем ее в готовом виде: постепенный процесс ее самостоятельного взращивания слишком томителен, а мельчайшие детали слишком омерзительны, чтобы не вывести из душевного равновесия лучших из нас”.

“Я вовсе не желаю видеть аристократа до тех пор, пока он не готов надеть белые перчатки; наши же ‘неодетые в перчатки’, ‘немытые’ аристократы внушают мне ужас. Никакая тирания не отвратительнее тирании разросшейся буржуазии. Находясь ближе к низшим классам, они сильнее ощущают свою тиранию; а будучи недостаточно возвышены над конкуренцией, они не способны вынашивать высокие, бескорыстные взгляды относительно управления народом, которого они наполовину боятся и наполовину презирают. Подобные пороки, по крайней мере, реже всего встречаются у наследственной аристократии, пока она не низведена до положения, в котором вынуждена вступать с народом в борьбу за власть”.

“Поведав вам столь многое о наших ‘первых людях’, — сказал мой проводник, доставая из шкафа бутылку и наполняя два бокала тем, название чего я сейчас уже не помню, — я в дополнение к этому расскажу вам анекдот, который также прольет некоторый свет на наше второе общество. Только дай нам выпить побыстрее и позволь мне поскорее убрать стаканы: мне бы не хотелось, чтобы мои слуги знали, будто у меня есть привычка употреблять нечто подобное. Знаете ли, ни к чему делать себя непопулярным”.

“Город Бостон, — начал он, — если бы он еще не был примечателен как ‘колыбель свободы’ и место, где состоялось первое американское чаепитие, давно стал бы таковым благодаря гостеприимству и застольным талантам своих обитателей”.

“На южной окраине города, ровно на том месте, где генерала Вашингтон воздвиг форт, откуда он принудил удалиться британскую армию, ныне стоит не памятник в ознаменование этого деяния, а превосходный отель, где человек может получить лучшие яства и вина, коль скоро он готов за них заплатить. В это место, именуемое ‘отель Маунт-Вашингтон’, немало достойных семейств, вероятно из патриотизма, удаляется летом не только для того, чтобы насладиться морским бризом и спастись от городского шума, но и ради возможности заявить, будто они провел лето на курорте; ведь Ньюпорт, Лонг-Бранч и Саратога-Спрингс куда дороже, а тамошнее общество слишком эксклюзивно, чтобы позволить людям умеренного достатка участвовать в сезонных развлечениях. Поэтому отель Вашингтон посещают джентльмены и дамы, приобретшие состоятельность без богатства, респектабельность без родовой истории древнее одного поколения и заурядную светскую рутину без преимущества поездки в Европу, — короче говоря, те, кто в Бостоне составляет второе общество и с кем первое общество никогда, даже случайно, не обменивается никакими любезностями”.

“Несмотря на эти видимые недостатки, — продолжал мой проводник, — ничего не могло быть прелестнее этого второго общества, если бы его членов удалось заставить ладить между собой. Это, однако, совершенно исключено ввиду многочисленных кружков и подразделений, на которые оно вновь дробится. А именно: наше второе общество имеет свои первый, второй и третий ранги, каждый из которых опять подразделяется на еще более мелкие кружки, кои в свою очередь пронумерованы; так что требуется математическая точность, дабы выяснить, в какой именно компании человек окажется, будучи приглашен на вечер. В силу этого пустякового обстоятельства члены второго общества живут друг с другом почти как кошка с собакой, слишком часто делая иностранцев свидетелями своих скандалов и предоставляя им, как явствует из моей истории, случай временами выступать в роли миротворцев”.

“Подобный случай произошел в прошлом году, когда некий польский джентльмен, прибыв в Бостон и нашел город летом слишком знойным, был склонен поселиться в ‘отеле Вашингтон’, относительно которого ему сказали — и весьма справедливо — , что он предоставляет отличные удобства по умеренным ценам и может похвастаться прекрасным видом на гавань”.

“Едва он туда перебрался, как известие о том, что он ‘граф’, ‘настоящий граф’, ‘граф, который, как доподлинно известно, является графом’ и который привез письма, доказывающие, что он ‘граф с головы до ног’, произвело в доме такой фурор, что дамы отказывались есть, пить и даже разговаривать иначе как в обществе ‘графа’. Граф не мог не быть польщен подобным вниманием и в свою очередь не упускал ничего, чтобы засвидетельствовать свою признательность. Он с предельнейшей терпеливостью выслушивал рассказы об их рыцарственных предках — ибо в Бостоне даже второе общество имеет предков, — сидел не раскрывая рта, когда они взаимно поносили друг друга, и с невероятным искусством умудрялся сохранять хорошие отношения со всевозможными кружками, делениями и подразделениями, чьим повседневным сожалением было то, что они вынуждены ‘в силу нелепого американского обычая’ обедать вместе за одним столом”.

«Наконец приблизился печальный час, когда граф должен был уехать. Когда до них дошла эта скорбная весть, дамы, обладая свойственной их полу нежностью и присущей „второму обществу“ особой щедростью, решили отдать дань уважения графу и собрались на совет, чтобы обсудить, как лучше выразить свои чувства. Сначала собралась первая секция второго общества и решила дать графу бал. Затем последовала вторая, потом третья, а затем снова элита каждой секции; и, о чудо! в этом вопросе они все пришли к согласию».

«Поэтому графу дали понять, что он должен отложить отъезд до окончания бала, на что кавалер охотно согласился, заверив дам, что их доброта останется высеченной в его сердце и что он никогда не забудет радушный прием, встреченный им в Бостоне. Остальная часть моей истории рассказывается легко. Вечер был назначен, „дамы-покровительницы“ выбраны из каждого круга (поскольку граф был любезен со всеми, никого нельзя было опустить), и приглашения были разосланы трем-четыремстам людям, чтобы отдать графу дань, подобающую его рангу и положению».

«Наконец настал назначенный вечер. Бал был великолепным — зал роскошно украшен, музыка изысканной, угощения отменного вкуса и в величайшем изобилии. Был также ужин — правда, не сравнимый с угощениями в клубе Крокфорда, но тем не менее прекрасный, нежный, сочетавший французское и английское кулинарное искусство и устроенный в стиле, достойном принца. Выбор мадеры и хереса соответствовал ужину; а для дам имелось в изобилии охлажденное шампанское. Все прошло успешно, за исключением одной небольшой оплошности, которую, однако, граф обнаружил лишь на следующее утро, когда хозяин отеля, заглянув к нему в комнату, вручил ему небольшой клочок бумаги, содержащий неприятный пункт: —»

“‘To Ball, 1000 dollars.’

«Граф остолбенел, переменился в лице, заявил, что бал был дан в его честь и что он не имеет никакого отношения к оплате счета».

«Хозяин удалился, передал счет „дамам-покровительницам“ и почтительно потребовал объяснений. Тут же было немедленно созвано грандиозное собрание всех кругов, на котором царило полное взаимопонимание, и все собрание пришло к единогласному решению, что „граф — презренный малый“».

«На следующий день граф оплатил счет и покинул отель, не оставив ни единой визитной карточки с аббревиатурой p. p. c. никому из его постояльцев».

На этом мой цицерон осушил свой бокал, тщательно запер бутылку и пустые стаканы в шкаф и, положив ключ в карман, самым торжественным голосом заявил, что в Бостоне не принято засиживаться допоздна и что, дабы не утратить репутацию человека нравственного, он вынужден пожелать мне спокойной ночи.

СНОСКИ:

[9] Мистер Куинси во время последней войны был одним из ведущих членов оппозиции и в этом качестве внес резолюцию о том, что „христианскому народу не пристало ликовать по поводу побед над своими врагами“. Позже было постановлено исключить эту резолюцию из журнала заседаний палаты.

[10] Тот, кто говорит экспромтом; потому что на Западе страны в качестве трибуны используют древесный пень.

ГЛАВА V.

Литературный вечер. — Американская пресса. — Характер редакторов — их становление и развитие. — Влияние рекламы. — Старые и новые федералисты. — Способы воздействия на народ.

«Поле славы — поле для каждого».

«Дунсиада» Попа.

Я провел вечер в доме истинного образца янки — на сорока вроде литературного вечера, куда были приглашены почти все бостонские собратья по перу, причем хозяин дома вполне мог исполнять обязанности председателя. Мои бостонские друзья, читая это, вообразят, будто я имею в виду джентльмена с Б***-стрит; но я могу заверить их, что они ошибаются. Я имею в виду не человека, который благодаря своему богатству и приятным манерам, приобретенным в Европе, сразу вознесся до звания короля литературы, повелителя новоанглийских авторов памфлетов и журналов, а трудолюбивого человека, который прошел ученичество в типографии и благодаря упорству и таланту стал одним из мощнейших органов общественного мнения и грамотным английским писателем. Его политика с самого начала была политика федералистской школы, но честной; его стиль — ясным и текучим, аргументы — логичными и бьющими точно в цель; и он обладал запасом остроумия и юмора, чтобы приправлять творения своего пера. В молодые дни он обрек себя на тяжкий и неблагодарный труд разоблачения некоторых из наиболее вопиющих глупостей своих соотечественников, за что, хотя он в высшей степени стал благодетелем общества, на него часто подавали в суд за клевету и приговаривали к крупным штрафам. Несмотря на эти превратности, он преуспел и стал отцом большого семейства, большинство членов которого отличались большими способностями.

По этому случаю он созвал своих друзей и знакомых, чтобы сообщить им о своем решении добавить новое ежемесячное периодическое издание к списку уже существующих и попросить их внести свой вклад в столь похвальное начинание. Он также сказал им, что по крайней мере в течение одного года готов выпускать его с убытком, щедро вознаграждая лучшие статьи по политике и изящной словесности, которым он предполагал уделять основное внимание.

Предложение было встречено всей компанией с энтузиазмом. Все единогласно сошлись на том, что подобное предприятие крайне патриотично и что нынешнее время особенно благоприятно для начинания такого рода; что состояние страны, а также развитие литературы и науки в Соединенных Штатах „настойчиво требуют такого периодического издания“ и т. д.; а в знак своей искренности они выпили за здоровье хозяина по бокалу рейнского, что, казалось, благоприятно свидетельствовало об их вкусе и рассудительности.

Пока они были заняты выражением сочувствия литературе и искусствам, у меня была возможность понаблюдать за их лицами, в которых сквозила обычная проницательность новоанглийцев, но в остальном они были далеко не примечательны и не поразительны. К счастью для моих демократических чувств, все они являлись представителями вигской или американской торийской прессы, хотя некоторые из английских редакторов того же толка, пожалуй, не сочли бы за честь подобное расширение братства.

Больше всего меня интересовала та неестественность, что царила среди них; казалось, никто не знал своего истинного положения. Они подходили друг к другу с величайшей осторожностью, словно опасаясь злобы друг друга. Я уверен, они не осмелились произнести ни единого выражения, которое им не хотелось бы увидеть в печати. Вдобавок к этому они следили за каждым движением друг друга и за большей или меньшей степенью близости между их хозяином и приглашенными коллегами; короче говоря, им не хватало лишь такта и манер, чтобы сойти за сносный корпус дипломатов при провинциальном дворе в Германии.

Я не мог не предаться размышлениям об этих бедных смертных, которые подобно другим актерам „свой час безумствовали на сцене“, хотя роли их были невелики, а игра слишком часто не стоила свеч. Полагаю, я не совсем ошибусь, утверждая, что американская ежедневная пресса, хотя ее влияние на национальную политику огромно, по своему составу, характеру и моральной силе едва ли может сравниться с массой талантов, задействованных в этой отрасли литературы в Европе.

Почти ни одна газета в крупных городах Соединенных Штатов не имеет определенного политического характера — не отстаивает какой-либо великий исторический принцип и не использует в своей борьбе иные оружия, кроме избитой диалектики и постоянных апелляций к страстям своих подписчиков. Эффект, производимый американскими газетами, обусловлен их количеством; нет ни одной из них, которая могла бы похвастаться тиражом, достаточно большим, чтобы сделать ее истинным выразителем общественного мнения. Их сила объясняется объединением. Никакое крупное центральное учреждение еще не взяло на себя руководящую роль; но они обладают удивительной способностью доносить мысли друг друга либо посредством прямых цитат, либо облачая одну и ту же мысль в самые разные формы. Говорят ведь, что американская газета отредактирована с большим талантом, если в каждом ее номере содержится от половины колонки до колонки оригинального материала; остальное состоит из выписок и рекламы. Последняя составляет денежные ресурсы редактора; подписка же настолько дешева, что без „приличной рекламной поддержки“ издание неизбежно принесет мизерную прибыль или чистый убыток.

Из этого единственного обстоятельства можно сразу сделать вывод о ведущем характере американских газет. Торговая часть общества дает больше всего рекламы — следовательно, их интересы непременно отстаиваются; в то время как принципы, относящиеся к высшим ветвям государственного управления или политической экономии, редко становятся предметом газетной полемики, за исключением, пожалуй, южных штатов. Южане — единственный народ в Союзе, изучающий политику как науку, поскольку у них есть для этого и образование, и досуг. Поэтому южные газеты в среднем гораздо лучше отредактированы, чем северные; хотя из-за более высокого уровня и специфического состава южного общества у них сравнительно небольшое число читателей.

Практичные люди Севера называют южан, и особенно виргинцев, „метафизическими политиками“ в противовес тем, чьей непосредственной целью является развитие торговли и товарооборота. Северные газеты отстаивают каждая лишь определенную часть политической системы: одна — банк на пятьдесят миллионов, другая — на сорок миллионов, одна — банк в Нью-Йорке, другая — в Филадельфии и т. д., в зависимости от того, что удобно их подписчикам. Не пресса ведет за собой общественность — общественность ведет за собой прессу. То, что имеет шансы на успех — тот принцип, который обещает стать популярным, который тешит особую склонность руководящей части общественности, — обязательно отстаивается, если и не с воодушевлением, то с большим упорством; но великая истина, еще не получившая всеобщего признания, встречающая сильное сопротивление со стороны богатства и предрассудков, призванная принести пользу будущим поколениям, а не нынешнему, часто тщетно молит хотя бы о едином упоминании в ежедневной печати. Пословица „Point d’argent, point de Suisses“ в равной степени применима как к господам из прессы, так и к наемным солдатам Гельвеции, с той лишь разницей, что, вступив в бой, они не всегда защищают своих господ с прежней неизменной верой и отвагой.

Дело в том, что истина, идущая вразрез с интересами определенной части общества, редко высказывается людьми, не вполне независимыми в своем материальном положении; и по этой причине мощная аристократия или абсолютная монархия часто делали для освобождения народа больше, чем могли бы совершить разнонаправленные усилия зажиточных средних классов. История всех стран по сей день предоставляет множество доказательств этого утверждения, и состояние самой Америки не составляет исключения из правила.

Южные плантаторы, которых не без оснований упрекают в аристократических принципах и настроениях, тем не менее являются оплотом американской свободы, без которого разнообразие торговых, производственных и сельскохозяйственных интересов вскоре породило бы конфликт принципов, что в конечном счете поставило бы под угрозу Союз. Само противостояние южным интересам вынуждает высшие классы Севера жить в мире с низшими слоями.

У трудолюбивого работяги на Севере нет лучшего союзника, чем южный плантатор, который в силу своего положения более независим, более великодушен и способен защитить его от богатого монополиста лучше, чем простолюдин, являющийся его конкурентом. С Юга исходили все демократические меры вместе с учением о суверенитете народа в том виде, в каком оно сейчас понимается в Соединенных Штатах. Южные государственные деятели отстаивали права бедняков и разрушили монополию торговли и мануфактур, которая грозила обогатить один класс граждан за счет всех остальных.

Существует разновидность республиканизма, способная принять все одиозные черты аристократии; и существует аристократия в истинном смысле этого слова, способная послужить стимулом для свободы и национальной чести. Если есть истина, которую история нового времени доказала вне всякого сомнения, то она такова: зажиточная буржуазия, добившись власти, оказывается более грубым тираном по отношению к низшим классам, чем потомственная знать, которую она лишила политического влияния. Как верно заметил мой друг: чем ближе аристократия к народу, тем невыносимее ее претензии; тем меньше эти качества искуплены изяществом, образованием и тем особым чувством чести, которое даже на худшей стадии коррупции редко полностью покидает тех, кто происходит из длинной череды предков. Если Мишель Шевалье прав, полагая, что природа человека слишком испорчена, чтобы управляться чистой демократией, тогда я, вслед за своим бостонским цицероном, предпочел бы сразу аристократию рода и потомственного имущества с рыцарскими представлениями о чести и справедливости холодному, расчетливому преобладанию денежных тузов, которое, пусть и способно до некоторой степени стимулировать предприимчивость и трудолюбие, тем не менее устанавливает ничтожную количественную шкалу достоинства, самую тягостную из всех для возвышенных устремлений благородных людей.

Аристократическое верховенство в обществе, существующее в Европе и южных штатах Америки, в гораздо меньшей степени склонно ограничивать свободу народа [11], чем демократическое соприкосновение различных рангов и состояний с их непрекращающейся борьбой за индивидуальное отличие. Короче говоря, я предпочитаю демократа с Юга в белых перчатках, с его аристократическими манерами, аристократу с Севера без перчаток, с его республиканским смирением и страстью к популярности и власти.

«Мы сами, Буши, Багот и вот Грин, / Заметили его ухаживанья за простым народом, — / Как он словно проникал в их сердца / С помощью смиренной и фамильярной учтивости; — / Какое почвение он расточал на рабов, / Ухаживая за бедными ремесленниками с искусством улыбок / И терпеливо снося свою участь, / Словно стремясь изгнать их влияние вместе с собой. / Слетает его чепчик перед торговкой устрицами; / Пара ломовиков желает ему счастливого пути! / И он удостаивает дани своего гибкого колена / Со словами: „Спасибо, мои соотечественники, мои любящие друзья!“»

Размышляя таким образом об относительных достоинствах Севера и Юга, я заметил джентльмена, которого однажды встретил в дилижансе; он беседовал с хозяином дома так, что было легко догадаться: предметом их разговора являюсь я. Вскоре после этого он подбежал ко мне и, схватив меня за обе руки,

— Вы меня не помните? — воскликнул он. — Мы ехали вместе в одном дилижансе из Балтимора в Вашингтон.

Я был рад найти собеседника, с которым можно было бы свободно общаться, не будучи останавливаем на каждом третьем слове такими фразами, как: „Ну, сэр! Я точно не знаю“; „Я иногда думаю“; „Я склонен предполагать“; „Я скорее полагаю“; „Клянусь лебедем“ (вместо „клянусь богом“) и т. д.; или не подвергаться перекрестным расспросам о моих намерениях, взглядах, склонностях, вкусах и привычках, которые, как я знал, были бы сочтены абсурдными, если бы полностью не соответствовали стереотипным образцам ведущих моралистов города. Во время моего пребывания в Бостоне я часто испытывал удовлетворение от внимания, оказанного мне многими его жителями, и найдется, пожалуй, немного городов, которые пропорционально своему населению могут похвастаться столь большим числом образованных мужчин и женщин; но я не могу не упомянуть об отсутствии моральной независимости не только в их частных и публичных поступках, но и в их разговорах. Я поделился этими мыслями с жителем Каролины, который, схватив меня за обе руки, воскликнул:

— Вы выразили самую суть моего сердца. Я мог бы прожить в этом городе двадцать лет и не чувствовать себя здесь как дома. В гостеприимстве этих людей присутствует такая степень церемонности, бдительности и осмотрительности, которая разрушает то непринужденное веселье, к которому мы привыкли на Юге. То же самое относится и к женщинам. На прекраснейших лицах Новой Англии лежит печать некоторой суровости — une rigueur poussée trop loin, — которая действует как разочаровывающее средство на энтузиазм. Вы смотрите, вы восхищаетесь, вы уважаете, но вы почти боитесь любить; столь великая дистанция кажется пролегающей между вами и предметом ваших фантазий.

От этих тем наш разговор перешел к литературе и представителям прессы.

— Наши редакторы, — сказал он, — считают себя компетентными в решении любого вопроса, будь то политика или поэзия, освоение западных земель или греческая и римская археология. Вооружившись пером, они не заботятся о том, кого встретят на арене. К счастью, у них заведено без разбору хвалить каждую книгу, памфлет или поэму, экземпляр которых прислан им „на рецензию“, за исключением тех случаев, когда автор нападает на их любимые доктрины или претендует на большую мудрость, чем они сами. В таких случаях они проявляют корпоративный дух, и горе несчастному обидчику, вызвавшему столь грозную силу! Суд над ним будет вынесен не только в редакционной статье, но и в бесконечном числе анонимных материалов, предоставленных легионом литературных болтунов, которые окружают нашу „независимую прессу“ и требуют периодической публикации своих пасквилей в качестве бонуса к размеру их годовой подписки. Этот вид убийства считается вполне законным и практикуется юристами, врачами, священниками, купцами, фабрикантами и всевозможными лавочниками. Каждый, кто подписывается на газету, считает себя покровителем редактора и обязывает последнего предавать гласности свои унылые опусы.

— Чтобы отклонить эти добровольные взносы, редактор должен быть весьма независим в средствах или обладать запасом остроумия и сарказма, чтобы люди боялись его, как, например, в случае с нашим хозяином; но подавляющее большинство рады воспользоваться этими возможностями для заполнения своих колонок без личных усилий и хлопот. Вы знаете, как в наших печатных изданиях обошлись с демократической направленностью романов Купера, как молодежь наших колледжей и приказчики торговцев мануфактурой изо всех сил старались противодействовать их пагубной тенденции. [12]

— Я не помню многих из тех газетных пасквилей, — сказал я, — но думаю, что Купер проявил очень мало вкуса и здравого смысла, отвечая на них пространно в „Письме к моим соотечественникам“.

— И переиздав это письмо в Англии, — добавил житель Каролины, — заставив английскую общественность судить между ним и американским народом.

— И все же какое средство есть у американского автора в таком случае, кроме как апеллировать от небольшой и предвзятой публики к широкой и либеральной?

— Не думаю, — возразил житель Каролины, — чтобы английская публика была намного либеральнее нашей собственной. Но зато в Англии каждый занимается своим ремеслом, так что критика периодической прессы и даже ежедневных газет исходит по крайней мере от лиц, компетентных судить и сделавших литературу своим главным занятием в жизни. Если бы не английские критики, мы бы не знали и не ценили наших собственных поэтов; ибо только после того, как они завоевали авторитет там, их допускают в общество в этой стране. Я помню, что одна американская дама из этого самого города сказала джентльмену в Париже, когда услышала, что некий бард посещает высшее общество в Англии: „Я не могу этого постичь, — сказала она, — он никогда не бывал в первом обществе у нас“. — „Тогда, — заметил саркастичный шотландец, — первое общество в Англии должно быть устроено совсем иначе, чем первое общество в Америке“.

— Вы слишком суровы к своим соотечественникам, — сказал я.

— Я привык высказывать свое мнение откровенно, — ответил южанин. — Как вы думаете, сколько из присутствующих здесь джентльменов способны редактировать респектабельную газету в Англии?

— Это сложный вопрос.

— О, вовсе нет, сэр! Я отвечу на него за вас. Едва ли найдется кто-то, кроме нашего хозяина, который, хотя, возможно, уже не равен тому, кем был прежде, обладает тем не менее большей деловой хваткой и пишет по-английски лучше любого из своих коллег. И тем не менее все эти люди претендуют на литературность и воображают себя способными судить о литературных произведениях других. Какой талантливый человек при таких обстоятельствах не предпочтет обратиться к Англии и быть судимым своими равными, чем доверяться решениям своих соотечественников? Высшая похвала американской прессы в конце концов — лишь сомнительное свидетельство заслуг автора даже для значительной части американской публики; в то время как ее порицание становится вдвойне суровым из-за того обстоятельства, что оно случается редко и его можно легко избежать. Я помню случай, когда один из представителей этого доблестного редакторского корпуса „разнес“ книгу — и притом такую, которая впоследствии была переиздана в Англии, — только потому, что автор забыл прислать ему экземпляр; дань, которую никакой бедный дьявол-писатель не должен забывать платить этим суверенным князьям литературы, если он не хочет быть проклятым. Но если книга уже выдержала издание в Англии, все погружается в тишину; ибо, хотя мы постоянно декламируем против британского влияния, у нас едва ли найдется хоть один редактор, который осмелился бы придерживаться мнения, отличного от мнения английской общественности. Любовь к независимости действительно присуща им; но в таких делах простая декларация не помогает.

— И какова обычная карьера одного из ваших редакторов? — поинтересовался я.

— Это легко рассказать, — ответил он. — Человек терпит крах в бизнесе или претерпевает иную неудачу; у него не клеится в профессии или случается еще какая-то размолвка с миром. Тогда он становится политиком и начинает обычно с того, что оказывается демократом. Демократия — это самое легкое и лучшее начало для политика. Он проходит свое ученичество у народа, подобно тому как молодой врач сначала практикует на бедняках, прежде чем испытать свое искусство на тех, кто в состоянии ему заплатить. Большинство наших „самых респектабельных редакторов“ начинали именно так, выступая за „величайшее благо для наибольшего числа людей“; но, оказавшись на виду, переход от радикализма к вигизму и от него к торизму совершается с небольшим трудом.

— Всегда можно сомневаться в искренности демократического редактора, когда его реклама начинает увеличиваться. Тогда он наверняка становится приятным для определенной части торгового сообщества и вскоре получает должное вознаграждение за свою новую политическую веру. Тогда вы можете ожидать, что он продвинется в обществе и на бирже; и десять против одного, что он сможет рассчитаться со своими кредиторами. После этого он начинает расходиться в том или ином пункте с ведущими принципами демократической партии (ибо редко бывает так, чтобы человек сразу изменил взгляды с демократа на вига), пока постепенно не отречется от всего учения как недостойного „джентльмена и ученого“. Затем он начинает изливать ругань на толпу, громко декламируя против анархии и узурпации, потому что новые новообращенные в учение должны проявлять больше усердия, чем те, кто был воспитан в нем, а также чтобы продемонстрировать свое презрение к тому классу общества, из которого они сами вышли. Эти оскорбления впоследствии возвращаются с процентами теми, кто остался верен своему делу или еще не имел шанса на продвижение. Отсюда возникает газетная полемика, которая не рассчитана ни на то, чтобы возвысить стиль наших писателей, ни на то, чтобы пролить много света на великие принципы, за которые они борются. Если вычесть личные оскорбления и обычный партийный жаргон наших газет, едва ли останется достаточно материала, чтобы вызвать хотя бы одну благородную мысль или единую истину, способную пополнить наши политические знания.

— Наши редакторы настолько увлечены обсуждением людей и характеров, что у них почти никогда не остается времени для рассмотрения принципа; и именно поэтому иностранцы, не знакомые с нашими общественными деятелями, не могут составить правильного представления о нашей политике. Мы хвастаем тем, что европейцы не понимают наши институты, но я полагаю, что тот же упрек применим и к нам самим, и в особенности к нашим редакторам. Сколько из них, я бы спросил, понимают истинное значение аристократии и демократии? И какую историческую идею они связывают с этими терминами?

— Сразу после Войны за независимость у нас были виги и тори, то есть люди, достаточно честные, чтобы открыто заявлять о своих взглядах. У них была политическая система, и они логически защищали ее с помощью философских аргументов. И я буду с вами откровенен: значительная часть наших публичных деятелей тогда склонялась к вигизму или скорее к умеренному торизму, чего и следовало ожидать от народа, происходящего главным образом из Англии и сведущего только в британской школе политики. Однако эти люди вскоре обнаружили невозможность установить в Америке правительство по английскому образцу. Их принципы и доктрины стали непопулярными, пока, наконец, их мотивы не стали вызывать подозрений, а их самих не объявили предателями родины.

— Французская революция придала новый импульс демократии в стране, и поборники старой школы — федералисты, как их называли, — были вынуждены уступить поле боя своим победоносным противникам. С того периода их партия пыталась протащить себя к власти обманным путем. Они принимали множество незнакомых имен, чтобы обмануть массу, и в последние несколько лет плыли под чужими флагами. Они больше не те простые честные люди, которые выходят со своими принципами средь бела дня; они не отстаивают открыто и мужественно систему, которой некогда гордились, а лишь ее отдельные фрагменты. Они преподносят свою политику народу, как какое-то неприятное лекарство, в чрезвычайно малых дозах, чтобы не вызвать отвращения у общественного желудка.

— Подавляющее большинство редакторов во всех отношениях являются простыми орудиями партии. Они не устанавливают и не поддерживают принцип, они лишь распространяют его на большую поверхность. Их modus operandi заключается в апелляции к страстям толпы, от решения которой в основном зависит их успех; то же самое происходит и с нашими государственными деятелями. Демократы могут поступать так без видимой непоследовательности; они признают народ своим сувереном и могут воздавать ему почести; но когда партия, которая ни в чем не согласна, кроме убеждения в том, что народ не пригоден к управлению, преклоняет колени перед этим самым народом, чтобы смиренно выпросить у него какие-то должности и отличия, находящиеся в его распоряжении, тогда я больше не могу оставаться равнодушным зрительным; я возмущен подлым поведением этих лукавых льстецов и стыжусь принципов той партии, к которой всегда принадлежали я сам и все мое семейство.

— Значит, вы федералист? — спросил я.

— Да, сэр, старой школы; ибо я считаю, что аристократия, не связанная с народом, а напротив, отделенная от него и противостоящая ему, навсегда останется бессильной; и что народ ни одной страны нельзя покорить пустыми похвалами и угодничеством, но лишь оказанием какого-то реального блага.

— Наши богатые люди даже не понимают, как поразить низшие классы демонстрацией богатства и великолепия; практика, которая редко бывает полностью безрезультатной, когда эта демонстрация приносит пользу большому числу лавочников. Вместо того чтобы стремиться к видимости либеральности, они копят деньги самым скаредным образом, словно одно лишь обладание богатством, а не его умелое применение способно обеспечить им политическое влияние. Нет ни одной отрасли промышленности, в которой они не стремились бы притеснять бедняков, и при этом они ожидают, что последние будут продвигать их интересы! Ничто, кроме полного отупения народа, не сможет заставить их достичь своей цели. Народ ничего не дает без эквивалента и лишь становится еще более упрямым от красивых речей и лести тех, кто претендует на роль их превосходительств. Одним словом, наши аристократы любят власть и отличия, но не хотят за них платить. Деньги были и остаются их высшим соображением, а их приобретение — главной целью их жизни. Отсюда привилегия делать деньги, занимать и ссужать их стала пунктом сбора их партии. Насколько это им поможет, сейчас сказать трудно; но на одно они могут рассчитывать с уверенностью — на то, что народ, хотя на время и приняв их сторону, снова покинет их при первом же столкновении интересов.

— Среди западных охотников и воинов сыщется лучший материал для будущей аристократии, чем тот, что можно найти в атлантических городах. Они по крайней мере являются собственниками недвижимости и владеют землей, на которой разыгрывают из себя лордов. Короче говоря, лицам, которых сейчас называют „аристократией северных штатов“, придется изменить свои манеры, привычки, принципы и образование, прежде чем они смогут рассчитывать на завоевание симпатий народа.

— Но почему вы остаетесь с партией, к которой испытываете столь мало симпатии? — спросил я.

— Потому что я не хочу, чтобы меня называли „отступником“. Я до такой степени разочарован в политике, что впредь не буду иметь с ней ничего общего. Великие интересы демократии требуют в каждой стране, даже в абсолютных монархиях, предельного внимания законодателя. Все мудрые государственные деятели, будь то короли или сенаторы, были привязаны к ее ведущим принципам; но люди всегда были слишком испорчены, чтобы дать ей систематическое развитие. Это обстоятельство заставляет меня иногда сомневаться в ее успехе среди нас, хотя лично я уже не противлюсь этому эксперименту.

— Пресса! — закричала компания. — Пресса! — и редакторы выпили за нее по бокалу.

СНОСКИ:

[11] Эти замечания, разумеется, могут пониматься только как относящиеся к белому населению этих штатов.

[12] После последних публикаций мистера Купера о Франции, Италии, Швейцарии и т. д. соотечественники бранят его меньше. Те приятные вещи, которые он рассказывает им о европейских дворцах и обществе принцев, куда он сам был приглашен, расположили критиков к автору благодушно.

