Основано Эдвардом Л. Юмансом

APPLETONS' POPULAR SCIENCE MONTHLY

ПОД РЕДАКЦИЕЙ УИЛЬЯМА ДЖЕЯ ЮМАНСА

VOL. LIV

NOVEMBER, 1898, TO APRIL, 1899

НЬЮ-ЙОРК ИЗДАТЕЛЬСТВО D. APPLETON AND COMPANY 1899

Авторское право, 1899, D. APPLETON AND COMPANY.

Том LIV. Основано Эдвардом Л. Юмансом. № 3.

APPLETONS' POPULAR SCIENCE MONTHLY.

ЯНВАРЬ, 1899.

ПОД РЕДАКЦИЕЙ УИЛЬЯМА ДЖЕЯ ЮМАНСА.

СОДЕРЖАНИЕ.

 PAGE
I.The Evolution of Colonies. VI. Industrial Evolution. By James Collier289
II.The Mind's Eye. By Prof. Joseph Jastrow. (Illustrated.)299
III.Nature Study in the Philadelphia Normal School. By L. L. W. Wilson, Ph. D.313
IV.Principles of Taxation. XX. The Diffusion of Taxes. By the Late Hon. David A. Wells319
V.Our Florida Alligator. By I. W. Blake. (Illustrated.)330
VI.The Racial Geography of Europe. The Jews. II. By Prof. William Z. Ripley. (Illustrated.)338
VII.True Tales of Birds and Beasts. By David Starr Jordan352
VIII.Glacial Geology in America. By Prof. Daniel S. Martin356
IX.Modern Studies of Earthquakes. By Georg Geraland362
X.A Short History of Scientific Instruction. By Sir J. N. Lockyer372
XI.Should Children under Ten learn to Read and Write? By Prof. G. T. W. Patrick382
XII.Soils and Fertilizers. By Charles Minor Blackford, Jr., M. D.392
XIII.Sketch of Friedrich August Kekulé. (With Portrait.)401
XIV.Editor's Table: A Voice from the Pulpit.—Lessons of Anthropology.—An Example of Social Decadence.—The Advance of Science409
XV.Scientific Literature415
XVI.Fragments of Science425

NEW YORK:

D. APPLETON AND COMPANY,

72 FIFTH AVENUE.

Single Number, 50 Cents.Yearly Subscription, $5.00.

Авторское право, 1898, D. APPLETON AND COMPANY. Поступило в почтовое отделение Нью-Йорка и допущено к пересылке по почте по тарифам второго класса.

AUGUST VON KEKULÉ.

APPLETONS' POPULAR SCIENCE MONTHLY.

ЯНВАРЬ, 1899.

ЭВОЛЮЦИЯ КОЛОНИЙ.

ДЖЕЙМС КОЛЬЕР.

VI. — ПРОМЫШЛЕННАЯ ЭВОЛЮЦИЯ.

Самая ранняя, кочевая стадия человечества оставила следы во многих колониях. Первый период истории французской Канады, Нью-Йорка и большей части Северной Америки был эпохой охотников и трапперов, и на Северо-Западе он сохранялся вплоть до недавнего времени. Первый краткий период Родезии был временем охотников на крупную дичь. Буры Трансвааля до сих пор в такой же мере охотники, как и фермеры. Американский житель лесной глуши, который расчищает участок, затем продает свои улучшения первому новоприбывшему и, погрузив жену, детей и скудные пожитки на повозку, отправляется da capo куда-нибудь еще, является кочующим пионером. Эта стадия в том или ином виде вечна, ибо этот класс никогда не исчезает полностью. Пьющий английский каменотес, которого гонит демон беспокойства, постоянно странствует и в своих скитаниях покрывает пешком расстояние, равное двум окружностям земного шара, — это полудикарь, чье кочевничество сдерживается лишь «отвратительным приближением старости». Если он эмигрирует, то повторяет ту же дикую жизнь в качестве землекопа в Квинсленде или каменотеса в Новом Южном Уэльсе. Более трезвый колониальный юноша, который с большим комфортом скачет от фермы к ферме в Новой Зеландии на кляче, — это более прирученный экземпляр, который остепеняется, когда женится. Более того, «беспокойный человек», который периодически просит отпуск в колониальном законодательном собрании, чтобы отправиться в путешествие по Индии, Китаю и Тимбукту, — это еще более мягкий, но не менее неисправимый пример того же неистребимого типа.

Пасторальная стадия почти универсальна. Везде, где растет трава (а дикая трава есть почти повсюду), могут пастись овцы, а там, где есть сочные ветки, на них будут откармливаться коровы. Южноамериканские эстансии и ранчо Колорадо, скотоводческие угодья Квинсленда и северной части Новой Зеландии, овечьи пастбища Виктории и Нового Южного Уэльса повторяют и увековечивают эту стадию. Ее зарождение можно наблюдать ежедневно даже сейчас. Манчестерский бухгалтер, который никогда прежде не сидел верхом, за двенадцать месяцев изучит тонкости разведения крупного рогатого скота и овец, затем купит у колониального правительства сотню-другую акров, постепенно очистит их от леса, построит из собственных деревьев без посторонней помощи домик из теса и привезет быстро завоеванную жену, чтобы вести с ним довольно безрадостное существование в «буше». Или (в более крупном масштабе) скваттер, который обычно является джентльменом по рождению и образованию, приезжает из Англии с унаследованным богатством, покупает или берет в аренду у правительства большой внутренний участок пастбищных земель, берет с собой отары и стада, пастухов и скотоводов, строит усадьбу из коры или дерева и оседает, живя подобно Аврааму на равнинах Мамре. В прежние времена, когда колония была в зачаточном состоянии, ему не нужно было покупать или арендовать свое «пастбище». Одна страна за другой видели золотой век несостоявшейся земельной аристократии. Подобно тому как нормандский Вильгельм разделил всю Англию между своими вельможами и рыцарями, правители завоеванных стран были тогда весьма щедры на то, что им не принадлежало. Обладая властью суверена, Колумб делал щедрые земельные пожалования и таким образом усмирял своих мятежников. Карл II подарил Каролину восьми собственникам. Баронства в двенадцать тысяч акров в Южной Каролине, поместья в двадцать тысяч акров в Мэриленде меркли по сравнению с территориальными княжествами площадью более миллиона акров в Нью-Йорке. Абсолютные губернаторы ранней Австралии раздавали обширные территории. Когда землю не давали, ее брали по принципу Роба Роя. В период междуцарствия, последовавший за отзывом первого губернатора Нового Южного Уэльса, военные грабители захватили пятнадцать тысяч акров, и при последующих администрациях они продолжали свои хищения. Земля удерживалась на различных правах собственности. Первые американские формы были разновидностями запоздалого феодализма; из сотни часто странных и нелепых символов сюзеренитета, возможно, дюжина повторяла обычаи Старого Света. Сэр Г. С. Мэн доказал, что почти все феодальные поборы, которые доводили целый народ до мятежа в 1789 году, действовали тогда в Англии. Насколько призрачными они стали, видно из того факта, что ни один из них не был перенесен в Ботани-Бей в том или последующих годах. Это были атрофированные части британской земельной системы, когда Австралия была основана в 1788 году. В течение полных шестнадцати лет владение пожалованными или захваченными землями было столь же абсолютным, сколь это допускает английское право. Затем землевладельцы, обнаружив, что большие участки, уже уступленные им, недостаточны для развития пасторальной индустрии, обратились с просьбой о предоставлении новых и сами предложили в 1803 году план аренды коронных земель, который в следующем году был узаконен как «первая хартия скваттерства»; это было начало системы, которая привела под пасторальное освоение территории, столь же обширные, как крупнейшие европейские страны. Земельная система была частью политической организации или породила ее. Множество так называемых сеньоров завезли в старую Канаду столько элементов старого порядка, сколько могло выдержать путешествие. Поместья в Мэриленде воспроизводили феодальные суды баронов и суды лит. Крупные землевладельцы Нью-Йорка, наследуя как английские, так и голландские институты, председательствовали в таких судах и в то же время были наследственными членами мощного законодательного сословия. Суды были упразднены по пути в Австралию, но политическое влияние английской земельной аристократии сохранилось в их представителях на антиподах. Подобно тому как южная рабовладельческая олигархия через своих Вашингтонов и Джефферсонов, Клеев и Калхунов в течение трех четвертей века была движущей силой в американской политике, австралийская скваттерократия в течение одного поколения или более правила семью колониями с властью, которая росла по мере того, как убывала абсолютная власть губернатора. Она составляла законодательный орган, назначала судей, контролировала исполнительную власть, и если губернатор был строптив, она отправляла его домой. В обеих южных странах общественная жизнь отражала ее вкусы и была мерилом ее величия. Она составляла «общество», устраивала скачки, давала балы и держала открытый дом; окружающие деревни жили в ее лучах. Почему это патриархальное государство не могло просуществовать, как оно существовало в Аравии тысячи лет, а в Европе — столетия? В южных штатах оно было доведено до банкротства гражданской войной. В Австралии оно рухнуло перед лицом двух столь же смертоносных врагов — череды засух и падения цен на шерсть. Банкир держит ногу на шее скваттера. Если судить по опубликованным картам, три четверти земель, находящихся в свободном владении в старых колониях, находятся в руках ростовщиков. Некогда величественный владелец пастбищ, который исключил бы из-за своего стола или, по крайней мере, из круга общения любого, кто занимается торговлей, теперь является арендатором ипотечной компании, которая начала с того, что относилась к нему слишком хорошо, а закончила тем, что безжалостно раздавила его.

Она также подходит к концу с наступлением сельскохозяйственной стадии. Колониальные латифундии дробятся по тем же экономическим причинам, что и в метрополии. Всякий раз, когда из-за роста населения выращивание пшеницы становится более прибыльным, чем скотоводство, земля растет в цене, и огромные овечьи пастбища подразделяются на фермы по двести акров, которые начинают пахать. Переход может быть замедлен в одних странах и полностью остановлен в других. Нассе показал, что вследствие влажности климата в XVI веке в Англии существовала постоянная тенденция к возврату от сельского хозяйства к пастбищам. Малое количество осадков, высокие температуры и нефертилизированная почва навсегда оставят девять десятых Австралии под травой. Большая часть гористой северной части и сглаженных ледниками частей южной части Новой Зеландии должны оставаться вечными пастбищами для скота и овец. Пройдет столетие или, возможно, века, прежде чем большая часть легких почв Тасмании, едва обогащенных скудной листвой эвкалипта, будет достаточно удобрена выпасом скота для выращивания зерна. Богатые аллювиальные или вулканические земли начинают пахать, минуя пасторальную стадию, как только рынки создаются прибытием иммигрантов. Растет спрос на сельскохозяйственные земли. Компании, купившие крупные поместья, разбивают их на участки. Когда они или другие крупные землевладельцы все еще сопротивляются давлению, радикальное колониальное законодательное собрание ускоряет их обсуждения, применяя «испанский сапог» закона, который конфискует огромные куски их земли. Или колониальное правительство, если оно социал-демократическое, скупает обширные владения, которые разбивает на фермы и коммунистические деревенские поселения. На обширных территориях земледелец, большой и малый, занимает место скотовода. Он владеет своими землями на различных правах собственности. Новый Южный Уэльс в поисках идеальной формы расцвел пятнадцатью разновидностями. Другие колонии более или менее слепо спотыкаются к ней через череду ежегодных статутов. Там, где земли много, владение будет легким. В Северной Америке номинальные цензы были обычным явлением; система была давно введена в Южной Африке, и недавно она была импортирована в Новую Зеландию, несмотря на весь предыдущий опыт, свидетельствующий о том, что такие платежи не могут быть собраны. Г-н Эгглстон отмечает, что в Соединенных Штатах существовала тенденция к «простой и прямой собственности на почву со стороны оккупанта». С тех пор Генри Джордж пришел и (увы!) ушел. Мания национализации земли жужжит в головах всех, у кого нет земли. Существует равное нежелание со стороны колониальных законодательных собраний предоставлять пустоши в качестве свободной собственности и со стороны покупателей принимать их на любых других условиях. Отсюда постоянные попытки разработать форму владения, которая сохраняла бы права колонии и в то же время не угнетала арендатора. Одно законодательное собрание богохульственно ввело «вечную аренду», которая, по-видимому, почти предпочтительнее абсолютной собственности в стране, подверженной землетрясениям! Но форма владения в ранние дни не имеет значения. С девственной почвой, дающей сначала семьдесят, а затем регулярно сорок бушелей с акра, и при высоких ценах фермер может выдержать любую форму владения. Видимые на рынке или выставке скота, его лошадиные или бычьи черты и твердая опора на мать-землю предполагают чувство солидности в содружестве, к которому он принадлежит. Он придает ему характер. Законодательное собрание состоит из его представителей. Законы принимаются в его интересах. Он контролирует исполнительную власть. Его сыновья заполняют государственную службу. Судьи иногда выходят из его рядов, а юристы легко возвращаются в них. Он поддерживает церкви и наполняет их. Маленькие города возникают на месте пасторальных деревень, чтобы удовлетворить его потребности. Как период «Золотого руна» был колониальным веком золота, когда Ясон, шерстяной король, сделал состояние, получил титул баронета и, вернувшись в метрополию, основал дворянский род и породнился с британской аристократией, так и сельскохозяйственная стадия — это колониальный век серебра, как в деньгах, так и в морали. Она длилась в Англии до середины века, в Германии до недавнего времени, во Франции до сих пор. В основном это стадия современных колоний. Что кладет ей конец? Почва истощается, цены падают, и череда влажных сезонов в Новой Зеландии или сухих сезонов в Австралии или Южной Африке отправляет фермера на денежный рынок. Почти каждая провинция почти каждой колонии заложена до предела. Нога земельного агента на шее фермера, который становится его арендатором или крепостным — прикрепленным к земле в такой же мере, как старые английские вилланы, которые были предками фермера, или вирджинские вилланы, которые повторяли в XVII веке старый английский статус. Но аренда не всегда возникает из банкротства собственника. Капиталист может осушить обширное болото (как то, что вдоль долины реки Шолхейвен в Новом Южном Уэльсе) и разделить богатую аллювиальную почву на сотни прибыльных молочных ферм. Более внутренние болота, такие как болото Пиако в Новой Зеландии, были настолько полностью осушены, что почва стала слишком сухой для выращивания пшеницы, и поэтому они погубили как капиталистов, так и банкиров. Там, где скваттер-владелец оставляет землю в своих руках, он может сдать нераспаханный участок на три или пять лет фермеру, который пашет и огораживает его, собирает урожай, платит небольшую ренту от пяти до пятнадцати бушелей с акра и оставляет его под травой. На тех или иных условиях вся колония постепенно вводится в культивацию.

Преобладание сельскохозяйственных интересов долгое время находится под угрозой и в конечном итоге пошатнулось с наступлением промышленной стадии. Она частично развивается из пасторальной и сельскохозяйственной стадий, а частично является независимой. И эти стадии не сразу и не обязательно приводят к коллективной индустрии. Во всех молодых колониях, где население скудно, а процессы просты, нет разделения и нет ассоциации труда. Описание, которое дает один из лучших американских историков Северо-Западной территории, можно принять за описание этого примитивного состояния, и оно реализует идеал Фихте о geschlossener Handelstaat (замкнутом торговом государстве). Замкнутые горами, люди выращивали собственный лен и иногда свою шерсть, которую пряли и ткали дома. Они делали свои собственные прялки и ткацкие станки, как делали свою мебель. Они дубили собственную кожу и тачали из нее грубую обувь. Из кукурузных листьев они плели веревки и изготавливали хомуты и сиденья для стульев. Бочки и ульи делались из распиленных полых деревьев. Они добывали сахар из клена, а чай — из корня сассафраса. Их лодками были выдолбленные каноэ. В колониях более позднего основания эта самодостаточная стадия, которая повторяет более ранний период в метрополии, чем время, когда колония была отделена, отбрасывается, хотя следы ее можно найти повсюду. Овечьи страны дают начало шерстяной промышленности. Новая Зеландия дублирует шерстяные мануфактуры Англии и, благодаря протекционистским пошлинам, достигла заслуженного успеха. Новый Южный Уэльс с более тонкой шерстью не преуспел по той простой причине, что отказывается вводить такие пошлины. Ибо следует заметить, что именно под законодательной защитой — субсидиями, бонусами, возвратами пошлин, экспортными и особенно импортными пошлинами — выросла почти каждая колониальная индустрия, как выросли индустрии метрополии. Иногда прибыль в конкретном предприятии точно равна сумме импортной пошлины, и она редко бывает больше. Используя экстравагантным образом свободу, в которой долгое время отказывали (как долгое время отказывали в разрешении на производство североамериканским колониям), но в конце концов предоставили, вводить импортные пошлины, австралазийская колония, введенная в заблуждение как своей собственной блестящей энергией, так и злыми советниками (среди которых был Карлейль), построила целую искусственную систему индустрий, которая рухнула в катастрофическом крахе, когда бум прошел. Независимые индустрии возникают прежде всего из почвы. Добыча золота и серебра теряет свой дикий авантюрный характер и становится регулярной индустрией, управляемой компаниями с обширным оборудованием. Добыча смолы в Окленде (вытекающей из гигантской сосны Каури) осуществляется купцами, которые держат сборщиков смолы в своего рода крепостной зависимости. Открытие угля делает местные индустрии возможными или прибыльными, но пока не найдено железо, система неполна. Все страны, а следовательно, и все колонии, поздно достигают этой стадии; самые передовые современные колонии еще не достигли ее. Тем не менее они последовали за Англией более быстрыми шагами, если и с меньшим импульсом, в современный железный век — ту эпоху Бирмингема, у которой создание рынков является боевым кличем, государственный социализм — евангелием, Джозеф из Бирмингема — пророком, а Британская империя — божеством.

Железный век подобающим образом открывается самыми унизительными отношениями, которые человек может иметь к человеку, — рабством. Только старейшие из современных колоний подражают метрополиям, проходя через эту стадию; в колониях более позднего основания остается лишь тень этого, или же оно принимает другие формы. Колонисты сначала порабощают туземцев страны, где они селятся. В южноамериканских колониях, куда они отправились в поисках золота, они не хотели работать ни для какой другой цели; поэтому им нужны были туземцы для обработки почвы; они также нуждались в них как в носильщиках. Для этих целей их использовали без всяких колебаний. Их распределяли среди испанцев по системе репартимьенто, которая повторяла положения греческого и римского рабства и сама была продублирована три века спустя в системе распределения каторжников в Новом Южном Уэльсе. С такой дикой жестокостью она применялась, что, по свидетельству Колумба, шесть седьмых населения Эспаньолы погибли под ней за несколько лет. Та же форма рабства, но совсем иного характера, преобладала в Африке почти до наших времен. В британских колониях она была поглощена в 1834 году по причинам, внешним по отношению к ней самой, гуманитарной волной, которая разрушила Вест-Индию; во французских колониях она была отменена революционным правительством 1848 года; в голландских колониях она, возможно, существует по сей день. Теоретически отменены или нет, отношения между цивилизованными белыми и дикими черными должны повсюду быть модифицированной формой рабства; и белая колонизация африканских тропиков может происходить только в условиях, неотличимых от ограниченного рабства. В более холодных или молодых колониях, даже если бы более утонченное чувство позволило это, не могло быть и речи о порабощении свирепых краснокожих индейцев, воинственных маори или неукротимых австралийских черных. Индейцы оказывали некоторые услуги северным колонистам. Маори работали на первых иммигрантов в Кентербери, но как свободные рабочие, и эта фаза вскоре прошла, когда прибыла более ценная рабочая сила. Черные в ранние годы использовались австралийскими поселенцами, но, как и почти все дикари, они оказались неспособными к непрерывному труду. Следующий шаг — ввоз рабов. Чтобы облегчить угнетение мексиканцев, были завезены негры, как они ранее были завезены в Европу. Там, и еще больше в южных колониях Северной Америки, они были главными пионерами. Они вырубали леса, расчищали джунгли, осушали болота и открывали страну. На протяжении большей части двухсот лет сахар, рис, хлопок, табак и индиго в мире выращивались трудом негров. Эффект на самого негра заключался в том, чтобы поднять его на одну ступень в шкале бытия. Если, как полагает г-н Гальтон, он естественно на две ступени ниже европейца, то место в «организации труда» должно быть найдено для него на полпути между белым рабочим и рабом. Оно, действительно, находится. Как фермер негр полностью потерпел неудачу. «Но он хороший рабочий под присмотром. Он успешен в шахтах. Он нашел признание в железных печах и вокруг коксовых печей. Он пользуется большим спросом в периоды строительства железных дорог», и он является западным пионером. Выше рожденных и воспитанных рабов на всю жизнь есть статус ввезенных рабов на срок. Годами канаки, нанятые или захваченные на меланезийских островах Тихого океана, использовались как рабы сахарными плантаторами Квинсленда, пока протест в Англии не положил конец плохо организованной торговле. С тех пор она возобновилась в более гуманных условиях, которые делают ее столь же защитимой, сколь рабство может быть вообще защитимо. Кули из Индии ввозятся на Фиджи и в Гонконг практически как свободные рабочие. Они также работают на борту великих лайнеров, которые курсируют между Индией, Китаем, Австралией и Англией, к большому недовольству рабочего класса и к большому удовлетворению состоятельных людей, которые таким образом получают более дешевые билеты и более низкие фрахты. Радикальная оппозиция вряд ли предотвратит распространение этой формы наемного труда на все подходящие условия, так же как консервативная оппозиция не предотвратила заполнение женщинами рабочих мест в пределах их улучшенных способностей. Вездесущий китаец, опять же, импортировал себя в большинство колоний, и до тех пор, пока он занимает место, которое белый рабочий отказывается занимать, он будет представлять уродливую проблему сосуществования неистребимой чужой расы с цивилизованным народом, чей тип цивилизации и его собственный несовместимы.