ГЛАВА VI.

Унитарианская проповедь. — Доктор Ченнинг. — Характер его аудитории. — Религиозная вечеринка в субботу. — Обсуждение достоинств доктора Ченнинга. — Нравственное лицемерие. — Общая характеристика общества Новой Англии. — Женщины как единственная аристократия.

«Любовь и кротость, милорд, / Духовному лицу к лицу больше, чем амбиции».

«Король Генрих VIII», действие V, сцена 2.

«Религия и философия требуют каждая энергичной воли и спокойного суждения, и без этих соединенных условий нет ни справедливости, ни достоинства, ни твердых принципов».

Сильвио Пеллико. — «Мои темницы».

Поскольку была суббота и это был последний день моего пребывания в Бостоне, я отправился в «первую унитарианскую церковь», чтобы послушать доктора Ченнинга, джентльмена с широкой репутацией в Америке, а в последнее время также весьма известного и в Англии. Он считается пророком унитарианства в Соединенных Штатах, и я не склонен умалять его репутацию. Он, несомненно, внес большой вклад в популярность этой секты в Бостоне и в ее распространение в нескольких частях Союза, где большая часть населения состоит из новоанглийцев.

Однажды я слышал, как один умный человек утверждал, что мир находится в ожидании великого мужа, который объединит три главные религии — христианство, иудаизм и ислам — в одну и тем самым принесет единство и согласие среди различных верующих в единого Бога. Должен ли такой человек облачать свои доктрины в благочестивый мистицизм, чтобы воздействовать как на сердце, так и на разум, и охватить все особенности этих вероучений, он не говорил; но с тех пор как я услышал доктора Ченнинга, я склонен думать, что он и есть тот самый человек и что он намерен разрешить великую проблему посредством философского анализа. А именно, вместо того чтобы изобретать форму, которая содержала бы каждое из этих вероучений в качестве равноправной части, можно воспользоваться хирургическим скальпелем, чтобы отсечь все, что не является абсолютно однородным: оставшиеся стволы с их „возвышенной моралью“ тогда будут столь мало отличаться друг от друга, что один из них можно будет смело заменить другим, и наоборот. Сколько мир выиграет от такого упрощения, я оставляю судить политэкономам и женщинам-философам, которые, пожалуй, лучше всех способны оценить преимущества и красоту подобной системы.

Прослушанная мной проповедь была одной из лучших у доктора. Она была „о характере Христа“, и я должен отдать ему должное: он справился со своей темой с большим мастерством. Это была настоящая эпопея — почти равная „Генриаде“, только написанная прозой. Эффект на аудиторию был произведен электрический. Вместо того чтобы дамы обмахивались веерами, а джентльмены спали, как они обычно делают в это время года, все они смотрели „на доктора“ и друг на друга, словно сомневаясь в реальности столь необычайного усилия. Я каждую минуту ожидал публичного проявления их чувств, но был разочарован; ибо едва он закончил, и хор пропел псалом, как его слушатели, которые, как мне сказали, состояли из „самой утонченной“ и „самой модной части общества“, покинули церковь с тем специфическим английским приличием и невозмутимым выражением лица, которое заставило бы европейца с континента предположить, что они вовсе не были тронуты.

В Бостоне принято превращать проповеди в особую отрасль литературы и обсуждать их вместо других литературных тем за обедом или чаем, особенно по воскресеньям. Жертвой этой практики, от которой немало европейцев, несомненно, получили назидание, суждено было стать сегодня и мне — в одной весьма милой семье. Я пил чай в доме джентльмена, который, хотя и повидал виды на своем веку, тем не менее считал благоразумным подчиняться обычаям общества, особенно учитывая наличие у него взрослых дочерей, чьи перспективы в жизни могли пострадать от открытого признания либеральности его принципов. Придя к убеждению, что религия абсолютно необходима для нравственного и политического благополучия общества и что она является мощным средством пресечения пороков и страстей толпы, он по возвращении в Америку принял то вероисповедание, которое наиболее близко подходило к его образу мыслей и налагало наименьшие ограничения на его привычки. Его семья склонялась к ортодоксии, но поскольку отец посещал унитарианскую церковь, дочери последовали его примеру и слушали красноречивые речи доктора Ченнинга.

Едва я вошел в комнату и, по доброй новоанглийской привычке, поклонился каждой даме в отдельности и пожал руку каждому из присутствующих джентльменов, как старшая дочь — прекрасная черноглазая девушка с черными волосами и рубиновыми губами — обратилась ко мне самым торжественным образом со следующими словами:

— Ну что ж, мистер ***, кого вы сегодня слушали? [13]

— Я слушал доктора Ченнинга, — ответил я.

— Разве вы не в восторге?

Я немного замялся с ответом.

— Это, безусловно, было великое усилие, — произнес джентльмен, заметив мое смущение.

— Но разве он не очаровательный проповедник? — то есть разве у него не прекрасный стиль? — поинтересовалась девушка.

— Это великолепно, великолепно, великолепно! — вторили женщины.

— И доктор — не только один из наших величайших проповедников, но и один из наших ведущих литераторов, — возобновила молодая леди. — Он написал прекрасную проповедь против генерала Джексона и самую великолепную статью против Наполеона в „Североамериканском обозрении“.

— Разве он еще и политик? — спросил я.

— Да, сэр, и самый великолепный; он писал против тарифов, а в последнее время также против рабства.

— Почему же он не писал против него раньше?

— Потому что он ждал подходящего времени, как раз после того, как этот вопрос подняли в Англии.

— А вы аболиционистка, мисс ***?

— Меня учили никогда об этом не говорить, — покраснев, произнесла девушка. — Это вопрос, в котором мы не смеем действовать, как нам говорит наш пастор.

— Ради бога! — воскликнул старый джентльмен. — Только не надо нам „аболиционизма“ (bobolition). Эти негодяи и так баламутят всю страну во всех направлениях и не успокоятся, пока не добьются распада Союза. По-моему, доктору Ченнингу лучше бы обратить свой ум на что-нибудь другое.

— Но что побудило его проповедовать против генерала Джексона? — спросил я.

— Тем, что генерал Джексон был близок к тому, чтобы втянуть страну в войну с Францией, а доктор Ченнинг выступает против войны из-за ее греховности. Она полностью затмевает „нравственное величие“ и ставит высокую цену на низшие качества ума, такие как мужество, патриотизм и им подобные. Он в целом выступает против „военного величия“ и столь же суров к Наполеону, Нельсону, Веллингтону и Джексону, сколь Поп был суров к женщинам, только он не столь сатиричен, — заметил старый джентльмен. — Он считает, что у этих людей будет „очень низкое положение“ на том свете. Не так ли, дитя мое?

— Совершенно верно, отец; доктор Ченнинг всегда говорит о Наполеоне как о „так называемом великом человеке“.

— Тогда французы были правы, называя его le PETIT caporal.

— Ну что вы, доктор называет Наполеона всего лишь человеком третьего сорта!

— Тогда, уверяю вас, он опускается до батоса самым профессиональным образом. Подобная речь могла бы быть пикантной лет двадцать пять или тридцать назад за столом какого-нибудь дворянина; но сейчас никто не осмелится произнести ее, не выдав одновременно глубочайшего невежества в истории и смехотворного самомнения. Никто, кроме великих людей, не совершает великих дел; изрекать их и писать о них предоставлено умам низшим, а зачастую и простым писакам. Наполеон укротил революцию, он изменил ее разъедающую природу, что уже само по себе должно было бы заслужить ему уважение тори.

— Несчастье нашего народа в том, — продолжал старый джентльмен, — что они все подряд подгоняют под рубрику морали. Моральность — это лицемерие и излюбленное словечко здешних мест. Если вы отправитесь в наши модные церкви, вы услышите, как модный священник проповедует „мораль“; если вы посетите дом частного джентльмена, он непременно займет вас „моралью“; если вы посетите публичное собрание, „моральный“ оратор обратится к своим „моральным“ согражданам на тему „общественной морали“; если вы послушаете партийные речи наших профессиональных политиков, они станут заклинать народ „во имя морали“ переголосовать распутную враждебную фракцию и т. д. Мораль кажется великим рычагом общества; сложность заключается лишь в том, чтобы найти ее точку опоры.

— Полагаю, доктор Ченнинг очень популярен в Англии, — заметил один из гостей.

— По крайней мере среди унитариев, — ответил хозяин дома; — но утверждение некоторых из его здешних друзей о том, что он лучший из ныне живущих английских писателей, могу вас уверить, совершенно безосновательно. Мы склонны перебарщивать по эту сторону Атлантики и либо слишком расточительны в похвалах, либо слишком суровы в порицаниях. Мы всегда оперируем превосходными степенями, даже в обычной беседе, что является вернейшим признаком того, что наше воображение лишено образов. Все у нас „прекраснейшее“, „возвышеннейшее“, „славнейшее“ — от репы до наших министров, юристов и государственных деятелей; так что в те моменты, когда мы действительно взволнованы, у нас не находится других терминов для выражения своих чувств, кроме тех, чье значение уже износилось от повседневного употребления.

— Что касается достоинств доктора Ченнинга как автора, то никто, полагаю, не станет отрицать, что он корректный и обладающий вкусом писатель, хотя отнюдь не сильный. Во всех его произведениях заметно отсутствие оригинальности и силы, которые искусная риторика и тщательный подбор терминов не способны скрыть даже от рядовых читателей. Его идеи менее поразительны, чем облачение, в которое они одеты, и постоянно напоминают какую-нибудь миловидную миниатюрную живопись, где художник более преуспел в драпировке, чем в лице. Вдобавок к этому он, как и все новоанглийцы, склонен к спорам и в ходе их слишком часто обнаруживает нехватку логики и основательной образованности.

— Это ярче всего проявляется в его небольшом памфлете о рабстве и аннексии Техаса. Он отважился там на тему, в которой народные настроения уже были на его стороне, и тем не менее не изложил ни единой новой идеи, способной придать сил его делу. Он лишь повторил и облек в новые одежды общий аргумент против рабства, использовавшийся европейскими писателями почти сто лет назад; и тем самым лишь последовал примеру сотен своих соотечественников, которые делали то же самое в то время, когда в Америке было опасно выдвигать подобные доктрины. Я естественно ожидал увидеть рассмотрение этого вопроса не на английский лад, а применительно к условиям южных штатов. Я думал, что он намекнет на плачевное положение свободных негров на Севере и предложит какие-то средства для поднятия их характера, чтобы постепенно подготовить их к разумному состоянию свободы. Я думал, что он упрекнет собственных сограждан в отказе обучать негритянских детей в наших государственных школах, в исключении их из наших церквей, театров, трактиров, дилижансов и даже кладбищ! И все же очевидно, что до тех пор, пока чувства нашего северного населения не изменятся по отношению к неграм, эмансипация не сможет принести им пользы; ибо, давая им свободу, она мешает им стать респектабельными — она отбирает кнуты у хозяев лишь для того, чтобы отправить раба к позорному столбу и виселице.

«Я ожидал, что д-р Ченнинг предложит план постепенного освобождения негров без того, чтобы полностью разорить плантаторов; но вместо всего этого он ограничился обличением рабства в отвлеченном виде и апелляцией к политическим предрассудкам северян».

«Но, — возразил один из джентльменов, — д-р Ченнинг в своем памфлете о рабстве и в „Письме к Генри Клэю об аннексии Техаса“ говорит, что осознает непопулярность этих публикаций среди значительной части своих читателей, однако готов столкнуться с их неодобрением, лишь бы не уклониться от исполнения своего долга».

«Ох! Это пустяки, — возразил хозяин дома, — всего лишь демонстрация мужества в мирное время. Пусть проповедует те же идеи южанам или, как я уже говорил, упомянет о плачевном положении свободных негров среди нас, и тогда я поверю в его моральную стойкость. Множество священников в Соединенных Штатах подвергались опасности быть избитыми толпой, а некоторых даже избивали за то, что они осмеливались проповедовать то, что д-р Ченнинг опубликовал в Бостоне с величайшей безопасностью для себя; и тем не менее эти люди не снискали никакой славы за свое мученичество».

«Но и эти люди не использовали надлежащих средств для отмены рабства: они проповедовали бунт».

«И д-р Ченнинг, — продолжил старый джентльмен, — доктрину политического равенства. Он навязывал тему рабства своим северным братьям не спокойным, впечатляющим голосом апостола христианства [14], а со злобой политического демагога, завидующего умственному превосходству Юга. Богатство он не осуждает и не презирает, но он неумолим в отношении досуга, который позволяет южным плантаторам быть джентльменами и профессиональными политиками. Вот» (указывая на небольшой памфлет, лежащий на столе) «лучшее доказательство его искренности и мужества. Посмотрите, что он говорит о Юге и Севере в своем „Письме к Генри Клэю“. Если общество позволит, я зачитаю этот отрывок. Он стоит прочтения, так как содержит иллюстрацию характера наших ведущих людей».

«„Теперь я перехожу, — говорит д-р Ченнинг, — к другому важному аргументу против аннексии Техаса нашей страной, а именно к аргументу, основанному на последствиях этой меры для нашего национального Союза. После свободы союз — наш главный политический интерес, и он неминуемо будет ослаблен — а возможно, и разрушен — предлагаемым расширением нашей территории. Я не стану утверждать, что любое расширение пагубно; что наше правительство не способно удержать вместе даже нынешнюю конфедерацию; что центральное сердце (?) не может направить свое влияние на отдаленные штаты, которые возникнут в пределах наших нынешних границ. Старые теории следует применять к этой стране с осторожностью. Если федеральное правительство воздержится от мелочного законодательства и строго ограничит себя конституционными рамками, оно может послужить узами союза для более обширных общностей, чем те, что когда-либо объединялись под одной властью“».

«„Какая капитальная логика! — воскликнул один из гостей. — Не претендуй на правление — и будешь властвовать над обширными общностями“. И что он понимает под мелочным законодательством? Чего требуют южане, как не невмешательства в их внутренний распорядок? И тем не менее, проповедуя ту же доктрину, д-р Ченнинг поднимает вопрос, который рано или поздно неизбежно затронет суверенитет штатов».

«Это еще не все, — возразил старый джентльмен: — он противоречит сам себе каждые три-четыре строки, проповедуя союз с одной стороны и его распад — с другой. Позвольте мне прочитать вам еще один отрывок».

«„Несомненно, в расширении наших границ таится опасность; и тем не менее главная польза Союза — поддержание мирных отношений между соседними штатами — столь велика, что ради ее обеспечения в наибольшей возможной степени следует пойти на определенный риск. Возражение против аннексии Техаса, проистекающее из громоздкости, которую она придаст стране, хотя и весьма серьезно, но не является решающим. Куда более серьезное возражение заключается в том, что присоединение осуществляется с явной целью умножения рабовладельческих штатов и тем самым предоставления ПОЛИТИЧЕСКОЙ ВЛАСТИ. Терпеть это нельзя и не должно. Это оправдает, это в конце концов ПОТРЕБУЕТ разделения штатов“».

«„Разве я всегда не говорил вам, — прервал тот же посетитель, — что доктрина нуллификации зародилась в Массачусетсе? Это всего лишь повторение настроений, высказанных здесь более двадцати лет назад. Но мы меняем мнения в зависимости от обстоятельств“».

«„Слушайте дальше! — воскликнул хозяин дома. — Вы прервали меня на самом лучшем месте письма Ченнинга“».

«„Мы утверждаем, — говорит он, — что эта политика со стороны Юга совершенно лишена оснований. Юг оказывал и не может не оказывать несоразмерно большую долю влияния на конфедерацию. Рабовладельческие штаты уже обладают преимуществами в сотрудничестве и управлении страной, которых нет у других. Свободные штаты не имеют такого общего интереса, как рабство, который мог бы сплотить их. Они различаются по характеру, чувствам и занятиям. Они сходятся лишь в одном пункте, причем отрицательном — в отсутствии рабства; и это отличие, как известно, не производит живого впечатления на сознание и никоим образом не нейтрализует факторы, разделяющие их друг от друга. К этому можно добавить хорошо известный факт, что в свободных штатах политика имеет второстепенное значение, тогда как на Юге она первенствует. На Севере каждый человек должен трудиться ради пропитания, и посреди лихорадочной конкуренции и тревог жаждящей и всеобщей погони за наживой политическая власть ищется со сравнительно малым рвением. В некоторых районах трудно найти подходящих представителей в Конгресс, до того неохотно лучшие люди отказываются от доходов своего ремесла — перспективы независимости — ради неопределенности общественной жизни“».

«„При таких обстоятельствах, — прервал я, — и при столь возвышенном патриотизме ваших лучших людей на Севере американский народ должен радоваться появлению южных законодателей в Конгрессе; иначе в их сенате и палате представителей не оказалось бы никого, кроме людей из соломы“».

«„Именно эту интеллектуальную аристократию Юга наш народ не любит больше всего, — ответил старый джентльмен. — Они не могут простить изысканных манер и превосходного образования. Но послушайте, какую параллель проводит д-р Ченнинг между Югом и Севером“».

«„Какую противоположность Юг представляет разделенному и дремлющему Северу! Там существует одно сильное и четкое отличие, которое прекрасно осознают все члены общества; там обнаруживается особый элемент, распространяющий свое влияние на всю массу и накладывающий отпечаток на весь уклад общества. Ничто так не определяет характер народа, как форма и характер труда. Отсюда мы находим на Юге единство, неизвестное на Севере. На Юге же собственники, освобожденные от необходимости труда и имеющие мало механизмов ассоциаций для привлечения своего внимания, предаются политике с такой концентрацией рвения, которую житель Севера может постичь, только побывав на месте. Отсюда на Юге появляются профессиональные политики — тип, едва ли известный в свободных штатах“».

«„Вы слышите, — воскликнул чтец, — наши политики — простые дилетанты“».

«„Результат очевиден, — продолжает д-р Ченнинг. — Юг в целом правил страной. Он всегда будет обладать чрезмерной властью. Будучи объединенным так, как Север объединиться не может, он всегда способен примкнуть к какой-либо недовольной части Севера и щедро вознаградить ее за счет покровительства, даваемого обладанием правительством“».

«„Вот каким образом, господа, — воскликнул хозяин дома, — доктор проповедует против рабства! Он показывает всю его ценность для Юга, а затем призывает Юг отказаться от него, чтобы сравняться с Севером. Защитник рабства не смог бы выбрать лучшего аргумента, чтобы настаивать на сохранении этого института перед южными плантаторами, и тем не менее он ожидает, что они убедятся в его порочности. У него действительно весьма своеобразный способ увещевания грешников: он показывает им все блага, которые они могут получить, преступая закон, а затем говорит: „Всего этого вы лишитесь, если последуете за мной““».

«„И к чему сводится весь его аргумент, — заметил один из посетителей, — как не к следующему? Наши богачи на Севере не почитают ничего, кроме денег; но поскольку каждый из нас полон решимости делать деньги, мы разделены на столько различных каст, сколько существует способов и средств зарабатывания денег. У нас, северян, нет общего пункта сплочения, потому что каждый зарабатывает деньги для себя, а не для соседа. Однако этого недостаточно для обретения политической силы; и по этой причине южане, которые благодаря своим рабам избавлены от необходимости зарабатывать деньги, правят нами благодаря превосходящему таланту и образованию. Такое положение дел невыносимо; и раз уж мы не можем стать умными сами, мы должны по крайней мере помешать другим стать таковыми. У нас политика идет после денег; на Юге она занимает первое место во всех человеческих стремлениях. Если поэтому мы хотим взять верх над этими южанами, мы должны отменить рабство или, другими словами, заставить плантаторов самим зарабатывать деньги; тогда мы посмотрим, кто быстрее зарабатывает деньги — Юг или Север. На Севере все работают ради денег, и поскольку политика у нас — занятие не слишком прибыльное, наши лучшие люди не хотят иметь с ней ничего общего. Они предпочитают перспективу получения денег перспективе политического отличия, а их реальное обладание — всему остальному на свете“».

«„Капитал! — воскликнул старый джентльмен. — К этому-то и клонит д-р Ченнинг. Мы с радостью стали бы такими же, как южане, если бы могли сделать это без денежных жертв; но поскольку об этом не может быть и речи, мы должны опустить тех, кто стоит выше нас, до нашего собственного уровня. Таким образом мы будем способствовать равенству и справедливости, а вдобавок заслужим в глазах света репутацию филантропов и истинных христианских благотворителей“».

«„Можете говорить против доктора всё, что вам угодно, — сказала старшая девочка, явно недовольная принятым разговором оборотом. — Я всегда буду считать его очаровательным проповедником“».

«„Я и сама очень люблю его проповеди, — добавила старушка, — только предпочитаю читать их дома, а не слушать в церкви“».

«„А мне, — заметил пожилой джентльмен, — не нравится его объяснение Священного Писания через его общий смысл и неверие в то, что оно написано по божественному вдохновению; хотя я слышал, как его коллега утверждал, что предпочтет принять каждую его часть ЗА ЧИСТУЮ ПРАВДУ, чем не верить ВСЕМУ“».

А теперь я должен попрощаться с Бостоном и его замечательными жителями, которые, боюсь, уже привлекли к себе больше моего внимания, чем это приятно моим читателям и, возможно, самим бостонцам. „Здравый смысл“ — безусловно, главный товар Новой Англии; но я не могу сказать, что всегда находил его в столице. Бостонцев слишком много бальзамируют похвалами их собственные общественные деятели и пресса, чтобы им время от времени не шли на пользу замечания „иностранца“. Все они называют себя народом восторженным, сравнивая себя с афинянами; однако за все время моего пребывания в Соединенных Штатах я не встретил ни одного из них, кого тронула бы нежная страсть, которая, как ни странно, никогда не поражает образованного бостонца некстати.

Джентльмены этого города никогда ничего не делают не вовремя. Когда бы кто-нибудь из них ни влюбился, вы можете быть уверены, что он вполне готов жениться и что предмет его привязанности вполне законен. Он не расточает свои чувства на недостижимый объект, ибо бережет их так же, как свое имущество. Никто лучше него не помнит слова Бэкона: „Когда она (любовь) проникает в умы людей, она расстраивает их дела“; а поскольку последние составляют важнейшую цель his жизни, сравнительно редким случаем является то, что он ищет жену „прежде чем увидит перед собой ясный путь“. Таким образом он избегает множества романтики и порока; но вся эта осмотрительность и расчетливость, невозможность поддаться какому-нибудь опрометчивому, необдуманному поступку придают его характеру степень жесткости и суровости, которая, хотя и может превосходно подготовить его к общественной жизни, тем не менее делает его самым непривлекательным существом в обществе.

Я слышал, будто новоанглийцы в целом обладают более быстрым восприятием и более проницательны, чем европейцы или остальные американцы. Бостонцы гордятся тем, что они „хитрее“ евреев и не позволяют тем зарабатывать на жизнь в своем городе; но я не могу сказать, чтобы это совпадало с моим опытом. Что касается быстроты восприятия, они, безусловно, уступают итальянцам и отчасти даже французам; но они компенсируют это большим спокойствием, что делает их менее склонными к ошибкам. У них нет, как полагает некий английский писатель, двух голов; их ясность суждений проистекает исключительно из отсутствия эмоций. Когда у людей есть лишь одна цель, причем определенная и конечная, их редко что-то сбивает с пути; так что простонародье, судящее лишь по успеху, часто приписывает им великие умственные способности; но существует род гениальности, который в силу самого своего возвышения и необходимой несоизмеримости с обычным умом обречен на непрекращающуюся борьбу; и к этому новоанглийцы в целом испытывают мало сочувствия.

Трудности, с которыми европейцы и даже евреи сталкиваются при приобретении собственности в Новой Англии, объясняются не столько превосходящим коммерческим талантом или хитростью новоанглийцев, сколько практикой „каждый занимается чужим делом“, которая снижает стоимость всех видов труда за счет чрезмерной конкуренции и не оставляет места ни для каких посторонних лиц. Ни один вид индустрии не считается вульгарным или унизительным; и в то время как европеец или южанин вынужден делать сотню вещей honoris causâ, новоангличанин не предпринимает ничего без перспективы выгоды или вознаграждения.

Еще одним недостатком в складе новоанглийца является отсутствие юмора. Мне действительно показывали немало людей, которые, как утверждалось, обладали изрядной долей так называемого „сухого юмора“, но который, в конце концов, представлял собой лишь странный способ выражения банальных идей. В их разговоре обычно не хватает приправы — пряности воображения и вкуса. В сарказме они преуспевают лучше; просто потому, что рассудительности у них больше, чем фантазии, и разбор они понимают лучше, чем создание. Я никогда не забуду определение, которое дал южный джентльмен, член Конгресса, сатирическим способностям видного северного политика. „У него нет воображения, — сказал он, — нет юмора, нет остроты ума; но его сарказм напоминает очень холодную бритву, которая снимает кожу, не требуя заточки“.

Таковы некоторые темные стороны характера новоанглийца. Его светлые стороны проявляются в его отношении к общине как гражданина. Мало у какого народа есть столь глубокое уважение к закону и такая способность к самоуправлению. Ни в одной другой стране трудящиеся классы не обучены столь хорошо, не отличаются таким порядком и, я бы добавил, такой респектабельностью — в европейском смысле этого слова, — как в Новой Англии. Хотя их политика штата обычно тяготела к виговству и даже торизму, по своим принципам они тем не менее являются законченными радикалами и, пожалуй, единственным народом, способным наслаждаться столь большой долей свободы, не злоупотребляя ею. Вдобавок к этому они трезвы, трудолюбивы и, за исключением нескольких бродячих торговцев-разносчиков, делать общие выводы из которых было бы абсурдно, справедливы и честны в своих делах. Короче говоря, природа сделала все, чтобы превратить их в спокойных, трезвых республиканцев; но приберегла все приятные и любезные качества исключительно для женщин. Не только „леди“ образованнее „джентльменов“, но также, благодаря их полному отстранению от торговли и коммерции, более наделены воображением, благородны и патриотичны. Если бостонцы и новоанглийцы в целом отличались делами общественной и национальной благотворительности, я склонен полагать, что это происходило главным образом благодаря...

...„бальзаму, что капает на раны скорби из жалостливого ока женщины“.

Женщины, по сути, являются подлинной аристократией Новой Англии; и я отправлюсь жить в Бостон, когда план мисс Мартино осуществится и женщины будут освобождены от рабства.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[13] Таково воскресное «Как поживаете?» у бостонцев.

[14] В своем „Письме к Генри Клэю“ он заявляет, что подготовил себя к своей задаче путем „самоочищения“, однако не уточняет, каким именно образом.

ГЛАВА VII.

Журнал аристократа становится все более аристократичным. — Вечера Вистара в Филадельфии. — Литературные джентльмены в Филадельфии. — Колледж Жирара. — Характер покойного Стивена Жирара. — Квакеры. — Их аристократические настроения. — Квакерская одежда. — Филадельфийские дамы. — Хорошая жизнь в Филадельфии. — Особняк Мэншн-хаус на Третьей улице. — Апострофа к модным молодым людям и людям из хороших семей.

„Еще странней, что, наконец достигнув Мужающей и крепкой юности И научившись тонко рассуждать О таинствах, они все оставались Младенцами в борьбе за волю, и трепетали Пред богами, созданными ими самими; Но сверх всякой меры странно, что ни горький опыт, Ни пример тех, чеи патриотический долг восторжествовал, Не могут даже теперь, когда они возмужали в мудрости И знакомы с философскими делами, Послужить освобождению остальных!“

Коупер, „Задача“, песнь V.

Журнал моего друга показался мне слишком длинным для публикации. К тому же я заметил, что его аристократические склонности крепли в прямой пропорции к его общению с высшими классами, так что я был вынужден опустить его заметки об обществе Филадельфии и Балтимора, чтобы освободить место для его наблюдений о Вашингтоне. Однако два обстоятельства я не могу оставить без внимания: его восхищение квакерами и его неприязнь к вечерам Вистара — своего рода полулитературным, полусветским еженедельным собраниям джентльменов, на которых сносный ужин сочетается с массой посредственных разговоров на обыденные темы.

„В Филадельфии, — говорит мой друг в одной из своих заметок, — гораздо больше литературных и научных деятелей, чем в любом другом городе Соединенных Штатов; однако они пока еще далеки от того, чтобы образовать „республику словесности“. До тех пор пока литераторы и ученые без состояния лишь терпятся своими богатыми, но менее одаренными коллегами; пока науку и литературу в Соединенных Штатах оценивают не по их высокой внутренней ценности, а по тем выгодам, которые они могут принести в обычных жизненных делах; пока искусства и науки остаются без влиятельных покровителей и общественного признания, напрасно пытаться способствовать их расцвету, потчуя поэтов и художников еженедельным ужином. Эти „литературные рауты“, как их называют в Филадельфии, вовсе не располагают к тому, чтобы литератор чувствовал себя непринужденно или чтобы извлекать новые мысли в ходе дружеской беседы. Напротив, они чопорны, неразговорчивы, полны того стеснительного этикета (gênante étiquette), который господствует во всех высших американских кружках, исключая веселье и фамильярность. Клубы „Атенеум“ и „Гаррик“ в Лондоне ежедневно предоставляют молодым литераторам в тысячу раз лучшие возможности для совершенствования, чем вечера Вистара в Филадельфии за целый век. По сути, в Соединенных Штатах нет подобных заведений, хотя имеются весьма респектабельные игорные клубы в Нью-Йорке, Филадельфии, Балтиморе и даже в богомольном городе Бостоне“.

„Недавно основанный колледж Жирара, — замечает мой друг в другой заметке, — окажется не столь великим благословением для филадельфийцев, как принято воображать. Несмотря на щедрое пожертвование его основателя и поистине королевское великолепие исполнения, он, боюсь, в конце концов станет не более чем обычным ремесленным училищем. Вся система образования в Соединенных Штатах и тон общества должны существенно измениться, прежде чем такое заведение, как Политехническая школа Франции, сможет преуспеть в подготовке ученых по высшим отраслям науки. Своеобразный фундамент и организация колледжа Жирара, как мне кажется, мало способствуют улучшению системы сиюминутного обучения, порожденной материальной тенденцией и стремлением к денежной выгоде и прибыли, которые составляют показатель характера большей части профессиональных людей в Америке. Сам основатель, хотя во многих отношении человек общественно активный и по-своему умный, обладал лишь вульгарным пониманием гениальности и весьма глубоким уважением к деньгам. Это, несомненно, причина, по которой он выбрал в попечители колледжа, который должен был носить его имя, исключительно богатых людей, хотя более чем вероятно, что в Соединенных Штатах можно было найти литераторов, которые, не будучи способными предоставить поручительство, принесли бы определенную пользу в создании и организации колледжа“.

„Все, что я слышал об этом тщеславном старом французе, укрепляет меня во мнении, что даже в своих актах щедрости он оставался лишь вульгарным плебеетом; он никогда не считался с чувствами тех, кому хотел сделать добро, но сначала грубой рукой ранил их сокровенную душу, чтобы затем наложить исцеляющий пластырь в виде банковского билета. Так, он читал нотации одному из своих самых преданных слуг, собиравшемуся жениться, о неприятностях и безумствах брака; в грубой манере срывая покров со священнейших тайн природы и отказывая ему в помощи и защите до тех пор, пока, заметив, что его жертва, опасаясь последствий его нрава, молчит в ответ на оскорбления хозяина, подобно послушной дворняжке, он не подписывал в его пользу банковский чек на сумму, кажется, в несколько тысяч фунтов. Я слышал о нем и другие подобные анекдоты, из которых не мог не сделать вывод, что его особой радостью было заставлять своих друзей и клиентов отрекаться от всех прочих богов и богинь, прежде чем ввести их в храм Маммоны; — или же хитрый галл поступал так из знания общества, в котором хотел завоевать влияние? Какое в конце концов основание имели филадельфийцы гордиться таким человеком? И в чем разница между американским банкиром, оставляющим несколько миллионов долларов богатому и густонаселенному городу, чтобы увековечить свое имя строительством школы, и честным английским чистильщиком обуви, оставляющим сто тысяч фунтов на учреждение больницы? [15] — Я не вижу никакой; разве что поступок первого проистекал из тщеславия, в то время как поступок второго коренился в благотворительности и истинном христианском благочестии“.

„Самая интересная часть филадельфийского общества — это квакеры; как группа — самые своеобразные, а как индивиды — самые респектабельные христиане в Соединенных Штатах. Я говорю здесь не об их религиозных догматах, которые достаточно известны миру, а о том факте, что они повсеместно являются нравственным народом, благодаря взаимной поддержке почти поголовно живущим в достатке, и благодаря своим привычкам к трудолюбию и бережливости редко впадающим в искушение. Никакое другое христианское общество не сплочено столь крепкими узами привязанности и братства; ни одна другая группа людей не несет в своих манерах, привычках, одежде и характере столь явных отпечатков своей веры. Они переносят свою религию — вещь неслыханную в нынешние времена морального и политического прогресса — в каждый поступок своей частной и общественной жизни; и хотя они порой навязывают ее вниманию незнакомцев не самым приятным или утонченным образом, они по крайней мере во всех случаях показывают, что христианство для них — живой принцип, а не абстрактное учение, о котором вспоминают лишь в субботу“.

„Я люблю аристократию в любом виде, когда она имеет прочное основание; но я презираю аристократические претензии вульгарного богача. Аристократия квакеров заключается не столько в богатстве, сколько в происхождении, и это обстоятельство придает обществу Филадельфии тон, решительно превосходящий нью-йоркский. Будучи гораздо более замкнутыми и менее гостеприимными, чем нью-йоркцы, филадельфийцы более приятны и элегантны в манерах. В них больше джентльменской уверенности. В их осанке меньше суеты и больше достоинства; и по сотне мелких обстоятельств видно, что высшие классы имеют фору в целое поколение перед рядовыми аристократами Соединенных Штатов“.

„Квакеры, которые до сих пор входят в число тех, кто прямо или косвенно влияет на общественную моду, ввели патрицианскую простоту в одежде, манерах и привычках, образующую странный контраст с кричащей, показной демонстрацией богатства, которой порой поражается в Нью-Йорке. Филадельфийские дамы одеваются со вкусом, превосходящим любых других в Союзе; они ходят, танцуют, поют и разговаривают лучше жительниц северных городов; и их манеры в целом более отточены. Они не изучают латынь и греческий, подобно некоторым новоанглийским красавицам; зато они сносно болтают по-французски, по-испански, а иногда и по-итальянски. Они культивируют светские прелести; в то время как значительная часть северных женщин ломает головы — свои и своих поклонников — над философией и классикой. И все же будет справедливо сказать, что женщины Новой Англии, даже из высших классов, остаются непревзойденными женами и матерями и служат в этом отношении примером для всех прочих женщин в Соединенных Штатах“.

„Что касается фигуры, то филадельфийские дамы считаются непревзойденными: их шеи, плечи и талии изумительно сложены, а руки и ноги обладают поистине аристократической миниатюрностью. Их цвет лица не столь чист и свеж, как у женщин Новой Англии, но выражение их лиц более изысканно, склоняясь отчасти к испанскому типу. Мне также говорили, что у них есть склонность к романтике: ежегодно происходит несколько „забавных“ помолвок, а небольшое число побегов для женитьбы время от времени поставляет достаточно материала для городской chronique scandaleuse. Подобные вещи редки на Севере; хотя, как я заметил во время пребывания в Бостоне, у женщин нет недостатка в воображении. Но где молодому бостонцу найти время для побега с дамой? Какой деловой или практичный человек достаточно любезен, чтобы женщина рискнула ради него своей репутацией?“

„Квакерские дамы в целом славятся своей красотой. Они одеваются просто, но в самые богатые ткани, показывая, что их аристократизм заключается в сути, а не в формах. Цвет их платьев, обычно светло-серый, неплохо подходит к светлому цвету лица; но покрой слишком староанглийский, чтобы не составлять кричащего контраста с парижской модой, еженедельно ввозимой в Соединенные Штаты. Во времена Уильяма Пенна квакерская одежда не отличалась от тогдашней моды всем неэлегантным, странным, противоречащим господствующему вкусу, и потому не бросалась в глаза каждому. Но в настоящее время дело обстоит наоборот: сама простота облачения становится высокомерным отличием — по крайней мере, так это может расцениваться теми, кто не видит в нем часть своего религиозного кредо. Каждый мужчина или женщина должны что-то обществу, так что полное пренебрежение его установленными правилами и обычаями обычно считается продиктованным либо крайней вульгарностью, либо степенью возвышенности, которой не нужно опускаться до уровня остальных: мудрый человек избегает этой дилеммы“.

„По этой причине, а возможно и потому, что современные французские фасоны гораздо больше идут миловидному личику и выставляют в куда более выгодном свете стан, осанку и т. д., часть „Общества друзей“ в последнее время смягчила свою изначальную строгость и переняла некоторые безупречные элементы парижских туалетов. Сделанный ими выбор свидетельствует об их такте и чувстве приличия; и среди путешествовавших людей теперь стало расхожей поговоркой, что для того, чтобы увидеть хорошо одетая даму, нужно увидеть либо парижанку из высших классов, либо „веселую квакерку из Филадельфии“. Джентльмены тоже начинают отделывать свои шляпы и позволяют прикладывать к своим сюртукам модные ножницы, не опасаясь немедленного падения христианства. Говорят также, что они стали более внимательны к дамам, наконец-то придя к убеждению, что сердца женщин легче привязать шелковой нитью пустяковых забот и знаков внимания, чем якорным канатом постоянного труда и самопожертвования“.

„Множество филадельфийских квакеров занимаются исключительно наукой и литературой; немногие из них не состоят членами какого-либо благотворительного или иного объединения на благо человечества. Тем не менее с самого начала войны за независимость их клеймили как тори: отчасти потому, что они не принимали активного участия в борьбе за независимость, а отчасти потому, что как политики они всегда выступали за федеральное правительство. Если верно, что семья, образование и даже собственность в силу принципа самосохранения склоняются к сильному защищающему правительству, то квакеры как группа естественно должны быть сторонниками консерватизма; но в такой стране, как Америка, где политические принципы и партии постоянно меняются, где власть правительства и оппозиции так близко уравновешены и где сталкивающиеся интересы общества порой полностью парализуют политический курс, принимаемый Конгрессом страны, я не вижу никакого зла в том, что небольшая часть общества привязана к существующим формам или объединена, если это возможно, с целью противостояния стремительности общественных событий“.

„Американское правительство, как я часто говорил, больше любого другого нуждается в сильной оппозиции. Аристократический и демократический принципы взаимно возбуждают и усиливают друг друга, подобно положительному и отрицательному электричеству в металлических пластинах гальванической цепи; с той лишь разницей, что время от времени они требуют очищения. Каждый принцип без присутствия другого вскоре выродился бы; и в данном положении общественных дел, пожалуй, счастливым обстоятельством является то, что существует по крайней мере один класс общества, способный с некоторым достоинством представлять аристократический элемент государства“.

„В конце концов должно наступить время, когда у Соединенных Штатов появится своя история; когда настоящее соединится с прошлым; когда имена американских государственных деятелей и патриотов будут что-то значить в глазах общественности. Тогда влияние семьи будет и должно ощущаться народом как исторический представитель их политического существования. Этот период сейчас задерживается видимым противостоянием между высшими и низшими классами; но он настанет, как только подлинная элита общества объединится с низшими слоями против тирании посредственности — в виде правления богатой буржуазии“.

„Общество Филадельфии в целом лучше, чем в Бостоне или Нью-Йорке. Там меньше вульгарной аристократии, чем в других северных городах. Не то чтобы я хотел сказать, будто в Бостоне и Нью-Йорке нельзя найти людей, которые могли бы соперничать с филадельфийцами в отношении „благородства“, но в добром „городе братской любви“ — вероятно, благодаря своевременной примеси большого числа европейских и особенно французских семей — царит более высокий тон, большая элегантность и во всех отношениях больше светских прелестей. Новоанглийцы — народ спорящий и докучающий вам даже в обществе математическими и политическими демонстрациями. У филадельфийцев больше вкуса, и у них лучшие повара в Соединенных Штатах“.

„Нет ничего более аристократичного, чем содержание превосходного повара; нет ничего более вульгарного, чем равнодушие к тому, что ешь или пьешь. „Скажи мне, что ты ешь, и я скажу тебе, кто ты“, — сказал знаменитый автор „Физиологии вкуса“; и, конечно же, ни один филадельфиец не окажется в этом отношении несостоятельным. На Третьей улице есть отличный небольшой домик, содержащийся человеком или, я бы сказал, „джентльменом“, который потратил в Европе более ста тысяч долларов на обучение тому, как надо есть и пить, и который теперь обучает этой же науке избранный круг своих соотечественников, беря с них за свои труды чуть меньше, чем некоторые шарлатаны-профессора кулинарного искусства в Нью-Йорке и Бостоне, которые считают обед превосходным, когда он состоит из крупных кусков мяса, и выказывают свое варварство, добавляя лед в кларет“.

„Мистер Х—д из Мэншн-хауса в Филадельфии провел в Европе достаточно времени, чтобы узнать разницу между подливкой и растопленным маслом; и если бы каждый американец, отправляющийся в Европу для самосовершенствования, выучил хотя бы это, стране не было бы от этого никакого вреда, а лишь сплошная польза. Я ел у него дома фрикасе, которое сделало бы честь старому Вери — его сын унаследовал деньги, а не вкус отца, — и соусы, с которыми, как выражается князь Пюклер-Мускау, „человек мог бы съесть собственного деда!“ Короче говоря, в аккуратном маленьком домике на Третьей улице уютнее, чем где бы то ни было в Соединенных Штатах. Сам англичанин мог бы жить там, не испытывая недостатка ни в каких роскошествах своей родины, если бы бармен не был тупым старым негром, а младший мистер Х—д — больше джентльменом, чем хозяином заведения“.

„На прощание пару слов вам, — говорит мой немецкий путешественник, обращаясь с апострофой к модным молодым людям Филадельфии: — вы глубоко заблуждаетесь, если принимаете термины „бездельник“ и „джентльмен“ за синонимы. Существует огромная разница между джентльменом досуга и бродягой, который расхаживает туда-сюда по Честнат-стрит и бесстыдно пялится на женщин. Вам кажется, что некий дерзкий, бесцеремонный взгляд отличает джентльмена в тоне — модного повесу, чье положение в обществе позволяет ему игнорировать предрассудки толпы. Вы лелеете свою фантазию в салонах, чтобы затем кормиться на общем пастбище. Это лишь жалкий способ подражать утонченному руэ Европы. Если вы не можете изобразить сентиментальность, по крайней мере скройте свою страсть или обуздайте неумеренную фантазию. Нет ничего более вульгарного, чем воображение без вкуса. — А вы, люди из хороших семей без светского лоска! Изучайте аристократию по классикам, а не по злободневным газетным полемикам; или, если это покажется слишком скучным, читайте историю итальянских республик. Было время во Флоренции, когда каждый дворянин был обязан иметь ремесло, и тем не менее Флоренция породила Медичи; почему вы должны стыдиться подражать столь высокому примеру? Или вы боитесь, что все ваши торговцы захотят стать дворянами?“ [16]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[15] Мистер Дэй из фирмы „Дэй и Мартин“.

[16] Торговля и коммерция менее популярны в Филадельфии, чем в других частях Союза; молодые люди обожают, когда их называют „джентльменами досуга“.

ЧАСТЬ III. СОДЕРЖАЩАЯ ПОЕЗДКУ В ВАШИНГОН И КРАТКОЕ ПРЕБЫВАНИЕ В СТОЛИЦЕ

ГЛАВА I.

Путешествие в Балтимор. — Прибытие в город. — Отель Барнума. — Вашингтонский корреспондент. — Его взгляды на политику. — Прибытие в Вашингтон. — Уличные манеры людей. — Отели и пансионы. — Светская жизнь в столице. — Дом эпикурейцев.

„Когда кончается игра в дзару, Проигравший остается в печали, Повторяя ходы и учась на горе; С победителем же уходит весь народ“.

Данте.

Однажды утром в начале марта я выехал из Филадельфии на пароходе в Балтимор. День выдался морозным и холодным, и в каюте пришлось топить печь; вокруг нее джентльмены — дамы, как обычно, занимали отдельную, более элегантно обставленную комнату — образовали сначала небольшой круг, который по мере увеличения числа пассажиров становился все шире. В манерах людей уже чувствовался южный оттенок: едва джентльмен приближался к печурке, как сидевшие уступали ему место — внимание, которое, сколь ничтожным оно ни казалось, свидетельствовало об определенном уважении к чувствам других, что всегда приятно замечать, где бы мы ни находились. Капитаны судов, ходивших из Филадельфии во Френчтаун и из Ньюкасла в Балтимор (расстояние от Френчтауна до Ньюкасла преодолевается по железной дороге), славились своей вежливостью с пассажирами, и в целом я не помню, чтобы путешествовал с большим комфортом в какой-либо другой части Соединенных Штатов.

Мы прибыли в Балтимор рано днем того же дня; и поскольку большая часть компании остановилась в отеле Барнума, я решил отправиться туда же. Войдя в просторный бар-зал, я сразу же попросил отдельную комнату и велел поднять туда мой багаж, но мне ответили, что „не стоит спешить“ и что ни одна комната не может быть выделена ни одному джентльмену, пока бармен не произведет свои „расчеты“. Тогда я заметил, что джентльмены один за другим подходят к нему и называют свои имена, которые он записывал на грифельной доске вместе с количеством запрашиваемых комнат, точь-в-точь как бургомистр какого-нибудь маленького немецкого городка записывал бы имена офицеров расквартированного у него полка. Наконец дошла очередь и до меня.

— Как ваша фамилия, сэр? — потребовал бармен.

— Мистер ***, — сказал я, позаботившись о том, чтобы опустить „де“.

— Вы один, сэр?

— Да; но именно поэтому мне и нужна отдельная комната.

— Все одиночные номера давно заняты. Мне придется поселить вас в комнате с одним или двумя другими джентльменами.

— Тогда я здесь не останусь.

— Можете поступать как знаете; но лучше разместить вас я не могу. Нам приходится отказывать людям каждый день, и мы должны обслуживать наших старых клиентов.

— Лучше останьтесь здесь, — шепнул мне на ухо один из джентльменов: — во всех остальных отношениях вы останетесь довольны отелем, и я совершенно уверен, что в Балтиморе вы ничего лучше не найдете“.

— Но, сэр, — сказал я бармену, — неужели вы не можете устроить так, чтобы поселить меня в комнате только с одним человеком?

— Я посмотрю, что можно для вас сделать, но обещать не могу; сначала я должен произвести свои расчеты.

— И вы, конечно же, поселите меня вместе с джентльменом?

— Здесь останавливаются только джентльмены; на этот счет у вас не должно быть никаких сомнений, — довольно возмущенно ответил бармен.

Я счел за лучшее промолчать, если вообще хотел поспать в эту ночь, и потому тихо ожидал своего приговора. Наконец бармен завершил распределение комнат и начал выкрикивать имена джентльменов, называя каждому номер комнаты, которую он должен занимать. Когда он выкрикнул мое имя, он улыбнулся и, повернувшись ко мне с саркастическим выражением лица, сказал: „Нам придется поселить вас в комнате с одним джентльменом; но если вы останетесь подольше, завтра мы сможем дать вам отдельную комнату“. Я поклонился в знак признательности и немедленно направился в отведенные мне покои.

— Тоже направляетесь в Вашингтон? — поинтересовался мой сосед по комнате, когда я вошел в номер.

— Да, сэр; а вы едете?

— Я вынужден ехать, — ответил он (с видом исключительной важности): — я всегда нахожусь там во время сессии Конгресса.

— Возможно, я имею честь беседовать с сенатором?

— Нет, не совсем так.

— Или с представителем?

— И не с ним тоже.

— Тогда у вас там должно быть какое-то дело?

— Разумеется, сэр; я корреспондент нью-йоркской газеты ***.

— О! Вы пишете для этой газеты вашингтонские письма?

— Именно так; и написать хорошее письмо — куда более сложная задача, чем произнести плохую речь.

— В этом нет сомнений, сэр; вам, наверное, часто приходится выжимать максимум из плохого аргумента.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Я имею в виду улучшение того, что было сказано сенатором или представителем.

— Не только это, но именно мы задаем тон любому спору. Наши представители берут вопрос в таком виде, в каком он изложен в газетах.

— И это вы управляете страной?

— Ей управляет пресса, сэр, и ничто кроме прессы, которая правит свободным народом.

— Но разве пресса не подвержена ошибкам?

— Все человеческие институты подвержены им; но у нас есть столь обильные средства для их исправления и предотвращения, что для нас практически невозможно оказаться неправыми. Во-первых, наша пресса располагает деньгами, благодаря которым (выпрямляясь во весь рост) она может обеспечить себе лучшие таланты; а во-вторых, наш народ слишком „хладнокровен“, чтобы его можно было легко вывести из себя. Мы — „расчетливый“ народ.

— Но ваши газеты полны личных оскорблений. Вы полагаете это преимуществом?

— Не совсем так; но это, несомненно, большое подспорье — приправа к скучным передовицам. У наших людей в течение дня бывает столько обычных разговоров, что если бы не клевета, содержащаяся в наших газетах, они бы вовсе не развлекались. Газеты, сэр, — это „еда, питье и топливо“ американцев, и потому они никогда не могут быть для них слишком горячими.

— Но слишком сильные приправы свидетельствуют о дурном вкусе; я полагаю, что лучшие газеты с так называемой „аристократической стороны“ гнушались бы личными оскорблениями.

«Совсем наоборот, сударь, уверяю вас. Это единственное средство привлечь к себе внимание и угодить нашим первейшим людям. К тому же было бы бесполезно разыгрывать из себя джентльмена в этом отношении, когда все остальные — негодяи. Нам нужна сила, сударь! Сила! И ничего, кроме силы! — никаких ваших „молочно-кисельных“ произведений, в которых человек не может разобрать ни головы, ни хвоста. Если мы задаем кому-то трепку, мы не хотим, чтобы он снова поднимался на ноги; „мы идем ва-банк“. Когда мы нападаем на человека, мы разом обрушиваемся на его нравственные, политические, религиозные и семейные связи. Знаете ли, любая мелочь помогает. „Назови собаку плохим именем — и повесь ее!“ — гласит пословица, и ровно так же обстоят дела с нашими политиками».

К этому моменту я начал опасаться этого человека, как бы он, если и не «украл мой кошелек», то не опубликовал бы меня в газетах. Выглядел он и впрямь отчаянным малым; хотя его самодовольство было весьма забавным, а причмокивание губами и поглаживание подбородка, которыми он сопровождал каждое свое изречение, выглядели достаточно комично, чтобы разрушить эффект свирепого вида, с которым он шагал из угла в угол по комнате. Поэтому я больше не отвечал ничего, а начал одеваться к ужину. Эта несвоевременная остановка беседы, по-видимому, раздосадовала его, так как она, вероятно, мешала ему покрасоваться и внушить мне должное уважение к его положению. Поэтому он вытащил из кармана пачку бумаг и, яростно швырнув их на стол...

«Вот, — воскликнул он, — последние новости. Держу пари, вы их уже знаете. Мы восторжествовали во всех уголках страны. Наш штат одержал победу „в сухую“».

«Меня мало интересует политика», — ответил я.

«Не интересует? — переспросил он. — Зачем же тогда вы остаетесь в стране?»

«Разве вы не можете вообразить человека, у которого есть какие-то иные дела, кроме политики?»

«О, разумеется, сударь! Человек может быть купцом, врачом или лавочник; но я имею в виду, как вы развлекаетесь? Я, со своей стороны, сошел бы с ума, если бы у меня не было политики для развлечения». (С гордостью:) «Мне не нужно быть политиком, слава богу! У меня достаточно денег и без этого, но я люблю политику за то удовольствие, которое она мне доставляет. Я преклоняюсь перед ней! Какое это удовольствие — быть на стороне победителей. Сто пятьдесят пушечных залпов, сударь, будут даны от Олбани до Нью-Йорка и обратно от Нью-Йорка до Олбани в честь нашей последней победы. Где найдется удовольствие, сравнимое с этим, сударь? Провести целый штат „гладко, чисто и без сучка и задоринки“!»

«Но должно быть очень досадно потерпеть поражение».

«Со мной такого никогда не случается, сударь. Я никогда подолгу не остаюсь с проигравшей партией. Если вы изучите нашу политику, то всегда заметите, что наши „самые талантливые люди“ покидают партию как раз перед тем, как она собирается развалиться. Нам всегда нравится быть на стороне победителей. Вот как надо „преуспевать“ в этой стране, сударь, если вы хотите быть политиком. Но разве в этой комнате нет звонка? Я посмотрю, сколько времени потребуется, чтобы дозваться официанта».

«Чего изволите, сударь?» — ухмыльнулся негр почти мгновенно.

«Немного бренди с водой и полдюжины сигар: я собираюсь писать статью».

«Тогда я не хочу вам мешать», — сказал я, будучи благодарен за возможность выбраться из комнаты.

Едва я провел в читальном зале полчаса, как прозвенел громкий звонок к ужину. Я ожидал, по обыкновению, давки в столовой, но был весьма удивлен, заметив спокойную, исполненную достоинства манеру, с которой каждый занимал свое место. Ужин был превосходным, и, более того, хорошо поданным. Я начал осознавать, что попал в хорошие руки, и лишь сожалел, что заведение, во всех отношениях столь безупречное, переняло тягостный обычай вызывать путешественников по списку сипловатым голосом бармена — на манер какого-нибудь угрюмого сержанта — перед тем как предоставить им комнату. Множество неприятных чувств возникает из-за простых ошибок в формах, которые легко исправить, проявив немного внимания к светским обычаям, и которые поэтому нельзя не порекомендовать содержателям гостиниц.

Ранним следующим утром я обнаружил себя благополучно усевшимся в одном из огромных железнодорожных вагонов, которые отправляются из Балтимора в Вашингтон каждое утро. Эта железная дорога, полагаю, является одной из худших в Соединенных Штатах: путешествие по ней чрезвычайно утомительно, остановки часты, а скорость очень мала. Полагаю, мы двигались со скоростью не более семи или восьми миль в час, так что на преодоление пути примерно в сорок английских миль у нас ушла почти половина дня. Ничто не может быть более бесплодным, чем местность, по которой проложена эта железная дорога; да и подъезд к столице производит все что угодно, только не яркое впечатление, хотя въезд осуществляется через Капитолий.

Вашингтон — поистине город sui generis, адекватное представление о котором не может составить ни один европаец, никогда его не видевший. Мистер Серюрье, бывший посланник Франции, имел обыкновение называть его «городом великолепных расстояний»; но, хотя это и верно, я бы скорее назвал его «городом без улиц». Капитолий, великолепный дворец, расположенный на возвышенности, именуемой Капитолийским холмом, и Белый дом — жилище президента, — вот и все два образца архитектуры во всем городе; остальное же представляет собой простые лачуги, и даже общественные здания, такие как министерство финансов, военное и военно-морское министерства и главное почтовое ведомство, мало чем превосходят самые заурядные жилые дома в Европе. Весь город, по сути, — лишь придаток к этим двум общественным зданиям, своего рода прихожая либо при Капитолии, либо при доме главы государства. Если бы такой город находился в Европе, можно было бы вообразить, что эти здания служат резиденциями принцев, а все остальное — скромными жилищами их подданных.

Единственное, что напоминает улицу в Вашингтоне, — это Пенсильвания-авеню, то одинарный, то двойной ряд домов, ведущий от Капитолия к Белому дому. На этой улице расположены два главных отеля города и значительное число пансионов. Первые представляют собой две большие казармы, способные вместить каждая от ста пятидесяти до двухсот человек; вторые же по большей части являются убогими, ничтожными на вид притонами, где человек находит худшие удобства по самым непомерным ценам и часто должен радоваться тому, что вообще получил хоть какое-то пристанище.

Самым аристократичным постоялым двором в Вашингтоне является отель Гадсби, хотя я считаю это «делом чистого вкуса»; претензии на аристократизм зиждутся на четырех чистых стенах и тройном ряде галерей во внутреннем дворе, что делает расположение комнат удобным, а сами комнаты — приятными и просторными. Во всем остальном я не нашел никакой разницы между отелем Гадсби и отелем Брауна или даже Фуллера, который находится ближе к дому президента; а по сравнению с другими первоклассными отелями в Соединенных Штатах пища и условия во всех них в целом ниже посредственного уровня. Гадсби, кстати говоря, держит превосходный ассортимент вин, да и сам он человек весьма обходительный и приятный.

Среди пансионов наблюдается, полагаю, немало аристократического расслоения, обусловленного различными компаниями сенаторов и представителей, которые учреждают в них свои клубы. Некоторые из них также основывают свои претензии на благородство происхождения в основном на том, что их хозяйки происходят из какого-нибудь древнего рода или состоят в родстве с видными членами Конгресса. Короче говоря, каждый пансион знаменует собой определенный оттенок аристократизма; южные (те, что предназначены для южных конгрессменов) являются самыми изысканными, и каждый из них, несмотря на дурное житье, служит очагом определенной клики.

На Пенсильвания-авеню есть также отель под названием «Коренной американец» (The Native American); вероятно, для размещения тех членов Конгресса и их друзей, которые считают себя вправе получать худшую пищу, чем ту, что можно раздобыть в других местах, за то, что они обладают аристократическим преимуществом рождения — неважно где и у кого в Соединенных Штатах — перед любым несчастным чужеземцем прямого европейского происхождения. Я не склонен спорить ни с одним американцем из-за того, что он наслаждается своим рождением; хотя не могу не полагать, что американские индейцы имеют гораздо больше прав называться «коренными американцами», чем любой потомок английского, шотландского, ирландского, немецкого, французского, голландского, шведского, испанского или португальского семейства, которому довелось родиться в Союзе.

Первое, что поразило меня в Вашингтоне, — это необычное число людей, слоняющихся по улицам без видимого занятия, от коих любой другой американский город, за исключением Филадельфии, судя по всему, совершенно избавлен. Если в Нью-Йорке, Бостоне или Балтиморе и ходят по улицам бедные и праздные люди, то это, к сожалению, обычно объясняется каким-нибудь недавним прибытием из Европы — кто-то из пассажиров твиндека все еще остается без работы. Вашингтон же, однако, представляет собой город американских праздников — сборище джентльменов столь своеобразного достоинства, что они вполне заслуживают публичного комментария. Они живут в так называемом «элегантном стиле», встают по утрам в восемь или девять, завтракают в собственных комнатах, затем курят по пять-шесть сигар до двенадцати, в каковой час одеваются для посещения Сената; редкие джентльмены когда-либо удостаивают Палату представителей своим присутствием, разве только непосредственно перед тем, как покинуть Капитолий.

Сенат Соединенных Штатов — это, поистине, самый изысканный салон в Вашингтоне; ибо именно туда стекаются молодые модницы с целью продемонстрировать свои прелести. Капитолий является, с точки зрения моды, оперным театром города; Палата представителей же — фойе. При отсутствии приличного театра Капитолий служит сносным местом свиданий и по этой причине посещается на протяжении всего сезона — с декабря по апрель или май — каждым бездельником в этом месте и каждой красоткой, желающей войти в моду.

По окончании речей и разговоров в Сенате праздные люди приступают к регулярному занятию поглощением пищи, что не представляет собой никакого развлечения ни для кого в Америке, кто вынужден обедать за общим столом. По этой причине они объединяются в компании от четырех до шести человек, чтобы обедать в своих комнатах; обеды на одну персону обходятся слишком дорого, а людей, обладающих средствами для приема гостей в Вашингтоне, недостаточно много, чтобы обеспечить каждому денди место за столом частного джентльмена.

Приемы в Вашингтоне, несмотря на тесные комнаты и экономию на угощениях, восхитительны; они длятся обычно с девяти вечера до двух часов ночи, после чего элегантные господа, совершенно изнуренные необычайным напряжением, состоящим в том, чтобы быть любезными четыре или пять часов подряд, отправляются в какой-нибудь подвал или закусочную, обустроенные не лучше обычных мест притяжения лондонских кучеров и возчиков омникабусов, но которые аристократический вкус молодых людей возводит в ранг «рестораций».

Именно в этих подвалах чужеземец может познакомиться с «реальной жизнью в Вашингтоне». В разгар сезона, когда речи льются рекой, а наличные водятся в избытке, «ресторации» праздных зевак открыты всю ночь; регулярная еда и питье, а также, как мне сообщили, и азартные игры никогда не начинаются раньше двенадцати часов.

Одно из таких заведений — лучшее в своем роде, как я полагаю, в столице, — именуемое «Эпикур-Хаус», было рекомендовано мне как место, где готовят уток-криканок в наилучшем стиле и куда неизменно стекается самое модное общество. Эта рекомендация в сочетании с тем фактом, что в постоялом дворе после одиннадцати часов вечера невозможно раздобыть абсолютно ничего (практика, которая весьма добавляет удобств содержателям гостиниц), побудила меня испытать мастерство цветного повара и бросить беглый взгляд на молодых людей, которые именовались «лучшими» в городе законодателей.

Когда я расспросил о дороге, мне указали на дом, образующий угол напротив отеля Гадсби, к которому была прикреплена лампа, дававшая ровно столько света, сколько необходимо, чтобы не свернуть себе шею при спуске по лестнице, ведущей к входу, но оставлявшая само заведение в ровно том роде полумрака, который всегда желателен для места, служащего пристанищем для приличных (comme-il-faut) людей. Войдя туда — а было всего немного за одиннадцать, — я обнаружил комнату, разделенную на кабинки на манер обычной английской харчевни, почти пустой; лишь несколько человек ели запеченных в раковинах устриц или пили пунш, да несколько черных малец околачивались вокруг в явном ожидании дел поприбыльнее. Сначала я засомневался, стоит ли мне занимать место, так как вид скатертей, приборов для специй и т. д. был далеко не заманчивым; хотя бар был уставлен бутылками с надписями: «Sillery champaign», «Klause Johannisberger», «Marcobrunner», «Hermitage» и т. д.

Бармен, заметив мою нерешительность, подошел и обратился ко мне в самых вежливых выражениях.

«Вы, возможно, желаете отдельную комнату, сударь? Если она не нужна вам дольше чем за полночь, я могу предоставить вам соседнюю. К двенадцати я жду компанию, которой она может понадобиться часов до трех или четырех утра».

«Благодарю вас; мне не хотелось бы занимать комнату, которую я обязан освободить через три четверти часа. У вас нет другой?»

«У меня есть еще одна комната наверху; но она занята обедающей компанией, которая вряд ли разойдется раньше двух или трех часов ночи».

«Однако же вы засиживаетесь допоздна!»

«Видите ли, сударь, мы поздно начинаем. Если вы останетесь здесь до двух часов, то увидите эту комнату переполненной. Сегодня вечером все джентльмены находятся у миссис ***, которая подает только чай и пирожные; что, как вы можете вообразить, не совсем подходит для молодых людей, танцующих весь вечер напролет. Многие из них все еще растут и, как обычно бывает с такими джентльменами, обладают прекрасным аппетитом».

«И потому они приходят сюда ужинать?»

«Они оказывают мне такую честь, сударь; а я делаю все от меня зависящее, чтобы принять их наилучшим образом».

«Какой вежливый трактирщик, подумал я, если бы только он не был мулатом!» — «И что у вас есть съедобного?» — осведомился я.

«Прекрасные утки-криканки, устрицы и дичь. Утки-криканки первоклассные; как раз сезон. Проводить вас в другую комнату?»

«Нет, я лучше съем утку здесь, но вы должны дать мне чистую скатерть».

«Непременно, сударь. Какое вино вы изволите? рейнвейн, шампанское, кларет, мадеру или херес? У меня есть первоклассный Иоганнисбергер и немного кларета Линча».

«У вас есть шампанское в пинтах?»

«К вашим услугам, сударь. — Джон! Постели чистую скатерть в номере три. Желаете пока газеты?»