Европейские колонии также знали белое рабство, как знали его греческие и римские колонии, и рабство своей собственной расы и нации, как знали его европейские страны. Его самым унизительным типом, несомненно, было испанское, английское и французское каторжничество. Австралийско-английское — самое знакомое и худшее. Австралийский каторжник был рабом на всю жизнь или на долгий срок. Как и раб, он был во власти своего хозяина, за исключением того, что телесные наказания не могли быть нанесены руками хозяина. Плеть, тем не менее, продолжала ходить; за один год в Новом Южном Уэльсе было совершено почти три тысячи порок. Римские эргастулы были увеселительными беседками по сравнению с каторжными адами Парраматты в Новом Южном Уэльсе и Порт-Артура на Тасмании. Ужасная беллетристика Маркуса Кларка оказывается еще более ужасным фактом. Каторжники были согнаны вместе, как свиньи; доброта была редкостью, угнетение — общим, и многие прекрасные люди умирали дюйм за дюймом. Таково было положение вещей даже после введения системы распределения. Согласно этой системе, каторжники распределялись в качестве сельскохозяйственных рабочих и пастухов поселенцам, которые требовали их, как американские плантаторы требовали рабов. Ремесленники распределялись высокопоставленным чиновникам вместо жалованья или влиятельным лицам, которые нанимали их другим (здесь повторяя английское крепостничество) или позволяли им работать на себя, получая часть их заработка (здесь повторяя греческое рабство). Механики использовались на общественных работах, и сотни зданий были возведены каторжными каменщиками, кирпичниками и плотниками. Разнорабочие использовались на дорогах, и сотни миль твердого шоссе являются долговечным памятником памяти каторжника. Они были истинными пионерами страны, бросавшими вызов опасностям «буша», сопротивлявшимися аборигенам, расчищавшими и возделывавшими землю и развивавшими ресурсы колоний. Для себя они делали хорошо и плохо. Многие исправились и после освобождения, которое сначала было особым, а в конце концов общим, стали уважаемыми гражданами, дилерами и торговцами. Некоторые выросли в процветающих купцов, богатых скваттеров, редакторов, законодателей и почти министров. Их сыновья — судьи, законодатели, адвокаты, правительственные чиновники, владельцы газет. После шестидесяти лет существования система транспортировки была в конце концов отменена вследствие оппозиции рабочего класса, который возражал против конкуренции, и уважаемых классов в целом. Законодательный орган и крупные землевладельцы были скорее за ее бессрочность, и на Тасмании до сих пор есть члены старой «рабовладельческой партии», которые сожалеют о ее прекращении.

Кабальные слуги, которые были обычным явлением в Новой Англии и поначалу более многочисленны, чем рабы в южных штатах, повторяли статус английских крепостных. Их происхождение было различным. Преступление, долг, продажа родителями, добровольная сдача и похищение — все вносили свою лепту. Период контрактной службы составлял сначала от семи до десяти лет и в конечном итоге был сокращен до фиксированного срока в четыре года. Их обменивали и продавали, как любой другой товар. Их обращение, по-видимому, часто было суровым. Как и австралийские каторжники, многие из них преуспели. Ведущие семьи в Соединенных Штатах прослеживают свое происхождение от кабальных людей. Немало южных надсмотрщиков, свободных рабочих и мелких фермеров, как полагают, происходят от них. Элемент бродяг во всех штатах, «белый сброд» Юга и преступные и нищие жители определенных регионов Севера также связаны с более униженными слоями этого класса.

Худшее из современных изобретений, как было сказано, — это изобретение рабочего. У рабочего, однако, есть родословная; он сын кабального человека или крепостного и внук раба, которые были бы еще более дискредитирующими «изобретениями», если бы не были порождением своего времени и места. Рабский характер рабочего долго сохранялся в европейских странах; только в начале этого века последние ремесла были освобождены в Англии. В то время как в Северной Америке и Новом Южном Уэльсе переход ясно прослеживается, все следы его исчезли в молодых колониях. В них почти с самого начала механик — хозяин положения. Плотник, который может построить деревянный коттедж, имеет постоянную работу и высокую зарплату, в то время как проповедник, который строит ему дом, не сделанный руками, голодает. Эта аномалия находится в полном соответствии с биологической аналогией; мозг везде является поздним развитием. По мере роста колонии заработная плата падает, и положение профессионалов становится более терпимым, но, en revanche, рабочий приобретает и в конечном итоге почти монополизирует политическую власть. Премьер и члены кабинета министров иногда являются бывшими коробейниками, золотоискателями, шахтерами, пастухами и т. д. Законодательные органы в значительной степени состоят из представителей труда. Законы принимаются в интересах труда. Не довольствуясь долей политической власти, совершенно несоразмерной их численности или важности, полковые ремесла под командованием беспринципных лидеров дают генеральное сражение работодателям с целью получения практического владения агентствами производства и распределения. Они неизбежно терпят поражение. Стоимость труда и важность механика снижаются с применением машин во всех промышленных процессах. Накопленное богатство, субсидирующее изобретения, приобретает растущее господство. Промышленная система находится в не большей опасности от натиска труда, чем цивилизованные страны от вторжения варваров.

Только зачатки коммерческой эпохи, или бронзового века, можно найти в колониях. В производстве мы наблюдаем то же вытеснение индивидуального предпринимательства компанией с ограниченной ответственностью. Это также имеет место в распределении, где повторяются многие устаревшие стадии Старого Света. Мы все еще можем видеть длинную, медленную воловью упряжку, утомленную вьючную лошадь (пушная торговля в Канаде велась «бригадами вьючных лошадей»), разносчика, поставщика новостей и сплетен. Мы легко прослеживаем эволюцию магазина: сначала корабль, затем на суше, со всем внутри — бакалея, мясо, хлеб, фрукты и овощи, одежда, посуда, скобяные изделия, канцелярские товары и табак; сначала отделяется мясник, затем пекарь, бакалейщик; со временем происходит реинтеграция, и в колониальных городах можно найти магазины, которые дублируют Уайтли в Лондоне, где все снова можно получить, как в начале. Процессы обмена также повторяют прошлое. Бартер долгое время является универсальным и до сих пор распространен в колониальных деревнях. Даже тогда нужен стандарт. В древнеанглийский период «валюта» состояла из скота, названного шутливым писателем «текущим скотом королевства». В Вирджинии и Мэриленде табак был средством обращения в течение полутора веков, дополненным в Мэриленде коноплей и льном; налоги платились табаком, а аренда — натурой. В Иллинойсе и Канаде — шкуры и меха, с вампумом для мелкой монеты; в Новой Англии эта последняя своеобразная валюта использовалась далеко в XVIII веке. Новый Южный Уэльс имеет недостаток изобретения разрушительного средства — рома; заработная плата платилась им или пшеницей; мука или спиртные напитки принимались у дверей театров. Квитанции магазинов на продукцию выдавались правительством и имели хождение, не без обесценивания; военные офицеры выпускали векселя на все суммы до ста фунтов; частные лица, за неимением звонкой монеты, давали долговые расписки. Фиксированные цены долгое время были неизвестны; вымогатели в ранние дни всех колоний получали прибыль в тысячу процентов; а в совсем недавние дни ростовщики-адвокаты взимали проценты по ставке сто процентов.

Колонии иногда предвосхищают развитие метрополии. Коммунистические мечты сороковых годов во Франции и Англии на короткое время были реализованы в старой Вирджинии, как они в этот час реализуются в деревенских поселениях Южной Австралии; и государственный социализм, ставший популярным благодаря немецким победам 1870 года, был, возможно, более полно воплощен в каторжном Новом Южном Уэльсе, чем где-либо еще за пределами Перу при инках, как он сейчас сметает все австралазийские колонии вперед к неизвестной цели.

МЫСЛЕННЫЙ ВЗОР.

ДЖОЗЕФ ДЖАСТРОУ.

Гамлет. — Мой отец... Мне кажется, я вижу отца. Горацио. — О, где, мой лорд? Гамлет. — В моем мысленном взоре, Горацио.

Общим местом, которому учат от детской до университета, является то, что мы видим глазами, слышим ушами и чувствуем пальцами. Это правда, но не вся правда. Как бы ни были незаменимы органы чувств в получении знакомства с миром, в котором мы живем, они одни не определяют, насколько обширным или насколько точным будет это знакомство. За глазом, ухом и кончиками пальцев стоит разум, который направляет их в сборе информации и придает ценность и порядок упражнению чувств. Это особенно верно в отношении зрения, самого интеллектуального из всех чувств, того, в котором простая острота органа чувств значит меньше всего, а тренировка в наблюдении значит больше всего. Глаз орла видит дальше, но наши глаза говорят нам гораздо больше о том, что видится.

Глаз часто сравнивают с фотографической камерой с ее крышкой-веком, затвором-радужкой, линзой и чувствительной пластинкой — сетчаткой; при правильной настройке на расстояние и свет изображение формируется на сетчатке, как на стеклянной пластинке, и делается снимок. До сих пор сравнение полезно; но в то время как камера делает снимок всякий раз и везде, где пластинка оказывается экспонированной, полный акт видения требует некоторого сотрудничества со стороны разума. Сетчатка может быть экспонирована тысячу раз и сделать лишь несколько снимков; или, возможно, лучше сказать, что снимки могут быть сделаны, но остаются неразвитыми и мимолетными. Снимки, которые развиты, складываются, как негативы в магазине фотографа, в ячейки наших ментальных кладовых — некоторые выцветшие и размытые, некоторые плохо организованные или потерянные, некоторые часто упоминаются и с них делаются свежие отпечатки, а некоторые совсем заброшены.

Чтобы видеть, необходимо одновременно, чтобы сетчатка была соответствующим образом экспонирована по отношению к объекту, который нужно увидеть, и чтобы разум был благоприятно расположен к усвоению впечатления. Истинное видение, наблюдение — это двойной процесс, частично объективный или внешний — вещь, которую видят, и сетчатка — и частично субъективный или внутренний — картина, таинственно перенесенная представителю разума, мозгу, и там полученная и связанная с другими изображениями. Иллюстрации такого видения «мысленным взором» нетрудно найти. Везде, где красоты и очертания природных пейзажей приглашают глаз человека, он обнаруживает знакомые формы и лица (рис. 1); силы природы грубо обтесали скалы, но человеческий глаз обнаруживает и часто создает сходства. Незнакомец, которому впервые указывают на такие диковинки формы, часто находит трудным обнаружить сходство, но однажды увиденное лицо или форма навязывается в каждом виде и кажется самой заметной чертой в перспективе. Мерцающий огонь представляет собой прекрасный фон для деятельности мысленного взора, и на нем он проецирует формы и фантазии, которые прыгающее пламя и горящие угли время от времени подсказывают. Не все видят эти огненные картины легко, ибо наши ментальные глаза отличаются друг от друга больше, чем физические, и, возможно, никакие два человека не видят одну и ту же картину совершенно одинаково. Однако не совсем верно, как многие полагали, что в часы бодрствования у всех нас есть общий мир, но во сне у каждого свой мир, ибо наши миры бодрствования делаются разными из-за различий в том, что занимает наш интерес и наше внимание. Это правда, что наши глаза, когда они открыты, открыты в значительной степени для одних и тех же видов, но ни одним наблюдателем все эти виды, хотя и видимые, на самом деле не видятся.

Fig. 1.[5]
—The man's face in the rocks is quite distinct, and is usually readily found when it is
known that there is a face somewhere. (For this view from the Dalles of the St. Croix,
Minn., I am indebted to the courtesy of Mr. W. H. Dudley, of Madison, Wis.)

Эта характеристика человеческого зрения часто служит источником развлечения. Картинка-загадка с ее дразнящим лицом, или животным, или чем-то еще, спрятанным в деревьях или фантастически сконструированным из разнородных элементов, составляющих композицию, для многих совершенно неотразима. Мы поворачиваем ее во всех направлениях, гадая, где может быть скрытая форма, сканируя каждую деталь картины, пока внезапно случайный взгляд не обнаруживает ее, ясно глядящую нам в лицо. Когда несколько человек заняты этим занятием, забавно наблюдать, насколько слеп каждый к тому, что видят другие; их физические глаза видят одинаково, но их ментальные глаза отражают их собственные индивидуальности.

Fig. 2.—In order to see the lion's head, hold the dollar exactly inverted and the head will be
discovered facing the left, as above outlined. It is clearer on the dollar itself than in this
reproduction.

Тысячи и тысячи людей держат в руках наш серебряный доллар, но немногие случайно замечают голову льва, которая скрыта в изображении знакомой головы Свободы; часто даже тщательное изучение не обнаруживает эту скрытую эмблему британского правления; но, как и прежде, когда она найдена, она становится совершенно очевидной (рис. 2). По схожим причинам большим подспорьем при поиске объекта является знание того, что искать; чтобы быть легко найденным, объект, хотя и потерянный из виду, должен быть ясен в памяти. Поиск — это ментальный процесс, похожий на подбор куска ткани по текстуре или цвету, когда человек забыл образец и должен полагаться на воспоминание о его внешнем виде. Если воспоминание ясное и отчетливое, узнавание происходит, когда суждение решает, что то, что видит физический глаз, соответствует образу в мысленном взоре; с нечетким ментальным образом узнавание становится сомнительным или ошибочным. Новичок в использовании микроскопа испытывает значительные трудности в наблюдении внешнего вида, который видит и описывает его инструктор, и это потому, что его концепция объекта, который нужно увидеть, лишена точности. Следовательно, его тренировка в использовании микроскопа отчетливо поддерживается обращением к иллюстрациям в учебнике, ибо они позволяют его мысленному взору осознать картины, которые он должен содержать. Он может быть слишком сильно подвержен влиянию картин, таким образом предложенных его ментальному видению, и нарисовать то, чего на самом деле нет под его микроскопом; во многом как молодой арифметик сумеет получить ответ, который требует книга, даже ценой прибегания к очень нематематическим процессам. Для тренировки в правильном и точном видении необходимо приобрести бдительный мысленный взор, который наблюдает все, что объективно видимо, но не позволяет субъективному добавлять или изменять то, что действительно присутствует.

Fig. 3.—Observe the appearance of these letters at a distance of eight to twelve feet. An interesting
method of testing the activity of the mind's eye with these letters is described
in the text.

Figs. 3a and 3b.

Важность мысленного взора в обычном зрении также хорошо иллюстрируется в случаях, когда мы видим или нам кажется, что мы видим то, чего на самом деле нет, но что по той или иной причине естественно предположить, что оно присутствует. Очень знакомым примером этого процесса является постоянное упускание опечаток — ложных букв, переставленных букв и пропущенных букв — если только они не оказываются особенно поразительными. Мы видим только общую физиономию слова, а детальные черты поставляются изнутри; в этом случае происходит ожидаемое. Чтение в значительной степени осуществляется мысленным взором; и целые слова, очевидно подсказанные контекстом, иногда дочитываются, когда они были случайно пропущены. Это более вероятно произойдет с нерегулярными символами, используемыми в рукописи, чем в более отчетливых формах печатного алфавита, и особенно часто встречается при прочтении того, что написал сам. При чтении корректуры, однако, мы стремимся обнаружить опечатки, и это изменение в отношении помогает сделать их видимыми. Трудно проиллюстрировать этот процесс намеренно, потому что знание того, что способности наблюдения вот-вот будут проверены, ставит человека на стражу и, таким образом, подавляет естественную активность мысленного взора и привлекает необычное внимание к объективным деталям. Пусть читатель в этот момент подержит страницу на некотором расстоянии — скажем, восемь или двенадцать футов — и нарисует точное воспроизведение букв, показанных на рис. 3. Пусть он не читает дальше, пока это не будет сделано, и, возможно, он обнаружит, что ввел штрихи, которых не было в оригинале. Если это не так, пусть он попробует тест на тех, кто не знает о его природе, и он обнаружит, что большинство людей будут поставлять светлые линии, чтобы завершить контуры букв, которые в оригинале предложены, но на самом деле не присутствуют; исходный контур, рис. 3 а, становится чем-то вроде рис. 3 b, и так далее для остальных букв. Физический глаз видит первое, но мысленный взор видит второе.

Fig. 4.—For description, see text.

Я попробовал этот эксперимент с классом из более чем тридцати студентов-психологов университета, и, хотя они были склонны быть довольно критичными и подозревали какой-то вид иллюзии, только трое или четверо нарисовали буквы правильно; все остальные заполнили воображаемые светлые контуры; некоторые даже нарисовали их так же тяжело, как реальные штрихи. Я последовал за этим экспериментом схожего характера. Я поместил на стол фигуру (рис. 4), сделанную из легкого картона, прикрепленную к деревянным блокам у основания, чтобы части легко стояли вертикально. Средняя часть, которая прямоугольная и высокая, была помещена немного впереди остальной части фигуры. Студентов попросили точно описать, что они видят, и за одним исключением они все описали, разными словами, полукруглый кусок картона с прямоугольным куском перед ним. В действительности не было полукруга из картона, а только части двух четвертей круга. Студенты, конечно, хорошо знали, что их физические глаза не могли видеть, что находится за средним картоном, но они сделали вывод, что две боковые части были частями одного непрерывного полукруга. Это они видели, насколько вообще видели, своим мысленным взором.

Fig. 5.—The black and white portions
of this design are precisely
alike, but the effect of looking at
the figure as a pattern in black
upon a white background, or as a
pattern in white upon a black
background, is quite different, although
the difference is not easily
described.

Существует еще один интересный класс иллюстраций, в которых единое внешнее впечатление меняет свой характер в зависимости от того, рассматривается ли оно как представляющее одно или другое. В общем смысле мы все время видим одно и то же, и изображение на сетчатке не меняется. Но когда мы переключаем внимание с одной части вида на другую, или когда мы рассматриваем его с другой ментальной концепцией того, что представляет фигура, она принимает другой аспект, и для нашего мысленного взора становится совсем другой вещью. Небольшое, но интересное изменение происходит, если мы рассматриваем рис. 5 сначала с концепцией, что черное — это узор, который нужно увидеть, а белое — фон, а затем снова пытаемся увидеть белое как узор на черном фоне. Я привожу дальнейшую иллюстрацию такого изменения на рис. 6. В нашем первом и естественном взгляде на это мы фокусируем внимание на черных линиях и наблюдаем знакомую иллюзию, что четыре вертикальные линии кажутся далекими от параллельных. То, что они параллельны, можно проверить измерением или закрыв всю диаграмму, кроме четырех основных линий. Но если белая часть диаграммы задумана как дизайн на черном фоне, то дизайн уже не тот, и с этим изменением появляется иллюзия, и четыре линии кажутся параллельными, как они есть на самом деле. Это может потребовать небольшого усилия, чтобы вызвать это изменение, но оно очень заметно, когда однажды осознано.

Fig. 6.—When this figure is viewed as a black pattern
on a white background, the four main vertical lines
seem far from parallel; when it is viewed as a white
pattern on a black background this illusion disappears
(or nearly so), and the black lines as well as
the white ones seem parallel.

Любопытный оптический эффект, который частично иллюстрирует изменение внешнего вида при разных аспектах, воспроизведен на рис. 7. В этом случае очарование расстояния необходимо для создания трансформации. При просмотре на обычном расстоянии чтения мы не видим ничего, кроме беспорядочного и бессмысленного скопления черных и белых пятен. На расстоянии от пятнадцати до восемнадцати футов, однако, голова человека появляется довольно ясно. Также заметьте, что после того, как голова однажды была осознана, становится возможным получить ее подсказки на более близких расстояниях.

Fig. 7.—This is a highly enlarged reproduction taken from a half-tone process print of Lord
Kelvin. It appeared in the Photographic Times.

Гораздо больший класс двусмысленных диаграмм состоит из тех, которые представляют простыми контурами знакомые геометрические формы или объекты. Мы культивируем такое использование наших глаз, как, впрочем, и всех наших способностей, которое в целом приведет к наиболее прибыльным результатам. Как правило, конкретное впечатление не так важно, как то, что оно представляет. Сенсорные впечатления — это просто символы или знаки вещей или идей, и вещь или идея важнее знака. Соответственно, мы привыкли интерпретировать линии, когда можем, как представления объектов. Мы хорошо знаем, что холст, или офорт, или фотография перед нами — это плоская поверхность в двух измерениях, но мы видим картину как представление твердых объектов в трех измерениях. Это иллюзия изобразительного искусства. Настолько сильна эта тенденция рассматривать линии как символы вещей, что если есть малейший шанс так их рассматривать, мы неизменно это делаем; ибо у нас большой опыт с вещами, которые представляют свои контуры как линии, и очень мало с простыми линиями или поверхностями. Если мы рассматриваем только контуры, без затенения или перспективы или чего-либо, что определенно предполагает, что является передним планом, а что фоном, становится возможным для разума поставлять эти детали и видеть передний план как фон, и наоборот.