Менее чем через пятнадцать минут передо мной поставили один из лучших образцов той неоценимой птицы — утки-криканки, которой американцам могли бы справедливо завидовать европейские государи, — «с обычной гарнировкой», состоящей из желе, масла, свеклы и маринованных овощей, а также с небольшой бутылочкой шампанского марки «Наполеон». Все было подано в надлежащем порядке; и я не мог не дивиться тому, что в месте столь убогом и немодном на вид можно отыскать столь превосходный сервис. Что сказал бы мистер Стюарт, если бы счастливый случай привел его в «Эпикур-Хаус» в Вашингтоне? Могу уверить его, что ни в одном другом месте Соединенных Штатов он не смог бы отведать уток-криканок, которые бы в большей степени заслуживали похвалы и комментариев.

Едва я успел начать еду, как в заведение ввалилась шумная, буйная компания мужчин, распевавших песни, державшихся с вызывающим видом и во весь голос требовавших сыру и крекеров. [17]

«Какая же это была чертовски убогая вечеринка! — воскликнул молодой человек, одетый по последней нью-йоркской моде, в грязных перчатках, с воротником рубашки, расстегнутым от пота; — одна из ваших типичных бостонских. [18] Полагаю, из угощений не разносили ничего, кроме лимонада и бисквита, да и того едва хватило на дам».

«Почему же ты не поднялся наверх? — крикнул другой. — Там было полно бутербродов, не говоря уже о большой бадье с тодди».

«Как он мог найти для этого время, он весь был во внимании к мисс ***; верно ведь, Джон?» — выпалило крошечное создание в сапогах.

«Ах, вы здесь? — воскликнул Джон. — Мы потеряли вас у дверей; как вы сюда добрались?»

«На собственных ногах, — ответил коротышка. — Неужели вы ждали, что я заплачу два доллара одному из этих грязных ниггеров за удовольствие проехаться в экипаже?» [19]

«Но неужели ты был на балу в сапогах?»

«Конечно нет; я снял их в прихожей и снова надел, когда уходил. Я всегда ношу туфли в кармане, когда иду на вечеринку».

«Вот это настоящая бостонская мода!» — закричала компания. — «Сколько ты на этом экономишь за год?»

«Я экономлю на этом больше ста долларов; а „сбереженный доллар — это заработанный доллар“, как говорит Франклин».

«Но что ты делаешь со своими сапогами на вечеринке?»

«Я прячу их как могу; в Бостоне я потерял всего одну пару. Их унесли по ошибке; но я дал объявление в газеты и получил их обратно. Но послушай, Джон! Как твои дела с мисс ***? Все в порядке, хм?»

«Ради бога, не докучай мне сейчас! — воскликнул Джон. — У меня во рту пересохло от жажды, говорить не могу». (Повернувшись к мулату с загорелым лицом: «Эй ты, проклятый малец, неужели ты не можешь принести мне виски-пунш, который я заказывал?»). «Танцевать котильон, который длится три часа! Ноги этих девиц, кажется, никогда не устают».

«Да еще и немецкий котильон», — отозвалась высокая осанистая фигура, судя по всему, южанин; «если бы не мазурка, против которой некоторые из наших дам до сих пор возражают из-за того, что в ней слишком много кружения и танцев на каблуках, у меня бы не было ни минуты покоя. Удивляюсь, как женщины это выдерживают!»

«А потом еще галоп! Подумать только, от одного этого снанашивается пара туфель, — воскликнул бостонец; — для мазурки требуются только каблуки».

«Тебе следовало бы баллотироваться в президенты сберегательного банка!» — заметил южанин.

«То есть, — подхватил Джон, — если он умеет беречь чужие деньги так же хорошо, как свои».

К этому времени официант вернулся с пуншем, огромным куском сыра и корзинкой печенья, на которую тут же набросились и поглотили ее с такой жадностью, словно присутствующие были полуголодной командой какого-то американского китобоя, только что вернувшегося из трехлетнего плавания вокруг мыса Горн.

«Послушай, Джим, — сказал Джон, — ты пробовал вино?»

«Пробовал, — ответил Джим, — но проглотить не смог. Оно и трех долларов за дюжину не стоило».

«Полагаю, это была сицилийская мадера».

«Бог весть какая это была мадера; я перешел на тодди».

«Если бы эти дамы не заставляли меня постоянно двигаться, я бы тоже так поступил».

«В этом-то и прелесть ухаживания», — с издевкой произнес Джим.

«Ну, рано или поздно каждый мужчина к этому приходит», — сказал Джон.

«Мисс ***, безусловно, хорошенькая девушка; но, будь я на твоем месте, мне бы не нравилось, что она флиртует в Вашингтоне. Вашингтон — худшее место для молодой леди в Соединенных Штатах. Он чересчур европеизирован».

«Мне самому это не по душе, — заметил южанин, — как и обычай наших модных женщин привозить сюда своих дочерей сразу после того, как те окончили пансион, с тем чтобы представить их высшему свету».

«И обучать их галопу и мазурке, что равносильно поощрению иностранцев», — с некоторым озлоблением произнес Джон.

«Не сердись, — воскликнул Джим. — Ты же не рассчитываешь, что тебя заткнет за пояс какой-нибудь немец или поляк?»

«Можешь катиться к черту со своими намеками, — крикнул Джон: — что мне не нравится в вашингтонском обществе, так это то, что оно учит женщин развлекаться; или, вернее, то, что оно заставляет нас развлекать их».

«Это довольно скверно, — прервал его худой бледный джентльмен в очках, — поскольку это неизбежно мешает нашим серьезным занятиям».

«Таким как питье пунша и карточная игра», — заметил южанин.

«Я имею в виду литературные занятия», — сказал человек в очках.

«О да! Мы и забыли. Мистер *** пишет светские сплетни для New York ***; разумеется, ему некогда растрачивать время на женщин. „Время — деньги“, говорит Франклин. — Послушай, Джордж, ты выиграл или проиграл в вист?»

«Я выиграл двадцать долларов».

«Тогда ты не зря потерял ни времени, ни денег».

«Раз так, Джордж должен платить за пунш!» — закричала компания.

«Джордж не собирается делать ничего подобного», — ответил литератор.

«Тогда давайте бросим жребий на монету», — предложил Джим.

«Это не подойдет, — возразил Джон, — он ведь янки, у него будет преимущество в отгадывании».

«Я думаю, лучше всего, — сказал Джордж, — чтобы каждый платил за себя». С этими словами он позвал официанта, расплатился за свой пунш и, не произнеся больше ни слога, оставил компанию разбираться со счетами по своему усмотрению.

«Какой же он эгоистичный, нелюдимый и прижимистый тип, — воскликнул Джим; — даже не стал бросать жребий! И при этом — вы можете в это поверить? — он помолвлен с одной из самых красивых девушек в Новой Англии».

«Она, пожалуй, выходит за него замуж из-за его литературной репутации. Бостонские женщины порой бывают в нее влюблены!» — сказал Джон. — «Но давайте теперь бросим жребий на счет».

«Все уже оплачено», — заметил официант, указывая на южанина.

«Прямо в его стиле; вечно разбрасывается деньгами!» — пробормотал Джон, пряча свою монету по карманам. Джим отвесил поклон и поклялся, что отомстит; но в конце концов все сошлись на том, чтобы отправиться по домам, явно довольные.

Едва они ушли, как в комнату ввалилась большая компания молодых людей численностью человек в пятнадцать или двадцать, среди которых, судя по всему, были и европейцы; они громко ругались на то, что их оставили без нормальной еды и что теперь они собираются наверстать упущенное. «Давайте-ка три-четыре утки-криканки и немного кларета Линча! — закричал один из них. — Черт побери эту бурду, которую они называют тодди! Я бы с тем же успехом проглотил синильную кислоту — у меня от нее схватило живот».

«Если бы вы выпили его здесь, — ухмыльнулся официант, — вы бы почувствовали себя намного лучше; мы готовим это изделие первоклассно».

«Заткнись!» — крикнул джентльмен и делай то, что велят.

«Все в порядке, сударь!» — отозвался негр и пошел поговорить с поваром.

«Мы можем пройти в другую комнату?» — спросил один из участников компании.

«Там обедают джентльмены», — ответил бармен.

«Вы хотите сказать, играют в азартные игры?»

«Не мое дело расспрашивать, чем они занимаются; они находятся там с самого обеда».

«Тогда они должны скоро уйти, и мы сможем занять комнату».

«Не думаю, что они уйдут, — ответил бармен. — Когда они приходят пообедать, они обычно остаются до завтрака».

«А соседняя комната?»

«Уже занята. Я жду джентльменов с минуты на минуту».

Компания вопросительно переглянулась, после чего сгрудилась вокруг небольшого стола так удобно, как только могла, в тихом ожидании прихода ужина.

Менее чем через пятнадцать минут, когда было уже около двенадцати часов, вся комната оказалась забита до отказа самым пестрым скопищем лиц, какое мне доводилось видеть в жизни. Это была группа, достойная быть запечатленной на холсте. Помимо уже упомянутой компании, вокруг камина толпилась кучка кентуккийцев — раса гигантов, изъяснявшихся изощренными ругательствами и плевавших табачным соком, обсуждавших политику и ставивших крупные суммы на исход тех или иных вопросов, находившихся тогда в стадии обсуждения. Их язык, несомненно, был не вполне понятен для меня; но то, что мне все же удалось разобрать, убедило меня, что они справедливо славятся своим остроумием и чувством юмора. Один из них, ростом, судя по всему, футов шесть и дюйм или два, был добродушным мастером каламбуров, который, несмотря на серьезный оборот, принятый в разговоре, заставлял компанию непрерывно заливаться смехом.

У стойки бара расположилась компания более шумная и менее оригинальная; такую можно увидеть в любой крупной лондонской дынной или водочной лавке субботним вечером. Они были вульгарны и «буйны», курили скверные сигары и плевали по всей комнате как попало, в то время как кентуккийцы демонстрировали лучшие манеры, неизменно попадая в одну и ту же точку. Третья компания, очевидно состоявшая из молодых денди, одетых по последней лондонской моде, с нафабренными волосами и в настоящих французских лайковых перчатках, обсуждала достоинства женщин; делали они это con amore, используя весь английский сленг, почерпнутый из газет или модных романов, и прикладывая огромные усилия к тому, чтобы выглядеть как можно более диковинно. Промежутки между этими скоплениями заполняли одинокие джентльмены всех возрастов и описаний, пребывавшие во всех возможных степенях осознанности — от полного понимания «тысячи природных потрясений, плоти присущих» до абсолютного забвения и триумфа «над всеми бедами земными».

Особый характер этому маленькому преисподней придавало непрерывное появление и исчезновение черных, бурых и желтых официантов; все они блестели от пота и оставляли после себя по проходе нечто отдаленно напоминающее запах серы. Эти испарения, смрад от яств, запах рома, бренди и табака в сочетании с испорченным, душным воздухом, порожденным присутствием большого числа людей в небольшой комнате, вскоре заставили меня покинуть место веселья; и еще полчаса спустя я благополучно обнаружил себя в постели в «Гадсби».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[17] Маленькое печенье, а не фейерверк.

[18] Вечеринки без ужина в Вашингтоне и южных штатах называют «бостонскими вечеринками»; по какой причине — сказать невозможно, поскольку бостонские вечеринки обычно славятся своими довольно показными ужинами.

[19] В Америке слово «ride» (прогулка верхом) постоянно используется в значении «drive» (поездка в экипаже).

ГЛАВА II.

Дипломатический корпус в Вашингтоне. — Что думает модная дама об амбассадоре. — Министр финансов. — Погоня американских государственников за популярностью. — Ее влияние на национальную политику. — Гостеприимство мистера Вудбери по отношению к литераторам. — Генри Клэй. — Томас Х. Бентон. — Салис Райт. — Джеймс Бьюкенен. — Чрезвычайный обеденный колокол. — Охотники за должностями в Вашингтоне. — Состояние финансов города. — Анекдот о генерале Джексоне и просителе должности. — Общий характер вашингтонского общества по сравнению с другими американскими городами.

О мимолетный дар смертного мужа,
Который мы ищем усердней, чем милость Господню!
Кто строит надежду на воздухе взглядов прекрасных твоих,
Живет словно пьяный матрос на мачте,
Готовый при каждом кивке рухнуть вниз
В роковые недра пучины.

Король Ричард III. Действие III, сцена 5.

На следующий день я просмотрел свои рекомендательные письма, которые, будучи адресованы главным образом членам кабинета министров и дипломатическому корпусу, решил вручить лично. Влияние дипломатических агентов в Вашингтоне на моральные и социальные привычки народа гораздо сильнее, чем их эффект на политику государства; исполнительная власть президента и совета ограничена не только Сенатом, но также косвенно Палатой представителей и проявлением общественного мнения на ежегодных выборах. Министр в Вашингтоне в том, что касается его дипломатического представительства, практически ограничен официальными актами, подобными тем, что могут быть обнародованы в любой момент; его влияние на конкретного члена кабинета министров или на самого президента, его успех в определенной клике, его интриги против любого лица, ставшего неугодным его правительству, не имеют почти никакого веса в Конгрессе, с которым до сих пор ни один иностранный дипломат не пытался завязать политических отношений. Но с точки зрения моды их власть безгранична; их решения цитируются как оракулы, а их манеры задают стандарты общества. В Вашингтоне ни одна вечеринка не считается светской, если ее не украшают своим присутствием какой-нибудь видный сенатор и несколько членов дипломатического корпуса. Между последними и сенаторами сохраняется еще то отношение, что каждый сенатор имеет право представить джентльмена иностранному министру либо лично, либо оставив свою карточку вместе с карточкой своего друга; привилегия эта отказана более вульгарным членам Палаты представителей.

Насколько мне удалось выяснить влияние иностранных резидентов в Вашингтоне, оно ограничивалось: у представителя величайшей державы в христианском мире — подачей примера подлинного гостеприимства в виде самых процветающих обедов, даваемых в столице (его атташе, полагаю, ездили на охоту на лис в окрестностях города); у представителя страны рыцарства и тигров — подачей примера вкуса в виде регулярных музыкальных вечеров; у умного и остроумного посланника и полномочного министра северной державы — введением моды танцевать на каблуках [20] (что, кстати говоря, было довольно изящной уловкой со стороны старого джентльмена, который давным-давно лишился возможности владеть своими пальцами ног из-за подагры); у представителя литературного двора — привилегией излагать литературу и науку трезвой аудитории и т. д. Министры итальянских дворов, имевшие самую длинную цепочку титулов, напечатанных на их визитках, не оказывали никакого заметного влияния, за исключением того, что ввели моду изящно есть и пить за чужой счет.

Чтобы понять веселье и хорошее расположение духа, царящие среди дипломатического корпуса в Вашингтоне, достаточно знать, что он состоит почти исключительно из холостяков, которые согласно местному этикету пользуются привилегией приглашать дам на свои вечера. [21] Это, безусловно, завидное отличие; и если что-то и способно примирить человека с жизнью в одиноком блаженстве, так это, я уверен, пост посла в американской столице. И все же, сколь ни велики преимущества подобного положения для министров Англии, России и даже Франции, они оказываются источником непрекращающихся терзаний для посланников второстепенных держав. Мне рассказывали о нескольких министрах, живших в столь ветхих домах, что дамы боялись заходить в них, не говоря уже о том, чтобы пытаться танцевать; они говорили, что «крайне сожалеют о том, что не имеют возможности давать приемы, поскольку бесполезно рассылать приглашения, когда дамы клянутся, что не придут».

В каком свете послы предстают перед дамами, видно из следующего анекдота: на званом обеде, куда были приглашены большинство представителей великих держав и некоторые из малых, один из них, жизнерадостный старый холостяк английской школы, попытался исполнить песню, что так сильно обрадовало дам, будто было предложено, чтобы каждый присутствующий джентльмен в свою очередь последовал этому примеру. Россия и некоторые другие великие державы немедленно подчинились призыву; но когда очередь дошла до представителя нового двора, он с возмущением воскликнул: «Mon roi ne m’a pas envoyé ici pour chanter». — «Что ж, — ответила дама, — если вы не желаете петь, мы попросим вашего доблестного короля прислать нам кого-нибудь другого, кто захочет».

Ознакомившись с вашингтонским этикетом, я заказал экипаж и справился о направлениях у лиц, которых желал навестить.

«Благослови душа ваша, сударь! — воскликнул хозяин гостиницы. — В этом городе это совсем не нужно; все, что вам требуется сделать, — это назвать имя человека, которого вы хотите навестить, кучеру, и он доставит вас туда с величайшей возможной скоростью».

«Возможно, это так в отношении дома президента и резиденций иностранных министров; но у меня также есть письма к некоторым сенаторам и даже членам Конгресса».

«Это ничего не меняет, — возразил хозяин. — Эти чернокожие парни знают не только резиденции каждого сенатора и видного члена Конгресса, но также жилища высших государственных чиновников, клерков, газетных редакторов и т. д. Оказавшись под опекой черного кучера, вам совершенно не нужно знать адрес ни одного джентльмена в этом городе».

Вооружившись этой информацией, я «поднялся на борт», как говорят американцы, «вашингтонского кэба» — обычного средства передвижения для джентльменов; и вскоре очутился с глазу на глаз с редактором одной из ведущих газет. Я нашел его простым, не претенциозным джентльменом, хотя он пользовался репутацией человека исключительных талантов. Он выразил сожаление, что не может быть более полезным для меня во время моего короткого пребывания в городе, но тем не менее пообещал лично представить меня некоторым из наиболее выдающихся сенаторов своей партии. «С остальными я не имею дел, — добавил он, — но держу пари, у вас есть письма к кому-нибудь из них, и кто-нибудь из них с радостью представит вас всем остальным». Затем он без всяких церемоний извинился срочными делами, пригласил меня пообедать с ним без церемоний (sans cérémonie) в следующее воскресенье в компании избранного круга лиц его партии и почти выставил меня за дверь.

«Своеобразный персонаж!» — сказал я про себя, снова садясь в экипаж и приказывая кучеру ехать к министру финансов мистеру Вудбери. «Я все-таки поступил неправильно, опустив приставку „де“».

Мне посчастливилось застать мистера Вудбери дома, и меня сразу же провели в гостиную. Я обнаружил его в окружении семьи, одинаково отличающейся красотой и талантами. Мистер Вудбери — джентльмен лет пятидесяти или около того, приятного обращения и с мягкими манерами, хотя, вероятно, в силу того, что он родился и вырос в Новой Англии, немного церемонный. В Америке последние восемь-десять лет было принято критиковать «министра финансов» и подвергать сомнению даже его честность; как будто деньги, изъятые из Банка Соединенных Штатов, наполнили его казну и казну президента.

Мистер Вудбери — человек с огромной деловой хваткой и самыми неутомимыми стараниями, однако стиль его официальных документов зачастую тяжеловесен и громоздок, с периодическими попытками лаконизма, что делает этот недостаток еще более очевидным. Но, несмотря на данное несовершенство, его ежегодные отчеты содержат огромное количество информации и самые подробные статистические данные о развитии сельского хозяйства, промышленности и торговли не только Америки, но и любой другой страны. Чтобы честно и беспристрастно судить о способностях мистера Вудбери как главы ведомства, необходимо принять во внимание, что каждый вопрос, будораживший страну со времени возвышения генерала Джексона, вращался вокруг темы финансов, и что поэтому министр финансов оказался в самом трудном и заметном положении среди всех публичных деятелей в Соединенных Штатах, едва ли не исключая самого президента.

Мистер Вудбери был представлен не только в Америке, но и в Англии как хитрый политикан и охотник за популярностью. Этот упрек, насколько мне удалось судить (а у меня, полагаю, была столь же хорошая возможность наблюдать за мистером Вудбери и ходом общественных событий, как и у любого другого, кто счел себя обязанным опубликовать свои измышления для всего мира), — совершенно злонамерен и лишен всяких оснований. Своим возвышением мистер Вудбери обязан твердости характера и искренней приверженности республиканским институтам. Далеко не заискивая перед общественным благоволением, он слишком часто пренебрегает теми незначительными знаками внимания и деликатными условностями, которые обеспечивают популярность. Я должен еще заметить, что мистер Вудбери обладает вкусом к словесности, который проявляет наилучшим образом, оказывая благосклонность тем, у кого больше свободного времени для ее возделывания, чем у него. Мистер Уиллис — тот самый, что обедал у герцога Гордона, — доктор Л*** и целый ряд более мелких звезд обязаны ему своим любезным гостеприимством; и я сам могу засвидетельствовать его снисходительность даже к заурядным людям.

То, что я сказал по поводу популярности мистера Вудбери, естественным образом побуждает меня сказать несколько слов об особом характере американских политиков. Вопрос, который задает представитель этого круга, обычно звучит так: «Какую меру мы можем провести, чтобы сокрушить наших оппонентов?» Причем ни одна из партий, судя по всему, не имеет никаких твердых политических догм, кроме обращения к государственным доходам, что является близким вопросом для каждого человека и каждой партии. По этой причине мы часто наблюдаем в Соединенных Штатах, как Демократическая партия принимает те самые принципы, которые некогда клеймила у федералистов; и, с другой стороны, федералисты исповедуют доктрины, которые вызывали у них наибольшее отвращение у демократов. Дело в том, что очень немногие сенаторы, представители и должностные лица имеют ясное представление об огромной важности принципов, которые они отстаивают; равно как не имеют они и верного понятия о республиканизме в его контрасте с другими формами правления. Но тогда сколь многие из них обладают адекватными знаниями истории — даже собственной страны? Все они, правда, обладают неким республиканским инстинктом, или тем, что американцы называют верным чувством того, что совместимо с текстом их конституции; однако немногие из них, полагаю, бросают философский взгляд на свое правительство, способный позволить им свести все воедино в систему и точно уловить значение каждого нового вопроса для принципов, заложенных в национальной хартии. И подобное метафизическое знание конституции не принесло бы существенной пользы лидеру партии, который никогда не спрашивает, что верно или неверно абстрактно, а лишь задается вопросом: «Что мои избиратели считают правильным или неправильным? Каково мнение публики по этому поводу?» Когда возникает новый вопрос, он выставляет наружу свои усики, чтобы нащупать пульс общества; и, выяснив его, произносит соответствующие речи, дабы народ видел, что он активно участвует в отстаивании их интересов; ибо он обязан быть на стороне победителя, иначе он «разоренный человек».

Такого рода моральная трусость, которая более или менее пронизывает все слои общества и пример которой подается в Конгрессе, безусловно, является одной из худших черт американской политики; она заставила бы человека почти усомниться в благотворном влиянии республиканских институтов на развитие ума и характера, если бы их многочисленные блага в других отношениях не доказывали их способность обеспечивать народное счастье.

Когда я говорю об американских политиках таким образом, я не стремлюсь проводить завистливые сравнения между ними и европейскими государственными деятелями. Я не принадлежу ни к тому классу европейцев, которые не могут произнести имя Америки без злобы, ни к тому классу модных и поездивших по свету американцев, которые не могут найти в собственной стране ничего равного Европе. Напротив, я утверждаю, что в членах кабинета министров в Вашингтоне имеется ровно столько же ума, прилежания и, безусловно, добродетели, сколько можно обнаружить в министерском совете любого европейского государя. И я говорю это, прекрасно осознавая, что это вызовет больше насмешек среди высших классов в Америке, чем в Европе.

Если бы поведение каждого европейского министра подвергалось расследованию, подобному тому, что устраивается для главы ведомства в Вашингтоне, — если бы его частные и общественные дела обсуждались с такой же непреклонной суровостью, как в Америке, — если бы ему приходилось отчитываться за каждое свое действие не просто перед парламентом или, со временем, перед ограниченным кругом выборщиков, а перед народом в целом, изъясняющимся ежегодно через избирательные урны, — тогда, боюсь, немногие смогли бы удержать свое положение хотя бы в течение одного года.

Американский государственный деятель находится в самом трудном положении среди всех людей на свете, ибо ему приходится решать великую и сложную проблему в присутствии множества зрителей, которые никогда не должны замечать его замешательства и никогда не имеют терпения дождаться конца, но осуждают меру с первого же мгновения, когда ее немедленные результаты не оправдывают их ожиданий. По этой причине немногие люди в Америке, даже обладая талантом, имеют мужество предложить радикальную реформу злоупотреблений или совершить какое-то заметное благо, если исполнение этого не гарантирует пошагового одобрения со стороны крупных мажоритетов. Именно это заискивание перед популярностью является проклятием даже лучших государственных деятелей в Соединенных Штатах; но оно отчасти навязано им — оно представляет собой conditio sine quâ non их полезности.

Из министерства финансов я направился на квартиру мистера Генри Клэя, знаменитого сенатора из Кентукки. Я застал этого незаурядного человека, который тогда уже перешагнул пик своего расцвета, живым воплощением того, что со времён удачных карикатур миссис Троллоп считается в Европе „американским характером“. Мистер Клэй ростом выше шести футов, имеет полуиндейское, наполовину человеческое, наполовину дикое лицо, в котором тем не менее интеллектуальное начало решительно преобладает над животным. Его манеры на первый взгляд кажутся чрезвычайно вульгарными; и тем не менее в общении с незнакомцами он изящен и даже полон достоинства. Он жует табак, пьет виски с пончем, играет в азартные игры, закидывает ноги на стол или камин и сплевывает, как выразился бы американец, „как заправский кентуккийский погонщик мулов“; и в то же время он исполнен мягкости, вежливости и сердечности в обществе дам. Добавьте к этому, что его органы речи на редкость мелодичны; что он сочетает огромное воображение и юмор с мужественным красноречием и силой сарказма в самой необычной степени; и легко будет понять, почему он сумел покорить и высших, и низших — l’homme du salon и „скваттера“ в западной глуши.

ГЕНРИ КЛЭЙ.

Каким бы уважаемым ни был мистер Клэй в Америке, я не думаю, что народ до сих пор воздал должное его талантам. Они, конечно, в силу его преклонного возраста идут на спад; но даже остатки ума, подобного уму Клэя, велики и дают ему право входить в число величайших живых государственников. Он долгое время был поборником системы внутренних улучшений, против которой с таким успехом боролся генерал Джексон. Он последовательно выступал за создание национальных дорог и каналов, сохранение Банка Соединенных Штатов, введение пошлин и, короче говоря, за любую меру, способствующую централизации. То, что эта система, укрепляя правительство и внося порядок и единообразие в управление страной, в то же время ущемляет свободы отдельных штатов и в целом плохо согласуется с принципами чистой демократии, изложенными в американской конституции, не может отрицать ни один здравомыслящий человек, не заинтересованный лично в этом вопросе; но было бы столь же абсурдно считать каждого сторонника централизаторской меры одновременно врагом республиканских институтов и предателем своей родины.

Мистер Клэй выступал за каждую предложенную им меру не как простой партиец, а как государственный деятель, который отчетливо видел ее ближайшие и отдаленные последствия для национальной политики. У него ум грандиозных замыслов, который, если бы он в свое время не слишком увлекался предвыборными интригами — я намекаю на фокус, который он прокрутил на выборах мистера Джона Куинси Адамса, — мог бы давным-давно позволить ему занять пост, к которому его несчастливая амбиция устремилась чуть раньше надлежащего.

От мистера Клэя я направился к мистеру Томасу Х. Бентону, сенатору-демократу от Миссури. Этот джентльмен находится в совершенно ложном положении; ибо он, по моему мнению, столь же переоценен своими друзьями, сколь недооценен своими врагами. Я вез ему письмо от одного из его самых близких друзей, человека высокого положения и большого влияния в стране; и тем не менее прием, оказанный мне, был холодным и церемонным — его манеры были напускными и почти комично исполненными достоинства. Истина заключается в том, что мистер Бентон в большинстве случаев ведет себя как человек, еще не нашедший своего места в обществе; он постоянно настороже, как бы к нему не отнеслись недостаточно справедливо, и боится, чтобы его непринужденные манеры не умалили того уважения, которым он пользуется у публики. Первое впечатление, которое он производит на незнакомца, я бы назвал решительно неблагоприятным, хотя при знакомстве он значительно выигрывает и, сбрасывая с себя показное достоинство, обнажает свои поистине заслуживающие уважения черты характера. Поскольку демократия мистера Бентона, вероятно, невосприимчива к соблазнам Европы — в чем я не поручился бы и за одного американца из десяти, — я бы порекомендовал ему поездку в Париж — а не в Лондон, — дабы он научился держаться с чуть большей непринужденностью. Это значительно улучшило бы его манеры и общий вид и, возможно, позволило бы ему найти расположение даже у философов в юбках. [22]

Мистер Бентон — пожалуй, самый неудачливый оратор в Сенате; не в том, конечно, что касается сути его речей, большинство которых умны и полны информации, а в отношении его сбивчатой, прерывистой, порой громкой, а порой едва слышной манеры произнесения. В этом, несомненно, причина того, что его выступления столь сильно недооцениваются, хотя они содержат больше солидного статистического и исторического материала, чем можно найти в, возможно, более красноречивых усилиях его коллег. Мистер Бентон — необыкновенно трудолюбивый человек и постоянно собирает факты, не только в Америке, но и в Европе, в подтверждение своих политических доктрин; хотя его пристрастие к Франции и его вечные и утомительные сравнения между республикой эпохи консульства Бонапарта и конфедерацией Соединенных Штатов скорее вредят его теориям, чем утверждают их в глазах значительной части американской публики. Другой порок, в котором упрекают мистера Бентона, заключается в его бестактных намеках на собственную доблесть. Каждый знает, что мистер Бентон храбр как Цезарь; но нет нужды самому ссылаться на это. Обращение к оружию в совещательном органе всегда вульгарно, если не абсолютно дико; и его следует избегать самым тщательным образом не только каждому человеку религии и принципов, но и каждому джентльмену хорошего вкуса. В законодательных собраниях Америки все еще слишком много задиристости; многие достойные представители забывают, что сражаться за правильность политического принципа легче, чем доказать ее аргументами. В целом мистер Бентон — толковый политик, трудолюбивый собиратель статистики и, за исключением манеры произнесения, искуснейший дебатер в Конгрессе. В течение определенного периода он был почти единственным и доблестным защитником политики генерала Джексона в Сенате; и благодаря своему упорству, честности и добросовестности стал всеобщим любимцем среди трудящихся классов, интересы которых он неизменно и успешно отстаивал всю свою жизнь.

Мой следующий визит был к мистеру Сэлису Райту, сенатору от штата Нью-Йорк, признанному демократическому поборнику этого штата и поистине человеку выдающихся талантов. Он относится к тем людям, чью обходительность и откровенность американцы обозначают фразой: „в нем нет ни капли крахмала“. Мистер Райт — государственный деятель, а не просто политикан; и если его таланты будут должным образом представлены публике, ему суждено сыграть важную роль в истории своей страны. Он и мистер Кэлхун — едва ли не единственные два сенатора, свободные от „конгрессменовского“ греха произнесения бесконечных речей. Он всегда лаконичен, строго логичен и, что крайне редко встречается у американского политика, удивительно свободен от личных оскорблений. Его ум имеет столь жесткий склад, который не позволяет ему ни на секунду отклоняться от рассматриваемого вопроса; и поэтому, вместо того чтобы предаваться неуместным рапсодиям, насмешкам и выпадам в адрес характера своих оппонентов, он строго ограничивается своими аргументами — метод, который, если бы ему подражал каждый сенатский оратор, позволил бы им рассматривать те же дела примерно за одну седьмую часть времени, необходимого ныне, экономя ежегодно сумму не менее чем в миллион долларов.

Речь мистера Райта быстра, но отчетлива; она доказывает, что каждая мысль продумана и упорядочена и льется из хорошо заполненного ума. В частной жизни он не денди, а простой, непритязательный, скромный джентльмен, который, несмотря на собственную лаконичность, обладает тем редчайшим талантом мощных умов — терпеливо выслушивать утомительное занудство других. Я видел, как в собственной комнате он выслушивал бесконечный рассказ об индейской кампании, излагаемый армейским офицером, не издав ни единого вздоха, хотя термометр показывал 96 градусов, а его комната была одной из самых духотных во всем Вашингтоне. Наконец, выслушав героя больше часа, он с терпением сказал ему, что находит его историю чрезвычайно занимательной; но, имея пару слов сказать одному из своих друзей, ожидающих в гостиной, он будет вынужден покинуть его на несколько мгновений, чтобы впоследствии услышать окончание столь интересного повествования. Должен еще заметить, что мистера Райта редко видят на модных вечеринках в Вашингтоне, и поэтому он не попадается на глаза иностранным туристам.