Fig. 8.—This drawing may be viewed as
the representation of a book standing
on its half-opened covers as seen from
the back of the book; or as the inside
view of an open book showing the pages.

Fig. 9.—When this figure is
viewed as an arrow, the upper
or feathered end seems
flat; when the rest of the
arrow is covered, the feathered
end may be made to
project or recede like the
book cover in Fig. 8.

Хороший пример для начала — рис. 8. Эти контуры, вероятно, предложат при первом взгляде книгу, или лучше обложку книги, увиденную спиной к вам, а ее стороны наклонены от вас; но ее также можно рассматривать как книгу, открытую к вам и представляющую вам внутренний вид ее содержания. Если изменение не приходит легко, его можно облегчить, настойчиво думая о внешнем виде открытой книги в этом положении. Верхняя часть рис. 9 практически такая же, как рис. 8, и если остальная часть фигуры будет закрыта, она изменится, как обложка книги; однако, когда вся фигура рассматривается как стрелка, входит новая концепция, и кажущаяся твердой обложка книги становится плоской оперенной частью стрелки. Посмотрите на следующую фигуру (рис. 10), которая представляет в контуре усеченную пирамиду с квадратным основанием. Меньший квадрат ближе к вам, и стороны пирамиды наклонены от вас к большему квадрату сзади? Или вы смотрите в полость усеченной пирамиды с меньшим квадратом на заднем плане? Или это сейчас одно, а сейчас другое, в зависимости от того, как вы решите это увидеть? Вот (рис. 13) скелетная коробка, которую вы можете представить как сделанную из проводов, очерчивающих стороны. Теперь передняя часть, или сторона, ближайшая ко мне, кажется направленной вниз и влево; снова она сменила свое положение и больше не является передней, а сторона, которая кажется передней, кажется направленной вверх и вправо. Наличие диагональной линии делает изменение более поразительным: в одном положении она проходит от левого заднего верхнего угла к правому переднему нижнему углу; в то время как в другом она соединяет левый передний верхний угол с правым задним нижним углом.

Fig. 10.—The smaller square may be regarded
as either the nearer face of a
projecting figure or as the more distant
face of a hollow figure.

Fig. 11.—This represents an ordinary table-glass,
the bottom of the glass and the entire
rear side, except the upper portion,
being seen through the transparent nearer
side, and the rear apparently projecting
above the front. But it fluctuates in appearance
between this and a view of the
glass in which the bottom is seen directly,
partly from underneath, the whole of the
rear side is seen through the transparent
front, and the front projects above the
back.

Fig. 12.—In this scroll the left half may at
first seem concave and the right convex,
it then seems to roll or advance like a
wave, and the left seems convex and the
right concave, as though the trough of
the wave had become the crest, and vice
versa.

Figs. 13, 13a, and 13b.—The two methods of viewing Fig. 13 are described in the text. Figs.
13a and 13b are added to make clearer the two methods of viewing Fig. 13. The heavier
lines seem to represent the nearer surface. Fig. 13a more naturally suggests the nearer
surface of the box in a position downward and to the left, and Fig. 13b makes the nearer
side seem to be upward and to the right. But in spite of the heavier outlines of the one
surface, it may be made to shift positions from foreground to background, although not so
readily as in Fig. 13.

Fig. 14.—Each member of this frieze represents a relief ornament, applied upon the background,
which in cross-section would be an isosceles triangle with a large obtuse angle,
or a space of similar shape hollowed out of the solid wood or stone. In running the eye
along the pattern, it is interesting to observe how variously the patterns fluctuate from
one of these aspects to the other.

Figs. 15, 15a, and 15b.—The two views of Fig. 15 described in the text are brought out more
clearly in Figs. 15a and 15b. The shaded portion tends to be regarded as the nearer face.
Fig. 15a is more apt to suggest the steps seen as we ascend them. Fig. 15b seems to represent
the hollowed-out structure underneath the steps. But even with the shading the
dual interpretation is possible, although less obvious.

Рис. 15, вероятно, покажется при первом взгляде видом лестничного марша, по которому собираются подняться справа налево. Представьте его, однако, видом нижней стороны ряда ступеней; вид, представляющий структуру нависающей твердой каменной кладки, увиденной снизу. Сначала может быть трудно увидеть это так, потому что вид ступеней, по которым мы собираемся подняться, является более естественным и частым опытом, чем другой; но, глядя на него с намерением увидеть его иначе, переход придет, и часто совершенно неожиданно.

Fig. 16.—This interesting figure (which is reproduced with modifications from Scripture—The
New Psychology) is subject in a striking way to interchanges between foreground and
background. Most persons find it difficult to maintain for any considerable time either
aspect of the blocks (these aspects are described in the text); some can change them at
will, others must accept the changes as they happen to come.

Figs. 17, 17a, and 17b.—How many blocks are there in this pile? Six or seven? Note the
change in arrangement of the blocks as they change in number from six to seven. This
change is illustrated in the text. Figs. 17a and 17b show the two phases of a group of any
three of the blocks. The arrangement of a pyramid of six blocks seems the more stable
and is usually first suggested; but hold the page inverted, and you will probably see the
alternate arrangement (with, however, the black surfaces still forming the tops). And
once knowing what to look for, you will very likely be able to see either arrangement,
whether the diagram be held inverted or not. This method of viewing the figures upside
down and in other positions is also suggested to bring out the changes indicated in Figs.
13, 13a, 13b, and in Figs. 15, 15a, 15b.

Блоки на рис. 16 подвержены заметным колебаниям. Сейчас черные поверхности представляют дно блоков, все указывающие вниз и влево, а сейчас черные поверхности изменились и стали верхушками, указывающими вверх и вправо. Для некоторых изменения приходят по желанию; для других они кажутся неожиданными, но всем помогает мысленное предвосхищение природы трансформации. Эффект здесь довольно поразительный, блоки кажутся почти оживленными и движущимися в пространстве. На рис. 17 похожее расположение служит для создания иллюзии относительно реального количества присутствующих блоков. Если смотреть одним способом — черная поверхность образует верхушки блоков — кажется, что их шесть, расположенных как на рис. 18; но когда трансформация произошла и черные поверхности стали нависающим дном коробок, их семь, расположенных как на рис. 19. Несколько иным, но все еще принадлежащим к группе двусмысленных фигур, является остроумная концепция утки-кролика, показанная на рис. 20. Когда это кролик, лицо смотрит вправо, а пара ушей заметна сзади; когда это утка, лицо смотрит влево, а уши превратились в клюв. Большинству наблюдателей трудно удерживать любую интерпретацию устойчиво, колебания часты и приходят как сюрприз.

Figs. 18 and 19.

Fig. 20.—Do you see a duck or a rabbit, or either? (From Harper's Weekly, originally in
Fliegende Blätter.)

Все эти диаграммы служат для иллюстрации принципа, что когда объективные черты двусмысленны, мы видим одно или другое в зависимости от впечатления, которое находится в мысленном взоре; то, чего объективным факторам не хватает в определенности, субъективные восполняют, в то время как знакомство, предубеждение, а также другие обстоятельства влияют на результат. Эти иллюстрации убедительно показывают, что видение — это не полностью объективное дело, зависящее от того, что есть для видения, а в значительной степени субъективное дело, зависящее от глаза, который видит. Одному и тому же наблюдателю данное расположение линий сейчас кажется представлением одного объекта, а сейчас другого; и из одного и того же объективного опыта, особенно в случаях, которые требуют несколько сложного упражнения чувств, разные наблюдатели извлекают очень разные впечатления.

Разум дополняет несовершенства физического зрения не только тогда, когда чувственные впечатления двусмысленны или дефектны, но и тогда, когда они расплывчаты — при тусклом свете или неясных очертаниях. Смутные контуры драпировок и грима, которые идентифицируются и распознаются на спиритических сеансах, служат крайними примерами этого процесса. Побеленное дерево или столб, которые на мгновение пугают нас на темной проселочной дороге, принимают тот облик, который им придает наше ожидание. Здесь психическая предрасположенность становится доминирующим фактором, и робкие люди видят призраков там, где их более стойкие спутники узнают побеленные столбы. Подобные переживания мы приписываем действию внушения и воображения — облако, «которое почти по форме как верблюд», или «как ласка», или «как кит». Но во всем нашем визуальном опыте прослеживается эта двойная линия: то преимущественно внешняя, то преимущественно внутренняя, начиная от простейших раздражений сетчатки и заканчивая сферами, где фантазия парит, освобожденная от оков чувств, и объективное теряет свое значение.

ИЗУЧЕНИЕ ПРИРОДЫ В ФИЛАДЕЛЬФИЙСКОЙ НОРМАЛЬНОЙ ШКОЛЕ.

Л. Л. У. УИЛСОН, доктор философии.

Когда мне впервые предложили написать для Popular Science Monthly краткий отчет о биологических лабораториях Филадельфийской нормальной школы и о работе по изучению природы, проводимой под моим руководством в Школе наблюдения и практики, я почувствовала, что не смогу отдать должное ни самому заведению, ни этой работе; ибо, по моему суждению, оснащение лабораторий и проводимая в них работа превосходят все, что есть подобного в этой стране или за рубежом — утверждение, которое, как мне казалось, я не могла сделать с подобающей скромностью. Но, в конце концов, не я построила этот великий Вавилон, а Вавилон был построен для меня, и не выразить своего ощущения его ценности — значит не отдать должное доктору У. П. Уилсону, ранее работавшему в Пенсильванском университете, которому они обязаны своим возникновением; мистеру Саймону Гратцу, президенту Совета по образованию, который с самого начала оценил их значение и без чьей помощи они никогда не обрели бы зримую форму; директорам двух школ и, прежде всего, моим пяти ассистентам, чьи знания, рвение и упорный труд способствовали быстрому становлению этой работы больше, чем что-либо другое.

Лаборатории и их оснащение. — Помещения, занимаемые ботаническим и зоологическим отделениями нормальной школы, имеют размеры семьдесят на двадцать футов каждое. Небольшая рабочая комната для преподавателей отнимает около десяти футов от этой длины в каждой комнате. Посреди оставшегося пространства стоит демонстрационный стол, оборудованный горячей и холодной водой. Каждая лаборатория освещается сбоку десятью окнами. От них отходят столы для студентов. Они обеспечивают достаточно места в ящиках и шкафах для препаровальных и сложных микроскопов. Столы в зоологическом кабинете также снабжены раковинами. Каждый студент обеспечивается двумя микроскопами, предметными и окулярными микрометрами, рисовальной камерой, набором препаровальных инструментов, стеклянной посудой, записными книжками, учебниками и общей литературой.

Стены напротив окон в обеих комнатах заставлены шкафами, в которых находится прекрасная синоптическая серия.

В ботанической лаборатории эта систематическая коллекция начинается с моделей бактерий и заканчивается деревьями. В других шкафах, расположенных в прилегающем коридоре, представлены в спирте или в виде моделей большинство отрядов цветковых растений, а также серия, иллюстрирующая историю теории перекрестного опыления и различные приспособления, с помощью которых оно осуществляется; другая — показывающая различные методы распространения семян и плодов; еще одна — паразитических растений; и, наконец, еще одна, демонстрирующая различные устройства, с помощью которых растения ловят животных.

В качестве примера наглядного и тщательного подхода к разработке этих иллюстраций можно привести сосны. Здесь есть окаменелости; прекрасные образцы пестичных и тычиночных цветков в спирте; шишки; рисунок пыльцы; крупные модели цветков; модели семян, показывающие зародыш и различные стадии прорастания; поперечные и продольные срезы древесины; рисунки, показывающие ее микроскопическое строение; изображения взрослых деревьев и образцы, иллюстрирующие их экономическое значение. Для последнего используется южная сосна длиннохвойная, и представлены образцы скипидара, сырого и очищенного; дегтя и дегтярного масла; смолы; хвои; той же хвои, проваренной в поташе; той же хвои, расчесанной в шерсть; пряжи, мешковины и веревки, изготовленных из этой шерсти; а также ее древесины, расколотой, распиленной и обработанной.

Серия, иллюстрирующая оплодотворение цветков, начинается с большого рисунка, адаптированного одним из студентов по Гибсону, показывающего постепенную эволюцию веры в перекрестное опыление с 1682 года, когда Неемия Грю впервые заявил, что семена не завяжутся, если пыльца не попадет на рыльце, вплоть до Дарвина, который первым продемонстрировал преимущества перекрестного опыления и показал многие приспособления растений, с помощью которых оно достигается. Затем специальные приспособления иллюстрируются моделями и большими рисунками. Сначала идет диморфная примула; затем следует триморфный дербенник (Lythrum), к прекрасной модели которого приложена копия письма, в котором Дарвин писал Грею о своем открытии:

«Но я почти в полном, абсолютном безумии из-за дербенника... Я бы хотел получить семена митчеллы. Но, о, дербенник!

«Ваш совершенно безумный друг, Ч. Дарвин».

Модели огурца, показывающие процесс его формирования, и однополые цветки завершают эту серию. Дополняют это модели и рисунки большого количества цветков, иллюстрирующие специальные приспособления, с помощью которых обеспечивается перекрестное опыление, такие как живокость, льнянка, орхидеи, ирис, шалфей, некоторые сложноцветные, ластовень и, самое интересное из всех, кирказон. Это цветок, который заманивает мух в свою изогнутую трубку и удерживает их там, пока они не покроются зрелой пыльцой. Затем волоски увядают, трубка меняет свое положение, мухе позволяется улететь, унося полученную таким образом пыльцу к другому цветку, с тем же результатом.

Картины и небольшие бюсты многих натуралистов украшают обе комнаты. Из них наиболее примечателен авторский оттиск прекрасного офорта Мерсье с изображением Дарвина. Каждый доступный дюйм стенного пространства занят таким образом, или же в ботанической лаборатории на нем размещены смонтированные грибы, лишайники, морские водоросли, гербарные листы, изображения деревьев, трав и другие ботанические объекты.

Окна прекрасны благодаря свисающим растениям с боковых кронштейнов, встречающимся с богатством зелени на подоконнике. Здесь в одном окне можно найти папоротники, в другом — агаву; в остальных — образцы хозяйственных растений: корицу, оливу, банан, камфору. На столах стоят великолепные экземпляры пальм, саговников, драцен и аспидистр, а также многочисленные аквариумы, наполненные различными водными растениями. Большинству этих растений по четыре года, и все они выглядят гораздо лучше, чем когда они впервые стали собственностью лаборатории. Сколько разумного и терпеливого ухода это означает, могут знать только те, кто пытался выращивать растения в городских домах.

Зоологическая лаборатория столь же прекрасна, как и ботаническая, ибо в ней тоже есть свои растения и картины. Она, пожалуй, более интересна из-за своих живых элементов. Подумайте о школьном классе, в котором представлены живыми такие разнообразные типы животных: амебы, сувойки, гидры, черви, мидии, улитки и слизни различных видов, речные раки, различные насекомые, включая улей итальянских пчел, золотые рыбки, гольяны, ельцы, сомы, солнечные рыбы, угри, головастики, лягушки, тритоны, саламандры, змеи, аллигаторы, черепахи, голуби, канарейки, мыши, морские свинки, кролики, белки и обезьяна! Представьте, что эти живые животные дополнены моделями их родственных допотопных форм или окаменелостями, тщательно подписанными препаратами, препаратами и картинами, иллюстрирующими их развитие и образ жизни; представьте, в дополнение к этому, книги, брошюры, журналы и учителей, которые помогут вам соприкоснуться с этим удивительным миром вокруг нас, и тогда вы получите некоторое представление о среде, в которой наши студенты имеют великую привилегию жить по пять часов каждую неделю.

В дополнение к этим лабораториям имеется лекционный зал, оборудованный электрическим фонарем. Здесь каждую неделю читается лекция на общие темы, такие как эволюция и ее проблемы, связанные с работой лабораторий.

Курс обучения, проходимый студентами нормальной школы. — Ботаника: В целом растения и явления смены времен года изучаются так, как они встречаются в природе. Осенью проводятся уроки по сложноцветным и другим осенним цветам, по плодам, по папоротникам, мхам, грибам и другим тайнобрачным. В зимние месяцы студенты выращивают различные семена дома, тщательно зарисовывая и изучая каждую стадию их развития. Тем временем в лаборатории они исследуют микроскопически и макроскопически сами семена и различные запасы питательных веществ, хранящиеся внутри. Путем экспериментов они получают общие представления о физиологии растений, начиная с поглощения воды семенами, превращения запаса питательных веществ в растворимый сахар, метода роста, функций, гистологии и модификаций стебля, корня и листьев. Весной они изучают почки и деревья, особенно хвойные, и различные отряды цветковых растений.

Особое достоинство этой работы заключается в том, что она спланирована таким образом, что каждый лабораторный урок заставляет студентов рассуждать. Получив таким образом информацию, они должны упражняться в нерабочее время, пока факты не станут неотъемлемой частью их знаний.

Для изучения плодов, например, им дают большие подносы, каждый из которых разделен на шестнадцать отделений, четко помеченных названием семени или плода внутри. Затем с помощью вопросов студентов заставляют самостоятельно прочитать историю, которую может рассказать каждый плод, сравнить его с другими и вывести из этого сравнения определенные общие законы.

После достаточной лабораторной практики такого рода они должны прочитать части книг «Цветы, плоды и листья» Леббока, «Естественная история растений» Кернера, «Тропическая природа» Уоллеса, «Дарвинизм» и т. д.

Наконец, каждому из них выдается напечатанное на машинке резюме работы, и после недельного уведомления они должны сдать письменный экзамен.

Зоология: Курс начинается осенью с довольно тщательного изучения насекомых, отчасти потому, что они в это время так многочисленны, а отчасти потому, что знание о них особенно полезно учителю начальных классов.

Саранча изучается детально. Стаканы и аквариумы используются в качестве вивариев, так что есть много возможностей для индивидуального изучения живых экземпляров. Свежеубитый материал используется для препарирования, поэтому у студентов нет трудностей с изучением внутренней анатомии, которая дополнительно разъясняется с помощью больших самодельных таблиц, каждая из которых показывает одну систему и служит текстом для обучения их функциям различных органов, как это разработано современными физиологами.

Затем они изучают, всегда с обильным материалом, других насекомых, принадлежащих к той же группе. Им дают двух таких насекомых, клопа и двух жуков, и требуют классифицировать их, приводя причины для этого. Пока идет эта работа, они небольшими группами посещают улей, иногда видя королеву и трутня, и всегда имея возможность увидеть рабочих пчел, выполняющих свои различные обязанности, а также яйца, личинки и куколки на разных стадиях развития. Прекрасные модели пчел и сот, вместе с сухим и спиртовым материалом, дополнительно иллюстрируют этот метаморфоз, контрастом проясняя прямо противоположный метаморфоз саранчи.

По крайней мере один представитель каждого из других отрядов насекомых сравнивается с этими двумя типами, и, хотя рассматриваются только важные моменты, тем не менее на каждый экземпляр отводится от одного до двух часов лабораторной работы. Этот неспешный метод работы преследует цель дать студентам возможность, по крайней мере, думать самостоятельно. Когда тема закончена, им дают строгий тест. Он никогда не основывается непосредственно на их обязательном чтении, а спланирован так, чтобы показать им и их учителям, действительно ли они усвоили то, что видели и изучали.

После этого изучаются многоножки, дождевой червь и перипатус из-за их сходства с вероятными предками насекомых. Тем временем они прослушали дюжину или более полностью иллюстрированных лекций по эволюции, так что по окончании этой серии уроков ожидается, что они приобретут знания о методах изучения насекомых, живых или иных, рабочую гипотезу для интерпретации полученных таким образом фактов и знание одного отряда, который послужит превосходной основой для сравнения в большей части их будущей работы.

Затем они более кратко переходят к родственникам насекомых, паукам и ракообразным, следуя за ними к высшим беспозвоночным, достигая рыб в апреле. Это, по очевидным причинам, их последнее препарирование. Но с живым материалом, а также прекрасными препаратами и чучелами, которыми наполнена лаборатория, они получают самое общее представление о рептилиях, птицах и млекопитающих. Эта работа по необходимости в значительной степени выполняется студентами во внеурочное время. Например, на подставке на одном из столов размещены различные птицы по сезону с сопровождающими их гнездами, содержащими надлежащее количество яиц. Рядом помещены книги и брошюры, относящиеся к предмету. Каждому студенту выдается учебный план, который позволит ей разумно изучать этих птиц в помещении и на улице, если она того пожелает.

Весной рассматриваются отряды животных ниже насекомых, и на последнем уроке общий обзор всех изученных типов дает им представление о взаимосвязи каждого из них с другими.

Курс обучения, проходимый в Школе практики. — В дополнение к растениям и животным вокруг них дети изучают погоду, ведя ежедневный учет своих наблюдений и суммируя результаты в конце месяца. В связи с погодой и растениями они довольно внимательно изучают почву и, в этой связи, обычные горные породы и минералы Филадельфии — гнейс, слюдяной сланец, гранит, песчаник, известняки, кварц, слюду и полевой шпат.

Как и в лабораториях, здесь прилагаются усилия, чтобы научить детей рассуждать, читать историю, рассказанную отдельным растением, или животным, или камнем, или ветром, или облаком. Особые усилия направлены на то, чтобы научить их интерпретировать повседневную природу, как она лежит вокруг них. По этой причине часто совершаются короткие экскурсии на городские улицы. Те, кто улыбается и думает, что в городской улице мало природы, — это те, кто никогда ее не искал. В этих экскурсиях было собрано достаточно материала для изучения, чтобы сделать их особенностью этой работы, даже в большей степени, чем более длительные, которые они совершают дважды в год в сельскую местность.

В прошлом году я совершила не менее восьмидесяти таких коротких экскурсий, каждый раз с классами около тридцати пяти человек. Это были дети от семи до четырнадцати лет. Без головных уборов, взяв с собой записные книжки, карандаши и ножи, они отправлялись со мной на улицу. Прохожие останавливались, чтобы поглазеть на нас, некоторые с выражением веселья, другие — изумления; иногда одобрения, довольно часто — наоборот. Но я ни разу не видела со стороны детей осознания той легкой сенсации, которую они создавали. Они шли с определенной целью, которая всегда достигалась.

Дети первого и второго годов обучения изучают почти одни и те же объекты. Дети третьего и четвертого годов обучения повторяют эту общую работу, более тщательно изучая какой-то один тип. Когда они переходят на пятый год, они имеют значительные причинно-следственные знания о знакомых растениях и животных, о камнях и о погоде. Но, что для них более ценно, они достаточно натренированы, чтобы быть способными смотреть на новые объекты по-настоящему «видящим глазом».

Учебный план теперь требует общих представлений о физиологии, и, как следствие, большая часть их времени на естествознание посвящается этому предмету. Я рада, однако, сказать, что они изучают не «школьную физиологию», а морскую свинку и традесканцию!

Другими словами, я позволяю им самим выяснить, как и что ест морская свинка; как и что она выдыхает и вдыхает; как и почему она двигается. Наряду с этим они также изучают дыхание, транспирацию, ассимиляцию и размножение растений, сравнивая эти процессы с процессами животных, включая самих себя.

Интерес детей пробуждается, а их наблюдательность стимулируется постоянным присутствием в комнате с ними матери-морской свинки и ее детеныша. Тем не менее я не стеснялась привлекать сторонние материалы, чтобы помочь им понять работу. Поэтому серия уроков об углекислых солях извести предшествовала урокам о дыхании; зуб слона, который у меня случайно оказался, помог объяснить коренные зубы морской свинки; а микроскоп и лягушачья лапка сделали для них реальным кровообращение.

Несмотря на время, необходимое для физиологии, дети пятого года обучения имеют около тридцати уроков по минералам; шестого года — такое же количество по растениям; и седьмого года — по животным; и было бы трудно решить, какой из этих предметов вызывает у них наибольший энтузиазм.

ПРИНЦИПЫ НАЛОГООБЛОЖЕНИЯ. [6]

Покойного достопочтенного ДЭВИДА А. УЭЛЛСА.

XX. — ЗАКОН ДИФФУЗИИ НАЛОГОВ.

ЧАСТЬ I.

Не следует предпринимать попыток построить или сформулировать экономически правильную, справедливую и эффективную систему налогообложения, которая не учитывает в полной мере метод или степень, в которой налоги диффундируют (распределяются) после их первоначального взимания. По этому вопросу существует большое различие во мнениях, что на протяжении более века вызывало обширную и бесконечную дискуссию со стороны экономических писателей. Все это, однако, не привело к общепринятым практическим выводам; было правдиво охарактеризовано ведущим французским экономистом (М. Парье) как отмеченное в немалой степени «простотой невежества», и после довольно полного обзора (недавно опубликованного [7]) противоречивых теорий, выдвинутых участниками, возникает чувство усталости и отвращения.

Большинство экономистов, законодателей и общественность в целом склоняются к мнению, что налоги в основном остаются там, где они установлены, и не перекладываются или не диффундируют до такой степени, которая требует какого-либо признания при принятии законов об их оценке. Так, налоговая комиссия Массачусетса в результате своих исследований пришла к выводу, что «тенденция налогов такова, что они должны оплачиваться теми лицами, на которых они наложены». Но немного размышлений, однако, должны прояснить, что если только авансирование налогов и их окончательная и фактическая уплата не являются одним и тем же, утверждение Массачусетса — это просто уклонение от главного вопроса, и что его авторы не имели о нем разумного представления. Лучшее положение, которое даже можно рассматривать как экономическую аксиому, заключается в том, что, рассматривая налогообложение как синоним силы, каковым оно на самом деле является, оно следует естественному и неизменному закону всех сил и распределяется по линии наименьшего сопротивления. Оно также ценно как указание на линию исследования, наиболее вероятно ведущую к точным и практическим выводам. Но помимо этого оно не имеет ценности, поскольку не содержит никаких предложений относительно лучшего метода превращения вовлеченного принципа в основу для любой общей системы правильного налогообложения; поскольку «линия наименьшего сопротивления» не является положительным фактором и может быть и часто устраивается так, чтобы сделать сборы со стороны государства под названием налогообложения подчиненными частным, а не общественным интересам. При таких обстоятельствах естественно возникает вопрос: какой метод является лучшим для определения, по крайней мере, приблизительной истины в отношении этого спорного предмета? Очевидно правильный ответ был бы: во-первых, избегать с самого начала всех теоретических предположений как основы для рассуждений; во-вторых, получить и упорядочить все факты и условия, связанные с исследованием или выводимые из опыта; в-третьих, признать взаимозависимость всех таких фактов и выводов; в-четвертых, быть в высшей степени практичным в принятии вещей такими, какие они есть, и иметь с ними дело так, как они найдены; и на такой основе внимание далее просится к следующей линии исследований.

Для правильного рассуждения важно с самого начала четко видеть различие между налогообложением и грабежом. Только то имеет право называться налоговым законом, который взимает налоги единообразно со всех субъектов налогообложения; который сам по себе не освобождает какую-либо часть имущества того же класса, выбранного для несения первичного бремени налогообложения, или своими несовершенствами в какой-либо степени не допускает таких освобождений. Все сборы или оценки, производимые государством с лиц, имущества или бизнеса своих граждан, которые не соответствуют таким условиям, являются грабежом, относительно которого можно предсказать только нерегулярность; ничего положительного относительно их диффузии нельзя утверждать; и самая полная коллекция опытов в отношении них не может быть должным образом возведена в ранг «науки». И можно справедливо утверждать, что именно из-за непризнания или недостаточного понимания широкого различия между налогообложением и грабежом в основном возникли разногласия среди экономистов относительно диффузии налогов.

С этой предпосылкой давайте далее рассмотрим, какие факты и опыт уместны для этого предмета и доступны для помощи в достижении здравых выводов; действуя при этом очень осторожно и осмотрительно, поскольку предстоит вступить на территорию, которая не была широко или тщательно исследована.

Факты и опыт первостепенной важности в таком исследовании заключаются в том, что изучение налоговых списков в любом штате, городе или муниципалитете Соединенных Штатов покажет, что удивительно малое число лиц первично платит или авансирует какие-либо налоги. Маловероятно, что более одной десятой взрослого населения или около одной двадцатой всего населения Соединенных Штатов когда-либо официально контактируют с налоговым оценщиком или сборщиком налогов. Также подсчитано, что менее двух процентов от общей численности населения Соединенных Штатов авансируют все таможенные и внутренние доходы Федерального правительства.

В ходе расследований, проведенных в 1871 году комиссией, созданной законодательным органом штата Нью-Йорк для пересмотра законов об оценке и сборе налогов, было обнаружено, что в городе Нью-Йорке из населения более одного миллиона человек в вышеуказанном году только 8 920 имен, или менее одного процента этого огромного множества людей, имели «какую-либо домашнюю мебель, деньги, товары, движимое имущество, долги, причитающиеся от платежеспособных должников, будь то по контракту, векселю, облигации или ипотеке, или какие-либо государственные акции, или акции в денежных корпорациях, или в целом какое-либо личное имущество, о котором оценщики могли бы знать для налогообложения»; и далее, что не более четырех процентов, или, скажем, сорок тысяч человек из миллиона, подлежали какому-либо первичному налогу в отношении владения каким-либо имуществом вообще, реальным или личным; в то время как всего несколько лет спустя, или в 1875 году, регулярные налоговые комиссары Нью-Йорка подсчитали, что из имущества, определенного и описанного законами штата как личное имущество, сумма, приближающаяся к двум тысячам миллионов долларов, находилась только в одном городе Нью-Йорке. Более поздние исследования показывают, что это положение дел продолжается. Так, в 1895 году из населения около двух миллионов человек было подсчитано, что только семьдесят девять тысяч, или не более четырех процентов жителей города, подлежали первичному налогообложению, и что половина всей суммы, собранной в том году, была выплачена менее чем тысячей человек. В городе Бостоне, где налоговые законы исполняются наиболее произвольным образом, отношение населения, непосредственно облагаемого налогом, несколько больше, но, помимо подушного налога, который является подушным, а не имущественным налогом, только 7,27 процента жителей платили имущественный налог в 1895 году из населения в 494 205 человек. В одном из меньших городов Массачусетса, где лица и имущество способны к более тщательному надзору, чем большие числа и площади — а именно, в городе Спрингфилде с населением около пятидесяти тысяч человек — отчет его налоговых чиновников показывает, что за 1894–95 год число лиц и корпораций, оцененных по имуществу (в основном недвижимость), составляло 7 745, или один на каждые 6,4 его граждан, в то время как 10 560 других граждан были оценены только для подушного налога в два доллара. Из общей суммы оцененных налогов — а именно 735 948 долларов — вышеуказанное число, 10 560, заплатило только 21 120 долларов; и это опыт в целом по всем Соединенным Штатам, как это будет в каждой стране при свободном народном правительстве, где произвольные инквизиции и аресты лиц и изъятия имущества не допускаются, и где солдат практически не стоит за каждым налоговым оценщиком и сборщиком.

Время (1871 г.), когда проводились вышеупомянутые личные расследования, было временем, когда массы города Нью-Йорка были охвачены негодованием по поводу злоупотреблений и частного присвоения несколькими чиновниками (Твидом и его сообщниками) муниципальных доходов, собранных путем налогообложения под прикрытием проведения общественных работ, что в конечном итоге привело к их судебному преследованию, тюремному заключению или добровольному изгнанию; и вопросы, которые естественно возникали, были: если только около сорока тысяч из миллиона в городе Нью-Йорке платили налоги, какой интерес имели остальные девятьсот шестьдесят тысяч, которые никогда не видели лица налогового оценщика или сборщика, в противодействии коррупции? В чем интерес в честном управлении городским правительством и в сокращении налогов? Разве не должно быть в интересах многих, чтобы расходы штата всегда были как можно больше? Разве они не должны получать выгоду от непомерных налогов на владельцев имущества и распределения собранных денег, даже если они украдены коррупционерами, но потрачены ими расточительно на предприятия, которые предоставят новые возможности для занятости или развлечения масс? Ясно, что, насколько это касалось любого личного опыта, вытекающего из какой-либо прямой оценки и сбора, девяносто шесть процентов населения города не имели больше причин для личной обиды из-за незаконного изъятия денег из городской казны, чем они имели бы при изъятии эквивалентной суммы из муниципальных казначейств Лондона, Парижа или любого другого города.

Ответ на эти вопросы следует искать в том факте, как однажды заметил Джон Адамс, что «если Творец дал человеку разум, который ошибочен, Он также внушил ему инстинкт, который верен». И этот инстинкт учит массы повсюду, хотя они никогда не читали книг по политической экономии и не слышали, чтобы кто-то учено рассуждал о принципах налогообложения, что если налоги увеличиваются, будь то законным или незаконным расходованием государственных денег, они не могут никаким образом избежать уплаты некоторой части этого увеличения; или, другими словами, что увеличенные налоги означали увеличенную стоимость жизни через увеличенную арендную плату, увеличенную цену на топливо, одежду и продовольствие, и, возможно, уменьшенную возможность трудиться из-за такой увеличенной стоимости продуктов труда, которая ограничила бы и стеснила рынки или потребление. Короче говоря, что налоги неизбежно падают на них через увеличенную цену всего, что они потребляют, даже если они ничего не платят сборщику налогов напрямую. Большая часть масс города Нью-Йорка в 1871–72 годах, которые не платили налоги напрямую, соответственно и спонтанно объединились с относительно немногими своими согражданами, которые платили, в сопротивлении расточительству и коррупции. [8]

Мы, таким образом, подходим и вынуждены признать два положения, или, скорее, принципа, в отношении налогообложения, которые не могут быть опровергнуты. Первое заключается в том, что нет необходимости, чтобы налоговый оценщик или сборщик лично оценивал и взимал налоги с каждого гражданина штата или сообщества, чтобы все были вынуждены вносить часть своего имущества на поддержку такого штата или сообщества; второе — что существует неумолимый закон, по которому каждый человек должен нести часть бремени государственных расходов, даже если официальные оценщики вообще не принимают его в расчет.

Следующий инцидент можно здесь привести как поучительный: на одном из недавних официальных слушаний перед законодательным комитетом одного из штатов ярый сторонник популярной доктрины о том, что не было и не могло быть такого понятия, как равенство в налогообложении, кроме как путем жесткого прямого налогообложения каждого человека за все его имущество, любого описания, как реального, так и личного, и что не облагать немедленно и напрямую означало, по крайней мере в значительной степени, освобождение от налогообложения, выразил себя как полностью противника любой системы ограничения оценок сравнительно немногими вещами на том основании, что это было бы признанием в Соединенных Штатах системы, которая в Великобритании стерла массы в нищету. Он, однако, получил некоторое новое освещение по вопросу недиффузии, когда ему напомнили, что если массы Англии были тяжко угнетены налогообложением, то это было при системе многолетней давности, которая никогда никоим образом не приводит сборщика налогов в прямой контакт с девятнадцатью двадцатыми всего населения; таможенные налоги Великобритании практически взимаются только с четырех статей — спиртных напитков, чая, кофе и табака; а внутренние доходы также практически с четырех — спиртных напитков, пива, наследств и правопреемств, и марок (на акты, страховые полисы, переводные векселя, квитанции, тратты и т. д.). Обобщая, таким образом, на основе столь широкого факта, насколько нелогичным и ненаучным было предположение, что любые лица, имущество или бизнес, которые не облагаются налогом напрямую, освобождены от налогообложения! — и все же практическая демонстрация такой системы в случае Англии была наиболее эффективным инструментом для стирания масс ее народа в нищету.

С другой стороны, чтобы обобщить опыт индивида или класса вместо опыта нации или сообщества, давайте возьмем случай человека, который проводит весь год в пути (in transitu) — двигаясь вперед и назад, например, на лодке по линии канала Эри или между верховьями Миссисипи и ее устьем; гражданин ни одного штата, житель ни одного города, и покупающий все, что он ест, пьет и носит, где бы он ни мог купить дешевле. Избегает ли этот человек налогообложения, потому что у него нет постоянного места (situs) (местожительства как гражданина), и он неизвестен ни одному оценщику? Если он это делает, то его занятие более прибыльно в той степени, в которой он избегает налогов, чем занятие индивида, который, следуя аналогичным занятиям, постоянно проживает в одном месте и платит налоги регулярно; или же какая-то заметная, легко различимая причина, такая как чрезмерная конкуренция для получения рабочих мест, объяснит его освобождение.

Давайте далее рассмотрим, как практический опыт определенно указывает на линию наименьшего сопротивления, в соответствии с которой те вклады имущества или услуг, которые государство требует от своих граждан для своей поддержки и которые достойны обозначения как налоги, диффундируют. Давайте возьмем сначала ту форму косвенного налогообложения, которая известна как таможенные пошлины, или налоги на импорт, из которых Федеральное правительство Соединенных Штатов получало в последние годы более половины своих доходов, а Великобритания — более одной четверти своих общих поступлений от всех форм имперских налогов. То, что все такие налоги, как правило, диффундируют и в конечном итоге падают на конечных потребителей и оплачиваются ими, может быть продемонстрировано большим разнообразием доказательств. Каждое снижение таможенных пошлин на импорт в любую страну ее основных предметов потребления сопровождается снижением стоимости, приблизительно равным такому снижению, и последующим увеличением потребления. С другой стороны, ничто не является более установленным, чем то, что увеличение таможенных налогов на импортные товары, как правило, увеличивает цены и имеет тенденцию к снижению потребления. Когда Великобритания в 1863 году снизила свои налоги (пошлины) на импорт чая с 1 шиллинга 5 пенсов до 1 шиллинга за фунт, ее импорт чая увеличился со 114 000 000 фунтов в 1862 году до 139 000 000 в 1866 году, а ее потребление на душу населения за тот же период — с 2,70 фунтов до 3,42 фунтов; и снова, когда пошлина была дополнительно снижена в 1865 году с 1 шиллинга до 6 пенсов за фунт, ежегодный импорт увеличился со 139 000 000 в 1866 году до 209 000 000 в 1881 году, а потребление на душу населения — с 3,42 фунтов до 4,58.

Когда актом от октября 1890 года налог был снят с импорта сырого сахара в Соединенные Штаты, цена на него почти немедленно упала в равной степени на всех американских рынках; в то время как потребление сахара в стране увеличилось со среднего значения около пятидесяти четырех фунтов на душу населения в 1890 году до более чем шестидесяти семи фунтов в 1892 году. Подобный результат сопровождал аналогичный опыт в отношении этого в других странах, и особенно в Великобритании. Так, совокупное потребление сахара британским народом в 1844 году было возвращено в размере 237 143 тонн. Снижение налогов на его импорт в 1864 году увеличило его внутреннее использование до 528 919 тонн; снижение на пятьдесят процентов существующих ставок в 1870 году довело его до 695 029 тонн; еще одно снижение на пятьдесят процентов в 1873 году увеличило потребление до 779 000 тонн; и когда в 1874 году все налоги на импорт сахара были отменены, ежегодное внутреннее потребление увеличилось чуть более чем за год до 930 000 тонн. С другой стороны, когда тарифным актом 1890 года был введен дополнительный налог в полцента за фунт на импорт жести в Соединенные Штаты, жесть поднялась в цене в равной степени по всей стране; и так же на перламутровые пуговицы, льняные товары и другие изделия иностранного производства, на импорт которых тарифные налоги были значительно увеличены. Тарифным актом 1890 года также яйца, которые ранее могли импортироваться в Соединенные Штаты без пошлины, были обложены налогом в пять центов за дюжину. С тех пор цена на яйца, импортируемые из Канады в районы Соединенных Штатов в пределах той же сферы территориальной конкуренции, была увеличена для американских потребителей почти точно на величину импортного налога, которому они подвергаются. Так, когда цена на яйца составляла десять с половиной центов за дюжину в Торонто, они стоили шестнадцать центов в Буффало и от шестнадцати с половиной до семнадцати центов в Нью-Йорке. Такой результат был бы необъяснимым, если бы канадские фермеры платили пошлину на яйца, отправляемые ими в Соединенные Штаты.

Интересно здесь обратить внимание на мнения, высказанные теми, чье положение и опыт квалифицируют их говорить с авторитетом: «Пошлина составляет цену всей массы товара на рынке. Она по существу оплачивается как на изделие отечественного производства, так и на изделие иностранного производства» (Джон Куинси Адамс). «Я сказал это, и я стою на своем, что как общее правило пошлины, уплачиваемые на импорт, действуют как налог на потребителя» (Джон Шерман). Мистер Блейн в своей книге «Двадцать лет в Конгрессе», говоря об увеличении пошлин на импорт согласно тарифному акту от 14 июля 1862 года, говорит, что это «еще более убедительно исключило всякую конкуренцию со стороны иностранных тканей. Увеличенная стоимость была возложена на потребителя». Мистер Маккинли в 1890 году в отчете, представляющем законопроект о пересмотре тарифа Соединенных Штатов в направлении увеличения ставок пошлин на импорт, сказал, что намерение законопроекта не состояло в том, чтобы «далее снижать цены», что люди «уже страдают от низких цен» и не будут удовлетворены «законодательством, которое приведет к более низким ценам». В подробном заключении, данном Апелляционным судом Нью-Йорка в 1851 году (см. том IV, Отчеты Нью-Йорка), в котором не было подозрения в каком-либо вопросе свободной торговли или протекционизма, суды, тщательно рассматривая относительные полномочия законодательной и судебной власти в отношении налогообложения, предположили, что положение «все пошлины на импортные товары являются налогами на класс потребителей» является по своей природе самоочевидной истиной или экономической аксиомой.

Генри Клей в знаменитой речи в Палате представителей Соединенных Штатов в 1833 году в защиту политики протекционистского тарифа откровенно признал, что «в целом можно принять за правило, что пошлина на товар составляет часть его цены». Но он впоследствии квалифицировал такое признание, утверждая, что из этого не следует, что любое последующее повышение его цены является налогом на потребителей, поскольку «прямо или косвенно, в той или иной форме, все потребители защищенных товаров, повышенных в цене», получат эквивалент. Но это может быть в равной степени утверждено обо всем необходимом и справедливом налогообложении и никоим образом не противоречит теории о том, что окончательное бремя рассматриваемого класса налогов падает на потребление.