Следующим моим визитом был визит к моему старому знакомому мистеру Бьюкенену, сенатору от Пенсильвании. Это джентльмен здравого смысла, обладающий приятными и достойными манерами и преисполненный решительного, неизменного нрава. Как оратор он не пытается парить на крыльях гения; но поскольку его аргументы всегда основаны на опыте и практическом здравом смысле, а его безупречная честность стала притчей во языцех, он всегда неизменно производит впечатление. Мистер Бьюкенен никогда не пользовался репутацией соискателя должности, хотя всегда был одним из самых ревностных защитников политики генерала Джексона; и даже теперь его редко встретишь в Белом доме или на приемах у министров кабинета. И тем не менее по внешности он самый придворный сенатор в Конгрессе; его одежда и манеры всегда таковы, какими церемониймейстер любого европейского двора хотел бы их видеть, дабы представить его пред светлые очи своего монарха. Вдобавок ко всему мистер Бьюкенен — холостяк, и еще не перешагнул тот возраст, в котором холостяки перестают быть интересными; чем вполне объясняется то, что он повсеместно любим даже теми, кто оппозиционен ему в политике. Действительно, я слышал, как более четырех лет назад с уверенностью утверждали, будто он „слишком джентльмен“ и „слишком долго оставался в Сенате“, чтобы и дальше продолжать быть поборником демократии. Очевидно, это принадлежало к числу тех on dits, которые, по крайней мере в отношении выводов, не имели под собой ни малейшего основания. Мистер Бьюкенен в данный момент столь же убежденный демократ, как и прежде, что доказывает тщетность и ложность утверждения Купера о том, что

„——эпоха добродетельной свободы прошла, И мы глубоко погружены в эпоху холодного лицемерия; Патриоты стали слишком проницательны, чтобы быть искренними, А мы — слишком мудры, чтобы им доверять“.

По возвращении в гостиную я обнаружил на веранде многочисленное собрание джентльменов, ожидавших звонка к обеду; в гостинице Гадсби, из-за огромных размеров помещений, он прикреплен к небольшой колоколенке на крыше здания, чтобы предупреждать не только тех господ, которые могут быть заняты политикой в своих комнатах, но и тех, кто слоняется где-нибудь в пределах четверти мили от места трапезы. Во время сервировки стола сама столовая тщательно запиралась, дабы „нетерпеливые люди не портили ее вид“ до того, как все будет полностью готово. Находясь в ожидании предстоящих благ, я спросил бармена, сколько сенаторов и представителей сняли комнаты в этом заведении; судя по количеству присутствующих господ, было совершенно очевидно, что его гостиница переполнена.

„Только двое, сэр“, — ответил он.

„И какова же причина того, что их у вас так мало?“

„Потому что наши расценки слишком высоки; они могут найти пансион подешевле в частных домах. У нас обычно останавливаются лишь проезжие люди — лоббисты; господа с семьями, приезжающие сюда провести сезон; время от времени какой-нибудь газетный корреспондент, хотя те обычно останавливаются у Брауна; и, пожалуй, изредка шпионы“.

„И что же, все эти люди способны платить за свой пансион лучше, чем сенаторы и представители Конгресса?“

„Способны ли они платить лучше, я не знаю; по крайней мере, они кажутся более охотными к этому. Если у них нет денег, они их „занимают“. Вашингтон — это место „разорения“ Соединенных Штатов. Множество людей приезжает сюда во вполне сносных обстоятельствах и покидает это место нищими, растратив деньги и запустив дела. Вот вам и политика!“

„Не слишком лестная картина вашего города“.

„Ну, сэр, — сказал один из джентльменов неподалеку от меня, — как вы думаете, сколько людей платежеспособны в этом городе?“

„Будем надеяться, что очень многие“.

„Я не думаю, — ответил он, — чтобы в городе нашлось шесть человек, способных заплатить свои долги, если бы их имущество ликвидировали завтра. У самой корпорации долгов больше, чем она может с удобством урегулировать. Нет в Союзе города, положение которого было бы столь же скверным, как у нашего“.

„А этот непрекращающийся приток нищих! — перебил бармен. — Все они едут сюда искать должности, увидеть Президента и воспользоваться знакомством с тем или иным членом [Конгресса], чтобы получить место для себя или кого-то из родственников. Вы верите, что люди едут сюда за шестьсот — тысячу миль, чтобы выхлопотать назначение с жалованьем в шестьсот долларов в год; и что ради того, чтобы они могли вернуться домой, истратив последний фартинг, Президент часто вынужден оплачивать их проезд из собственного кармана?“

„Могу это подтвердить, — сказал один из джентльменов, — генерал Джексон делал это не раз. По приезде сюда они не ждут ничего меньшего, чем назначение в две тысячи долларов годовых; но постепенно их ожидания становятся скромнее: тогда они были бы удовлетворены должностью клерка; мало-помалу — еще более низким местом; а в конце концов были бы рады, если бы кто-нибудь оплатил их счет и позволил вернуться домой. Я помню удивительную историю, которая ходила здесь вскоре после избрания генерала Джексона и которая удивительно характерна для представлений нашего народа о власти исполнительной власти“.

„Однажды утром, едва ли через две недели после прибытия генерала в Белый дом, в его приемной появился человек вида потрепанного денди и после обычных приветствий и рукопожатия выразил радость по поводу того, что почтенный старый джентльмен наконец-то занял пост главного магистрата страны, к которому его храбрость, таланты и безупречная честность всецело призывали. „Нелегко нам пришлось, — сказал он, — в нашем маленьком городке; но наши усилия были неутомимы: я сам ходил вокруг, подзадоривая соседей, и наконец победа была за нами! Мы победили их с перевесом в десять голосов, и теперь я вижу результат этого славного триумфа!“ Генерал поблагодарил его в выражениях вычурной вежливости, заверив, что немедленно оставил бы свой пост, если бы не считал свое избрание угодным подавляющему большинству народа; и выразил сожаление, что рвение его поклонника во имя общественного блага подверглось столь суровому испытанию из-за него. „О, неважно, сэр! — сказал тот. — Я делал это с удовольствием — я делал это для себя и для своей страны“ (генерал поклонился); „и теперь я пришел поздравить вас с успехом“ (генерал снова поклонился). „Я подумал, сэр, — продолжал он, — что раз уж вы теперь Президент Соединенных Штатов, я мог бы оказаться вам полезен в каком-либо официальном качестве“. (Генерал выглядел несколько смущенным.) „Скажите, сэр, вы уже сделали выбор министров своего кабинета?“ — „Сделал“, — последовал ответ генерала. — „Ну, это неважно; я удовлетворился бы посольством в Европу“. — „Сожалею, но вакансий нет“. — „Тогда вам, возможно, потребуется главный клерк в государственном департаменте?“ — „Они обычно назначаются соответствующими министрами“. — „Очень жаль: тогда мне придется довольствоваться каким-нибудь низшим назначением“. — „Я никогда не вмешиваюсь в это: вы должны обратиться к главам ведомств“. — „Но не мог бы я стать почтмейстером в Вашингтоне? Только подумайте, генерал, как я работал на вас!“ — „Я весьма признателен вам за доброе мнение обо мне и за ваши любезные хлопоты на последних выборах; но почтмейстер для города Вашингтона уже назначен“. — „Ну, меня это особенно не волнует; я был бы доволен и должностью его клерка“. — „Этот вопрос вы должны обсудить с почтмейстером“. — „Ну тогда, генерал, — воскликнул разочарованный соискатель должности, — разве у вас не найдется старого черного сюртука?“ Можете представить, что генерал дал ему один».

„Как бы ни была экстравагантна эта история, уверяю вас, что в Вашингтоне в любой момент найдутся сотни людей, ищущих того или иного рода занятие; девять десятых из них возвращаются домой разочарованными, проклиная неблагодарность тех, кого они вознесли своими голосами и кто теперь столь чудовищно неблагодарен, что позволяет им добывать средства к существованию физическим трудом. Все эти люди заканчивают тем, что примыкают к оппозиции, рассчитывая на то, что следующее правительство отнесется к ним с большим вниманием“.

Едва он закончил, как прозвенел звонок, вернее, токсен, к обеду. В мгновение ока все общество, насчитывавшее более ста человек, оказалось за столом — обед, включая супы и десерты, подавался сразу — и менее чем через десять минут большая часть из них уже начала расходиться. Я повидал много скоростного поедания в Соединенных Штатах, особенно на пароходах; но ничто не могло сравниться с той быстротой, с какой расправляются с едой в Вашингтоне. Больше всего меня поразило то, что большинство джентльменов, в отличие от жителей Бостона, Нью-Йорка или Филадельфии, покидали стол не для того, чтобы немедленно заняться делами, а лишь для того, чтобы погулять или постоять на веранде, покурить, почитать газеты или поболтать о политике.

Вашингтон, как я уже отмечал, — единственный город праздных людей во всем Союзе; и для человека, не являющегося фабрикантом или купцом, весьма приятная резиденция. Несмотря на его нелепые размеры и жалкое, рассредоточенное расположение жилых домов, он представляет собой фокус интеллекта и заключает в себе больше ресурсов для образованного человека, чем любой другой трансатлантический город. Именно в Вашингтоне формируется национальный ум; именно здесь местные предрассудки исчезают под влиянием более широких политических взглядов; здесь, если можно так выразиться, совокупность американского народа поглощает провинциальность различных уголков страны. Это единственный город в Соединенных Штатах к северу от Потомака, где человека не донимают бесконечные разговоры о бизнесе — где рынки не считаются важнейшей темой для беседы.

Люди литературные и профессиональные, хотя их и терпят в других американских городах и из тщеславия и показухи время от времени выставляют напоказ, или, как выразился остроумный писатель, рассуждающий о дипломатии, „используют дамами в качестве перечницы“, находят свое истинное место только в Вашингтоне. Даже таких государственных деятелей, как Уэбстер, Клэй, Кэлхун, Райт и др., дома слушают лишь из вежливости, если только они не затрагивают вопрос, непосредственно затрагивающий интересы их родного штата; но, прибыв в Вашингтон, они сразу же оказываются вовлеченными в круг притяжения, который не только пищет их умы, но в силу самой своей природы служит стимулом для их энергий. Короче говоря, Вашингтон — единственное место в Америке, где талант ценится сам по себе, а не потому, что позволяет наделенному им человеку „приобретать красивые вещи“.

Называть человека „прожектером“ или считать его таланты бесполезными для общества только потому, что он не может немедленно воплотить их в „ботинки и чулки для нищих“, свидетельствует о низкой оценке человеческой природы и, несмотря на величайший политический прогресс, об отсталом состоянии цивилизации. Я слышал, как джентльмены из северных штатов хвастались тем, что работали по шестнадцать часов в день на фабрике или в лавке, будто они действительно принесли пользу миру своим физическим трудом. Им никогда не приходило в голову, что они могли бы принести больше пользы обществу, наняв бедняков для выполнения той же работы за них, а свои способности, если таковые у них имелись, приберегли бы для какого-нибудь занятия, в котором чувствовался бы хоть какой-то интеллектуальный оттенок. До тех пор пока богатые люди в Америке считают более почетным для себя конкурировать с заработной платой бедняков, беря на себя часть их работы, чем развивать высшие ветви знания для приумножения общего запаса интеллекта, американское общество может изобиловать здравым смыслом, но оно окажется могилой таланта и гения. К счастью, всё это не относится к Вашингтону, где масса собственности поистине так мала по сравнению с управляющим ею интеллектом, что оставляет огромный перевес в пользу последнего.

Нельзя не сомневаться в том, что огромность материальных интересов в северных штатах подавляет возвышенные устремления ума, хотя это и может благоприятствовать определенной степени элементарного образования и общей осведомленности, вполне совместимым с полным пренебрежением к высшим отраслям знания и отсутствием вкуса. Безусловно, вызывает радость не только для американцев, но и для каждого филантропа то, что на свете существует по крайней мере одна страна, которую можно с полным правом назвать „землей бифштекса и пудинга, чистых рубашек и целых чулок для каждого“; но не в этом пока еще заключается высшее счастье народа или его способность к великим и благородным поступкам.

То, что широкие массы американского народа продвинулись вперед не только в политике, но и в общей цивилизации дальше любой европейской нации, причем англичане здесь не исключение, не рискнет отрицать никто, кто знаком с состоянием общества в Соединенных Штатах; вопрос лишь в том, содержит ли эта передовая позиция также зачатки дальнейшего прогресса и гарантирует ли направление, принимаемое цивилизацией в Америке, развитие высших способностей. Нация может, подобно немцам, чересчур исключительно предаваться ученым и литературным занятиям и тем самым пренебрегать обеспечением того физического комфорта, который в конце концов вносит столь весомый вклад в человеческое счастье; но возможно также уделять последнему больше положенной доли внимания, полностью пренебрегая любым благородным и бескорыстным делом.

Оправдания, которые постоянно слышишь в Соединенных Штатах: „Мы молодой народ“, — „нельзя ожидать, что мы продвинулись так же далеко, как другие нации“, — „у нас еще нет для этого средств“ и т. д., — в том, что касается восточных и атлантических штатов, являются не более чем пустым лицемерием. Запад может извинять свое отсутствие утонченности колоссальным объемом труда и личных усилий, сопутствующих освоению дикой местности; но северные и восточные люди не имеют подобного оправдания для того, чтобы всецело поглощаться зарабатыванием денег. В Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии накоплено больше имущества, чем в любом немецком городе тех же размеров; связи с Европой постоянны; сокровища науки и литературы открыты для американцев в той же мере, что и для любого другого народа; и если, несмотря на все эти сферы остаются заброшенными, то лишь потому, что к ним нет подлинного вкуса и потому что другие занятия вернее обеспечивают уважение общества. До тех пор пока жалованье главного клерка в респектабельной конторе превосходит жалованье профессора математики и астрономии в первом и старейшем американском университете и пока общество последнего едва ли считается достаточно хорошим для оптового торговца мануфактурой или аукциониста, бесполезно говорить о том, что мы „молодой народ“, что у нас „нет времени на литературные занятия“ и т. д. Возраст нации здесь ни при чем; дело во вкусе высших классов, которые скорее подражают глупостям светской европейской жизни, чем европейскому ученому в его кабинете или щедрости его мецената.

„Какой же чурбан этот малый!“ — полушепотом воскликнул бостонский адвокат на светском вечере в этом городе, указывая на молодого человека в сапогах. — „Но, сэр, это же парадные сапоги, — сказал я, — я видел такие на английских джентльменах“. — „О, тогда я не имею против них ничего возразить!“ Молодой человек, носивший их, только что вернулся из Англии и щеголял в новой моде. Почему те сотни и тысячи молодых американцев, которые наводняют Европу и поднимают по тревоге министров и консулов ради представления при различных дворах, не посещают более скромные жилища литераторов или мастерские художников и по возвращении не демонстрируют что-нибудь иное, кроме своих каблуков? Ответ: „Потому что каблуки заметить проще всего; а человеку скорее простят невежество или глупость, чем незнание европейских обычаев“. Американцы в Европе лишь скользят по поверхности общества, и в результате на родину они переносят лишь его пену.

Вашингтон, как я уже говорил, — это город, куда люди приезжают тратить деньги, а не зарабатывать их. Гуд и суета бизнеса нигде не докучают слуху, умы людей заняты более широкими взглядами на общество, а разговор, вместо того чтобы ограничиваться узким кругом банальных наблюдений, простирается на темы политического и исторического интереса. Вдобавок к этим преимуществам в Вашингтоне уже можно заметить южные манеры и южное гостеприимство. И в самом деле, нет ничего проще, чем быть представленным в лучшее общество; для этого вполне достаточно одного рекомендательного письма. Некоторые из завсегдатаев, кажется, сделали своим делом добывание приглашений на вечера для незнакомцев. „Какой сегодня вечер?“ — услышите вы с утра вопрос джентльмена. — „У миссис ***. Вы приглашены?“ — „Я не имею чести быть представленным“. — „Дадите мне вашу карточку?“ — „С удовольствием“; и через час или около того ваше приглашение оставляют в холле отеля. Многие из этих вечеров действительно обходятся без ужина, на что сильно жалуются любители танцев; но зато общий тон приятен; у людей гораздо меньше претензий, и они гораздо естественнее в манерах, чем жители Нью-Йорка или Филадельфии.

СНОСКИ:

[20] Мазурка.

[21] Мой друг говорит о 1833 годе.

[22] Читатель вспомнит, с какой суровостью мисс Мартино отозвалась о его талантах, хотя видела его лишь мимоходом раз или два.

ГЛАВА III.

Библиотека Конгресса. — Беседа с несколькими членами Конгресса. — Манера публичных ораторов в Вашингтоне. — Метод мистера Ван Бюрена отражать нападки. — Обсуждение характера генерала Джексона. — Сходство характеров Джексона и Веллингтона. — Характер мистера Ван Бюрена. — Непрочность американских институтов. — Небезопасность собственности как следствие этого. — Отсутствие энтузиазма в высших классах. — Их раболепие перед Европой. — Последняя публикация Купера. — Тщеславие хвастовства природными ресурсами страны. — Обидчивость американцев при нападках европейских критиков. — Раболепие перед народом. — Необходимость установления нравственного карантина для всех американцев, возвращающихся из Европы. — Американцы, стыдящиеся своих институтов. — Анекдот о вульгарном богатом американце и великом герцогом Тосканским. — Демократическая болтовня. — Преимущества бедной столицы.

„Амбиция терзает, а игра приносит убыток; Но делать деньги — сначала медленно, а потом быстрее, И прибавляя вновь понемногу с каждой невзгодой, (Которая неизбежно постигает вещи), превосходит любовь или зелье, Фишку игрока или дрянь политика. О золото! Я все же предпочитаю тебя бумаге, Что делает банковский кредит похожим на паровой барк“.

Байрон. Дон Жуан, песнь XII, строфа 4.

Будучи занят вечером, время с четырех до пяти пополудни я провел, посетив библиотеку Конгресса в Капитолии. Один из членов палаты представил меня библиотекалю, который оказался чрезвычайно любезен. Собрание книг, рукописей, газет и т. д., разумеется, невелико, число произведений в любой отдельной области, вероятно, недостаточно для того, чтобы сформировать ученого: тем не менее для развлечения членов [Конгресса] и для получения столь текущих и полезных сведений, какие могут потребоваться для справок, этого, пожалуй, более чем достаточно; и таким образом оно вполне отвечает целям своих основателей. Насладившись открывающимся из одного из окон прекрасным видом на город, который больше похож на новообразованную колонию, чем на столицу могущественной державы, я совершил прогулку с двумя сенаторами и конгрессменом туда и обратно по обсыпанной щебнем дороге, именуемой Пенсильвания-авеню, которая ведет от Капитолия к дому Президента; это место служит модным променадом, деловой улицей, обитаемым кварталом и суммой всех достоинств американской метрополии.

Оба сенатора принадлежали к демократической партии, поскольку для вига было редчайшим случаем общаться с демократом, и наоборот; член палаты представителей принадлежал к тому же кругу политиков.

„Что за речь произнес сегодня мистер ***?“ — поинтересовался один из сенаторов у конгрессмена.

„Достаточно толковая, полагаю; но ее никто не слушал. Мистер *** слишком много говорит“.

„И по любому поводу, вероятно?“

„Совершенно верно“.

„Тогда я не удивляюсь, что ее никто не любит слушать: это худший из возможных вкусов — выступать постоянно. Человек должен быть очень осторожен в этом. Старожилы не любят, чтобы новички высказывались по какому-то вопросу больше, чем это абсолютно необходимо. Эта привилегия целиком и полностью зарезервирована за ветеранами. Талантливому молодому человеку следует остерегаться выставлять себя напоказ; иначе они устроят на него настоящую травлю и затраурят. Лучшая практика — говорить редко и только по великим поводам“.

„Но вы же знаете, — заметил конгрессмен, — человек должен подавать какие-то признаки жизни, иначе его не переизберут. Большинство наших речей изготавливается для домашнего потребления. Мы „выпаливаем“ их в палате, затем печатаем, а потом отсылаем пару тысяч экземпляров нашим избирателям. Дядя Сэм, знаете ли, оплачивает почтовые расходы“ [23].

„Ни у кого из нас нет права жаловаться на это, — возразил сенатор: — речи произносятся с обеих сторон; каждая партия обладает равным правом и одинаково пользуется привилегией бесплатной пересылки“.

„Но все же наша партия не произносит столь длинных речей, как тори: лишь высшие слои общества станут читать рассуждение, занимающее более семнадцати колонки в газете“.

„Но как же они заставляют людей слушать их?“ — поинтересовался я.

„Никак, — ответил конгрессмен. — Мы просто позволяем ему говорить дальше, а свое время проводим за чтением газет, написанием писем, беседуя друг с другом, разговаривая с кем-нибудь в холле или читая какую-нибудь интересную книгу. Мы всегда находим какое-нибудь полезное занятие: только салаги слушают длинную речь с целью уловить какую-то мысль“.

„Чтение порой практикуется с огромным успехом, — заметил сенатор, — пока против какого-нибудь джентльмена совершается личный выпад. Мистер Ван Бюрен [24], например, имеет обыкновение читать роман всякий раз, когда сенатор от вигов или тори поднимается, чтобы излить на него свои ругательства. Таким образом он способен не только пережить бурю, не выходя из себя, но и продемонстрировать в то же время свое презрение к брани“.

„Это отличный план. Полагаю, он время от времени заглядывает в книгу?“ — со смехом произнес конгрессмен.

„Только когда брань становится очень сильной; и тогда это делается с самым невозмутимым выражением лица, просто чтобы дать понять своему оппоненту, сколь мало тот способен поколебать его. Это служит заменой ответной речи и все это время поддерживает его партию в бодром расположении духа“.

„Но что же должен сделать член палаты или сенатор, чтобы добиться внимания со стороны своих коллег?“ — спросил я.

„Ну, у него должны быть друзья, политические или личные, и он должен уметь поддерживать хорошее настроение у своей аудитории; задача эта более трудная, чем вы можете себе представить“.

Затем разговор зашел о генерале Джексоне и перспективах оппозиции.

„Генерал Джексон, — сказал один из сенаторов, — понимает народ Соединенных Штатов в двадцать раз лучше своих оппонентов; и если у его преемника окажется хотя бы половина такого же такта, вигам лучше оставить надежды на управление страной на ближайшие полвека“.

„Вам не следует говорить „такт“, — перебил другой сенатор, — ибо один лишь такт здесь не поможет; у него должны быть те же манеры, что и у нашего нынешнего Президента. У генерала Джексона особый способ обращаться к чувствам каждого человека, с которым он вступает в соприкосновение. Его простые, лишенные показухи манеры привносят в каждое сердце убеждение в его честности; в то же время твердость его характера внушает его друзьям надежду на успех. Его девизом всегда было: „Никогда не жертвуй другом ради врага“; либо: „Делай себя сильным с друзьями, и тебе не придется бояться врагов“. Однако все это должно быть присуще человеку от рождения; это должно быть спонтанным и ощущаться таковым народом, иначе все это теряет лучшую часть своего эффекта. Никакой такт на свете не послужит той же цели; ибо ровно в той же пропорции, в какой мы замечаем рассудительность человека, мы сами становимся осторожными — и тогда прощай популярность!“

„Когда народ отдает свои голоса за человека, он никогда не делает этого на основе строгого анализа его политических принципов; для этой задачи трудящиеся классы любой страны не имеют ни времени, ни склонности, и совершенно излишне пытаться убедить их в ином курсе посредством длинных и утомительных аргументов. Широкие массы поступают в политике примерно так же, как в религии. Каждое учение для них — в большей или меньшей степени вопрос веры; принимаемый главным образом из-за их доверия к апостолу. Если последний не сумеет покорить их сердца, никакие рассуждения на свете не способны заполнить эту пустоту; и чем естественнее и неиспорченнее народ, тем меньше он поддается воздействию абстрактных рассуждений, будь форма правления республиканской, монархической или деспотической“.

„Совершенно верно, — воскликнул конгрессмен. — Генерал Джексон популярен именно потому, что он генерал Джексон; настолько, что если бы кто-нибудь сказал слово против него в западных штатах, его бы „разнесли в пух и прах““.

„И этот род популярности, — продолжал сенатор, — наши северные люди считают лишь следствием битвы при Новом Орлеане. Битва и военный характер генерала Джексона, несомненно, сыграли в этом большую роль; но сами по себе они были недостаточны для того, чтобы возвысить его до президентского поста. В стране, где столь большая часть народа считает приобретение состояния единственной разумной целью стремления — в которой столь великое и столь исключительное значение придается деньгам, что, за редкими единичными исключениями, это единственный путь к личным отличиям, — характер вроде джексоновского, столь совершенно бескорыстный и столь всецело преданный тому, что он по крайней мере считал благом своей страны, не мог не вызвать удивления и восхищения у неиспорченного и потому более восприимчивого народа западных штатов. Появление генерала Джексона было феноменом и в любое время стало бы таковым в любой стране. Он называл себя „другом народа“ и давал доказательства своей искренности и твердости в приверженности друзьям, а также своей способности защитить их. Народ верил в генерала Джексона не меньше, чем турки в своего пророка, и следовал бы за ним везде, куда бы он ни вздумал их повести. Бороться с такого рода популярностью бесполезно; и это выдает слабое знание света и пружин человеческих поступков, если кто-то считает тех, кто ею обладает, людьми заурядных способностей“.

„То, что французы называют le génie du caractère, что является истинным талисманом народной благосклонности, — пожалуй, высочайший талант, которым могут быть одарены смертные. Это чистый дар небес, свершивший самые благородные деяния в истории. Когда Наполеон упрекал Вольтера за то, что тот недостаточно оценил характер Магомета, которого французский поэт вывел в одноименной драме простым самозванцем, он чувствовал, что лишь великий ум мог замислить и исполнить то, что обычному человеку показалось бы абсурдным или химерическим; и что тот, кто обладал силой вселить долговечный энтузиазм в новое дело у миллионов и на этом энтузиазме основать империю, распространившуюся на полмира, должен был быть чем-то большим, нежели простой шарлатан, ибо он должен был обладать глубоким знанием человеческого характера. Этого человек не может приобрести учебой, если не обладает этим интуитивно; и потому это нельзя ни определить, ни понять людям, не одаренным подобным образом, которые, применяя собственную шкалу к тому, что поистине несоизмеримо, всегда поражаются успехам тех, кого они всю жизнь привыкли считать людьми второго или третьего сорта“.

„Разве мы не слышали упреков в адрес Наполеона, что он не умел писать изящных посланий? Разве французы не жалеют Шекспира за то, что он был столь плохим ученым и столь неизыскан в выражениях? И в чем же заключался особый гений этих столь совершенно противоположных друг другу людей, если не главным образом в том совершенном знании человеческого характера, которым они обладали поистине интуитивно?“

„Точно так же говорили о генерале Джексоне, что он не способен написать хорошее английское предложение, как будто это эталон для измерения способностей политического вождя, особенно в Америке, где из сотни сенаторов и представителей едва ли один получил то, что в Европе назвали бы литературным образованием. Если бы классическая образованность составляла шкалу для оценки талантов наших государственных деятелей, насколько бы они отстали от самого ничтожного прусского школьного учителя! Генерал Джексон понимал народ Соединенных Штатов лучше, пожалуй, чем любой Президент до него, и проявил в своем управлении столько же энергии, сколь любой американский государственный деятель. Я говорю здесь не как партиец и не желаю исследовать, все ли его меры были полезны для народа; но они, по крайней мере, все находились в унисоне с его политическими доктринами и проводились с железной последовательностью, несмотря на колоссальное сопротивление, которое богатство и в значительной степени также талант чинили на пути их исполнения. И все же Джексона называют человеком второго сорта лишь потому, что он не является записным оратором и никогда не публиковал длинных статей в газетах!“

„Чтобы судить о таком человеке, как генерал Джексон, нельзя анализировать его на манер химика; нельзя расчленять его таланты — его ораторское искусство — стиль сочинений — полководческий дар и т. д.; но следует брать tout ensemble этого человека, и, осмелюсь сказать, другого такого в Соединенных Штатах нет. Бесполезно проводить завистливые сравнения между ним и Вашингтоном, Веллингтоном, Наполеоном, Джефферсоном и так далее. Великие люди всегда носят отпечатки времен и обстоятельств, которые вызывают их таланты к действию; но история непременно сохранит имя любого человека, у которого хватило сил и гения запечатлеть собственный характер на народе, чьими судьбами он руководил. У генерала Джексона много политических врагов, и его политические доктрины, пожалуй, поддерживаются — не стану говорить, поддерживаемы — лишь его собственной великой личностью. Его преемник на посту, возможно, не сможет продолжать давать отпор оппозиции; другая партия может прийти к власти и внедрить иные доктрины в управление страной; но импульс, который генерал Джексон дал американской демократии, будет чувствоваться всегда и толкать правительство в более или менее популярном направлении“.

„Вы большой друг генерала Джексона, — сказал я, — судя по столь живому защищению его характера“.

„Определенно да, сэр, — сказал он, — и я не знаю ни одного человека в нашей партии, который не был бы тепло к нему привязан. Не то чтобы я одобрял все его политические принципы; но мне нравится этот человек, и я предпочел бы видеть Президентом его, а не кого-либо другого“.

„Вы выразили самые сокровенные чувства моего сердца“, — воскликнул другой сенатор. — Мне нравится Старый Гикори, потому что он как раз тот человек, который нужен народу, и несдвигаем, как скала. Всегда знаешь, где его найти“.

„Он как раз тот человек, который был нужен нашей партии, — возразил первый сенатор, — чтобы взять на себя руководство“.

„А мне нравится Старый Железная Башка, — сказал конгрессмен, — потому что он человек по моему вкусу. Уж если он сказал, что он твой друг, так он твой друг; но если уж твой враг — тогда берегись бурунов“.

„И более того, — перебил сенатор, — его ненависть принадлежит к тому чистому саксонскому типу, который всегда сопряжен с моральным ужасом и по этой причине непримирим“.

„И что лучше всего на свете, — воскликнул конгрессмен, хихикая, — у него хорошая память; он никогда не забывает человека, оказавшего ему услугу, но и не перестает помнить об обиде. Первый непременно будет вознагражден, второй с трудом избежит наказания. Мистер Адамс во время своего президентства был настолько малодушен, что пытался примирить своих врагов всякого рода подачками: он назначал их на должности, приглашал на обеды и оказывал знаки внимания даже раньше, чем друзьям. Такое поведение закономерно оттолкнуло последних; в то время как первые, уловив его замысел, не считали себя обязанными испытывать благодарность за его знаки внимания. Генерал Джексон внедрил доктрину вознаграждения и наказания и продвинулся с ней гораздо дальше, чем ожидали его самые горячие друзья. Он назначал друзей на посты и увольнял оппонентов в ту же минуту, как те принимали активное участие в политике. Этот принцип, сэр, — правильный принцип, на который следует опираться. Надежда на вознаграждение и страх наказания правят людьми в политике и религии“.

„Вы выразили некоторое опасение, — сказал я, обращаясь к сенатору, — что мистер Ван Бюрен, под которым, полагаю, вы имеете в виду преемника генерала Джексона, может не суметь долго удерживать бразды правления“.

„Если я так выразился, — ответил сенатор, — то не потому, что принципы мистера Ван Бюрена не столь же ортодоксальны, как у Джексона; но его призовут на сцену сразу после того, как великий актер покинет ее, чтобы сыграть роль, изначально для него не предназначенную. Он может оказаться гораздо более крупным государственным деятелем, чем генерал Джексон, и тем не менее не удовлетворить страну. Ему могут не позволить реализовать собственные взгляды, и, будучи не в состоянии отождествить себя с партией так, как это сделал генерал Джексон, он окажется в чрезвычайно шатком положении. К тому же его средства вознаграждения, как выражается мой друг, будут ограничены: генерал Джексон уже распределил лучшие должности среди своих друзей, а власть создавать новые дается народом с большим скрипом. Что касается карательной власти, мистер Ван Бюрен останется совершенно бессильным: генерал Джексон уже вычистил виноградник от самых вредных сорняков, и увольнение с должности человека, назначенного Джексоном, наверняка поднимет шумиху по всей стране“.

„Все это может быть, — заметил второй сенатор, — но мистер Ван Бюрен — человек проницательный“.

„Это так; но никакая проницательность на свете не изменит того неприятного затруднительного положения, в котором он окажется после отставки генерала Джексона. Я по-прежнему опасаюсь банковского вопроса“.

„С ним покончено давным-давно“.

„Хотелось бы верить; но я не могу себя заставить так думать. Самый малейший коммерческий кризис — а наша страна постоянно подвержена самым масштабным из них — может возродить надежды оппозиции. Особое проклятие нашей страны состоит в том, чтобы никогда не приходить к окончательному выводу ни по одному политическому принципу. То, что при одной администрации является законом, при другой отменяется, и наоборот, в зависимости от того, какая из партий случается обладать большинством голосов“.

«Какую доктрину можно теперь считать устоявшейся в Соединенных Штатах? Ни одну; если не считать того, что мы выступаем против монархии — главным образом из-за её расходов. Существует система внутренних улучшений; пришли ли мы к какому-либо выводу относительно неё? Нет; демократическая партия просто пустила её на самотёк, чтобы виги, придя к власти, могли подхватить её снова. Существует американская система с высоким тарифом; в каком положении находится этот вопрос? Партии пребывают ровно в том же положении, в каком они находились до принятия Компромиссного законопроекта 1832–1833 годов: Север требует протекционистской системы, а Юг полон решимости осуществлять аннулирование [25]. То же самое обстоит и с вопросом о Банке Соединенных Штатов, достоинства каждого принципа которого ежегодно заново проверяются исходом выборов. Такое положение дел вовсе не вызывает зависти, поскольку оно делает владение собственностью с каждым днем всё более и более ненадежным».

«Мало того что это делает собственность ненадежной, — возразил другой сенатор, — но это подрывает стабильность наших институтов. Вместо того чтобы придерживаться текста конституции, наши партии руководствуются различными политическими курсами. Существует курс на введение тарифов; как будто развитие промышленности или обогащение за счет продажи отечественного ситца и сукна — это конечная цель, которую ставит перед собой правительство. Затем идет курс на национальные улучшения: людям необходимы грандиозные дороги и каналы, чтобы насильственно направить торговлю в ту или иную сторону. Они не могут дождаться, пока потребности торговли вызовут их к жизни; они также не желают полагаться на частную инициативу в их осуществлении: это должно быть сделано под защитной опекой правительства, и вся страна en masse должна способствовать выгоде отдельных штатов. Затем возникает вопрос о национальном банке, который будоражил страну еще до того, как она появилась на свет, и продолжает волновать её после. Какой великий национальный вопрос занимал общественное внимание больше, чем искусство, наука, практика, обычай и целесообразность зарабатывания денег? Он задействовал всю мудрость, всю осмотрительность и всю энергию наших государсвенных деятелей, наглядно показывая, какое направление выберет республика девятнадцатого века и в чем заключается величие нашего времени».

«Все эти вопросы подвергались столь непрекращающимся спорам, что у нас не оставалось времени ни на что другое; и все же мы удивляемся, почему европейцы не проявляют достаточного интереса к прогрессу нашей страны. Что такого поразительного мы сделали? Мы, благодаря неисчерпаемым ресурсам нашей страны, построили больше железных дорог и каналов, чем они; мы построили и взорвали больше пароходов; и у нас, по отношению к нашему населению, больший торговый флот, чем у любого другого народа. Но какого прогресса мы добились в искусствах и науках, в литературе или философии, чтобы давать нам право занимать первое место в ряду наций? В настоящее время среди цивилизованных наций мира существует международная литература. Какую долю в ней занимаем мы? Нынешняя эпоха мучительно рождает новый порядок вещей, новую эру в истории; что делает Америка, чтобы помочь этим родам?—она, которая сыграла столь большую роль в зачатии и которая теперь несет перед миром ответственность, если все это окажется мертворождением. Разве над каждым подобным сочувствием, выражаемым нашим народом — я имею в виду массу нашего населения — не смеются наши "респектабельные" граждане; и разве девять десятых всех американцев, путешествующих по Европе, не являются живой пародией на наши республиканские институты? Разве даже Купер не написал полдюжины книг об Англии, Италии, Франции и т. д., как будто его главная цель состояла в том, чтобы научить своих соотечественников хорошим манерам и убедить их в том, что он является компетентным наставником, получив доступ в лучшее общество? Поистине, если бы речи наших модных господ публиковались в Европе, если бы их оценки нашего народа и наших институтов принимались за критерий справедливости и силы нашего правительства, тогда состояние нашей страны поистине можно было бы ставить in terrorem каждой нации, стремящейся к свободе».

«Чем мы добились повода для гордости, если не нашей национальной хартией? И разве она не толкуется каждой партией по-разному? Мы даже, кажется, не знаем, будет ли у нас действительно республиканское правительство, или же наша конституция окажется простым пустым звуком, дающим народу в теории то, что большая и влиятельная часть наших граждан стремится отнять у него на практике. До тех пор пока на наши институты смотрят как на простой эксперимент не только определенный класс в Европе, но и элита нашего собственного народа; до тех пор пока наши модные подхалимы изливают свое презрение к народным правительствам в прихожих князей и вельмож; и до тех пор пока наша просвещенная пресса не находит для патриотизма нашего народа лучшей пищей, чем развлекать его придворными модами и придворным этикетом Европы,—мы не имеем права упрекать литературную и мыслящую часть европейцев за то, что они не удивляются нашему прогрессу или не считают нас первейшей нацией в мире».

«Хвастаться неисчерпаемыми ресурсами страны, которые Бог по Своему бесконечному милосердию даровал нам для величайшего эксперимента; гордиться тем, что мы богатеем, что мы хорошо накормлены и хорошо одеты; и смотреть с примесью жалости и презрения на миллионы тех, кто в менее благодатных краях борется с голодом и деспотизмом,—доказывает такую степень вульгарного эгоизма, против которой европейские писатели имеют полное право использовать любое оружие, которым их могут снабдить сарказм и осмеяние».

«Вместо того чтобы вопить, как маленькие дети, когда нас задевает какой-нибудь европейский критик, давайте будем достаточно независимы, чтобы бесстрашно и без оглядки на моды других стран продолжать развитие тех максим и принципов, которые привели к созданию нашего правительства. Пусть каждая нация развивает и совершенствует то, чему она главным образом обязана своим существованием и могуществом, вместо того чтобы постоянно заимствовать у других и внедрять в государство чужеродные элементы, способные лишь ослабить его сплоченность. Особый гений нашего народа заключается в его способности к самоуправлению. Пусть они следуют вдохновению этого гения и ценят себя по своему истинному достоинству, и тогда им не нужно будет бояться жала европейского сарказма».

«Вот именно — именно так!» — воскликнул конгрессмен. «Вместо того чтобы шествовать "славным", "неотразимым" и "триумфальным" маршем, мы то и дело останавливаемся, чтобы поднабраться уму-разуму в Европе».

«Для вас или для меня в Европе найдется достаточно знаний, чтобы ими поживиться, — ответил сенатор, многозначительно глядя на конгрессмена; — но когда наши люди едут в Европу, они подбирают сорняки и упускают из виду полезное растение. У нас нет разборчивости в выборе; и поэтому большинство наших соотечественников по возвращении на родину прибывают в отравленном состоянии и немедленно заражают всё свое окружение. Нам следовало бы учредить нечто вроде морального карантина у входа во все наши порты, где мы должны были бы задерживать возвращающихся из Европы господ и дам до тех пор, пока у них не появятся признаки возвращения рассудка».

«Именно это я и говорю! — воскликнул конгрессмен. — Хотел бы я, чтобы кто-нибудь внес такое предложение!»

«Разве не странно, — продолжал сенатор, — что мы, происходящие от англичан, так мало похожи на них в одном отношении? Англичане везут свои национальные обычаи и манеры повсюду, куда бы ни отправлялись; тогда как мы, бедные несчастные янки!, имея на своей стороне симпатии половины мира, абсолютно стыдимся собственных обычаев и смущаемся, когда нас спрашивают о характере нашего правительства».

«Если таковые имеются, я хотел бы знать их имена, — перебил конгрессмен; — их следует предавать огласке».

«Это было бы не по-джентльменски, — возразил сенатор, раздосадованный прерванной речью; — вы же наверняка не стали бы вводить царство террора!»

«Насчет этого я ничего не знаю, — выпалил конгрессмен; — я человек из народа, и когда кто-то оскорбляет их, во мне взыгрывает ретивое; и тогда я уже не ведаю, что творю».

Сенатор ничего не ответил.

«В Париже есть люди, — продолжал он через некоторое время, — которые приносят своим соотечественникам больше вреда, чем все книги, написанные об Америке».

«И кто же они?» — с жаром спросил конгрессмен.

«Я не стану их называть, — сказал сенатор, — но это кое-кто из наших вульгарных богачей и самые отъявленные охотники за дворянскими титулами. Один из них устраивает роскошные приемы и благодаря своей экстравагантности приобрел своего рода скандальную известность, которую принимает за репутацию. Этот человек, который гораздо больше гордится своими связями с французскими дворянами, чем знакомством со своими собственными соотечественниками, находясь во Флоренции, фактически отказался признать одного из наших достойнейших граждан, которого прекрасно знал и которого великий герцог принимал неоднократно.— „Знаете ли вы мистера ***?“ — спросил Императорский принц Австрии, главный парижский лев.— „Не знаю“, — ответил тот, несколько смутившись.— „У него, безусловно, весьма приятное семейство“, — заметил его Высочество, поясняя мотив своего вопроса.— „Возможно“, — ответил богатый ничтожный человек; „но он купец, а я не вожу знакомства с таковыми“.— „В самом деле! — наивно заметил великий герцог. — Мне всегда говорили, что купцы составляют ваше лучшее общество!“»

«И я готов поспорить, — сказал конгрессмен, — что, находясь в Америке, он был бы рад тому, чтобы его причисляли к обществу купцов».

«Для любого подхалима характерно, — сухо заметил сенатор, — что он перестает узнавать своих друзей в тот самый момент, когда они перестают быть ему полезными. Подхалимы бывают как в политике, так и в обществе. Человек может быть подхалимом как перед толпой, так и перед теми, кто стоит выше него; и я не знаю, какой из этих двух видов хуже. У нас есть круг политических сикофантов, которые льстят и пресмыкаются перед любой находящейся у власти партией и которые всегда первыми предают её при малейшем mauvais contretemps. У нашей демократии нет больших врагов, чем эти пустозвоны. Они переходят на сторону народа, когда у них не остается иной альтернативы, и служат народу ровно до тех пор, пока у народа есть власть удерживать их. Они демократы ради доступа к пирогу с рыбой и мясом, и вредят партии больше, чем её самые яростные противники; точно так же, как предательство в собственных рядах хуже нападения врага».

«Но я полагаю, люди быстро их раскусят», — заметил конгрессмен.

«Их действительно очень легко разоблачить, — сказал сенатор; — только народ обнаруживает это слишком поздно. Одно из вернейших средств их разоблачения — наблюдать за их враждебностью к беззащитным людям, в то время как они проявляют величайшую деликатность по отношению к тем, кто обладает властью причинить им вред. Эти люди всегда готовы прихлопнуть докучливую муху, но тихонько уходят с дороги слона; они никогда не проявляют храбрости, если не уверены до конца, что противостоят слабому, или же, подобно Фальстафу в битве при Шрусбери, просто закалывают уже убитых».

Разговор здесь начал увядать; и вскоре после этого почтенный конгрессмен под предлогом неотложного дела у друга оставил нас наслаждаться осталной частью нашей прогулки как придется, без пользы его замечаний. Я воспользовался этой возможностью, чтобы спросить сенатора, правдивы ли дошедшие до меня слухи о нищете города Вашингтона и действительно ли этот город пустеет летом?

«Я рад, — ответил он, — что здешние жители бедны и не имеют возможности устраивать пышные приемы. Иначе они обладали бы способностью соблазнять сенаторов и представителей демонстрацией роскоши и многочисленными привлекательными сторонами и маневрами богатых кружков. Счастливое обстоятельство, что законодательные собрания штатов Нью-Йорк и Пенсильвания заседают в сравнительно небольших городах; поскольку не только влияние толпы, которого опасался Джефферсон, но и аристократические соблазны высших классов способны уничтожить независимость законодателей. От этих зол мы счастливым образом избавлены почти безнадежным состоянием здешних жителей. Вашингтон в этом отношении похож на немецкий университет, где все горожане зарабатывают на жизнь студентами и профессорами и по этой причине должны делать то, что нравится последним, вместо того чтобы создавать условия, искушающие их сойти с пути долга. За исключением полудюжины людей с крупными состояниями и в особенности весьма щедрого и гостеприимного генерала В-сса, все приемы, вечеринки, балы, концерты и т. д. даются дипломатическим корпусом или должностными лицами, среди которых некоторые секретари особенно выделяются своей простой вежливостью по отношению к незнакомцам. Публика же в основном состоит из лиц, связанных с правительством, сенаторов, членов Палаты представителей и иностранных дипломатических агентов; так что богатые визитеры из атлантических городов не способны произвести фурор и допускаются лишь на равных условиях».

«Весьма лестное описание вашингтонского общества», — сказал я, восхищенный открывавшимися перспективами.

«Если сегодня вечером вы приглашены к миссис ***, у вас, пожалуй, будет возможность воочию убедиться во всем, что я сказал. Скромные жалованья наших государственных служащих не позволяют им потчевать гостей горячим ужином, как это принято среди набобов Нью-Йорка; но если приятные и обходительные манеры и собрание лучших талантов нашей страны могут компенсировать вам ножку индейки или устричный пирог, вы не пожалеете, что задержались на несколько дней в американской столице».

С этими словами он распрощался со мной; попросил обращаться к нему по любому вопросу, особенно если я пожелаю быть представленным Президенту и Вице-президенту или кому-либо из его коллег по его стороне вопроса. Я сердечно поблагодарил его за доброту и, намереваясь засвидетельствовать свое почтение Президенту и Вице-президенту, откровенно сказал ему, что буду весьма обязан ему за личное знакомство с генералом Джексоном и мистером Ван Бюреном. Это заявление возымело желаемый эффект, и мы договорились, что он заглянет ко мне рано утром на следующий день, чтобы представить меня главе государства.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[23] Каждый конгрессмен, как и каждый сенатор в Конгрессе, обладает «привилегией бесплатной пересылки писем». «Дядя Сэм» — это привычное наименование «Соединенных Штатов» (United States), происходящее от инициалов U. S. По той же причине инициалы U. S. L. D. (обозначающие «Легкие драгуны Соединенных Штатов» — United States’ Light Dragoons) переводятся как «ленивые собачки Дяди Сэма».

[24] Приведенные выше заметки были отчасти написаны во время администрации генерала Джексона, когда мистер Ван Бюрен был Президентом Сената.

[25] Мистер Кэлхун заявил в одной из своих недавних речей, что он ни за администрацию, ни против неё, а является просто честным сторонником нуллификации.

ГЛАВА IV.

Молодой американский денди в отеле Гадсби.— Вашингтонский вечер.— Описание гостиной и буфетной.— Яблочный тодди.— Знакомство с хозяйкой дома и светской красоткой.— Литературные вкусы молодой леди.— Мистер Уайз.— Великое различие между американским и английским консерватизмом.— Американские литераторы.— Истинный американский тори: его взхождение и карьера.— Мистер Ривз.— Мистер Престон.— Мистер Уэбстер.— Параллель с речью в Олд-Бейли, процитированной мисс Мартино.— Замечания Кэлхуна о мании наживы его соотечественников.— Ответ Уэбстера и патетическое заключение: его увлечение поэзией и спад до батуса.— Джон Куинси Адамс.— Мистер Форсайт.— Анекдот об американском отшельнике.— Мазурка в исполнении четырех светских дам, польского графа и трех членов дипломатического корпуса.

«Величайшая проблема человеческого рода, к решению которой люди вынуждены самой природой своего существа, — это создание общества, поддерживающего правопорядок».— Кант. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане.

По возвращении в отель я застал людей за чаепитием, которое сопровождалось бифштексами, котлетами, ветчиной и т. д. и вполне заменяло полноценный прием пищи. Поскольку присоединяться к ним было еще слишком рано, я тихонько ускользнул в свою комнату, вернее, в третью часть комнаты, выделенную мне по доброте хозяина гостиницы; остальные же две трети с соответствующими кроватями и прочим занимали морской лейтенант и молодой человек из высшего общества, только что вернувшийся из Европы, который в доказательство своей заграничной цивилизованности постоянно распевал французские песни без малейшего уважения к мелодии и метру. Одно из таких стихотворений, которое он обычно напевал по утрам, когда из-за нашего позднего подъема нам доставался холодный завтрак, я помню до сих пор благодаря следующему странному рефрену:—

«Je suis content, je suis heureux;
Tout homme doit l’être dans ces lieux».

Опасаясь, как бы певец не вошел в комнату и не начал оспаривать у меня право пользования единственным зеркалом, я оделся как можно быстрее и спустился в читальный зал, чтобы протянуть время с шести до восьми за газетами. Наконец наступил назначенный час, а вместе с ним и заказанный мной экипаж; и менее чем через три четверти часа — поскольку дом миссис *** располагался на окраине идеального города — мой «чернокожий кучер» остановился перед небольшим зданием с деревянной лестницей на фасаде, которая выглядела так, будто её могло сдуть первым же порывом ветра или смыть дождем, учитывая, что она подвергалась неумолимой ярости того и другого и, судя по всему, была установлена там исключительно ради экономии места для кухни. Дом, отличавшийся столь необычной компактностью, что на его фасаде было всего три окна, ярко освещался светом единственной люстры, а дверь была оставлена открытой, чтобы приглашенные гости могли разглядеть дорогу наверх, в гостиную.

Добравшись до места, мой кучер соскочил с козел, открыл дверцу экипажа и помог мне выйти среди группы темных лиц, различимых лишь по блеску белков их глаз. Я без задержки прошел смотр слуг и взберабнулся по деревянной лестнице, чтобы силой пробиться в гостиную. Однако это оказалось тщетным: джентльмены, против всякой своей воли оказавшиеся повернутыми лицами внутрь комнаты, а более вульгарной частью своего состава наружу, были не в состоянии продвинуться вперед, чтобы пропустить новичка, не потревожив при этом танцующих. Я попытался заглянуть в комнату, чтобы бросить хотя бы беглый взгляд на дам; но при росте всего в пять футов десять дюймов, в то время как охранявшие вход джентльмены, по всей вероятности, были родом из Кентукки, мне не удалось заглянуть поверх их плеч. Я попытался бросить взгляд между их телами, или между их плечами и руками. Натравка оказалась тщетной: они стояли слишком плотно, чтобы сквозь них мог пробиться хоть луч света.

В отчаянии я поднялся по еще одному пролету лестницы, который вел в некое подобие буфетной, вход куда, хотя и был затруднен, все же не являлся невозможным. Комната была обставлена в подобающем стиле простоты. Никакого выпячивания чрезмерного богатства: несколько крашеных стульев и столов, небольшое зеркало в черненой деревянной раме и несколько диванов (кровать предварительно унесли, чтобы освободить место для гостей) составляли всю совокупность убранства. На небольшом приставном столике, аккуратно покрытом белой скатертью, стояло несколько больших тарелок с бутербродами, хлебом и ветчиной; а посреди комнаты возвышался большой таз, который я сначала принял за римскую купальню, поставленную там для удобства гостей, прибывших издалека, но, подойдя ближе, обнаружил, что он полон изысканного напитка под названием «яблочный тодди», который мало чем отличается от джин-пунча мистера Прайса в «Гаррике», столь высоко одобряемого мистером Теодором Хуком. Более того, мне думается, что преимущество, если оно вообще имеется, на стороне тодди, ибо яблоки придают джину гораздо более простой и нежный аромат, чем мараскино; и дело выглядело бы еще лучше, если бы в эту смесь добавили ледяной содовой воды.

Джентльмены образовали весьма интересную группу вокруг этой бадьи и, заметив шагнувшего к ним незнакомца, немедленно уступили дорогу; в то время как один из них, вероятно, председатель pro tem, ухватил огромный черпак, погрузил его сначала в жидкость, а затем победоносно поднял его как можно выше, наполнив до самого края бокал двойного объема, не проронив при этом ни единой капли жидкости. Этот тوئ фокус, сразу убедивший меня в том, что перед завсегдатай, едва успел завершиться, как он с предельной грацией предложил мне бокал с дружеским приветствием:—

«В Вашингтоне рад любому незнакомцу!»

Я, разумеется, поддержал его в знак должной вежливости и менее чем за пять минут почувствовал себя совершенно своим в компании всего общества. Затем я предпринял вторую попытку прорваться в бальный зал, которая, поскольку кентуккийцы удалились, а их места заняли два тонконогих героя из Нью-Йorка, увенчалась успехом, превзошедшим мои самые смелые ожидания: она привела меня не только в комнату, но и пред очи хозяйки дома. Поскольку меня пригласили лишь благодаря любезному заступничеству друга, а хозяйки я не знал, и обычай объявления имен слугами еще не прижился в Соединенных Штатах, джентльмен, выполнявший роль распорядителя, немедленно предложил мне руку и подвел к пожилой даме, одетой скорее в стиле английской матроны, нежели а la française, чье лицо свидетельствовало о жизни, прошедшей в домашнем покое и уюте.

Джентльмен представил меня как мосье ДЕ ***, совершенно против моей воли, и я отчетливо уловил те последствия, которые принесло мне это маленькое словечко де; не столько у хозяйки дома, сколько у множества модных девиц, приезжих в столице, «которые только что вышли в свет в этом сезоне». Не знаю, замешано ли здесь было тщеславие, но мне показалось, будто я расслышал, как одна из них спросила, не холостяк ли я; на что, получив утвердительный ответ, я совершенно точно услышал, как другая произнесла: «Хм! Го готова поспорить, он так же беден, как тот польский граф ***, который флиртовал с каждой девицей, а когда дошло до дела, едва имел достаточно денег, чтобы заплатить пастору».

Это здравое рассуждение американской красотки, самым убедительным образом свидетельствовавшее о том, что она предпочитает полезное приятному, не слишком меня задело; я также не стал приписывать это проявлению недоброжелательности к иностранцам, поскольку видел, как точно так же жертвами становились уроженцы Америки. Поэтому я сделал вид, что не расслышал реплики, и попросил джентльмена, исполнявшего обязанности церемониймейстера, быть столь любезным представить меня барышне, которая, как мне показалось, интересовалась, женат ли я.

Я нашел ее образованной, spirituelle, исполненной воображения. Мне даже показалось, что она дала мне понять, будто когда-то писала стихи — в качестве упражнения в пансионе — и всегда испытывала тайную привязанность к людям литературы. Среди разнообразных английских писателей больше всего она была влюблена в Скотта, который полностью переносил ее во времена рыцарства и приключений, тогда как ее собственный соотечественник Купер служил для нее «предметом абсолютного ужаса», хотя она не имела ничего особенного против его последних произведений, «содержащих массу информации о состоянии общества в Европе». Она «жаждала увидеть Европу и была весьма обязана матушке за то, что та привезла ее в Вашингтон, где она уже может вкусить от нее предварительный плод». Услышав это, стоявшая неподалеку мать заметила, что она еще ребенок и что мне не следует ее слушать. Поскольку я действительно не был настроен на флирт и увидел входящего в комнату того самого сенатора, с которым прогуливался после полудня, я обрадовался возможности перепоручить свою сентиментальную красавицу заботам ее нежной родительницы, вложившей в нее столь утонченные вкусы.

Заметив, что я высвобождаюсь, сенатор без церемоний подошел ко мне, пожал руку и поинтересовался, как мне нравится прием. Я поведал ему о своем приключении наверху, чем вызвал у него улыбку. «Можете быть уверены, — сказал он, — что если вы когда-нибудь встретитесь с кем-то из этих господ поблизости от его имения, вам не отделаться меньше чем месячным пребыванием в его доме — таковы будут его гостеприимство и радость от новой встречи. А теперь я должен немного провести вас вокруг, чтобы показать некоторых из наших наиболее примечательных персонажей».

«Тот человек с белыми волосами и пронзительными темными глазами, который так яростно жестикулирует, — это мистер Уайз, конгрессмен от Виргинии. Он — образец американских ораторов: всегда на ногах, всегда готов, всегда полон решимости произнести по любому случаю свою обязательную порцию в два-три часа, хотя бы для того, чтобы показать друзьям и избирателям, что он „не дремлет и действует“. Он принадлежит к оппозиции вигов; он сражается с правительством как с многоглавой гидрой, каждую из голов которой ему предстоит срубить с плеч. Его презрение к нынешней администрации не знает ни границ, ни разума; он выступает против каждого из ее шагов, против каждого конгрессмена или сенатора, когда-либо поддерживавшего или защищавшего оные, и против каждого человека, голосовавшего за подобного конгрессмена или сенатора. Иными словами, он идет ва-банк в противоположную сторону и как таковой являет собой чистейший тип американского вига. Он доводит свою оппозиционность почти до безумия, хотя среди его многочисленных речей немало весьма толковых».

«Мне так и не удалось понять цель вашей партии вигов, — заметил я. — Скажите, каковы ее специфические принципы?»

«Названия наших партий — виги, или консерваторы, и тори, демократы, или разрушители, — отвечал он, — должно быть, поистине ставят англичан в тупик. Хотелось бы спросить: что сохранять нашим консерваторам? Что разрушать нашим разрушителям? Наши консерваторы не обладают никакими эксклюзивными правами, никакими привилегиями сверх тех, какими пользуется народ в целом; их имена не связаны с историей страны; их предки, если они вообще известны, не имели никакого отношения к созданию правительства — ибо мания аристократизма меньше всего наблюдается среди тех семей, чьи пращуры отличились в войне за независимость; у них нет никакой собственности, которую не смогла бы уничтожить первая же коммерческая криза; и занимают они, по сути, положение, в точности противоположное положению консерваторов в Англии. Они стремятся не сохранить то, чем обладают, а заполучить побольше; они не связаны с прошлым, а питают светлые надежды на будущее; они стоят не на широком фундаменте истории собственной страны, а ищут прецедентов в Европе. Таков, сэр, характер наших консерваторов, вигов или аристократов, которые имеют не больше сходства с английскими тори, чем бедняк, пытающийся разбогать за счет соседа, — с миллионером, защищающим собственное имущество».

«Вас не должны вводить в заблуждение пустые тирады тех, кто беспрестанно рассуждает о выравнивающей системе и ее последствиях для народа этой страны. Выравнивающая система началась с самого основания страны и проявляла наибольшую активность во время революции. Именно тогда консерваторы с некоторой долей логики могли бы разглагольствовать против выравнивающего принципа; но не теперь. Кое-кто будет важно утверждать, будто виднейшие американские государственные деятели во время революции и непосредственно после нее были консерваторами или умеренными тори; но что это доказывает, если это правда? Лишь то, что значительная часть тех, кого провидение использовало в качестве орудия для дарования свободы и счастья нашему народу, сами не понимали, что они делают; что, впрочем, не так уж сильно говорит против них во все времена и во всех странах, где найдется немного политиков, способных предвидеть конечный результат новшества. И спрошу я вас, что такого девять десятых этих тори могут потерять из-за этой выравнивающей системы, что делает их столь цепкими за свои доктрины? Где та высота, с которой они боятся сорваться? Какие благородные принципы, лелеемые ими, будут тем самым встоптаны в грязь? Какая защита, даруемая ими наукам и искусствам, от этого пострадает? Эхо должно ответить: „Что?“ — Дэниел Уэбстер, тот господин вон там с ястребиными глазами, говорил нам, что война между демократами и аристократией — это война бедных против богатых; и я склонен думать, что он прав наполовину, а именно — в той мере, в какой это касается его собственной партии. Но если богатство составляет единственное различие, единственное притязание на верховенство в нашей стране, то чем раньше мы избавимся от его влияния, тем лучше. Это самое унизительное из всех отличий, и оно должно одинаково отвергаться и тружеником, и человеком гениальным».

«Но значительная часть ваших литераторов также принадлежит к оппозиции».

«Ради бога, не говорите мне о наших литераторах! По большей части мы пока имеем лишь литературных подражателей, следующих по проторенной дорожке англичан или французов; и устройство нашего общества как нельзя лучше приспособлено к тому, чтобы удерживать их в этом слабоумном состоянии. Именно отсутствие национальной принадлежности, отсутствие благородных и широких чувств, подавляемых вульгарной, неумеренной страстью к деньгам, и та скудная любовь, которую наши высшие классы в массе своей питают к институтам нашей страны, — именно это служит причиной того, что наши поэты воспевают жаворонка и соловья, с чьими мелодичными трелями они знакомы исключительно по какому-нибудь английскому ежегоднику. Что есть в нашей стране такого, что могло бы вдохновить на поэтические чувства, если не любовь к свободе и к природе, эти великие источнике всей поэзии?

Нам говорят, что наши политические принципы скверны, поскольку они не находят одобрения у каких-то двух-трех десятков тславных писак, именующих себя литераторами, а на деле являющихся мелкими адвокатишками, у которых не хватает ума заработать на жизнь своей профессией. Ну а чтобы доказать правильность подобного утверждения, потребовалось бы сперва показать, что эти представители мудрости, интеллекта и патриотизма нашей страны способны составить правильное суждение о положении и нуждах нашего народа; и во-вторых, что они способны составить независимое суждение. Когда наши литераторы станут известны чем-то иным, кроме писанины для газет или изредка для альбомов, я поверю в первое; когда я увижу газету без рекламных объявлений, я поверю во второе.

Мы говорим о независимой прессе, а наших редакторов можно купить и продать легче, чем любого писаку во Франции! Их покупают, конечно, не за наличные деньги просто потому, что их не у кого взять; но посредством взносов по двадцать пять долларов с носа за годовые рекламные объявления, выплачиваемых в конце года — если подписчик за это время не прогорит. Наши литераторы желают зарабатывать на жизнь пером и в этом отношении ничем не отличаются от прочих торговцев.

Вот, — сказал он, указывая на молодого человека, одетого по последней лондонской моде, — джентльмен, сын респектабельного купца из Нью-Йорка, который может служить иллюстрацией того, что мы подразумеваем под тори. Ему едва стукнуло двадцать один год, а он уже побывал во Франции, Англии и Италии. Его отец богат; то есть он вращается в светском обществе, держит экипаж и, если не столкнется с крупными неудачами, оставит своим шестерым детям от пятнадцати до двадцати тысяч долларов на брата. Эту скромную сумму молодому человеку придется приумножить, иначе он умрет нищим; так что, если он не женится на богатой женщине, он неизбежно обречен на личный труд и усилия. И тем не менее этот юноша — аристократ! Его отец, зная о своей неспособности обеспечить его так, чтобы сделать независимым, счел за благо дать ему практическое, а не литературное образование. Соответственно, молодой человек выучился читать, писать и овладел правописанием; пишет довольно сносным почерком и изучил математику — аж до тройного правила! Приобретя столь изрядное практическое образование, он был отправлен в Европу совершенствоваться.

Сначала он отправился в Англию, где повидал всех великих актеров и актрис, поднялся на собор Святого Павла, чтобы осмотреть город Лондон, совершил обход главных игорных домов и прочих общественных заведений, заслуживающих внимания путешественника, пообедал с каждым джентльменом, которому привез рекомендательное письмо, а затем написал домой, что, будучи в совершенстве знаком с английским обществом, он теперь желает повидать Францию. Отец соответственно перевел деньги, и молодой человек отправился в путь на дилижансе из Лондона в Дувр. Из Дувра в Булонь он переправился на пароходе; а в Булони сел на почтовую карету до Парижа, всю дорогу наблюдая за нравами французского народа.

Прибыв в Париж, он прежде всего позаботился о комфортабельном жилье; затем вручил рекомендательное письмо, представлявшее собой аккредитив на имя господ *** и Ко.; пообедал со своим банкиром, после чего снова пообедал в ресторане и отправился готовиться к своим ежедневным занятиям, которые заключались в прогулке от его апартаментов на улице Риволи через улицу Сент-Оноре к Пале-Роялю; от Пале-Рояля через улицу Вивьен к Биржевой площади; оттуда через Пассаж Панорам к Бульварам; и по Бульварам через улицу Де ла Пэ и Вандомскую площадь в сад Тюильри, который вместе с главными театрами и прочими увеселительными заведениями составлял весь круг его знакомств в французской столице.