Но, несмотря на эти выводы и неопровержимые доказательства, которыми они подтверждаются, немало лиц, занимающих места большого законодательного влияния, и немалая часть широкой публики придерживаются мнения, что налоги на импорт на самом деле являются своего рода премиями, выплачиваемыми иностранцами за привилегию продавать свои товары на рынках импортирующей страны, и не падают на ее людей, которые их потребляют. Это означает, что если у иностранца есть ярд ткани или другой товар, который он продает дома за один доллар, а Соединенные Штаты налагают на него тариф в пятьдесят центов, он тогда продаст его для экспорта в Америку за пятьдесят центов. В истории не упоминается ни одного случая, когда это когда-либо делалось, но история, к сожалению, редко принимается во внимание общественностью при обсуждении этих вопросов. В этой связи интересен и поучителен следующий исторический инцидент: в 1782 году попытка Конгресса Конфедерации нескольких американских штатов обеспечить систему доходов для покрытия общих расходов Конфедерации путем пошлин на импорт, что тогда не было разрешено, была заблокирована отказом штата Род-Айленд согласиться с ней, законодательный орган этого штата единогласно отверг меру по трем причинам — одна из которых заключалась в том, что она легла бы тяжелее всего на немногие коммерческие штаты, особенно Род-Айленд, которые в силу своих отношений с внешней торговлей монополизируют импорт, и легче всего на сельскохозяйственные штаты, которые непосредственно импортировали мало или ничего. Конгресс назначил Александра Гамильтона составить ответ Род-Айленду, и в своем ответе он полагался в основном на то, что считал неопровержимым фактом, что пошлины на импорт не окажутся бременем для импортирующего штата, а на конечных потребителей импорта, где бы они ни находились.

Если теория и предположение, столь уверенно и широко утверждаемые, должны быть приняты как правильные, что иностранец платит протекционистские налоги, которые страна налагает на свой импорт, и что они не падают на ее людей, которые их потребляют, и не оплачиваются ими, тогда должно следовать, что в той степени, в которой страна облагает налогом свой импорт, она живет за счет иностранных наций; и что, поскольку Великобритания является страной, с которой Соединенные Штаты имеют самую большую внешнюю торговлю, она должна платить самую большую долю таможенных налогов Соединенных Штатов, или хорошую долю ее ежегодного дохода из всех источников. Внимание далее просится к точному практическому применению этой теории. Так, Соединенные Штаты в 1895 году импортировали шерстяных изделий на сумму 36 438 196 долларов, на которые они оценили и собрали пошлины (налоги) на сумму 20 698 264 доллара, или 56,80 процента от стоимости такого импорта. Конечно, это был довольно тяжелый налог на иностранные нации в отношении продаж только одного класса этих товаров; но он представлял лишь десятую часть того, что тарифные налоги Соединенных Штатов, если бы они оплачивались иностранцами, стоили им. Таким образом, они должны были продавать свои шерстяные изделия людям последней страны менее чем за половину их стоимости, чтобы компенсировать налог в 56,8 процента. Но нация, занимающаяся внешней торговлей, как правило, не может иметь две цены на продукт своей промышленности; или одну цену на то, что она продает дома, и другую, отличную цену на то, что она продает иностранцам. Поэтому пятьдесят шесть процентов, вычтенные из стоимости шерстяных изделий, проданных иностранцами Соединенным Штатам, обязательно должны были быть вычтены не только из той части их продукта, которая потребляется дома, но также из того, что они отправляли для продажи во все иностранные страны. Дальнейшее практическое применение этой теории достойно рассмотрения. Поскольку Великобритания не налагает протекционистских пошлин или налогов на свой импорт, она, очевидно, не может собирать ничего с других наций с помощью рассматриваемой системы налогообложения. С другой стороны, совокупная стоимость ее экспорта, отправленного в иностранные нации в течение 1892 года, составляла 1 135 000 000 долларов, и если бы эти несколько наций обложили эту стоимость по средней ставке, которую Соединенные Штаты наложили в 1894 году на весь свой облагаемый пошлиной импорт — а именно пятьдесят процентов — Великобритания, очевидно, должна была заплатить около 557 000 000 долларов в том году на поддержку иностранных правительств; и хотя это был опыт Великобритании на протяжении более сорока лет этого века, она как нация увеличивала свое богатство в течение всего этого периода.

Некоторые из недавних официальных опытов правительства Соединенных Штатов, которые уместны для рассматриваемой темы, достаточно любопытны, чтобы сделать их достойными экономического отчета. В речи, представляющей законопроект в Палату представителей Соединенных Штатов, который впоследствии привел к тарифному акту 1890 года, тогдашний председатель Комитета по путям и средствам выдвинул следующее положение: «Правительство не должно покупать за границей то, что оно может купить дома. И оно не должно быть освобождено от законов, которые оно налагает на своих граждан».

Это, казалось бы, оправдывало характеристику открытия того, что Соединенные Штаты имели какой-то надежный и важный источник дохода, независимый от налогообложения [9], и что, принуждая к применению части этого дохода к уплате налогов самим себе, правительство ставится в равенство с гражданами. Законная критика этого положения заключается в том, что идея о том, что весь доход Казначейства получается от людей, и что передача частей этого дохода от одного официального получателя другому вряд ли может иметь какой-либо другой результат, кроме дополнительных расходов на бухгалтерский учет, кажется, никогда не приходила в голову оратору.

Опять же, тарифный акт Соединенных Штатов 1883 года содержал в своем свободном списке положение о допуске «товаров, импортируемых для использования Соединенными Штатами, при условии, что цена на них не включала пошлину», наложенную на такой импорт. Согласно тарифному акту 1890 года это положение было вычеркнуто из статута, с результатом, что когда правительство импортировало какие-либо товары для собственного использования, которые подлежали пошлинам (как, например, материалы, используемые в Национальном бюро печати и гравировки), оно было обязано, в силу своего не-освобождения от законов, которые оно налагало на своих собственных граждан, платить такие пошлины само. Но поскольку правительство не имеет полномочий расходовать деньги на какие-либо цели без полномочий Конгресса, последний орган, соответственно, уполномочил Федеральное казначейство ассигновать деньги из своих налоговых поступлений и производить платежи ими в таможню, которую таможня должна была немедленно выплатить обратно в Казначейство. Какой именно процесс был пройден для достижения такого результата, общественность не была проинформирована, но, вероятно, сборщик таможенных пошлин выписал свой ордер на Казначейство, зачислил сумму на свой счет, а затем перечислил обратно в Казначейство. Но как бы то ни было, ясно, что правительство при вышеуказанных условиях заплатило налог на свой импорт; что налог может рассматриваться в свете штрафа для правительства за импорт товаров для собственного использования; и что действие Конгресса по уполномочиванию Казначейства ассигновать деньги на уплату таких налогов было признанием или допущением этим органом того, что налог на импорт не кладет ничего в карман иностранца и не берет ничего из него. Не наделяет ли это, более того, степенью комичности закон, принятый Конгрессом Соединенных Штатов с целью налогообложения иностранных импортеров, который потребовал принятия им другого закона, ассигнующего деньги, чтобы позволить Соединенным Штатам платить таможенные налоги каждый раз на все, что оно может импортировать для собственного использования? [10] Наконец, если иностранец, а не наши граждане, платит наши таможенные налоги на импорт, какова цель помещения специальными статутами любой статьи в свободный список? Почему бы не позволить ему продолжать платить миллионы налогов за нас, как, например, на сахар?

НАШ ФЛОРИДСКИЙ АЛЛИГАТОР.

И. У. БЛЕЙК.

Аллигатор — не самое привлекательное существо. У него нет ни единого достоинства, которое можно было бы назвать. Он труслив, коварен, отвратителен. В его облике нет ни грации, ни даже респектабельности. Он даже не забавен и не гротескно неуклюж, ибо как зверь — зверь в чистом виде — он всегда настолько пугающе реален, что при взгляде на него испытываешь отвращение; и смех над ним в его присутствии казался бы крайне неуместным.

Его индивидуальность также весьма сильна. Стоит один раз поймать пристальный взгляд злых глаз свободного взрослого аллигатора с их странными вертикальными зрачками, устремленными прямо на вас, как смысл выражения «дурной глаз», а также тайны заклинателей змей, гипнотизма и вудуизма станут легко понятны, ибо его звериный, безжалостный, непоколебимый взгляд просто леденит кровь.

Зоологически аллигатор относится к роду Crocodilus, и он обладает всей отвратительностью этого семейства, хотя и в меньшей степени лишен его кровожадности, несмотря на то что американский аллигатор по своей природе плотояден, а иногда и склонен к каннибализму. Строго говоря, однако, настоящий аллигатор гораздо менее опасен, чем его сородичи из Старого Света, и, соответственно, менее смел.

Можно было бы предположить, что ящеры, или крокодилы, по своему общему виду являются огромными ящерицами, но это сходство поверхностно. Все их внутреннее строение сильно отличается, и, подразделяясь на гавиалов, крокодилов и аллигаторов, они образуют отдельное семейство, которое широко распространено, охватывая значительные территории в умеренных широтах.

Все крокодилы — это крупные, неуклюжие рептилии с широкими, приплюснутыми телами, короткими ногами и длинными, мощными и удивительно гибкими хвостами, которые сжаты, то есть сплющены с боков. На верхней поверхности хвоста расположены два зазубренных или пилообразных гребня, которые соединяются ближе к середине отростка, продолжаясь одним рядом до самого конца.

Все они имеют толстые шеи и тела, защищенные правильными поперечными рядами длинных роговых пластин или щитков, которые в центре приподняты в виде килевидных гребней, образуя панцирь, практически непробиваемый для пуль. Горло, нижняя сторона шеи и брюхо такой защиты не имеют, и именно в эти места, а также в глаза и прямо за уши охотник направляет свой выстрел.

Основные различия между гавиалом и крокодилом заключаются в следующем: у первого очень длинные, тонкие челюсти, на каждой стороне верхней челюсти расположено двадцать семь зубов, а на нижней — двадцать пять, при этом на конце рыла имеются два отверстия, через которые проходят вверх нижние крупные передние зубы, но все остальные зубы свободны и сильно наклонены наружу; тогда как у крокодила голова треугольная, где рыло является вершиной; узкая морда и клыки на нижней челюсти, которые свободно проходят вверх в выемки по бокам верхней челюсти.

У аллигатора широкая, плоская морда, а клыки нижней челюсти входят в углубления на нижней поверхности верхней челюсти. Это сугубо американский представитель семейства. Поскольку его лапы имеют гораздо меньшие перепонки, его повадки также менее приспособлены к водной среде, и, предпочитая тихие или стоячие пресноводные протоки или болота, он редко встречается в приливных реках.

Крокодил, напротив, обычно обитает в быстротекущих пресных и соленых реках. Это проницательный и свирепый зверь, часто нападающий на людей без провокации; но аллигатор, как правило, не склонен к драке, хотя в Южной Америке, где он известен под названием кайман, он вырастает до огромных размеров и, как говорят, ничуть не менее опасен, чем крокодил. Существует также разновидность этого семейства — настоящий крокодил, — встречающаяся во Флориде, но она очень редка и меньше своего азиатского сородича.

Пасти всех этих рептилий, которые велики и заходят за уши, представляют собой грозный ряд острых конических зубов разного размера, расположенных далеко друг от друга у крокодила и аллигатора, причем некоторые из них увеличены до размеров клыков. Все они посажены в отдельные лунки и образуют один ряд на каждой челюсти. Когда зуб выпадает или ломается, под полым основанием старого зуба быстро вырастает новый; и таким образом, всегда готовые к необходимости, иногда три или четыре ожидающих зуба, сложенные вместе, как гнездо наперстков, могут быть обнаружены в челюсти мертвого аллигатора.

Young Pet Alligator. From photograph by E. L. Russell, Palm Beach.

Аллигатор — в лучшем случае неловкий зверь. Медлительный и неуклюжий на суше — хотя даже там его мощный хвост может при необходимости в значительной степени помогать перебирающим лапам, если существо спешит, — он гораздо лучше проявляет себя в воде. Там он разворачивает свое неуклюжее тело с удивительной ловкостью и быстротой, когда при виде плывущей ондатры или зашедшей в воду собаки он мгновенно превращается из того, что напоминало дрейфующее бревно, лениво плавающее на спокойной поверхности болота, в нечто живое — свирепое и ужасное.

Основной пищей аллигатора являются рыба, черепахи и лягушки, а иногда и неосторожная собака или птица. Несколько взрослых аллигаторов быстро очистят небольшое озеро с прозрачной водой от его чешуйчатых обитателей, что для потенциальных флоридских рыбаков легко объясняет отсутствие рыбы во многих местах. На Юге также существует любопытное поверье, что это существо питает особую любовь к «негритянскому стейку», и по этой причине его боятся негры. Нет сомнений, что он становится плотоядным в опасной степени, когда его мучает голод, ибо, когда запас рыбы исчерпан, он вынужден искать более крупную добычу.

Частично скрытый мусором или лениво плавающий близ берега — всегда на небольшом расстоянии от своего убежища, — он настолько напоминает старое, изъеденное непогодой бревно, что не вызывает никаких подозрений. Вскоре по узкой тропинке, петляющей через заросли кустарника и проходящей близко к рептилии, спускается свинья-рейзорбек. Пусть она пройдет между аллигатором и водой — то есть между существом и его «пещерой» — и конец настал. Аллигатор редко промахивается, один прыжок, бросок или рывок, или как бы ни называлось это быстрое, неуклюжее движение, — и несчастное животное схвачено и крепко удерживается, как правило, за нос или ногу. Затем начинается борьба, ибо рейзорбек, несмотря на то что это презираемая свинья флоридских редколесий, любит свою жизнь.

Аллигаторы топят свою добычу. Их собственные ноздри и горло устроены так, что они сами могут опускаться на дно без опасности задохнуться, даже если их пасти, вернее, челюсти, широко раскрыты телом жертвы. Действительно, они могут подняться на поверхность, чтобы вдохнуть, не выпуская добычу; и поскольку эта способность так тесно связана с их методом убийства более крупных животных, описание последнего, каким бы отталкивающим оно ни было, может оказаться уместным.

Зубы аллигатора лучше приспособлены для дробления и перемалывания, чем для кусания. Поэтому съесть бьющееся животное ему было бы трудно. Инстинкт подсказывает ему, что сначала его нужно убить.

Расправиться с собакой или курицей — дело нехитрое, ибо когда аллигатор встречает ее на берегу, один сильный, размашистый удар мощного хвоста выбрасывает ее далеко в озеро. Аллигатор просто следует за ней, хватает полуоглушенное существо челюстями и исчезает под водой, где остается, пока все не стихнет. С более крупным животным, однако, он поступает иначе, по той причине, что с годовалым теленком, жеребенком или рейзорбеком не так легко справиться. Поэтому сначала необходимо дать описание пещеры аллигатора, так как именно в это жуткое убежище этот отвратительный зверь утаскивает свою добычу.

Выбрав место, где вода глубокая — обычно под каким-нибудь нависающим берегом, — аллигатор выкапывает то, что называется «пещерой». Любой человек, стоящий на краю озера или болота во Флориде, может, сам того не подозревая, находиться прямо над одним из таких мест. Он делает ее достаточно большой, чтобы вместить одного или нескольких особей своего вида, выгребая грязь и корни сильными когтями или ногтями, которыми вооружены его передние лапы. Эти «пещеры» служат зимой для спячки, а в другое время — для целей, которые будут объяснены.

Итак, оказавшись в воде — возвращаясь к несчастному рейзорбеку, — аллигатор не полагается полностью на свои зубы и челюсти, чтобы удержать отчаянно сопротивляющееся животное. Он еще не может погрузиться, так как жертва слишком сильна. Ее нужно сначала утопить, и тогда начинается яростная борьба за господство.

Постепенно зверю удается затащить животное на глубину, достаточную для его целей, и тогда он крепко обхватывает его лапами, точно так же, как медведь. Затем он начинает вращаться снова и снова. То под водой, то над ней, он поворачивается и поворачивается, попеременно то аллигатор оказывается сверху, то его добыча, пока бедное животное буквально не утонет. Вскоре рейзорбек слабеет, его борьба затихает, и тогда аллигатор опускается на дно, и, когда всякое движение прекращается, он помещает тело в свою пещеру, весьма довольный перспективой иметь полную кладовую на некоторое время вперед.

Здесь можно было бы естественно спросить, была бы эта сцена такой же, если бы жертвой стал человек. Ответ был бы — точно такой же.

Аллигатор, несомненно, предпочитает пищу в частично разложившемся состоянии, хотя остается нерешенным вопрос, проистекает ли это предпочтение из естественного вкуса или из того, что пища в таком состоянии мягче и легче разрывается на части. Как бы то ни было, природа без всяких просьб предоставляет средство, и аллигатор пользуется ее помощью, помещая свою жертву в тайник, уверенный, что в нужное время она всплывет на поверхность в состоянии, наиболее подходящем для его нужд.

Хотя по своей природе аллигатор земноводное, в брачный период он проводит большую часть времени на суше. В это время он также мигрирует из одного озера или болота с чистой водой в другое, если не находит пару в своей местности, и его нередко можно встретить во время его сухопутных путешествий. Аллигаторы не являются строго стадными животными, хотя в одном водоеме их встречается большое количество; в то же время, напротив, часто бывает, что лишь один или два из них обитают на определенном участке в течение длительного периода.

В этот период аллигатор-самец очень шумен, и его глубокий рев можно услышать на большом расстоянии. Утверждение, что этот шум заставляет землю вибрировать, может показаться преувеличением, но этот факт легко доказать, посетив болото, где собрались рептилии. Вода поблизости будет отчетливо показывать дрожание почвы.

Этот рев — громоподобный, рокочущий звук; и когда он сочетается с пугающим шипением, фырканьем, вздохами и глубокими хрипами, которые существо может издавать по своему желанию, никто не станет спорить, что его коллекция дьявольских звуков вполне полна.

В период инкубации самка аллигатора — преданная мать. Она не покидает свое гнездо с момента откладки яиц до тех пор, пока они не вылупятся, — лежа скрытой в кустарнике неподалеку, — и в это время к ней, естественно, опаснее всего приближаться, хотя ее бдительность не всегда спасает часть ее невылупившегося потомства от многочисленных врагов, которые питают слабость к омлету из яиц аллигатора.

Group of Captive Alligators. From photograph by O. P. Hareus, Jacksonville.

Гнездо представляет собой большую, хорошо округленную кучу или холмик, состоящий из песка и мусора, который она сгребает и подталкивает своими когтями. Внутри этого холмика она откладывает свои яйца, от сорока до семидесяти и более. Эти яйца напоминают гусиные, только они крупнее; у них толстая, жесткая скорлупа, и они примерно одинакового размера с обоих концов. Примерно через шестьдесят дней тепло солнца в сочетании с теплом и влагой, выделяемыми при гниении мусора, завершает процесс инкубации, и начинают появляться малыши.

Прокладывая себе путь через песок, они спешат вниз по склонам холмика, инстинктивно направляясь прямо к воде. Пока эти детеныши аллигаторов пинаются и сбрасывают свои скорлупки, выбираясь из инкубатора, будучи идеальными маленькими копиями своей матери — только они довольно милы в своих чистых, блестящих, черных или темно-коричневых шкурках, на которых есть оранжевые полоски, полностью опоясывающие их миниатюрные хвосты и тела, — она тревожно бродит вокруг, вероятно, гадая, сколько из ее семейства сумеет пройти через очень опасный жизненный путь.

Ибо, будучи съеденными на стадии яйца птицами и животными, и проглоченными разинувшими пасти ожидающими рыбами, а также другими аллигаторами — часто, если уж говорить правду, ведомыми самим интересным папашей, — как только они достигают воды, первые дни жизни аллигатора полны неприятностей. То, что их выживает достаточно, чтобы предотвратить вымирание, однако, само собой разумеется.

Аллигаторов охотят ради их зубов, которые находят готовый рынок сбыта, когда из них делают красивые украшения; а в последние годы — в значительной степени ради их шкур, из которых получается очень красивая кожа. Для этой цели старые экземпляры не представляют ценности, так как их шкуры слишком узловаты, грубы и покрыты мхом, чтобы хорошо дубиться. Через десять или пятнадцать лет шкура грубеет. Всегда используется кожа с нижней стороны тела и головы, так как кожа со спины слишком сильно защищена жесткими роговыми пластинами и щитками, что делает ее практически бесполезной. Мясо в качестве пищи находит мало поклонников. Как и яйца, оно пропитано сильным мускусным запахом, слишком резким, чтобы быть оцененным утонченным вкусом; но в некоторых местах стейки из этой рептилии поедаются неграми и признаются хорошими.

Для успешной охоты на аллигатора требуется опыт, ибо необходима быстрая работа, так как зверь исчезает при малейшем подозрении на опасность. Охота с «фонарем» — обычный метод, ибо свет, по-видимому, очаровывает существо, так что его легче удержать, пока правильно направленная пуля быстро не положит конец его существованию.

Профессиональный охотник на аллигаторов, или «аллигаторщик», как его называют, ведет жизнь, полную приключений, но его промысел идет на убыль, поскольку мода на кожу аллигатора вытесняется чем-то более новым и необычным. Тем не менее, описание его снаряжения может быть небезынтересным.

Важнейшим дополнением к этому снаряжению является человек, который обычно сопровождает аллигаторщика в его экспедициях. Его можно было бы справедливо назвать молчаливым партнером, ибо его обязанность — мгновенно и безмолвно подчиняться различным ручным сигналам, означающим «Вправо», «Влево», «Стоп», «Назад», «Быстрее», «Вперед», «Рывок», «Медленнее», которые подает охотник, стоя в полный рост на носу лодки во время охоты с «фонарем». Действительно, от его бдительности зависит успех или неудача ночной работы.

Другие инструменты, используемые аллигаторщиком, — это легкая, прочная лодка, пара легких весел и весло с широкой лопастью и четырехфутовой рукояткой, аккуратно свернутая веревка, фонарь с мощным отражателем, топор, длинный нож с острым лезвием, два ружья (двустволки двенадцатого калибра, ибо при одном выстреле необходим мощный заряд), сумки с боеприпасами, несколько прочных цепей, сыромятная веревка и шест для аллигаторов. Этот последний упомянутый «инструмент» представляет собой крепкий шест длиной около десяти футов, вооруженный тяжелым крюком из четвертьдюймового железа, имеющим зазубренный хвостовик длиной два дюйма или более, и используется для вытаскивания мертвых аллигаторов со дна, ибо существа тонут, как только их убивают.

Яркие лучи «фонаря» открывают любопытное и жуткое зрелище, когда падают на берег или остров, на котором собралась группа этих существ. Блестящие воды болота, такие тихие и черные в этот полночный час; отвратительное переплетение огромных серых форм, когда дюжина или более аллигаторов, буквально опьяненных блеском таинственного света, пристально наблюдают за его непостижимым присутствием. Вглядываясь, их злые глаза кроваво-красные в отблеске мощного отражателя, одни лежат неподвижно, другие ревут, шипят и фыркают с захватывающей дух свирепостью по мере того, как тайна углубляется, непрерывно выгибая свои тела, а затем попеременно опуская их на землю. Еще другие, выползая из-под своих сородичей, сердито пробираются вперед и стоят с полуоткрытыми пастями — время от времени медленно раздувая легкие, пока их горло и бока не раздуваются, как мехи. И все же, как ни странно, инстинкт, по-видимому, предупреждает мать-аллигатора, ибо там можно увидеть, как она тихо уползает со своими детенышами.

Затем раздаются громкие выстрелы из ружей, и тайна развеивается! Остров пустеет, и начинается работа по подъему удачно подстреленных ящеров.

Сельскохозяйственные инженерные советы, синдикаты специалистов, организованные в нескольких странах Северной Европы для контроля за дренажем и ирригацией, оказали огромные услуги населению сельских районов. С их помощью в период с 1881 по 1895 год 591 деревня в Эльзас-Лотарингии была обеспечена водой, а 516 коммун в Бадене получили пользу от их помощи. Расходы на благоустройство не превысили 6,61 доллара (33 франка) на жителя. Сельскохозяйственное бюро в Пруссии за последние пять лет разработало планы и руководило работой 554 гидравлических синдикатов, охватывающих общую площадь более 600 000 акров. Многочисленный корпус этих сельскохозяйственных инженеров формируется каждый год в Германии, причем только в агрономических институтах Бонна и Берлина в 1893 году курс секции сельского строительства прошли 517 студентов.

Принято считать, что паук — одиночное животное, которое не терпит никаких компаньонов, причем даже самец рискует быть съеденным своей самкой. Но паук — Stregodyphus gregarius — описывается как живущий в Трансваале сообществами, включающими самцов и самок, молодых и старых. Гнезда иногда бывают объемными и имеют перегородки и многочисленные проходы, проходящие через них. Пауки обычно избегают наблюдения, заворачиваясь в сухие листья, которые свисают со стеблей.

РАСОВАЯ ГЕОГРАФИЯ ЕВРОПЫ.

СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ.

(Лекции в Институте Лоуэлла, 1896 г.)

УИЛЬЯМ З. РИПЛИ, доктор философии, АССИСТЕНТ-ПРОФЕССОР СОЦИОЛОГИИ МАССАЧУСЕТСКОГО ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА; ЛЕКТОР ПО АНТРОПОГЕОГРАФИИ В КОЛУМБИЙСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ.

ПРИЛОЖЕНИЕ. — ЕВРЕИ (продолжение).

Традиция давно разделила еврейский народ на две отдельные ветви: сефардов, или южных, и ашкеназов, или североевропейских. Средневековая легенда среди самих евреев прослеживала происхождение первых от колена Иуды; вторых — от колена Вениамина. Сефарды — это в основном остатки бывших испанских и португальских евреев. В собственных глазах они составляют аристократию нации. Сегодня они встречаются преимущественно в Африке; в балканских государствах, где они известны как спаньолы; менее чисто — во Франции и Италии. Небольшая колония в Лондоне и Амстердаме до сих пор держится особняком от всякого общения и связей со своими братьями. Ветвь ашкеназов численно гораздо более значительна, ибо немецкие, русские и польские евреи составляют более девяти десятых народа, как мы уже видели в нашей предыдущей статье.

Ранние наблюдатели описывают эти две ветви евреев как очень разные по внешнему виду. Фогт в своих «Лекциях о человеке» предполагает, что польский тип происходит из индуистских источников, в то время как испанский он считал единственно истинно семитским. Вайсбах [11] дает нам лучшее описание еврея-сефарда, каким он сегодня встречается в Константинополе. Он худощав, говорит он; почти без исключения голова «изысканно» удлиненная и узкая, лицо — длинный овал; нос крючковатый и заметный, но тонкий и изящно очерченный; волосы и глаза обычно темные, иногда, однако, склонные к рыжеватому блондинизму. Эта рыжеватая тенденция у восточных евреев подчеркивается многими наблюдателями. Д-р Беддо [12] обнаружил, что рыжие волосы встречаются на Востоке так же часто, как и в саксонской Англии, хотя более поздние результаты не полностью подтверждают это. [13] Это описание рыжеватого восточного типа, безусловно, соответствует ранним изображениям Спасителя; это тип, возможно, скорее по чертам лица, чем по волосам, написанный Рембрандтом — сефарды в Амстердаме были ему знакомы и привлекали художника больше, чем тип ашкеназов. Последний, как говорят, характеризуется более тяжелыми чертами лица во всех отношениях. Рот, как утверждается, чаще бывает большим, нос толстоватым на конце, возможно, реже явно еврейским. Губы полные и чувственные, что представляет особый контраст с тонкими губами сефардов. Цвет лица зачастую смуглый, волосы и глаза очень постоянно темные, без рыжеватой тенденции, которая проявляется у другой ветви. Лицо в то же время более полное, ширина соответствует относительно короткой и круглой голове.

Соответствует ли этот контраст традиционных типов лица сефардов и ашкеназов антропометрическим критериям, с помощью которых мы анализировали различные народы Европы? И, прежде всего, существует ли разница в форме головы между ними, которую подразумевают наши описания? [14] И если да, то какой из них представляет примитивный семитский тип Палестины? Вопрос является решающим. Он затрагивает весь вопрос об исходном физическом происхождении народа и соперничающих претензиях на чистоту происхождения двух ветвей нации. В предыдущих статьях мы узнали, что Западная Азия довольно единообразно характеризуется чрезвычайной широкоголовостью, цефалический индекс — то есть ширина головы в процентах от длины спереди назад — часто доходит до 86. Это особенно заметно в Малой Азии, где можно встретить одни из самых широких и коротких черепов в мире. Армяне, например, настолько своеобразны в этом отношении, что их головы кажутся почти деформированными, настолько они сплющены сзади. Голова такого описания появляется в случае нашего еврея из Ферганы на нашей второй странице портретов, 344. С другой стороны, народы африканского или негроидного происхождения представляют собой радикальный контраст, их головы довольно длинные и узкие, с индексами от 75 до 78. Это тип современного араба сегодня. Его особенность проявляется в выпуклости затылочной области на наших портретах арабов и других африканцев. Научные исследования этих арабов неизменно давали гармоничные результаты. От Канарских островов [15], через всю Северную Африку [16] до самой Центральной Аравии [17] цефалические индексы кочевых арабов тесно согласуются. Они указывают на форму головы, тесно связанную с формой длинноголовых иберийских рас, типичных для современных испанцев, южных итальянцев и греков. Это была также форма головы древних финикийцев и египтян, что недавно было доказано вне всяких сомнений. [18] Таким образом, европейский средиземноморский тип по форме головы, как и по цвету лица, переходит в примитивный антропологический тип негра. Ситуация таким образом четко определена, и должно быть относительно легко проследить наших современных евреев, если, действительно, как долгое время предполагалось, они оставались чистой и незапятнанной расой в ходе своих непрекращающихся миграций. Мы должны быть в состоянии проследить их происхождение, если они обладают какой-либо отличительной формой головы, либо к одному континенту, либо к другому, с относительной уверенностью.

Authority.Place.Number.Cephalic Index
Lombroso, 1894 aTurin, Italy.11282.0
Weisbach, '77Balkan states.1982.2
Majer and Kopernicki, '77Galicia.31683.6
Blechmann, '82W. Russia.10083.2
Stieda, '83 (Dybowski)Minsk, Russia.6782.2
Ikof, '84Russia.12083.2
Ikof, '84Constantinople.17 crania74.5
Ikof, '84Crimea.30 crania (Karaim).83.3
Majer and Kopernicki,'85Galicia.10081.7
Jacobs, '90England.36380.0
Jacobs, '90England (Sephardim).51
Talko-Hyrncewicz, '92Lithuania.713
Chantre, '95Caucasia.3485.0
Weissenberg, '95South Russia.10082.5
Weissenberg, '95South Russia.50 women.82.4
Glück, '96Bosnia (Spagnuoli).5580.1
Livi, '96Italy.3481.6
Elkind, '97Poland.325 { Men, 81.9

Women, 82.9
Deniker, '98Daghestan.1987.0

За последнюю четверть века около двух с половиной тысяч евреев подвергли свои головы научным измерениям. Эти данные, естественно, были по большей части взяты у великорусской и польской ветви; несколько наблюдателей, таких как Ломброзо, Икоф, Джекобс, Глюк и Ливи, провели наблюдения над более или менее ограниченным числом представителей из Южной Европы. Для целей сравнения мы воспроизвели в нашей сноске сводку всех полученных до сих пор результатов. Изучение таблицы показывает удивительное единообразие. Ограниченная серия спаньолов из Константинополя Икофа и серия евреев из Кавказа и Дагестана — единственные, чей цефалический индекс выходит за пределы 80–83. Другими словами, евреи, где бы они ни находились в Европе, обнаруживают поразительное сходство в форме головы, причем черепа значительно шире, чем у народов тевтонского происхождения. Как мы знаем, крайности формы головы в Европе, измеренные по цефалическому индексу, варьируются от 74 до 89; таким образом, мы наблюдаем, что евреи занимают довольно высокое место в европейском ряду. Они примерно такие же, как северные французы и южные немцы. Более того, они, по-видимому, в целом очень тесно связаны по форме головы с народами, среди которых проживают. Так, в России и Польше едва ли существует заметная разница в этом отношении между евреями и христианами. То же самое верно для Турина, в то время как в направлении Азии наши евреи такие же «пулеголовые», как даже самые типичные армяне и кавказцы вокруг них.

African Semitic Types.

Это удивительное сходство формы головы между евреями Северной и Южной Европы тяжело бьет по давно принятой теории о том, что сефарды долихоцефальны, тем самым оставаясь верными исходному семитскому типу, который сегодня несут арабы. Было совершенно повсеместно принято, что две ветви евреев наиболее существенно различались по форме головы. Из лицевого несходства двух ветвей коррелятивное различие в форме головы было необоснованным выводом. Д-р Беддо отмечает, что в Турции спаньолы «казались» ему более долихоцефальными. Несколько лет спустя Барнард Дэвис (1867) «подозревал» разнообразие, но имел только три итальянских черепа для суждения, так что его свидетельство мало что значит. Затем Вайсбах (1877) сослался на «изысканно» длинные головы спаньолов, но его данные показывают другой результат. Икоф с его небольшой серией черепов из Константинополя — единственный наблюдатель, который получил результат, в какой-то степени согласующийся с тем, что мы знаем о форме головы современных семитских народов. С другой стороны, Глюк в Боснии и Ливи в Италии не находят иного признака длинноголовости, кроме небольшого снижения индекса на один или два пункта. Джекобс в Англии, чьи методы, как заметил Топинар, радикально дефектны, не дает средних значений для своих сефардов, но они, по-видимому, включают примерно на одиннадцать процентов меньше чистых длинноголовых типов, чем даже их братья-ашкеназы в Лондоне. Это, как будет замечено, прямо противоположно тому, что можно было бы нормально ожидать. Эта утомительная сводка неизбежно подводит нас к выводу, что, хотя длинноголовый тип евреев-сефардов может существовать, закон очень далек от того, чтобы быть удовлетворительно установленным.

Таким образом, из изучения нашей основной характеристики — пропорций головы — мы находим наших современных евреев наделенными относительно гораздо более широкой головой, чем у среднего англичанина, например: в то время как лучший живой представитель семитской расы, араб, имеет голову, которая даже длиннее и уже, чем наш собственный тип. Это, короче говоря, одна из самых длинных известных голов, будучи во всех отношениях отчетливо африканской. Единственные современные евреи, которые даже приближаются к этому типу, по-видимому, те, кто действительно проживает сегодня в Африке, как в случае с нашими двумя портретными типами из этого региона. Нам открыты два возможных объяснения: либо большая часть евреев в Европе сегодня — безусловно, все ашкеназы, которые составляют более девяноста процентов нации, и весьма вероятно, что сефарды тоже, за исключением, возможно, тех, кто в Африке, — сильно отошли от родительского типа в Палестине; либо исходный семитский тип был широкоголовым и, по выводу, отчетливо азиатским по происхождению; в этом случае именно современный араб отклонился от своего исходного образца. Икоф — единственный авторитет, который смело смотрит в лицо этой дилемме и выбирает азиатскую гипотезу с открытыми глазами. [19] Что, мы оставляем читателю решать, было бы более вероятно изменчивым — странствующий еврей, постоянно гонимый с места на место постоянными преследованиями и постоянно подвергающийся превратностям жизни в густонаселенных городах, естественной среде обитания народа, как мы сказали; или столь же кочевой араб, который, однако, кажется неизменным по типу, будь то в Алжире, Марокко, на Канарских островах или в самой Счастливой Аравии? Может быть только один ответ, как нам кажется. Исходный семитский сток должен был быть по происхождению сильно долихоцефальным — то есть африканским, как арабы сегодня; из чего следует, естественно, что около девяти десятых живущих евреев сегодня настолько сильно отличаются по форме головы от родительского стока, насколько это вообще возможно. Хваленая чистота происхождения евреев — это, таким образом, миф. Ренан (1883) прав, в конце концов, в своем утверждении, что этнографическое значение слова «еврей», по крайней мере для русской и дунайской ветви, давным-давно перестало существовать. Или, как отмечает Ломброзо, современные евреи физически более арийцы, чем семиты, в конце концов. Они бессознательно в значительной степени переняли физические черты народов, среди которых им выпала доля жить. В Алжире они остались длинноголовыми, как и их соседи, ибо, даже если они вступали в смешанные браки, никакой тенденции к отклонению в форме головы не провоцировалось. Если, с другой стороны, они селились в Пьемонте, Австрии или России с их умеренно круглоголовым населением, они со временем ассимилировались с типом этих соседей также.

Нет ничего проще, чем обосновать аргумент о постоянном общении и смешении евреев с окружающими их христианами на протяжении всей истории, начиная с первоначального исхода сорока тысяч (?) из Иерусалима после разрушения второго храма. В это время еврейская нация как политическая единица перестала существовать. Важное соображение, которое следует иметь в виду в этой связи, как очень метко предполагает Нейбауэр, заключается в том, что противодействие смешанным бракам было прежде всего предрассудком религии, а не расы. Оно рассеивалось при обращении язычника в иудаизм. Фактически, в ранние дни иудаизма брак с неверующим вовсе не был недействительным, как это стало впоследствии, согласно еврейскому кодексу. Так, Иосиф Флавий, говоря о евреях в Антиохии, упоминает, что они сделали много обращенных, принимая их в свою общину. Чрезвычайное количество обращений в иудаизм, несомненно, произошло во втором веке после Христа. Что касается степени межрасовых браков, которые последовали в средние века, дискуссии все еще продолжаются. Ренан, Нейбауэр и другие интерпретируют различные жесткие запреты на браки евреев с христианами — как, например, на церковных соборах 538, 589 годов в Толедо и 743 года в Риме — как означающие преобладающую опасность того, что такие практики станут общими; в то время как Джекобс, Андре и другие склонны придавать меньшее значение их важности. Известно, что произошло два массовых обращения: классическое обращение хазар в Южной России во времена Карла Великого и обращение фалашей, которые были соседними арабскими племенами в Йемене. Джекобс, однако, убедительно показал относительно небольшое значение этих событий. Вероятно, что наибольшее вливание христианской крови должно было произойти, в любом случае, не столько через такие поразительные обращения, сколько коварно через тайные или незаконные браки.

Jewish Types.

Мы находим, например, много запретительного законодательства против найма христианских слуг евреями. Это было направлено против опасности обращения в иудаизм хозяином с последующим вступлением в брак. Маловероятно, что эти запреты принесли большую пользу, ибо, несмотря на строгие законы в Венгрии, например, мы находим, что архиепископ этой страны в 1229 году сообщал, что многие евреи незаконно живут с женами-христианками и что обращения тысячами происходят. В любом случае, никакой защиты для рабов никогда не предоставлялось. Заточение евреев строго в гетто в течение последних столетий естественным образом препятствовало такому смешению крови, как и растущая народная ненависть между евреем и христианином; но, с другой стороны, большая степень терпимости, которой пользовались израильтяне даже в течение этого столетия, была бы способна быстро дать большие результаты. Джекобс упорно, хотя, возможно, несколько неубедительно, аргументировал в пользу существенной чистоты евреев с помощью ряда других данных — таких как, например, изучение относительной частоты еврейских имен, предполагаемой относительной бесплодности смешанных браков и тому подобного. Опыт и факты повседневного наблюдения, с другой стороны, склонны подтверждать нашу веру в то, что расово никакой чистоты происхождения не следует предполагать ни на мгновение. Рассмотрим свидетельство имен, например. Мы можем допустить значительную чистоту, возможно, у Конов и Коэнов, законных потомков Коганим, сыновей Аарона, ранних священников храма. Их брачные отношения были защищены от вливания чужой крови всеми возможными способами. Имя это, возможно, в своих различных формах, является наиболее частым среди евреев сегодня. Но как нам объяснить столь же чистые еврейские имена по происхождению, такие как Дэвис, Харрис, Филлипс и Харт? Как они могли забрести так далеко от своего первоначального этнического и религиозного значения, если бы брачные барьеры не были значительно снижены? Некоторые из них, безусловно, претендуют на ведущую позицию численно в наших христианских английских справочниках. У нас есть интересный случай неопределенного еврейского разграничения в наших портретах. Средний портрет на странице 341, безусловно, еврейского типа. Д-р Бертолон пишет мне, что все, кто видел его, немедленно утверждали, что это еврей. Тем не менее, человек был исповедующим мусульманином, фактически, даже несмотря на то, что его лицо было против него.

Не существует, как мы пытались доказать, единого единообразного типа головы, свойственного еврейскому народу, который можно было бы рассматривать в каком-либо смысле как расово наследственный. Верно ли это также для лица? Наше первое утверждение не встречает народного неодобрения, ибо большинство из нас никогда, возможно, не задумывалось об этой форме головы как о характерной. Но лицо, черты! Является ли это еще одним случаем, когда наука идет вразрез с народным убеждением?