Поскольку общество во Франции было несколько доступнее, чем в Англии, он ценой упорства — одной из наших главных добродетелей — добился доступа в одну-две респектабельные семьи и оставил свою визитную карточку у нашего министра, дабы быть представленным ко двору. Был ли он действительно допущен «в присутствие монархии», о чем его сердце томилось с мальчишеских лет, я не знаю; но склонен думать, что да, поскольку сразу по возвращении он порвал с большинством своих старых друзей и знакомых и, по сути, стал совершенно другим человеком.

Поскольку время отплытия из Гавра было определено, он потратил оставшиеся шесть или семь недель на осмотр Италии, не забыв при этом прикупить в Милане черных кружев для сестры, в Генуе бархата для матери и в Риме парочку мозаичных изделий, чтобы продемонстрировать свой вкус в изящных искусствах. Причиной, по которой он не купил шляпу в Ливорно, было то, что он не знал, как разместить ее в чемодане. Забыл упомянуть, что за все время пребывания молодого господина в Европе с целью «самосовершенствования» он отправлял домой «трогательнейшие письма», которые демонстрировались всем знакомым семейства; и поскольку сочли досадным, чтобы столь выдающиеся таланты оставались сокрытыми под спудом и не просвещали прочих американцев, не имевших тех же преимуществ, некоторые из них даже появились в печати под заголовком «Корреспонденция американского джентльмена, путешествующего ныне по Европе». Что особенно поражало в его корреспонденции, так это великое множество галлицизмов, свидетельствовавших о его знакомстве с чужестранным идиомом, которым он овладел до такой степени, что позабыл собственный язык. Наконец он вернулся из своего турне и с тех пор неизменно является львом в нашем светском обществе. Таков, сэр, обычный тип наших аристократов, которые беспрестанно бранят выравнивающую систему, способную смешать их с трудолюбивым механиком, честным фермером и предприимчивым, процветающим лесорубом. Но мы уже потеряли слишком много времени на какого-то щенка; теперь я должен показать вам наших мужей.

Тот джентльмен, чья оживленная беседа собрала вокруг себя круг слушателей, — это мистер Ривз, сенатор от Виргинии. Он представляет собой один из лучших образцов наших южных джентльменов, сочетая великую силу ума и взгляд государственного деятеля с теми приятными и обходительными манерами, которые снимают напряжение, не умаляя уважения; дар, коим природа редко наделяет рожденных в более северных широтах. Он будет видным кандидатом на пост Вице-президента и мощной опорой демократической партии. Мистер Ривз — приятный оратор, ясный и точный в своих аргументах, противник риторического или вычурного стиля. Ему чужда мысль о снижении батуса или сотрясении Сената громом своего голоса.

Рядом с ним стоит джентльмен в рыжем парике и с веселым выражением лица; его глаза искрятся, хотя он еще не пил шампанского, и дух, заключенный в его мозгу, кажется, празднует вечный День лорд-мэра. Это мистер Престон, сенатор от Южной Каролины. Какая жалость, что он находится в рядах оппозиции! Он полон задора; он искусно смешивает пикировки, сарказм, иронию и персифляж в единый непрерывный поток юмористического красноречия и, по сути, является принцем остряков в Конгрессе. Его манеры, разумеется, суть манеры джентльмена — впрочем, иначе и быть не может, коль скоро он уроженец Южной Каролины; а его остроумие, хоть порой и задевает за живое, сопровождается столь великим добродушием, что сердиться на него невозможно. Эти качества, конечно же, не делают его лидером, но скорее превращают в кавалерию оппозиции, и его дерзкие атаки порой наносят больший урон, чем артиллерия Клэя или Уэбстера.

Мистера Уэбстера вы уже знаете. Он сидит за вон тем столом и играет в вист. Это пустая трата времени, ибо он последний человек, способный тратить часы на невинные развлечения. Мистер Уэбстер, по моему мнению, представляет собой джентльмена, лишенного воображения или обширного чтения, но обладающего колоссальными природными талантами и суровой приверженностью своей профессии. Он считается одним из лучших, а по мнению некоторых — лучшим конституционным юристом; и поистине его суждениям, проницательности и логике не уступает ни один член или сенатор Конгресса. И тем не менее при всех этих качествах он лучше приспособлен для роли спорщика, нежели лидера; его склад ума носит скорее аналитический характер, преуспевающий в препарировании и разрушении, нежели синтетический, соединяющий простые элементы в гармоничное целое. Последнее требует творческого гения и определенного интуитивного знания вещей; тогда как процесс препарирования предполагает лишь тщательное изучение фактов и применение здравой логики.

Чтобы понять, в чем кроются таланты мистера Уэбстера, достаточно изучить его парламентскую тактику и почитать его речи. Он никогда не поднимается со своего места иначе как для того, чтобы отразить нападение либо воспользоваться оплошностью, допущенной кем-то из его врагов. Когда предлагается важный вопрос — инициатором которого он почти никогда не выступает, — его обычная практика заключается в том, чтобы выждать, пока каждый выскажет свое мнение; затем он сравнивает их, препарирует, анализирует и (поразительно!) выносит по ним суждение, подобно судье после выслушивания аргументов каждого адвоката. Любой изъян в рассуждении, в выражении, любое логическое несовершенство непременно будут выявлены; и его речь, которая по праву представляет собой критический дайджест всех речей, произнесенных в Конгрессе, затем выдается — по крайней мере, среди его друзей — за оригинальное произведение. Но спрошу я вас: какое конкретное мероприятие он инициировал, которое принесло бы стране пользу или вред? Тариф? — Это была мера мистера Кэлхуна. Внутренние улучшения или банк? — Эта честь (!) принадлежит Генри Клэю. Когда на сессии Конгресса 1832–1833 годов стране угрожала гражданская война, разве он предотвратил бедствие предложением меры, способной удовлетворить все стороны? — Нет; эта честь опять-таки принадлежит Генри Клэю. Что же такого удивительного он совершил, спрашивается? — Он великий конституционный юрист! Возможно и так; но он еще не изложил свои идеи в научной форме, и комментарии мистера судьи Стори, пожалуй, переживут славу Дэниела Уэбстера.

ДЭНИЕЛ УЭБСТЕР.

Великий такт мистера Уэбстера в отражении вражеских атак заключается в личной сатире и иронии. Именно так он преуспел в борьбе против мистера Хайнса и ряда второстепенных оппонентов, чьи усилия лишь возвеличили его известность. Его речи ясны и аргументированы; но, занимая ваш рассудок, они оставляют вас холодными и безрадостными. Он не способен взволновать ваше воображение; он не может затронуть ваши чувства и не стимулирует ваш энтузиазм. Неспособен он компенсировать этот недостаток и своей личностью; ибо, несмотря на уважение и восхищение по всей стране, его не любят — нет, не любят даже его собственные сторонники. Мистер Уэбстер знает законы своей страны; но он хуже знаком с людьми, которыми надлежит управлять с помощью этих законов, и лишен тех примирительных и обаятельных качеств, которые обеспечивают личную популярность. Этим объясняется его положение в Конгрессе, где, несмотря на мощную поддержку, которую он оказывает оппозиции, он стоит особняком — грозный сенатор из Массачусетса.

Нельзя сказать, что ораторское искусство мистера Уэбстера полностью лишено изъянов. Время от времени он пытается сгладить батус излишней вычурностью и риторикой; и создается впечатление, будто он страдает странным заблуждением, согласно которому публичный оратор обязан начинать и заканчивать цветастыми фразами, из-за чего насилует свое воображение сочинением стандартных зачинов и концовок, которые очень часто совершенно не соотносятся с текстом его выступлений. В этом отношении ему лучше было бы последовать примеру некоторых пейзажистов, которые, прекрасно справляясь с неодушевленной натурой, предоставляют выписывание фигур кому-нибудь другому.

N.B. — Прошло уже три года с тех пор, как я записал беседу с сенатором-демократом. С тех пор я так много слышал о Дэниеле Уэбстере — европейские писатели и особенно мисс Мартино [26] фактически возвели его в ранг апофеоза, — что в качестве параллели к речи в Олд-Бейли, зафиксированной в ее последней работе об Америке, я не могу не представить здесь британскому читателю несколько изящных выдержек из одной его речи (именуемой Великой речью), произнесенной в ответ на замечания Джона К. Кэлхуна в Сенате 12 марта 1838 года. Эта речь, являющаяся одной из самых проработанных среди всех, что он когда-либо произносил, занимает в газете «New York American» семнадцать с четвертью колонок и была призвана сокрушить его оппонента. Именно поэтому она изобилует личными нападками, время от времени перемежаемыми скромным самовосхвалением.

Мистер Кэлхун защищал независимое казначейство, какое существует и всегда существовало в любой стране, будь то монархия или республика; тогда как мистер Уэбстер, поборник союза между правительством и Банком, попытался высмеять эту идею, стремясь показать, что его противник ранее был неправ в вопросе, касающемся тарифа. Мистер Кэлхун во вступительном слове указал на пороки безответственной американской банковской системы; на ее «самоподдерживающийся принцип, который уравновешивал и приводил систему в движение, удерживая ее в равновесии посреди небес подобно какому-то небесному телу, с едва заметным отклонением от своей траектории от полученного толчка»; и наконец изложил следующие философские соображения:—

«Но самые пагубные его последствия (последствия американской банковской системы) проистекают из ее влияния на нравственное и интеллектуальное развитие общества. Великие принципы спроса и предложения управляют нравственным и интеллектуальным миром не меньше, чем сферой бизнеса и торговли. Если общество организовано так, что порождает спрос на высокие умственные способности, они непременно получают развитие. Если его почести и награды распределяются за занятия, которые требуют их развития через создание спроса на интеллект, знания, мудрость, справедливость, твердость, мужество, патриотизм и тому подобное, они непременно производятся. Но если они отдаются занятиям, требующим низших качеств, высшие неминуемо приходят в упадок и погибают. Я возражаю против банковской системы потому, что она распределяет почести и награды общества в крайне несправедливой пропорции в пользу занятия, наименее из всех прочих благоприятствующего развитию высших умственных качеств, интеллектуальных или нравственных, — в ущерб ученым профессиям и более благородным занятиям наукой, литературой, философией и государственной деятельностью, а также великим и более полезным занятиям бизнесом и промышленностью. С колоссальным ростом ее прибылей и влияния она постепенно концентрирует в себе большинство жизненных наград — богатство, почет и влияние, — к великому умалению и деградации всех либеральных, полезных и благородных занятий в обществе. Подрастающее поколение не может не ощущать ее мертвящего влияния. Юноши, которые заполняют наши колледжи и видят, что дорога к чести и отличию завершается в банковском доме, почувствуют, как в них угасает дух соперничества, и их уже не будет подгонять благородный пыл карабкаться по крутому утесу науки как по дороге к чести и отличию, когда, пожалуй, высшей точкой, которой они смогут достичь в некогда самой почетной и влиятельной из ученых профессий, станет место банковского стряпчего».

Сила и справедливость этих замечаний в полной мере иллюстрируются реальным составом американского общества и так же ощущались бы в Англии, если бы при банковской системе, подобной нынешней американской, народ в какой-либо момент оказался лишен (я употребляю это слово намеренно) влияния дворянства и духовенства. Именно отсутствие высших сановников и людей, возвышенных своим рождением и образованием над уровнем обычных людей, делает присутствие денежной аристократии в Соединенных Штатах поистине одиозным и унизительным и заставляет каждого здравомыслящего человека, способного понять истинное положение страны путем ее сравнения с другими, естественным образом переходить на сторону демократической партии. По мере того как в Америке будут развиваться наука и литература, демократия станет все более и более могущественной; ибо виги могут купить за деньги лишь вульгарные и заурядные умы.

Итак, на короткую и емкую речь мистера Кэлхуна мистер Уэбстер дал, как я уже говорил, ответ в семнадцать с четвертью колонок. Я, конечно, не намерен обрушивать это на невинного читателя; но, дабы подтвердить критику сенатора-демократа, я процитирую несколько тех отрывков, в которых мистер Уэбстер ударяется в поэзию, то есть отрывков, где его воображение оказывается достаточно возбужденным, чтобы цитировать стихи, демонстрируя свой вкус в выборе, — и грандиозный финал, который продемонстрирует его искусство опускаться до басоса.

В начале девятой колонки, после пространных рассуждений о неудобствах подсчета денег, которые воспоследуют в случае создания казначейства, он говорит:

«Но и это еще не все: раз в квартал морской офицер должен пересчитывать деньги сборщика налогов, а регистратор в земельном управлении должен пересчитывать деньги получателя. И к тому же, сэр! то и дело министр финансов должен санкционировать неожиданные и экспромтные подсчеты по своему усмотрению и просто для собственного успокоения. Каким же счетоводно-денежным, звенящим, бряцающим поколением мы станем! Все менялы в храме Соломона не сравнятся с нами. Наш звон разнесется по всем землям. Мы будем подобны королю из детской песенки,

«Там сидел король, считал свои деньги».

Какие веские причины для того, чтобы не иметь казначейства! И какая славная цитата из поэзии! Какое прекрасное соединение идей! Подумать только о детской песенке в Сенате Соединенных Штатов! Как хорошо мистер Уэбстер помнит дни своей невинности! И какой у него должен был быть талант, даже в мальчишеские годы, к финансам — вспомнить именно те стихи, которые повествуют о «короле, считающем свои деньги»!

Следующая поэтическая цитата встречается в четырнадцатой колонке, где мистер Уэбстер рассуждает о выпуске казначейских билетов, которые, как уверяет нас оратор, правительство могло бы распространить так, что они затопят страну.

«И теперь я прошу вас рассмотреть, господин Президент, — говорит мистер Уэбстер, — каким прекрасным средством это было бы для обеспечения той экономии в государственных расходах, которая так близка сердцу джентльмена. Избавленные от всякой необходимости налогообложения и от вытекающей из этого ответственности перед народом (— это умышленное искажение фактов), — не обязанные вовсе сообразоваться с размером ежегодного дохода, — обладая полномочиями предписывать выпуск казначейских билетов всякий раз, когда им угодно,

«В таких толпах, каких многолюдный Север
Никогда не извергал из своих ледяных чресл,
Чтобы перейти Рейн или Данау», —

каким прекрасным сдерживающим фактором для правительства это стало бы!» и т. д.

А теперь обратите внимание, как удачно вплетены эти три строчки белого стиха! Какое прекрасное сравнение: уподобить выпуск казначейских билетов многолюдному Северу, извергающему из своих ледяных чресл орды варваров для переправы через Рейн или Данау! Какое уместное! Как раз для Америки! Какое ужасное ощущение произвели бы эти дети Севера среди янки прямо во время их перехода через Рейн или Дунай!

Но завершение речи мистера Уэбстера — это настоящий шедевр. Он обращается там с апострофом к Кэлхуну следующим образом:

«Пусть он уходит! Я остаюсь! Я остаюсь там, где всегда был и всегда намерен быть. Здесь, стоя на платформе Генеральной конституции — платформе достаточно широкой и прочной, чтобы выдержать каждый интерес всей страны, — я все еще буду обретаться!»

Слова «Пусть он уходит! Я остаюсь!» производят своего рода драматический эффект и являются, полагаю, удачной имитацией тех античных монологов, которые начинаются так: «Он ушел, и я один». И как же естественно, что платформа Генеральной конституции, которая достаточно широка, «чтобы выдержать каждый интерес всей страны», поддерживает также и его! Ничто не могло быть более к месту.

«Будучи наделен, — продолжает мистер Уэбстер, — некоторой долей участия в управлении этой конституцией, я намерен действовать в ее духе и в духе тех, кто ее создал. Да, сэр; я стал бы действовать так, будто наши отцы, которые сформировали ее для нас и завещали ее нам, смотрят на нас, — будто я вижу их почтенные фигуры, склонившиеся над нами из обителей вышних! Я действовал бы также, сэр, так, будто за нами наблюдает и та долгая череда потомков, чье око впоследствии подвергнет тщательной проверке наше поведение».

Какой глубокий взгляд и обзор! И что может быть более трогательным, чем видеть отцов конституции сначала смотрящими на них, а затем склоняющими свои почтенные фигуры, чтобы узреть их!

Мистер Уэбстер продолжает развивать этот прекрасный образ еще дальше.

«Стоя таким образом как бы под пристальным взором наших предков и нашего потомства, получив это наследие от первых для передачи последнему и чувствуя, что если я рожден для какого-то блага в свой век и в свое время, то лишь для блага всей страны (какой скромный способ рекомендовать себя на пост президента!), никакая местная политика или местные чувства, никакой сиюминутный порыв не заставят меня уступить мою опору (!) на конституцию и Союз. Я не выступаю ни под каким знаменем, не известным всему американскому народу, его конституции и законам. Нет, сэр; эти стены, эти колонны

——«сбегут
С прочного своего основания скорее, чем я».

Это третья и последняя поэтическая цитата и прямой вызов стороннику нуллификации, поверженному генералом Джексоном. Выбор прекрасен! Храбрость мистера Уэбстера не нуждается в комментариях!

Затем наступает подлинный финал речи — настоящий бижу риторического преувеличения.

«Я вступил в общественную жизнь, сэр, на службе Соединенных Штатов». (Мистер Уэбстер, вероятно, имеет в виду — служить Соединенным Штатам.) «На этом широком алтаре были принесены мои самые первые и все мои публичные обеты. Я не намерен служить никакому другому господину. Насколько это зависит от моих усилий, они останутся Соединенными Штатами, объединенными в интересах и привязанностях, объединенными во всем, относительно чего конституция постановила их союз; объединенными в войне — ради общей обороны, общей славы и общего величия; и объединенными, сплоченными, крепко связанными вместе — в мире, ради общего процветания и счастья нас самих и наших детей».

Кто здесь не вспомнит здравый совет, который Наполеон дал своему брату Люсьену, когда тот прислал ему прокламацию, предназначенную для публики? «Я прочитал прокламацию, — заметил Наполеон; — она никуда не годится. В ней слишком много слов и слишком мало идей. Вы стремитесь к пафосу. Это не тот способ обращаться к народу. Он обладает большим тактом и здравым смыслом, чем вы думаете. Ваша проза принесет больше вреда, чем пользы».

Я не склоннен недооценивать талант мистера Уэбстера как судьи и критика — за исключением поэзии и искусств. Скамья подсудимых — подходящее для него место; но как государственный деятель или партийный лидер он может преуспеть лишь благодаря грубым ошибкам своих противников.

Следующим джентльменом, на которого обратил мое внимание мой друг-демократ, была невысокая плотная фигура с лысой головой и холодным, неприятным, отталкивающим лицом, которое, тем не менее, излучало почти сверхъестественный интеллект. «Это мистер Джон Куинси Адамс, — заметил мой друг, — бывший президент Соединенных Штатов, а ныне член Конгресса. После генерала Джексона он, пожалуй, самый замечательный человек в стране, хотя и является его полной противоположностью. Если что-то и доказывает превосходство характера над абстрактным знанием, так это триумф честного, прямолинейного солдата над этим буквоедом. Будь в стране еще двадцать Джексонов, они бы двадцать раз одержали верх над таким человеком. Таков закон природы.

«Мистер Адамс, если рассмотреть его познания, пожалуй, самый эрудированный человек в Америке, хотя его знания несколько рапсодичны, под стать его характеру. Он обладает поразительной памятью и великолепным даром беседы. И всё же, при всех этих выдающихся качествах, у него нет ни одного верного друга! Обладая почти универсальным талантом и, я бы добавил, универсальным трудолюбием, он не имеет гения, той великой индивидуальности, как Джексон, рожденный вершить судьбы страны. Он полон информации, превосходно разбирается в рутине дел, читает все, изучает все и помнит все; и тем не менее, когда дело доходит до действий, неизменно совершает какую-нибудь оплошность, которая компрометирует его и его друзей. Он, по сути, живая иллюстрация девиза Вольтера:

«Ошибаться в наших начинаниях —
Тому подвержены все мы;
Утром я строю планы,
А на протяжении дня — глупости».

Причина в том, что Европу он знает лучше, чем Америку; он чужестранец в собственной стране. Он ведет свои битвы на бумаге, рассчитывая количество людей, их позицию и вид вооружения, но не делая скидки на их моральный облик. Многие его планы хорошо задуманы, но все дурно исполнены; и ему свойственна слабость большинства плохих генералов — объяснять свои проигранные сражения ошибками подчиненных офицеров.

«Бестактности, отличающие его политическую жизнь, присущи и его частному общению; он говорит лучше любого человека в Соединенных Штатах и все же неизменно смущается, когда к нему обращаются, если только не подготовился к этому заранее. Эту нехватку социального таланта я часто замечал среди наиболее выдающихся людей Новой Англии, и этим объясняется их малая популярность. Мистер Адамс принадлежит, разумеется, к оппозиции, но, подобно независимому ополченцу из янки, ведет свои битвы „по собственной книге“. Он не подпускает никого близко к себе и без разбора атакует друга или врага, преграждающего ему путь. В последнее время мало кто из его собственной партии осмеливался подходить к нему на расстояние вытянутой руки; ибо, хотя его политические принципы несколько старомодны, его остроумие и сарказм так же нетронуты, как и прежде, а способность поцарапать того, кто наступит ему на ногу, столь же хороша, как и в лучшие дни его мужественности.

Своеобразные манеры мистера Адамса, за исключением излишнего панегирика, хорошо описаны в статье под названием «Взгляды на Конгресс», опубликованной в первом номере «Юнайтед Стейтс Мэгэзин энд Демократик Ревью», издававшемся в Вашингтоне. „Наше внимание, — говорит репортер, предоставивший статью, — теперь привлекает луч света, сверкающий на макушке лысой и благородной головы, «расположенной» слева в Палате, по соседству с креслом спикера. Он исходит от того удивительного человека, который в своем лице сочетает агитатора, философа, поэта, государственного деятеля, критика и оратора, — Джона Куинси Адамса. Кто из тех, кто видел его сидящим под куполом залы, когда лучи света собираются и скользят вокруг его необычайно полированной головы, не уподоблял его одному из светил эпохи, сияющих и сверкающих на политическом небосклоне Союза. Вот он сидит час за часом, день за днем с неутомимым терпением; никогда не покидает своего места, никогда не голосует за перерыв, бдителен, как самый ревностный член Палаты; его слух всегда настороже, сам он всегда готов немедленно углубиться в самый сложный государственный вопрос или в мельчайший пункт процедурных правил. Каковы должны быть его мысли, когда он размышляет о прошлом, в котором сыграл столь заметную роль! Мы смотрим на него и отмечаем его холодный и слезящийся взгляд, его суровый и отсутствующий взор и вызываем в воображении фантомы иных сцен. Мы видим его среди его праздничных и великолепных зал десять лет назад, стоящим прямо и неловко и жмущим руку родному, похожему на военного человеку, в честь которого давался этот праздник в ознаменование одной из самых блестящих побед Америки. Мы видим его снова, годы спустя, яростным врагом того же военного вождя и его соперником за высший дар свободного народа. Мы смотрим на больше чем короля (!?), который занимал каждую почтенную должность на своей родине и все еще находится на своем посту; того, кто был президентом миллионов, а теперь стал представителем сорока с лишним тысяч человек, препирающимся из-за пустяков или отстаивающим высокие принципы. Нынче ворчащим и насмехающимся над Палатой, с петицией об отмене рабства в дрожащей руке; а в следующий миг повелевающим страстями и доводящим членов Палаты до дичайшего состояния энтузиазма своей негодующей и выразительной красноречивостью. Один, с кем никто не говорит, с кем никто не советуется, который никогда ни с кем не советуется, он сидит отдельно, погруженный в свои мечты; и, прижав палец к носу, позволяет своему разуму двигаться, подобно гигантскому маятнику, ворошащему часы прошлого и тревожащему часы скрытого будущего. Или, возможно, он пишет — что составляет его почти непрерывное занятие; но что? — кто может угадать? — быть может, какие-то стихи в альбом молодой девушки! Он выглядит ослабленным, но все же никогда не устает; изнуренным, но всегда готовым к бою; меланхоличным, но стоит какому-нибудь члену Палаты отпустить остроту, как лицо этого старика расплывается в улыбке. Он кажется пассивным, но горе тому несчастному депутату, который отпустит в его сторону стрелу; орел не быстрее в своем полете, чем мистер Адамс; с дрожащим взволнованным пальцем в саркастическом жесте он набрасывается на своего врага и под всеобвеселение Палаты редко упускает возможность жестоко отомстить.

Его манера говорить своеобразна. Он поднимается резко, лицо его краснеет, и, на мгновение принимая позу ветерана-гладиатора, он готовится к атаке. Затем он переполняется жестикуляцией, его тело покачивается из стороны в сторону, самообладание, кажется, утрачено; голова в пылу спора наклонена вперед так, что иногда почти касается конторки; его голос часто срывается, но он преследует свою цель во всех ее проявлениях. Ничто не страшит его; Палата может греметь криками «Порядок, порядок!» — невозмутимый, презрительный, он стоит посреди бури и, подобно дубу, который знает свою узловатую и крепкую силу, простирает свои ветви и бросает вызов буре».

Прислонившись к стене, сложив руки за спиной и выступая созерцательным наблюдателем происходящей вокруг суеты, стоял джентльмен с почтенными седыми волосами и бледным безмятежным лицом, которое сразу выдавало сдержанность и обходительность, твердость намерений и учтивость в необычайной степени. Это, как сообщил мне мой друг, был мистер Форсайт, бывший сенатор от Джорджии, а ныне государственный секретарь. Он был одним из самых ярых защитников политики генерала Джексона в то время, когда против последнего в Сенате выступало подавляющее большинство, и вскоре после этого был призван в кабинет министров. Там он отличился своим тактом, умеренностью и здравой государственной политикой. Его участие в недавних трудностях с Францией общеизвестно, хотя считается, что действовал он главным образом по указанию генерала Джексона.

Мистер Форсайт — один из тех немногих членов кабинета, которым удалось избежать свирепых нападок оппозиции. Хотя он и является убежденным сторонником демократии, ни его частная, ни его общественная жизнь не давали поводов для злословий со стороны партии. Какие-то невежественные и непросвещенные люди обвиняли (!) его в чрезмерной преданности дамам; но этот упрек, далеко не умаляя его в глазах здравомыслящих людей, лишь возвышает его характер как мужчины.

Американцам уже давно пора оставить варварское и нелепое представление о том, что мужчина, дабы быть государственным деятелем, юристом, оратором или деловым человеком, обязательно должен быть занудой в обществе. Я присутствовал как-то при том, как один американец, имевший привычку читать бесплатные лекции о морали, услышал от француза вопрос, какое впечатление на него производит вид прекрасной и прелестной женщины? «Совершенно такое же, как вид прекрасного коня», — ответил он, желая продемонстрировать абсолютное подчинение, в котором он держал свои страсти. — «Dieu merci! — воскликнул француз. — Я не стану приглашать вас посмотреть на моих дочурок». Ничто, конечно, не свидетельствует об исправимой вульгарности человека сильнее, чем его безразличие к красоте и изяществу.

«Есть еще три джентльмена, — продолжал мой друг, — которых я с удовольствием показал бы вам как людей, имеющих наибольшее влияние на судьбы нашей страны; но, к сожалению, их здесь нет, и, за исключением мистера Ван Бюрена, который является одним из них, их редко можно увидеть на приемах. Завтра же, однако, после нашего визита к генералу Джексону, я представлю вас им лично. Сейчас вы должны меня извинить; мне нужно увидеться с некоторыми из моих коллег, чтобы подготовить их к вопросу, который, как я знаю, завтра будет рассматриваться в Сенате. Оппозиция хочет застать нас врасплох; но я полон решимости сделать так, чтобы они застали нас во всеоружии».

Вскоре сенатор исчез, а вместе с ним и несколько его коллег. Едва ли один член Палаты остался после двенадцати, хотя танцы продолжались до половины третьего. По этому случаю я наблюдал первую мазурку, станцованную в Соединенных Штатах; четыре модные дамы согласились составить пару трем русским джентльменам и польскому графу, который был своего рода знаменитостью в Вашингтоне. Тремя русскими оказались не кто иной, как любезный и остроумный барон К—р, русский министр; умный и добросердечный мистер К—р, секретарь посольства; и мистер Г—, атташе. Партнеры не могли быть подобраны лучше; и хотя я мог заметить немало усмешек на лицах пожилой части дам, молодежь была явно в восторге и, как я понял позже, практиковала шаги и «повороты» больше недели, исключая все остальное. Я оставался до двух, после чего выпил еще стакан яблочного тодди, что позволило мне вернуться домой, не заходя по дороге в «Эпикур Хаус».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[26] Как я понял от моих американских друзей, мисс Мартино была, подобно многим английским реформаторам, большой энтузиасткой демократии в абстракции; вот только в личных контактах она предпочитала общество знатных лиц, принадлежавших к противоположной клике. Это, вероятно, объясняет ее пристрастие к Дэниелу Уэбстеру и Генри Клею и антипатию к администрации. «Куотерли Ревью» в прекрасной статье о той полезной и поучительной работе мистера Уокера под названием «Оригинал» приписывает влиянию щедрого и блестящего гостеприимства благородных лордов Лансдауна, Холланда, Сефтона — и умный писатель мог бы добавить Его Светлость герцога Девонширского — «магическую силу, которая в опьянении момента выбивает многих авторов из равновесия, пока они не обнаруживают или не начинают думать, что связаны безвозвратно, и, подавляя любое скрытое тяготение к торизму, становятся глубоко и определенно вигами». Административная партия в Америке, к сожалению, не имеет большой привычки принимать людей; но если количество блюд — неважно как приготовленных, — составляющих американский обед, можно противопоставить на весах рангу, красоте, остроумию, красноречию, изяществу и приятности нравов, собирающимся в только что названных благородных домах, то американский обед вигов также не лишен привлекательности.

[27] Один из аргументов мистера Уэбстера уже упоминался в другой главе.

[28] Мистер Уэбстер не затрагивает ту часть речи мистера Кэлхуна, в которой последний отмечает, что правительство, выпускающее казначейские билеты лишь в объеме предполагаемых доходов и на необходимые государственные расходы, не может злоупотреблять своим правом и наполовину так сильно, как Банк Соединенных Штатов, зависящий, как он есть, от коммерческих колебаний и от особой кредитной системы, установленной в Америке.

[29] Таков был ответ гражданина, который, будучи призван в роту во время последней войны, пожелал выразить свое намерение воевать независимо, на свой собственный счет.

ГЛАВА V.

Поездка в Белый дом. — Анекдот о мистере Джефферсоне и британском угле. — Прием у генерала Джексона. — Беседа и характер генерала. — Молитва Президента. — Анекдоты о генерале Джексоне. — Прием у мистера Ван Бюрена. — Анекдот, иллюстрирующий такт мистера Ван Бюрена, — его характер. — Характер американской оппозиции. — Политическое лицемерие. — Мистер Кэлхун. — Мистер Кендалл. — Заключение.

«Нет страха, Кассий, в угрозах твоих;
Ибо я столь крепок бронней честности,
Что они пролетают мимо меня, как праздный ветер,
Которым я пренебрегаю».

Юлий Цезарь, акт IV, сцена 4.

На следующий день ровно в десять часов мой друг заехал за мной в карете, и двадцать минут спустя мы прибыли к Белому дому. По дороге туда он рассказал мне анекдот о мистере Джефферсоне, «отце американской демократии», который я с тех пор слышал подтвержденным из высших кругов и который показался мне достаточно забавным, чтобы записать его в свою записную книжку.

Вскоре после начала Французской революции, когда всеобщая война грозила втянуть Америку в качестве одной из воюющих сторон, благородный лорд Э—н, тогда еще достопочтенный мистер Э—н, был отправлен в качестве посланника и полномочного министра Его Британского Величества, вероятно, для поддержания дружественных отношений, существовавших между кабинетами Сент-Джеймса и Вашингтона. Благородный лорд был тогда молодым человеком, полным пыла и амбиций, преданным службе своей страны. Поэтому он особенно стремился произвести наилучшее впечатление на мистера Джефферсона, чья партия тогда находилась на подъеме, и соответственно решил устроить блестящий дебют своих дипломатических функций. Для этой цели были выбраны богатый придворный мундир, прекрасно расшитый золотом, а также роскошная парадная карета, а слуги посла блистали в самой богатой и яркой ливрее, какую только доводилось видеть демократам или тори в Западном полушарии.

В этой карете ранним прекрасным утром сидел посланник и полномочный министр, одетый в свой богатый придворный мундир, с верительными грамотами в руке, повторя про себя свою речь по дороге к американскому президенту. Поскольку ехать оставалось совсем недолго, карета остановилась у Белого дома как раз тогда, когда он закончил репетицию; и сразу после этого один из его лакеев соскочил вниз и устроил обычный английский тарарам у дверей, что, будучи новшеством в Америке, не преминуло вызвать тревогу и смятение среди обитателей. Вместо одного слуги-негра к двери бросились сразу двое, но, опасаясь народного бунта, не смели ее открыть, пока второй стук, более страшный, чем первый, не доказал всю неотложность ситуации и необходимость выполнения своего долга. Один из них наконец набрался храбрости и, высунув голову, но не показывая туловища, обратился к лакею посла следующими словами:

«Эй! Какой там шухер?»

Затем лакей пояснил, что достопочтенный мистер Э—н, посланник и полномочный министр Его Британского Величества, желает засвидетельствовать свое почтение Его Превосходительству Президенту Соединенных Штатов. Это объяснение заставило Бахуса настолько оправиться от испуга, что он отважился открыть дверь и впустить посла. Юпитер, второй слуга, тоже приблизился и, разглядывая богатый мундир незнакомца,

«Бахус, — сказал он, — во что это этот малый так вырядился?»

Посол едва успел оправиться от изумления, как его препроводили в небольшую комнату, где находилась президентская библиотека; негры шли впереди него. Там он некоторое время ждал, развлекаясь выглядыванием в окно, так как один из черных бесов заверил его, что немедленно позовет «массу». Наконец появился мистер Джефферсон в халате и шлепанцах без задников. Достопочтенный мистер Э—н был смущен как никогда; но все же, полагаясь на свою речь и приняв самую изящную позу, он начал:

«Господин Президент!»

«Садитесь, сэр!» — сказал мистер Джефферсон, указывая на стул.

Посол продолжал стоять неподвижно.

«Садитесь, сэр! Я прошу вас», — повторил мистер Джефферсон, опускаясь в большое черное кожаное кресло; и послу пришлось последовать его примеру.

Эффект речи был таким образом полностью уничтожен, и британскому посланнику пришлось пустить в ход руки и легкие. Нам-тканые усилия! Мистер Джефферсон оставался бесстрастным; скрестив ноги и время от времени подбрасывая свой шлепанец, который он с удивительной ловкостью неизменно ловил на кончик носка. Наконец, когда посол дошел до конца своей речи, в которой он выразил надежду, что дружественные отношения, существовавшие до сих пор между кабинетом Его Величества и правительством Соединенных Штатов, будут продолжаться без перерыва, шлепанец взлетает чуть ли не до потолка комнаты и падает обратно на носок Президента, причем последний не поморщился ни единым мускулом.

«Я надеюсь, — сказал мой друг, когда мы выходили из кареты, — нас примет не так генерал Джексон, который обладает без исключения самыми исполненными достоинства манерами среди всех людей в стране. Он солдат, свободный от лукавства и маскировки; один из истинных аристократов природы, обладающий большей подлинной вежливостью, чем девять десятых наших светских людей, которые импортируют свои хорошие манеры из Европы. Он, по сути, феномен в нашей стране, который нынешнее поколение накопителей капитала не может понять, — живое противоречие в глазах наших капиталистов; стремящийся к счастью народа путем уничтожения Национального банка, чудовище, «которое скорее предпочло бы гибель торговли и кредита, нежели конституции страны!»

«Дома ли генерал Джексон?» — спросил сенатор у ирландского слуги, открывшего дверь.

«Дома, сэр».

«Вот моя визитная карточка, — сказал я, — если хотите доложить обо мне».

«В этом нет необходимости, — ответил мой друг; — каждый может видеться с президентом».

Мы поднялись на один пролет лестницы и, поскольку генералу случилось быть одному, были немедленно допущены к нему. При нашем входе в комнату генерал встал и пожал руку нам обоим. Затем он попросил нас присесть, и через несколько минут я почувствовал себя более непринужденно, чем когда-либо в доме американского брокера. Узнав, что я немец, он рассказал нам, что во время пребывания в Северной Каролине, недалеко от нескольких «голландских» поселений, он усердно занимался изучением немецкого языка, но, «переехав» вскоре после этого в штат Теннесси, был вынужден бросить это занятие. «Это прекрасный язык, — добавил он, — на котором говорит честный народ». Затем он нарисовал картину немецких поселений и немцев вообще, которая выдавала знание характера, какого мне еще не посчастливилось обнаружить ни у одного из его политических противников. От немцев разговор перешел к ирландцам, чьи основные черты он обрисовал с той же точностью; и так он продолжал обсуждать каждую группу эмигрантов и, наконец, народ собственной страны. Данный им о последнем очерк был превосходным и доказал, что он в совершенстве владеет своим предметом.

После этого сенатор, чтобы вызвать его на откровенность, затронул различные политические темы, по которым генерал высказывался без малейшего колебания с предельной решительностью и точностью. Казалось, будто каждая высказанная им мысль и каждый принцип запечатлелись в его разуме с самого рождения и не претерпели изменений до настоящего времени. Политика для него не заключается в простой череде холодных правил и максим ради достижения конкретной цели; он — энтузиаст, полный веры в народ и в совершенствование человеческой природы, глубоко проникнутый чистейшими религиозными чувствами. Никакой абстрактный аргумент не может сдвинуть его с позиции, ибо он не представляет собой нечто разрозненное. Он одновременно политик, солдат, энтузиаст борьбы за права народа и христианин. Если политик убежден, остаются еще солдат, энтузиаст и христианин, которых нужно удовлетворить; если пленен солдат, остается еще энтузиаст; и так далее. Он всегда представляет собой единое целое: голова, сердце и рука — замысел, решимость и действие — едины и неотделимы. Такие люди всегда загадка для света, привыкшего, подобно толпе, приписывать каждый заметный успех особому таланту или той или иной способности, даже не задумываясь о связи между умом и характером.

В энтузиазме генерала Джексона мне вскоре представилась возможность убедиться лично. Поскольку мисс Мартино находилась в то время в Вашингтоне, и было подслушано ее замечание в пансионе о том, что «просто удивительно, как генералу Джексону удалось одержать верх над банком Соединенных Штатов, учитывая, что весь талант и гений страны были против него», мой друг ухватился за эту возможность, чтобы обратить внимание генерала на ту своеобразную манеру, в которой британские писатели привыкли рассматривать его правительство. Услышав это, он встал со стула, выпрямился во весь рост и, с метающими искры глазами, заметил сенатору: — «Вы могли бы сказать ей, сэр, что вся честность и порядочность страны были на моей стороне». Затем, не произнеся больше ни единого слога, он вернулся на свое место и был столь же дружелюбен и приятен, как и прежде.

Вскоре после этого в комнату вошел старик с «дальнего Запада». Джексон встал, чтобы поприветствовать его, но услышал, почти угрюмым тоном, «чтобы он не беспокоился, поскольку очевидно, что он занят»; и что незнакомец в сапогах и плаще с тремя пелеринами «тем временем развлечется разглядыванием картин».

«Извольте», — сказал генерал; но, проводя его взглядом и заметив, что тот остановился перед гравюрой, изображающей сражение войны за независимость, он, казалось, подумал, что этот человек, будучи весьма преклонных лет, вполне мог быть солдатом революции.

«Быть может, вы знакомы с подробностями этого сражения?» — сказал генерал Джексон, приближаясь к нему.

«Еще как знаком, сэр, — сказал ветеран; — я сам участвовал в нем и унес на память вот эту вещицу здесь, на левой руке».

Я не помню, какой диалог завязался теперь между солдатом и генералом — он протекал слишком быстро, чтобы я мог следить за ним; но я видел, как старик, сначала отвечавший генералу угрюмо, становился все более и более разгоряченным, пока наконец его не тронули до слез. Он сурово посмотрел в лицо президента; затем, словно в его уме произошел внезапный переворот, он повернулся, пожелал генералу доброго утра и вышел из комнаты. Этот человек вполне мог быть противником администрации генерала Джексона, пришедшим повидать президента исключительно ради удовлетворения своего любопытства; но я совершенно уверен, что он покинул его с твердым намерением голосовать за него на следующих выборах.

Наш визит вскоре снова прервало прибытие трех джентльменов из северных штатов. Они прибыли в Вашингтон, чтобы засвидетельствовать свое почтение президенту, который почти мгновенно признал в них представителей оппозиции. Его выражения и манеры были поразительно сдержанны; и вскоре он завел разговор о мануфактурах. Он подробно расспрашивал о методе прядения хлопка и по меньшей мере сумел поддержать у них хорошее настроение. Вскоре после этого мы все вместе ушли, и, сходя по лестнице, я услышал, как один из спутников сказал: «Он был бы вовсе неплохим президентом, если бы не был так чертовски упрям!»

«Ну что ж, сэр, — сказал сенатор, когда мы снова устроились в нашей карете, — как вам нравится президент?»

«Он поистине необыкновенный человек!»

«А заметили ли вы его талант располагать к себе всех, кто оказывается рядом? Вы, вероятно, видели его с врагами; но вам следовало бы увидеть его тогда, когда он без всякого стеснения находится среди друзей — как из чистой благожелательности он говорит каждому именно то, что тому приятнее всего услышать! — сколь деликатно он намекает на каждую оказанную ему услугу! — как помнит каждое проявление доброты, каждое мнение, высказанное в поддержку его мер, — и вы тотчас поняли бы причину его беспрецедентной популярности.

«И взгляните на него в его кабинете — разъясняющим свои политические принципы и изыскивающим средства для их претворения в жизнь, всегда решительным, никогда не колеблющимся из-за сомнений, высказываемых его друзьями, и внушающим своему совету уверенность в его действиях, — и вы убедились бы, что генерал Джексон, отнюдь не находясь под влиянием своих советников, сам руководит своим кабинетом, где он, пожалуй, правит с такой же абсолютной властью, как любой европейский монарх. И при всем этом пристрастии к абсолютизму — какой ярый защитник демократии! Веллингтон наших либералов! И кто знает, не поступил ли бы Веллингтон, родись он в Америке, подобно Джексону, сочтя демократическую форму правления самой легитимной, самой естественной и той, которая непременно разовьет все ресурсы страны? Умы одного склада порой действуют совершенно по-разному в различных обстоятельствах; и тот, кто в Англии является убежденным консерватором, в Америке по весьма схожим причинам может оказаться крепким демократом.

Вскоре после моего представления генералу Джексону я имел честь пить с ним чай, что дало мне возможность увидеть его в его частном кругу. Приглашение было сделано без церемоний, как раз в тот момент, когда я собирался с ним распрощаться. Мы прошли в другую комнату, где компания, состоявшая из его личного секретаря, его приемного сына с супругой и джентльмена, впоследствии оказавшего значительное влияние на общественные дела, собралась вокруг небольшого столика, причем миссис Джексон (жена его приемного сына) выполняла обязанности хозяйки дома. После того как каждый из нас занял указанное ему дамой место, генерал Джексон встал и громким, торжественным голосом, в котором чувствовалась искренность, поблагодарил Дарителя всего за Его бесконечную милость. Молитва была короткой, но впечатляющей, и пример его благочестия оказал заметное воздействие на каждого присутствующего. Добавьте к этому, что генерал Джексон — высокий, величественный мужчина со строгим выражением лица, серыми пронзительными глазами и густыми белыми волосами, которые торчат почти перпендикулярно на голове, оставляя его большой высокий лоб совершенно открытым, — и вы легко представите себе всю торжественность благодарения американского президента.

Один из самых характерных анекдотов о генерале Джексоне связан с недавними трудностями в отношениях между правительствами Соединенных Штатов и Франции, когда французский король, казалось, настаивал на извинениях со стороны президента. Этого, как известно, генерал Джексон категорически отказался сделать; в связи с чем в Вашингтоне был созван кабинет министров, на котором каждый член высказал свое мнение в свойственной ему манере, а генерал Джексон выслушал всех с предельным терпением. Госсекретарь не знал, насколько война с Францией будет поддержана народом различных штатов; министр финансов уже подсчитывал дефицит бюджета; министр военно-морских сил счел своим долгом заметить, что военно-морские силы Соединенных Штатов вряд ли способны тягаться с французскими; и наконец выступил военный министр, который упомянул о состоянии армии, значительная часть которой была задействована в индейской кампании. Генерал Джексон оставался непоколебим. Наконец, когда все закончили, он встал и, с некоторым усилием опустив руку на стол, торжественным и твердым голосом произнес: «Мы получили решение суда против французского короля, и, клянусь Вечным! мы должны добиться исполнения приговора!» — «Но что, если нас постигнут неудачи? Французы перережут нашу торговлю, они вооружат каперов против наших торговых судов, а что если они попытаются высадить десант?» — «Именно это они и попытаются сделать, — спокойно заметил генерал Джексон, — и можете быть уверены, мы зададим им хорошую трепку». Этот анекдот породил карикатуру, изображающую французскую армию во главе с галльским петухом, плывущую через Атлантику, и генерала Джексона, стоящего на американском берегу с занесенной тростью и с многочисленным штабом позади, ожидающих их прибытия. Другая карикатура, созданная после урегулирования и изображающая генерала Джексона, держащего в левой руке мешок с деньгами с цифрами 25 000 000, а в правой — трость, которой он грозит Луи-Филиппу, со словами на устах: «Хорошо еще, что ты заплатил мне, а не то, клянусь Вечным!», на что король изображен кланяющимся и говорящим: «Ни слова больше об извинениях, мой дорогой генерал!», уже упоминалась в другой работе.

Следующий факт, рассказанный мне мистером Пауэром, американским скульптором большой заслуги, ныне живущим во Флоренции, все же заслуживает места в моей записной книжке. Когда мистер Пауэр в последний раз был в Вашингтоне, чтобы сделать бюст генерала Джексона, один друг заметил художнику, что ему будет невозможно передать правильное выражение рта, поскольку у генерала отсутствуют передние зубы, что разрушает выражение твердости на его губах; и что поэтому ему лучше попытаться уговорить генерала поносить вставные зубы хотя бы один или два сеанса. Художник, благодарный за подсказку, не преминул спросить генерала Джексона в истинно западной манере (мистер Пауэр родился и вырос в Цинциннати), носил ли он когда-нибудь вставные зубы? «Носил, — ответил генерал, — но сожалею об этом». — «Но не лучше ли вам надеть их еще раз, чтобы дать мне возможность смоделировать рот; это значительно усилило бы эффект». — «Правду, сэр! Всю правду и ничего, кроме правды!» — воскликнул генерал суровым голосом; — «у вас нет права изображать меня иначе, чем я есть».

Какая простота характера! И в то же время какая энергия и настойчивость!

Мы проехали от Белого дома в сторону Джорджтауна, остановившись у одного из домов под названием «Семь зданий». Это было жилище вице-президента. Мой друг назвал оба наших имени, и через мгновение мы были допущены к мистеру Ван Бюрену. Он принял нас так же, как и генерал Джексон, только с меньшей торжественностью. Его речь была быстрой, но лаконичной и логичной; голос — спокойным и ровным, а манеры — манерами истинного придворного. Узнав, что я немец, он завел разговор о путешествиях, что дало ему возможность сравнить пейзажи Рейна с пейзажами Гудзона и указать на отличительные красоты каждого из них, что он сделал с большим вкусом и меньшим жеманством, чем мне доводилось слышать от американцев, когда они говорят об иностранных государствах. Он отдал предпочтение своей родной реке и подкрепил свое мнение столь убедительными аргументами, что обратил меня в свою веру. Затем он провел параллель между состоянием Европы и Соединенных Штатов, указав на преимущества последних, на их правительство, нравы и обычаи народа, а также на их счастье. Все это он проделал с такой мягкостью, с таким полным отсутствием самомнения и таким восхитительным владением терминологией, что устоять перед его красноречием или оскорбиться его выводами было невозможно.

Наш визит был прерван прибытием нескольких западных конгрессменов, которые, встревоженные посланием генерала Джексона относительно разногласий с Францией, пожелали узнать, разделяет ли вице-президент мнение о том, что Франция заплатит «без того, чтобы за нее побороться». Мистер Ван Бюрен, ни на секунду не смутившись этим резким вопросом, вместо ответа взял британский журнал, названия которого я сейчас не помню, но который рассматривал франко-американский вопрос весьма здраво. Оттуда он зачитал конгрессменам несколько отрывков, благоприятных для политики генерала Джексона, и в завершение вывод, который гласил: «Джонатан потребовал деньги, и Джонатан их получит». Конгрессмены были в восторге, и разговор перешел на другие темы. Я упоминаю об этом как об примере тактности мистера Ван Бюрена — качества столь же незаменимого для государственного деятеля, как и глубокое знание политики.

«Ну-с, и что вы думаете о нашем вице-президенте?» — спросил мой друг, пока мы ехали к квартире мистера Джона К. Кэлхуна.

«Я, безусловно, покинул его с высочайшим уважением к его уму и характеру».

«И тем не менее, сэр! Есть те, кто называет его интриганом, „маленьким волшебником“, „человеком без твердых обязательств“ и т. д., хотя в стране нет ни одного человека, чья приверженность демократическому делу была бы лучше известна или понятна. Твердость политических принципов человека, по крайней мере в нашей стране, всегда соразмерна степени оскорблений, обрушиваемых на него противоположной партией. Наш народ, я имею в виду „высшие и более образованные классы“, редко бывает неумолим по отношению к политику, подающему некоторые надежды на обращение; но стоит характеру человека утвердиться, как их злословию нет конца. Это произошло с мистером Ван Бюреном и должно рассматриваться каждым демократом как залог его верности».

«Какой же поступок мистера Ван Бюрена имел хоть какую-то иную, нежели демократическая, направленность? Какой принцип он когда-либо отстаивал, который не был бы строго созвучен этому ученью? Если он и является человеком без определенных обязательств, то лишь в том смысле, что он никогда не брал на себя обязательств перед своими врагами».

«Причина, по которой в Америке, сильнее, чем в любой другой стране, политические споры носят личностный характер, заключается в том, что оппозиция, которая в силу всеобщего избирательного права может победить лишь благодаря народному большинству, вынуждена внешне отстаивать принципы, поддерживаемые демократией; так что, будучи не в силах вести войну против общих доктрин администрации, она концентрирует всю свою желчь нападках на конкретные меры и людей, их поддерживающих. Пусть любой виг, будь то в Конгрессе или за его пределами, отрицает правильность этого утверждения, и я скажу, что он либо не понимает наших институтов, либо намеренно искажает истину. В Соединенных Штатах нет никакого другого реального разделения партий, кроме того, что одна действительно делает или намеревается делать то, о чем говорит, в то время как другая говорит одно, а готовится или надеется сделать другое. Политического лицемерия в этой стране, пожалуй, больше, чем где бы то ни было, — не среди народа, а среди „высших классов“, что объясняется тем, что основа нашего общества чисто демократическая, а надстройка представляет собой плачевное подражание европейским обычаям».

«Я знаю, — продолжил он после паузы, — что ни одна администрация или группа людей не лишена своих политических заблуждений и ошибок; но подсчитала ли оппозиция, сколько из них следует записать на ее собственный счет? В сколькие ошибки они толкают администрацию своим безрассудным и неизборным противодействием всем мерам, исходящим от исполнительной власти? И не принуждают ли они тем самым правительство постоянно использовать „партию“ для проведения мер, которые должны рождаться в спокойном размышлении и здравом государственном мышлении и применяться в благородном духе ко всем слоям общества? Партийный дух действительно лежит в основе наших институтов; оппозиция у нас должна быть, и специфический характер нашего правительства требует мощной оппозиции; но, к величайшему сожалению, наши демагоги — виги и демократы — борются против людей, а не против принципов. Если в стране и есть человек, способный выступить посредником между двумя враждующими партиями — умиротворить одну, не жертвуя принципами другой, — так это мистер Ван Бюрен, и будущие события это докажут».

Теперь мы остановились перед небольшим домом на Пенсильвания-авеню, расположенным недалеко от Капитолия. Это была временная резиденция мистера Джона К. Кэлхуна, сенатора от Южной Каролины. Если Юг в целом имеет право гордиться тем великим множеством выдающихся государственных деятелей и ораторов, которые представляют его интересы в Конгрессе, то Южная Каролина в особенности может превозносить мистера Кэлхуна. Он — государственный деятель, а не юрист, и, пожалуй, единственный сенатор в Конгрессе, чей круг чтения строго соответствовал тем высоким обязанностям, которые ему предстояло принять на себя. Когда мы с другом вошли в комнату, он был растянулся на кушетке, с которой поднялся, чтобы оказать нам теплый южный прием. Он почти немедленно завел разговор о политике, в которой его превосходство над моим другом вскоре свело последнего до положения простого слушателя.

Пока он излагал свои взгляды и теории, что, вопреки обычной американской практике, он делал предельно лаконично и с такой быстротой, которая требовала от нас максимального внимания, чтобы следить за ним, его лицо приняло почти сверхъестественное выражение; черные брови сдвинулись, глаза метали искры, черные волосы встали дыбом, в то время как на трепещущих губах застыла едва ли не мефистофелевская насмешка над абсурдностью противоположной доктрины. Затем он вмиг снова стал воплощением спокойствия, мягкости и добродушия, посмеиваясь над промахами своих друзей и врагов и начиная весьма комичный обзор их нелепостей.

Мистер Кэлхун — без преувеличения величайший гений в Конгрессе, и это исподтишка признают даже его самые заклятые политические враги. Его речи короче, политические взгляды возвышеннее, а ораторская манера выразительнее, чем у любого из его коллег, и ко всем этим качествам он добавляет самую беспощадную иронию. Он был вице-президентом в начале правления генерала Джексона, но впоследствии примкнул к вигам, чтобы противостоять тарифу, аннулированному его родным штатом. Без этого шага, разрушившего его популярность на Севере, он бы при минимальном сопротивлении стал преемником генерала Джексона на посту. Одно это доказывает всю нелепость обвинений в противозаконном честолюбии, неоднократно выдвигавшихся против него. Президентское кресло Соединенных Штатов, оказавшись однажды в пределах его досягаемости, было, безусловно, более высокой целью, чем президентство в «Южном Союзе», этой больной мозоли просвещенной оппозиции. Мистер Кэлхун недавно вновь присоединился к администрации в ее стремлении отмежеваться от банков; краткую выдержку из его речи я уже приводил в предыдущей заметке.

«Вам обязательно нужно увидеть еще одного из наших замечательных людей, — сказал мой друг, — но я не могу отвезти вас к нему домой. Вы должны увидеть его в его офисе, где он находится с пяти часов утра до позднего вечера, всегда в трудах и заботах. Я имею в виду пятого аудитора, мистера Амоса Кендалла, который, по словам оппозиции, последние шесть или восемь лет управлял страной и против гения которого их объединенные таланты оказались бессильны. Мистер Кендалл — уроженец Массачусетса и выпускник Дартмутского колледжа. Он эмигрировал в Кентукки, где, подобно многим выходцам из Новой Англии, некоторое время работал преподавателем, а некоторое время состоял домашним учителем в семье мистера Клея. Впоследствии он стал редактором газеты, которая, как утверждают, произвела революцию в штате и, поскольку передовые статьи одного издания копируются другими, во всей стране».

«Никто лучше мистера Кендалла не умеет обращаться к народу: его язык всегда доступен и в то же время чеканчен; он никогда не разрушает эффект сильной мысли, растягивая ее на длинное предложение, и, главное, избегает риторики. Его стиль силен, потому что он убеждает народ его собственным языком, вместо того чтобы утомлять его кропотливыми изысками или подавлять бездонным пафосом заправского оратора. Он показал своим политическим противникам, что различные принципы демократии могут быть объединены в систему и что эта система может поддерживаться на практике правительством, сильным изнутри и снаружи».

В этот момент наша карета остановилась у входа в военное министерство, и через минуту мы были проведены в приемную пятого аудитора. В ту минуту он разговаривал с несколькими осаждавшими его кабинет людьми, не прекращая при этом писать. Когда меня представили ему, он сделал легкое движение вперед, схватив меня за руку, но тут же снова опустился в кресло с явным намерением возобновить труды. Он произнес лишь несколько слов, главным образом задавая вопросы, и, выяснив, кто я, чего ищу и каковы мои взгляды, явно составлял суждение о моем уме и характере. Пока он так беседовал с моим другом и со мной, заполняя паузы письмом, я заметил, что он с равным вниманием наблюдает за остальными присутствующими, среди которых я узнал человека, который, как я знал, на своей родине не пользовался особой репутацией трудолюбия и который, судя по взглядам, которые бросал на него мистер Кендалл, не имел никаких шансов на успех в Вашингтоне.

Внешность мистера Кендалла — одна из самых поразительных, что мне доводилось видеть. У него худощавое телосложение, рост несколько ниже среднего, и, когда он идет или стоит, он слегка подает корпус вперед. Лицо его бледное, носящее печать переутомления, но большие глаза полны жизни, а лоб — самый высокий и широкий, какие я только видел — свидетельствует о величайшей интеллектуальной силе. Его голова, представляющая собой поистине один из самых необычайных френологических образцов, имеет совершенно небывалые размеры по сравнению с телом, и кажется, будто от непрерывного напряжения умственных способностей все его тело стало служить его мозгу. Человек с такими необычайными умственными способностями мистера Кендалла и столь неутомимым трудолюбием — спокойный, бесстрастный и одаренный самым безошибочным суждением, — естественно, должен быть ненавидим своими политическими противниками, хотя даже самые упрямые члены оппозиции еще не решались оспаривать его таланты.

Мы пробыли в офисе недолго, но по дороге домой мой друг завершил картину. «Вам следовало бы увидеть его в кругу семьи, — сказал он: — какой он прекрасный муж и отец! В личных отношениях как необычайно скромен и непритязателен! У него поистине только один недостаток, которого, впрочем, достаточно, чтобы погубить его в глазах наших светских людей: он не любит светских развлечений и не дает пышных приемов».

N. B. Мистер Кендалл ныне является генеральным почтмейстером и в этом качестве — членом кабинета мистера Ван Бюрена. Хотя по чину он последний, всем друзьям и врагам известно, что он первый по активности, и его совет является решающим для самых опытных людей в Вашингтоне. Мистер Кендалл начал свою политическую карьеру всего десять лет назад с редактирования небольшой газеты на Западе и ныне стоит в первых рядах выдающихся государственных деятелей Америки. Будь он купцом-выскочкой или брокером, аристократия приводила бы его в пример, достойный подражания; но поскольку он возвысился исключительно благодаря своим талантам и перу, одно упоминание его имени вызывает отвращение у высокопоставленных дельцов с Уолл-стрит и Стейт-стрит.

Чтобы составить правильное представление об американском правительстве, абсолютно необходимо некоторое время пожить в Вашингтоне и посещать не только светское общество, но и компанию тех стойких конгрессменов, которые, будучи делегированы от каждого уголка Союза, поистине представляют мнения, привычки и настроения различных частей страны. Во время сессии Конгресса Вашингтон представляет собой миниатюрную картину Соединенных Штатов, позволяя чужеземцу составить более верное суждение о характере американского народа, чем многолетнее пребывание в разных уголках Союза. Эта картина всегда полна, это не просто фрагмент, как неизбежно случается в любом другом городе к востоку или западу от Аллеганских гор. Именно там можно составить правильный взгляд на состояние партий, на масштаб различных интересов — коммерческих, промышленных или сельскохозяйственных, — и на политические перспективы страны.

Одно из самых забавных и поучительных занятий — противопоставлять представителей «новых штатов» (людей, еще не научившихся кланяться и пока не знающих, что означает P. P. C. на визитной карточке) услужливым членам из Нью-Йорка или Массачусетса, с их французской и английской цивилизацией, висящей на них небрежно, как платье, сшитое не по их мерке; тому, как последние стремятся к первенству и как они ежедневно теряют влияние на этих энергичных сынов Запада, которые отражают дух и предприимчивость нового мира! Запад — а вовсе не Восток, непрерывно терзаемый европейскими видениями, — в конечном счете призван править страной. Не море отделяет Америку от Европы; но за Аллеганами зарождается новая жизнь и народ, гораздо более близкий питающей его почве, чем изысканное и полированное население побережья.

Подводя итог всему: то, что именуется «американской аристократией» — то есть значительная часть всех людей с состоянием от пятидесяти до ста тысяч долларов, — в силу растущей мощи Запада является самой безобидной, хотя я и не могу назвать ее «бесконфликтной», частью населения. Они живут в домах чуть больших, чем те, что населены респектабельными механиками, покрывают полы своих гостиных брюссельскими коврами вместо киддерминстерских, платят девять пенсов за говядину, которую рабочий покупает за восемь, платят на шиллинг больше за фунт чая и держат слугу-мужчину. Некоторые из них держат экипаж, но подавляющее большинство довольствуется наемными кэбами. По степени образованности они уступают лишь средним классам Европы, но по гордыне и самомнению превосходят древнюю знать Священной Римской империи и тридцать четырех князей нынешнего Германского союза. Это обстоятельство не слишком добавляет им любезности и отнюдь не украшает мальчиков и девочек, составляющих «первое общество». Некоторые из них придают большое значение происхождению, если оно соединено с деньгами; но без этого непременного условия la vertu sans argent n’est qu’un meuble inutile. Следует однако заметить, что собственность не только порождает респектабельность, но и распространяется на предков человека, поскольку в Соединенных Штатах нет ни одного богатого человека — за исключением иностранцев, — который не происходил бы от респектабельных отца и деда.

В политике они являются самыми непримиримыми врагами демократии, которая для них синонимична правлению толпы и анархии. Они выступают за сильную администрацию, сформированную из их собственной партии, и едва ли стали бы возражать против монархии, если бы король содержал себя из собственного кармана. Двор в Верхней Канаде, подобный тому, который лорд Дарем учредил там на короткое время, представлял бы собой большую привлекательность и несомненно вызвал бы множество эмиграций в Квебек. Во всем остальном их политические мнения серьезно не отличаются от взглядов народной массы, за исключением того, что они выступают за две незначительные реформы status quo — введение избирательного ценза и восстановление закона о первородстве. Правда, если бы эта реформа была проведена десять лет назад, они сами оказались бы в положении тех, против кого эти меры теперь призваны действовать, но это соображение не идет ни в какое сравнение с тем благом, которое проистекло бы от этого для «общества».

Но истинный характер американской аристократии можно успешно изучать не столько в Америке, сколько в Европе. У себя дома грубый крик толпы и несколько глупых редакторов, мнящих себя выразителями общественного мнения, слишком сильно мешают проявлению их истинных чувств. Лишь в Европе, где они избавлены от этих оков, они являют собой естественного человека, свою страсть к светской элегантности, презрение к беднякам и угодничество перед высшими классами, в коем они даже «превосходят англичан». Именно там они забывают об «американском гражданине», дабы превратиться в нобилей без родословных и придворных без манер. Поэтому я бы порекомендовал следующему английскому туристу, который собирается опубликовать труд об «американском обществе», посетить дворы Италии и Франции, а не Соединенные Штаты. Там он найдет более богатый материал для сатиры на американские институты, чем сможет обнаружить от штата Мэн до Луизианы и от широкой Атлантики до Скалистых гор. Я могу лишь вбросить эту мысль и оставить исполнение этого плана перу более искуссному, чем мое собственное.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[30] Едва ли стоит упоминать, что мистер Джефферсон, имевший во время пребывания в Европе широкие возможности познакомиться с придворной модой, афишировал эту беспечность в политических целях.

КОНЕЦ.

ЛОНДОН: ПЕЧАТАНО САМУЭЛЕМ БЕНТЛИ, Бангор-Хаус, ШУ-ЛЭЙН.

Примечания переводчика

Ошибки пунктуации исправлены.

Страница vii: «American Opposiion» исправлено на «American Opposition»