Первая характеристика, которая бросается в глаза обывателю, заключается в том, что еврей, как правило, брюнет. Все научные наблюдатели подтверждают это впечатление, соглашаясь в том, что темные волосы и глаза этого народа действительно составляют отчетливую расовую черту. Около двух третей ветви ашкеназов в Галиции и России, где общее население относительно довольно светловолосое, относятся к типу брюнетов, что особенно заметно по более темному цвету волос. Например, Майер и Коперницкий [20] в Галиции обнаружили, что темные волосы встречаются примерно в два раза чаще, чем светлые. Элкинд [21] в Варшаве находит около трех пятых мужчин темными. В Боснии наблюдения Глюка над типом сефардов дали ему только двух светловолосых мужчин из пятидесяти пяти. В Германии и Австрии [22] эта тенденция к брюнетизму также сильно подчеркнута. Чистые типы брюнетов встречаются в два раза чаще в последней стране и в три раза чаще в Германии среди еврейских школьников, чем среди христианских. Факты также, по-видимому, подтверждают теорию, на которую мы уже ссылались, что восточные евреи обнаруживают несколько большую склонность к блондинизму, таким образом склоняясь к рыжеватости. В Германии также склонность к блондинизму становится заметно более частой в Эльзас-Лотарингии, бывшем центре тяжести нации, как показала карта в нашей предыдущей статье. Эта относительная светловолосость эльзасского еврея не нова, ибо в 1861 году происхождение этих самых блондинов было предметом споров. Брока считал их северного происхождения, в то время как Прюнер-Бей прослеживал их от светловолосого восточного источника. Английские евреи также кажутся немного светлее своих континентальных братьев, даже несмотря на их предположительно большую долю сефардов, которые считаются особенно темными. Что касается относительной рыжеватой светловолосости восточного еврея, ранние наблюдения д-ра Беддо и наблюдения Лангерганса (1873) относительно голубых глаз и рыжевато-коричневых волос друзов Ливана, по-видимому, не подтверждаются; или, как выразился Джекобс, «аргумент может быть отклонен с издержками». Безусловно, живущие семиты достаточно темны по типу, и свидетельства священных книг подтверждают ту же теорию исходного темного типа. Так, «черный» и «волосы» обычно являются синонимами в ранних семитских языках. В любом случае, каков бы ни был цвет в прошлом, мы видели, что наука подтверждает народное впечатление, что евреи как народ отчетливо относятся к типу брюнетов. Это составляет одну из главных черт, по которой они могут быть почти неизменно идентифицированы. Не без интереса заметить, что эта брюнетистость зачастую более акцентирована среди женщин, которые во всем мире являются постоянными хранителями примитивных физических характеристик народа. [23]

Во-вторых, что касается носа. Популярно считается, что горбатый или крючковатый нос составляет наиболее отличительную черту еврейского лица. Наблюдения среди евреев в их наиболее густонаселенных центрах, однако, не подтверждают эту теорию. Так, Майер и Коперницкий (1885) в своей обширной серии обнаружили только девять процентов крючковатого типа — не большую частоту, чем среди поляков; факт, который Вайссенберг подтверждает относительно относительной редкости выпуклого носа в профиль среди своих южнорусских евреев. Он соглашается, однако, что нос часто бывает большим, толстым и заметным. Вайсбах (1877) измерил черты лица девятнадцати евреев и обнаружил самые большие носы в длинной серии людей со всего земного шара; превзойденные по длине, фактически, только патагонцами. Крючковатый нос, действительно, иногда встречается часто вне еврейского народа. Олехнович обнаружил, например, что более трети носов дворянства в юго-восточной Польше относятся к этой крючковатой разновидности. Пробегая глазами по нашей тщательно подобранной серии портретов, выбранных для нас как типичные из четырех частей Европы — Алжира, России, Боснии и пределов Азии, — представляющих африканскую, балканскую спаньольскую и русскую ашкеназскую разновидности, визуальное впечатление также подтвердит наш вывод. Еврейский нос не так часто бывает действительно выпуклым в профиль. Тем не менее, должно быть признано, что он производит крючковатое впечатление. Это, по-видимому, связано с особым «подворачиванием крыльев», как выражается д-р Беддо. В этом заключается реальное отличительное качество, а не в какой-либо выпуклости контура. Фактически, это часто делает нос вогнутым в профиль, немедленно узнаваемым как еврейский. Джекобс [24] остроумно описал эту «ноздреватость», как он ее называет, с помощью следующих диаграмм: Напишите, говорит он, цифру 6 с длинным хвостом (Рис. 1); теперь удалите изгиб завитка, и большая часть еврейскости исчезает; и она исчезает полностью, когда мы рисуем нижнее продолжение горизонтально, как на Рис. 3. Узрите трансформацию! Еврей стал римлянином вне всякого сомнения. Что мы доказали, таким образом? Что в реальности существует такой феномен, как еврейский нос, даже если он устроен иначе, чем мы предполагали вначале. Минутное изучение нашей серии портретов убедит скептика, что эта черта, наряду с преобладающими темными волосами и глазами и смуглой кожей, является наиболее отличительной среди избранного народа.

Figs. 1, 2, and 3.

Другая характеристика еврейской физиономии — глаза. Брови, кажущиеся густыми из-за своей темноты, по-видимому, находятся ближе друг к другу, чем обычно, плавно переходя в линии носа. Веки довольно полные, глаза большие, темные и блестящие. Часто создается общее впечатление тяжести. В благоприятных случаях это придает лицу мечтательное, меланхоличное или задумчивое выражение; в других оно вырождается в мигающий, сонный тип; или, опять же, с полузакрытыми глазами, это может наводить на мысль о подавленной хитрости. Конкретное прилагательное, которое следует применить к этому выражению, сильно варьируется в зависимости от личного уравнения наблюдателя. Довольно устойчивой также является полнота губ, часто доходящая у нижней почти до надутости. Подбородок во многих случаях, безусловно, довольно заостренный и скошенный, вопреки Джекобсу. Особенность моего собственного наблюдения, возможно, не полностью оправданная, — это особое разделение зубов, которые, кажется, стоят далеко друг от друга. Но довольно спекуляций. Входя в большие детали, резкие противоречия разных наблюдателей показывают, что они тщетно обобщают на основе слишком узкой базы наблюдений. Даже воображаемые различия в чертах лица между двумя великими ветвями еврейского народа кажутся нам сомнительными. Наши портреты этого не подтверждают. Кажется скорее, что два описания типов ашкеназов и сефардов, которые мы процитировали, обозначают скорее различие между лицами представителей высших и низших классов. Достаточно для нас знать, что есть нечто еврейское в этих лицах, что мы мгновенно обнаруживаем. Мы узнаем это в «Эрмитаже» Рембрандта или в «Христе перед Пилатом» Мункачи. Не неизменны эти черты. Даже для самого еврея они не всегда являются верным критерием. Вайссенберг приводит интересный пример этого. [25] Своему другу, еврею в Елизаветграде, он представил двести пятьдесят фотографий русских евреев и христиан в недифференцированном костюме. Семьдесят процентов евреев были выбраны правильно, в то время как только десять процентов русских были ошибочно классифицированы как евреи. Какое имеет значение, является ли эта характеристика полностью чертовой или частично вопросом выражения? Первое было бы вопросом прямой наследственности, вторая гипотеза больше относится к природе характеристики, приобретенной из социальной среды. Кто-то — Джекобс, я думаю — говорит об этом как о «выражении гетто». Оно, безусловно, появляется в замечательной серии составных еврейских портретов, опубликованных в его монографии. Не было бы удивительно обнаружить, что это правда. Продолжительные лишения, преследования, отчаянная борьба против неумолимой человеческой среды, а также естественной, не могли не оставить свои линии на лице. Впечатление о безрадостном прошлом глубоко заложено в пропорциях тела, как мы видели. Почему бы не на лице тоже?

Теперь мы готовы, в заключение, рассмотреть то, что является, возможно, наиболее интересной фазой нашего обсуждения. Это, безусловно, если правда, имеет глубокое социологическое значение. Мы на этих страницах подробно говорили о форме головы — первичном индексе расы; мы показали, что в этом отношении есть евреи и евреи. И все же, кто был настоящим евреем, решать было не нам, ибо девяносто девять из ста были широкоголовыми, в то время как семит на Востоке все еще, как всегда, длинноголовый представитель африкоидных рас. Это обескуражило наши надежды доказать существование еврейского цефалического типа как результата чистоты происхождения. Действительно, можно с уверенностью утверждать, что евреи по наследственному происхождению с ранних времен не чище, чем большинство их европейских соседей. Затем мы обнаружили свидетельства того, что в этой форме головы евреи часто были тесно связаны с народами, среди которых они жили. В длинноголовой Африке они были долихоцефальны. В брахицефальном Пьемонте, хотя предположительно сефардского происхождения, они были очень похожи на итальянцев Турина. И по всей славянской Европе не существовало различия в форме головы между евреем и христианином. На Кавказе также они тесно приближаются к черепным характеристикам своих соседей. Гипнотическое внушение не требовалось, чтобы найти связь здесь, особенно потому, что вся история подтверждала нас в нашем предположении о большой степени смешения языческой крови. Вслед за этим опровержением чистоты типа по происхождению пришло свидетельство отчетливого единообразия лицевого типа. Даже такой беспристрастный наблюдатель, как Вайссенберг — безусловно, не предубежденный в пользу цефалической неизменности, — признает это чертовое единство.

Как же нам разрешить эту загадку этнической чистоты и, вместе с тем, нечистоты типа? Именно в этом очевидном противоречии кроется зерно утешения для нашей социологической гипотезы. Еврей радикально смешан в линии расового происхождения; с другой стороны, он является законным наследником всего иудаизма в силу выбора. Для нас это случай чисто искусственного отбора, действующего, как всегда, только в отношении тех физических черт, которые воздействуют на органы чувств. Это в точности аналогично нашему примеру с басками во Франции и Испании. То, что мы сказали о них, с равной силой применимо и здесь. И евреи, и баски в высокой степени обладали «сознанием рода»; они остро ощущали свою социальную индивидуальность. Баски были обязаны своим сознанием прежде всего географической изоляции и особому языку; сознание евреев проистекало из обстоятельств социальной изоляции, зависящей от религиозных предписаний. В этой связи нам приходит на ум еще один показательный пример. Шантр в недавней примечательной работе продемонстрировал поразительное единообразие физического типа среди армян. Они настолько своеобразны по форме головы, что мы в Америке сразу узнаем их по укороченным и конусообразным черепам, почти лишенным затылка. Они тоже, подобно евреям, долгое время были социально изолированы в своей религии. Таким образом, во всех этих случаях — у басков, армян и евреев — мы имеем дело с мощной селективной силой. Насколько это было в их власти, индивидуальность всех этих народов поощрялась и увековечивалась как одно из их самых дорогих достояний. Это затрагивало каждую деталь их жизни. Почему бы этому не отразиться также на их идеале физической красоты? И почему бы этому не повлиять на их сексуальные предпочтения, а также не определить их выбор в браке? Таким образом, результаты этого процесса усиливались благодаря наследственности. Но все это, следует особо отметить, достигалось лишь в той мере, в какой физические черты сознательно или бессознательно запечатлевались в них фактами наблюдения. Здесь сразу возникает различие между искусственным отбором в вопросе формы головы и отбором, касающимся черт лица. Одно является неосознанным достоянием индивидуальности, другое — предметом всеобщего внимания и, возможно, обсуждения. Кто из евреев или христиан, пока не стал антропологом, когда-либо задумывался о форме своей головы, не говоря уже о прибавлении нескольких локтей к своему росту? Кто, с другой стороны, не приобрел рано отчетливое представление о еврейском лице и отчетливо еврейском типе? Мог ли такой мощный факт хоть на мгновение ускользнуть от наблюдения?

Мы укрепляемся в нашей вере в силу искусственного отбора, подобного тому, который мы описали, в деле увековечения или развития еврейского типа лица благодаря еще одному наблюдению. Женщины среди евреев, как отмечает Джекобс в подтверждение нашего собственного убеждения, гораздо более постоянно, чем мужчины, обнаруживают внешние характеристики, свойственные этому народу. Мы уже приводили свидетельство Вайссенберга о том, что брюнетистость в два раза чаще встречается среди русских евреек, чем среди мужчин. Конечно, это может быть вопросом анаболизма, чисто и просто. Возможно, это было бы компетентным объяснением данного явления для таких физиологов, как Геддес и Томсон. Для нас же эта другая причина может быть более непосредственно ответственной. Искусственный отбор в социальной группе, где активный выбор партнеров ложится на долю мужчин, по-видимому, имеет тенденцию к усилению типа у того более пассивного пола, на который непосредственно воздействует селективное влияние. Во всяком случае, наблюдения из широко разбросанных источников подтверждают закон, согласно которому лицевая индивидуальность народа чаще всего проявляется наиболее четко у женщин. Так, например, женщины среди азиатских племен восточной России более постоянно обнаруживают монгольский тип, чем мужчины. С другой стороны, Майноф, авторитетнейший источник, подтверждает ту же тенденцию среди народов финского происхождения. Сетти-Коммуни в северной Италии до сих пор сохраняют свой немецкий язык как свидетельство исторического тевтонского происхождения. По-видимому, они полностью утратили свою идентичность в отношении формы головы, но Ранке утверждает, что среди женщин немецкий тип лица постоянно проявляется вновь. Признаюсь, это не совсем легко понять, если только лангобарды, остатками которых предположительно являются эти колонии, не привезли своих местных женщин с собой через Альпы. Возможно, однако, что, не привезя своих женщин, они выработали новое тевтонское сходство из ничего. Лучший пример, чем этот, предлагается среди хамитских народов Африки к северу от Сахары. Эти народы, от Абиссинии до Марокко, на самом деле принадлежат к белым расам Европы. Почти у всех их племен негроидные черты гораздо более выражены у женщин, согласно Серджи. Нет необходимости приводить более конкретные свидетельства. Этот закон занимает уважаемое место среди антропологов. Тот факт, что евреи подтверждают его, по-видимому, укрепляет нашу гипотезу по всем пунктам.

Наш окончательный вывод таков: это парадоксально, но, как мы утверждаем, истинно. Евреи — это не раса, а всего лишь народ, в конце концов. В их лицах мы читаем подтверждение этого, в то время как в отношении других их черт мы убеждены, что та индивидуальность, которой они обладают — отнюдь не незначительная, — является продуктом их собственного созидания из поколения в поколение, а не результатом беспрецедентной чистоты физического происхождения.

ПРАВДИВЫЕ ИСТОРИИ О ПТИЦАХ И ЗВЕРЯХ.

ДЭВИД СТАРР ДЖОРДАН.

I. — СЕНЬОР АЛЬКАТРАС.

Когда он родился, он был просто птицей, причем очень уродливой. Ибо у него были большие ластообразные лапы, все пальцы которых были повернуты вперед и соединены одной широкой перепонкой, а крылья были толстыми и неуклюжими, и под его длинным клювом был большой красный мешок, который он мог наполнять рыбой, и когда он был полон, он едва мог ходить или летать, настолько велик был этот мешок и настолько велик был его аппетит.

Но он держал мешок хорошо наполненным и каждый день опорожнял его в свой желудок, и поэтому вскоре вырос в большую птицу, размером с индейку, хотя и не такую жирную, и с каждым днем становился все уродливее.

Но однажды утром, когда он гулял по песчаной отмели Астильеро в Масатлане, Мексика, где он жил, он увидел большую рыбу, которую оставил отступающий прилив в маленькой лужице воды. Это была синяя рыба с большой костистой головой, без чешуи и с гладкой, скользкой кожей. Он не знал, что это багре, но подумал, что вся рыба годится в пищу, поэтому открыл рот и проглотил рыбу хвостом вперед в свой мешок. Какое-то время все шло хорошо, но когда рыба очнулась и поняла, что ее проглатывают, она выпрямила оба своих плавника, и вот он попался. Ибо багре — это разновидность сома, и каждый плавник — это длинная, жесткая, острая кость, или шип, с зазубренным краем по всей длине. И все, что нужно сделать багре, — это просто выпрямить этот плавник и повернуть его в плече, и тогда он зафиксируется, и ни одно животное не сможет согнуть или сломать его. И он пронзил кожу мешка птицы, и птица не могла ни проглотить его, ни вытолкнуть обратно, а багре держался крепко, ибо знал, что если он хоть раз отпустит, его проглотят, и это будет его конец.

Поэтому птица пыталась сделать все, что могла придумать, а рыба держалась, и они продолжали это весь день. Днем на песок вышел маленький мальчик. Его звали Иносенте, и он был сыном Игнасио, рыбака из Масатлана. Иносенте взял мангровую дубинку, подбежал к бьющейся птице и ударил ее дубинкой по крылу. Удар сломал крыло, и птица легла умирать, ибо со сломанным крылом и рыбой, которая не шла ни вверх, ни вниз, надежды для него не было.

Когда Иносенте увидел, что это за рыба, он сразу понял, что делать. Он засунул руку в мешок птицы и ухватился за шипы рыбы. Он повернул каждый из них так, чтобы он развернулся в своем гнезде, верхней частью к голове рыбы, и тогда они перестали быть жесткими, а легли плашмя вдоль бока рыбы, как им и положено лежать. Тогда рыба поняла, что нашла хозяина, и лежала совершенно неподвижно. Птица сделала большой глоток, и багре выскочил на песок, а когда пришел прилив, он уплыл и постарался больше никогда не попадаться туда, где птица могла бы его схватить. И птица со сломанным крылом тоже кое-что узнала о рыбах. Но он не мог улететь, поэтому стал ждать, что будет делать мальчик.

Мальчик взял птицу в свою лодку и принес домой. Старый Игнасио наложил шину на его крыло и смазал его мазью, и со временем оно зажило. Но кость срослась криво, и птица не могла летать очень хорошо. Поэтому мальчики назвали птицу Сеньор Алькатрас, что по-испански означает Мистер Пеликан, и Сеньор Алькатрас, все мальчики, собаки и козлята стали хорошими друзьями и вместе бегали по улицам. И когда мальчики кричали, а собаки лаяли, все, что мог делать Сеньор Алькатрас, — это каркать, шипеть и открывать свой большой рот, показывая внутренность своего красного рыбьего мешка.

А когда мальчики шли рыбачить на пристань, Алькатрас тоже отправлялся с ними и складывал рыбу в свой мешок так быстро, как мальчики успевали ее ловить. Но если они ловили рыбу багре, он поворачивал голову в другую сторону и убегал домой так быстро, как только могли нести его ластообразные лапы.

А когда мужчины вытягивали сеть на берег, Алькатрас плескался внутри сети, ловя все, что мог, и получая массу удовольствия на свой неуклюжий пеликаний манер. Затем он бегал по улице с мальчиками, каркая и хлопая крыльями, думая, что он такой же, как они. И если вы когда-нибудь поедете в Масатлан, спросите доктора Роджерса, и он покажет вам дорогу к хижине Игнасио на улице, которую называют Либертад. И там, во дворе, в общей суматохе собак, козлят и маленьких индейских мальчиков, вы увидите Сеньора Алькатраса, резвящегося и ссорящегося, как лучший из них. И вы узнаете его по сломанному крылу и красному мешку под горлом. Но если вы скажете ему «Багре», он побежит под порог и спрячет лицо, пока вы не уйдете.

II. — МАЛЕНЬКИЙ ГОЛУБОЙ ЛИС.

Однажды жил-был маленький голубой лис, и звали его Эйчкао, и он был вором. Поэтому он построил свой дом глубоко среди скал под мхом на Туманном острове, и его маленькие лисята обычно оставались внизу среди скал. Там они булькали, булькали, булькали, всякий раз, когда слышали, как кто-то ходит у них над головой. Эйчкао и его лисица-жена обычно бегали по скалам, чтобы найти что-нибудь поесть, и всякий раз, когда Эйчкао видел, что кто-то приближается, он издавал «клин-н-н-г, клинг-г-г», и его голос был высоким и резким, точно как голос циркулярной пилы.

Однажды он вышел на скалы над водой и начал разговаривать с черным морским попугаем, которого зовут Эпатка, который сидит прямо на своем небрежно построенном гнезде с одним яйцом в нем и носит большой клюв, сделанный из красного сургуча. У него за каждым ухом воткнуто длинное белое гусиное перо, а на лице — белая маска, так что никто не может знать, какое у него лицо, и все, что можно увидеть за маской, — это пара маленьких глупых мерцающих белых стеклянных глаз. О чем они говорили друг с другом, я не знаю, но говорили они недолго, ибо через несколько минут, когда я вернулся к его дому среди скал, Эйчкао исчез, а на берегу лежал клюв из красного сургуча, белая маска и два маленьких белых гусиных пера. Там было несколько костей, когтей и немного перьев, но они, казалось, не принадлежали ничему конкретному, а маленькие лисята в скалах продолжали булькать, булькать, булькать.

Однажды я лег на мох у старой лисьей тропы на Туманном острове, и Эйчкао увидел меня там и подумал, что я какой-то новый вид моржа, который может быть съедобным и прокормит всех маленьких лисят в течение месяца. Поэтому он побежал вокруг меня по кругу, а затем побежал вокруг снова, потом снова и снова, всегда делая круг все меньше, пока, наконец, круг не стал настолько узким, что я мог дотянуться до него рукой. Пока он бегал кругами, он все время смотрел на меня своим холодным, серым, эгоистичным глазом, и ни у одного из зверей нет такого жестоко-холодного глаза, как у него. Когда он подумал, что достаточно близко, он щелкнул челюстями и попытался откусить кусочек, чтобы отнести домой маленьким лисятам; но все, что я предложил ему, был кусок резинового сапога. И когда я обернулся, чтобы посмотреть на него, он убегал так быстро, как только мог, крича «клин-н-г-г, клин-н-г, клин-н-г», как испуганная циркулярная пила, все время, пока не скрылся из виду. И я думаю, что он бежит до сих пор, в то время как маленькие лисята все еще булькают, булькают под скалами.

III. — КАК РЫЖИЙ ЛИС ХОДИЛ НА ОХОТУ.

(С благодарностью мистеру А. К. Бассетту из Менло-Парка, Калифорния.)

Однажды жил-был большой высокий кролик, из тех, кого шахтеры называют «узкоколейным мулом»; но он вовсе не был мулом, и его настоящее имя было «Джек-кролик». Его домом была Монтана, и он жил у реки, которую называют Силвер-Боу. Он мог бегать быстрее любого другого зверя и носился «ликети-клип, ликети-клип», прыгая через верхушки полыни, ибо у него не было собственного хвоста, чтобы его носить.

И был еще рыжий лис, который тоже жил на Силвер-Боу, и он ходил на охоту, потому что хотел кролика на обед. Но хотя он мог бегать очень быстро, он не мог прыгать через верхушки полыни, ибо его собственный хвост, который он всегда носил с собой, потому что так гордился им, цеплялся за колючки других видов кустарника и поэтому сдерживал его.

Поэтому он послал за своим кузеном, койотом, чтобы тот пришел и помог ему. Койот жил в сельской местности у горы Эмигрант. Он совсем не был гордым, ибо у него был не очень большой хвост, и никто не льстил ему за его красоту. Но, несмотря на это, койот мог бегать очень быстро, так как в нем текла индейская кровь. Единственная проблема заключалась в том, что его задние ноги бежали быстрее передних. Поэтому ему приходилось останавливаться каждые несколько минут и бежать боком, чтобы распутаться и дать передним ногам шанс догнать.

Когда койот подошел, кролик прыгал через кусты, двигаясь по большому кругу, так что он всегда возвращался в одно и то же место, ибо таков обычай кроличьего народа. Поэтому лис затаился и спрятал свой хвост в полыни, а койот последовал за кроликом по кругу. И он просто не отставал от кролика всю дорогу, ибо кролик не был напуган и не бежал очень быстро. И когда они один раз обошли круг, кролик прошел мимо спрятавшегося лиса. Тогда лис встал и погнался за ним, и был всего в нескольких футах позади. А койот остановился и побежал боком некоторое время, чтобы распутаться, а затем лег в кустах и стал ждать, когда кролик вернется. Кролик очень испугался, когда увидел лиса близко позади себя, поэтому он побежал и прыгал очень быстро, а лис начал отставать, потому что ему приходилось нести свой длинный хвост. Но он продолжал погоню, и когда кролик обошел круг к тому месту, откуда начал, там его ждал койот. Кролику пришлось сделать большой прыжок, чтобы перепрыгнуть через голову койота. Затем они пошли по кругу снова, и койот всю дорогу держался близко позади, и кролик начал уставать. Когда задние ноги койота запутались, лис отдохнул и принял погоню на себя; и так они продолжали, каждый по очереди, кроме кролика, которому приходилось держать свою очередь все время.

Когда гонка закончилась, никого не было рядом, чтобы увидеть, как они разделили то, что поймали. Но я видел койота на следующий день, и он выглядел таким очень пустым, что я думаю, что рыжий лис, должно быть, забрал все кроличье мясо себе. Скорее всего, он оставил своему кузену только уши в качестве его доли, да кроличью лапку, чтобы носить в кармане на удачу.

ЛЕДНИКОВАЯ ГЕОЛОГИЯ В АМЕРИКЕ.

Проф. ДЭНИЕЛ С. МАРТИН.

Под этим заголовком вице-президент Секции E (Геология) Американской ассоциации — проф. Герман Л. Фэрчайлд из Рочестерского университета, штат Нью-Йорк — представил восхитительное резюме всей истории, прогресса и масштабов изучения ледниковых явлений в Северной Америке в качестве вступительной речи перед секцией на недавнем собрании в Бостоне. Помимо интереса к самому предмету, эта речь была образцом того, какими должны быть подобные выступления. Будучи строго научной, без малейшей попытки риторического эффекта, она в то же время была настолько ясной, хорошо организованной и простой по языку, что любой интеллигентный слушатель мог насладиться ею, понять ее и вынести отчетливое впечатление о постепенном развитии и современном состоянии этого великого отдела геологических исследований. Выбор темы профессором Фэрчайлдом был также удачен в своем соответствии случаю, поскольку охватывал почти ровно полвека жизни ассоциации, хотя и уходил на несколько лет дальше, в период более раннего общества, которое развилось в ассоциацию в 1848 году.

Огромная совокупность явлений, охватываемых термином «дрифт», а также сглаженные и исцарапанные поверхности скал и т. д., отнюдь не оставались незамеченными ранними исследователями американской геологии, но они приписывались насильственному и широко распространенному действию воды и в целом назывались «дилювиальными» образованиями. Когда действие льда начало признаваться, оно рассматривалось как действие плавающих и садящихся на мель айсбергов; и этот взгляд долгое время соперничал с теорией ледникового действия, даже когда последняя была принята и поддержана выдающимися исследователями предмета.

Первое упоминание о дрейфующем льде как агенте транспортировки валунов и т. д., по-видимому, было сделано еще в 1825 году Питером Добсоном из Коннектикута в письме к проф. Бенджамину Силлиману из Йельского колледжа. Сэр Родерик Мурчисон, ставший великим поборником этого взгляда, приписывает письму мистера Добсона первое указание на него. Двенадцать лет спустя, в 1837 году, Т. А. Конрад сделал самое раннее упоминание о наземном льде как причине наших явлений дрифта; он делает это в очень поразительных словах, если читать их в свете исследований и определений более поздних лет, хотя, конечно, несовершенно и расплывчато.

Тем временем, однако, Агассис и другие работали среди ледников Альп, и их взгляды на великий период прежнего расширения в Европе и на Британских островах находили некоторое признание за рубежом. В этой стране проф. Эдвард Хичкок в своем обращении в качестве уходящего президента Ассоциации американских геологов в 1841 году дал широкий и тщательный обзор явлений дрифта в восточной части Северной Америки и с большим интересом сослался на работы Агассиса, Бакленда и Лайеля как на давшие ему «новое геологическое чувство» при наблюдении этих явлений, и сказал с пророческой дальновидностью: «Отныне ледниковое действие должно составлять важную главу в геологии».

Но время не созрело для понимания и принятия ледниковой теории в том виде, в каком ее узнало более позднее поколение. Исследования Агассиса и его коллег проводились среди ледников на горных склонах, и поэтому, хотя многие явления дрифта были поразительно объяснены, другие — нет и не могли быть. Так случилось, что, хотя профессор Хичкок и другие в этой стране были сильно впечатлены, они не были удовлетворены и годами занимали неопределенную позицию. Ледниковые признаки соответствовали теории в одних аспектах, но не в других; штрихи и борозды, вместо того чтобы следовать за долинами, имели общее направление к югу, а валуны переносились через большие впадины и откладывались на высотах. Как могли эти условия быть обусловлены ледниками? Мог ли лед течь в гору или перемещаться на большие расстояния по ровным участкам? Эти и другие явления, такие как своеобразное распределение материала дрифта в «друмлиновых» грядах и тому подобное, не имели объяснения. Поэтому, несмотря на вышеприведенные высказывания президента Хичкока и его аналогичное «Послесловие» по вопросу дрифта и морен, приложенное в том же году к его тому по «Геологии Массачусетса», мы находим его в 1843 году, когда он снова обращался к Ассоциации геологов, принимающим измененный тон, останавливающимся на этих пунктах трудности и ищущим компромиссный взгляд, который он назвал «гляциально-водным». Великое влияние Мурчисона и Лайеля также было брошено на чашу весов в пользу теории айсбергов, и этот факт, несомненно, имел много общего с медленным развитием истинных концепций. Лайель посетил Америку в 1842 году и присутствовал на собрании американских геологов, отстаивая доктрину плавающего льда, к которой уже склонялось большинство наших наблюдателей; и поэтому взглядам Агассиса и ледниковой школы пришлось ждать десятилетие, прежде чем они нашли общее признание или даже аудиторию.

Это, как мы можем заметить мимоходом, лишь один яркий пример из многих в истории науки, когда личное влияние выдающихся лидеров препятствовало и замедляло продвижение истинного знания. Все признание кембрийской системы как досилурийской и отличной от нее подавлялось и предотвращалось в течение многих лет интенсивной оппозицией Мурчисона взглядам Седжвика. Подобные факты можно было бы привести и в этой стране, если бы мы хотели упоминать имена. Наука не может претендовать, как иногда утверждается, на то, что она обладает или дает какое-либо полное освобождение от влияния авторитета и дарует полную независимость от тенденции «клясться словами мастера».

Из геологов Нью-Йорка только Вануксем в своей «Геологии Третьего округа» (1842) склонялся к ледниковой теории; остальные — Эммонс, Мазер и Холл — отстаивали плавающий лед, причем последний приводил в качестве главного возражения отсутствие каких-либо великих северных нагорий, с которых ледники могли бы распространяться на юг. Проф. Генри Д. Роджерс отстаивал взгляд Де ла Беша о великих катастрофических волнах или потоках воды и льда, вызванных внезапными поднятиями дна околополярного океана и проносящихся на юг с огромной силой над средними широтами. Эти взгляды были представлены им в 1844 году на Вашингтонском собрании геологов и являются для нас любопытнейшей иллюстрацией старой «катастрофической» фазы геологических концепций.

Два года спустя Агассис приехал в Америку и сразу же принялся изучать ледяные свидетельства здесь, сначала в Белых горах, а затем вокруг Великих озер. На первом собрании Американской ассоциации в 1848 году он представил свои взгляды на идентичность наших явлений с теми, что изучались им самим, Дезором и Гюйо за рубежом. Его взгляды, однако, не были встречены очень тепло, и он не пытался представить их публично снова в течение нескольких лет, обратив свое внимание больше на область зоологии. В 1850 году в работе об озере Верхнее он довольно резко ссылается на предрассудки, которые, по-видимому, преобладали в отношении этого предмета.

С этого времени, однако, водные теории стали представляться менее решительно; и приходило новое поколение геологов, в значительной степени под руководством Гюйо и Агассиса, и более открытое к их наблюдаемым результатам. К. Б. Адамс в 1850 году представил взгляд, близкий к тому, который принял Дана несколько лет спустя, о поднятии высоких северных широт, приводящем к движущемуся на юг ледниковому щиту, и последующем опускании, связанном с его отступлением, чтобы объяснить стратифицированные отложения. Профессор Дана принял эту доктрину в своем президентском обращении перед ассоциацией в 1855 году, добавив «Террасовый период» частичного повторного поднятия. С этого времени он стал лидером американских гляциалистов, и его великое «Руководство», изданное в 1862 году, распространило эти взгляды во все колледжи страны.

В 1857 году проф. Эдвард Хичкок опубликовал важный трактат по геологии поверхности, в частности долины Коннектикута, в «Смитсоновских вкладах в знания». В этой статье он отметил различие, столь важное и теперь столь знакомое, между местными штрихами и теми, что имеют общее южное направление «дрифта». Два года спустя его сын, проф. Ч. Г. Хичкок, широко распространил это различие по всей Новой Англии. В 1863 году отчет о ходе Геологической службы Канады дал расширенный обзор геологии поверхности, сделанный проф. Робертом Беллом, в котором он полностью принял ледниковую теорию. Тем временем также профессор Рэмзи в Англии отказался от доктрины айсбергов в пользу ледников.

В 1866 и 1867 годах появились важные статьи Чарльза Уиттлси и одна Эдварда Хангерфорда; последняя, прочитанная перед ассоциацией, приняла общие взгляды Агассиса с некоторыми важными ограничениями, ныне общепринятыми. В том же году пересмотренное издание «Руководства» Даны дало еще более полное изложение и более широкое распространение общепринятым взглядам, существующим сегодня. Профессор Фэрчайлд суммирует этот исторический очерк как состоящий из четырех периодов, а именно: до 1841 года — бесспорное господство дилювиальных гипотез; 1841–1848 годы — предложение и обсуждение ледниковых гипотез; 1849–1866 годы — постепенное принятие последнего взгляда; с 1867 года — развитие ледниковой геологии.

Профессор Фэрчайлд суммирует этот исторический очерк как состоящий из четырех периодов, а именно: до 1841 года — бесспорное господство дилювиальных гипотез; 1841–1848 годы — предложение и обсуждение ледниковых гипотез; 1849–1866 годы — постепенное принятие последнего взгляда; с 1867 года — развитие ледниковой геологии.

С этого момента обращение было посвящено рассмотрению различных аспектов предмета, изученных и разработанных за последние двадцать лет многочисленными наблюдателями. Они сгруппированы под четырьмя основными заголовками, каждый с различными подразделениями, а именно: (1) ледяной щит, в отношении его площади, толщины, центров дисперсии, миграции центров и т. д.; (2) ледниковый период, в отношении его причины, делений, продолжительности, расстояния во времени; (3) интерпретация особых явлений, таких как морены, друмлины, эскеры, «котлы» и тому подобное, долинный дрифт, террасы, лесс и т. д.; и (4) существующие ледники, обнаруженные на наших высоких горах далекого Запада и изученные в более тесной связи с древними явлениями в великой ледяной шапке Гренландии и огромным развитием ледников на Аляске.

Невозможно вдаваться в подробный обзор многочисленных интересных моментов, охваченных в этой дискуссии. Достаточно сказать, что тот, кто слышал или читает ее, находит удивительно ясный и сжатый отчет обо всех проблемах и явлениях, с которыми сталкивались и сталкиваются сейчас при изучении ледниковой геологии на этом континенте, и об их постепенной интерпретации и решении совместными трудами многих исследователей. Прогресс знаний в этой широкой области, продвигающийся шаг за шагом среди противоречивых взглядов и запутанных условий, прекрасно показан и оставляет очень яркое впечатление в уме о трудностях и успехах научных исследований. Профессор Фэрчайлд также не склонен претендовать на слишком многое или утверждать слишком решительно. Он признает, что, несмотря на все, что было встречено и освоено, все еще остаются нерешенные вопросы и лавры, которые предстоит завоевать другим.

Среди выявленных фактов можно кратко упомянуть несколько. Ранний отказ от первоначального взгляда Агассиса на обширное расширение полярных снежных шапок и признание отдельных центров континентального оледенения, теперь четко определенных как три — западный, центральный и восточный, причем первый является самым ранним, а остальные следуют в последовательности; признание западными геологами двойственного характера ледниковой эпохи, как это также определено в западной Европе, но менее заметно прослеживаемо в наших восточных штатах, хотя теперь общепризнано; в тесной связи с этим определение линии великой конечной морены, прослеженной последовательными наблюдателями от атлантического побережья до Миннесоты, и последующее признание более старой, эродированной и фрагментарной моренной «бахромы», отмечающей линию более раннего ледяного щита, несколько дальше позднего. Что касается фактического расстояния последнего ледникового отступления, выраженного в годах, профессор Фэрчайлд и осторожен, и откровенен. Он отмечает общий консенсус недавних наблюдателей в пользу гораздо более короткого периода, чем предполагалось ранее, — от пяти до десяти или, возможно, пятнадцати тысяч лет. В то же время существует много элементов неопределенности, и проблема отнюдь не решена. Ниагарское ущелье, так долго рассматривавшееся как возможный хронометр, становится все более сложным по мере его дальнейшего изучения; скорость эрозии, очевидно, сильно варьировалась в зависимости от объема воды, переносимой рекой; а это, в свою очередь, варьировалось с изменениями уровня и, следовательно, путей дренажа в бассейне Великих озер. Были времена, когда только воды Эри текли через Ниагарский сток, дренаж верхних озер проходил на восток независимо, пока постепенный северный подъем земли, который, как доказано, все еще продолжается, не повернул весь дренаж в нынешний путь Сент-Клэр из озера Гурон в озеро Эри и, таким образом, через Ниагару.

Этот момент заставляет нас на мгновение отвлечься от рассматриваемого обращения, чтобы упомянуть очень интересный отдел исследований, который сейчас приобретает известность, а именно: восстановление доледниковой географии и гидрографии, а также генезис наших существующих речных и озерных систем по всей северной части страны. Дискуссии и результаты в отношении Ниагары и Великих озер несколько знакомы, но работа по рекам и меньшим озерам не так широко известна. Сам профессор Фэрчайлд сделал много в отношении «центральных озер» штата Нью-Йорк; и одна очень интересная статья такого рода о «Развитии реки Огайо» была прочитана перед секцией проф. Уильямом Г. Лайтом из Гранвилла, Огайо, помимо многих статей других авторов на схожие темы.

Работа, проделанная за несколько лет над ледниками Арктической Америки, оказалась особенно плодотворной в результатах. Здесь, опять же, весь предмет рассматривается исторически, и имя и работа каждого наблюдателя беспристрастно отмечены. Большая часть трудностей, с которыми столкнулась ледниковая теория, возникла, как мы видели, из того факта, что изучались только горные ледники, поэтому многие явления, вызванные континентальным льдом, не могли быть объяснены. Профессор Фэрчайлд говорит об этом аспекте: «Больше было узнано о структуре, поведении и работе наших древних ледяных щитов благодаря изучению ледников Аляски за последние десять лет, и особенно благодаря изучению ледяной шапки Гренландии за последние четыре года, чем за все изучение альпийских ледников за семьдесят лет с тех пор, как за ними наблюдают». Среди тех, кто работал в этой области, выделяются имена профессоров Чемберлена и Солсбери в Гренландии, профессоров Х. Ф. Рида и И. К. Рассела на Аляске; другими важными участниками являются проф. У. П. Блейк, пионер-геолог на Аляске, 1867 год; Далл и Бейкер, которые открыли и назвали ледник Маласпина в 1874 году; и Джон Мьюр, 1878 год, в честь которого был назван ледник Мьюра; Райт, Болдуин, Шватка, Либби и другие, а также Бартон и Тарр в Гренландии.

Профессор Рассел в 1891 году распознал и назвал тип ледника, который был ранее неизвестен. В своих исследованиях на Маласпине он обнаружил условие, которое не встречается, насколько пока наблюдалось, нигде, кроме северо-западного побережья Америки; это когда ряд горных ледников выходит на низкую, плоскую прибрежную равнину и объединяется, образуя большой, медленно движущийся ледяной щит. Это конкретное развитие он назвал Пьемонтским типом.

Завершая свое обращение, профессор Фэрчайлд замечает, что слово «теория» применительно к ледниковому происхождению дрифта и его явлений может и должно быть теперь отброшено. Предмет вышел за рамки стадии теории и так же хорошо понят и так же ясно установлен, как вулканическое происхождение конуса Везувия или осадочное происхождение стратифицированных пород.

В центре искусственных платформ или курганов-платформ, характерных для многих древних перуанских городов, мистер Банделье наблюдал черты, которые принудительно напоминают обычай индейцев Нью-Мексико давать каждому неодушевленному предмету свое сердце. В некоторых случаях, говорит мистер Ф. У. Ходж в своей статье, круглые колонны образовывали своего рода внутреннюю нишу; в других — небольшая камера содержала урны или сосуды с кукурузной мукой. Замечательная и очень значительная черта была замечена исследователем в частично разрушенном кургане в Чанчане. Ядро этой структуры при вскрытии показало два хорошо сохранившихся алтаря из адоба. В таких внутренних помещениях почти неизменно находят фигурки из металла, глины или дерева; и материально ценные находки, сделанные в перуанских руинах в более ранние времена, происходили из «сердца» того или иного из описанных искусственных возвышений.

СОВРЕМЕННЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЙ.

Георг Гераланд.

Исследование землетрясений, сейсмология, стало в наши дни самостоятельным предметом научного интереса. В странах, где землетрясения часты, как в Италии и Японии, сейсмические наблюдения были официально систематизированы по всей стране, с центральными и филиальными станциями, на которых работа никогда не прекращается. Сеть сейсмических наблюдений всех наций все теснее сплетается по всей земле, и ежегодно и ежемесячно проводятся сопоставления наблюдений даже самых незначительных толчков. Сейсмическая литература, следовательно, почти неисчерпаема, а теория и практика находятся в постоянном ходу; короче говоря, сейсмика выросла в отдельную отрасль науки и требует независимого рассмотрения, призывая энергию и труд многих исследователей. Что придает ей столь большое значение? Каково состояние наших нынешних знаний и их история? Что будет достигнуто в будущем благодаря конкуренции наций? Эти вопросы обладают высоким научным, а также культурно-историческим интересом. Мы здесь пытаемся ответить на них.

Первое по-настоящему научное описание землетрясения — Лиссабонского — с его далеко идущими сопутствующими явлениями, было работой величайшего современного мыслителя Канта, и не будет преувеличением сказать, что его статья открыла новую эпоху в познании землетрясений. За этим ужасным событием и крайним ужасом, который оно вызвало повсюду, последовало в 1783 году столь же чрезвычайно разрушительное землетрясение в Калабрии. Внимание людей было таким образом направлено на эту таинственную мощную деятельность земли и поддерживалось особенно живым в Италии, стране Европы, наиболее подверженной землетрясениям. Поэтому вновь зарождающаяся наука геология нашла в последней трети прошлого века в этих явлениях проблему выдающейся важности. Геологи были первыми, кто применил себя к сейсмическим исследованиям, так как наиболее широко распространенное объяснение явлений до сих пор является геологическим. Научный интерес вопроса преобладал над практическим. Более внимательное наблюдение было уделено землетрясениям, отчеты о них, разбросанные по древним хроникам, были сопоставлены, и уже очень многочисленные сейсмические заметки о великих проявлениях землетрясений — таких как заметки Хоффа, Перри, Малле, Фольгера, Фукса и т. д. — составили очень важный фактор в исследовании. Одним из самых ранних результатов исследования было показать, что непосредственно ощутимые землетрясения не ощутимы везде; что они наиболее распространены на великих складках земной коры на горных цепях, таких как Анды, Альпы и Гималаи; и что, далее, они связаны с берегами Тихого океана, Антильскими островами и Средиземноморьем, а также с местами, где очевидны великие разломы и различные нарушения; что они также «дома» в вулканах; и что они наиболее часты в северном полушарии и когда земля находится ближе всего к солнцу. Описания мощных толчков дают нам доказательство двойного движения земной коры — чередующейся вибрации вверх-вниз и часто очень заметного волнового движения. Разрушения, которые толчки и волны землетрясений наносят зданиям, и поразительно быстрое и широкое распространение дрожания по поверхности земли были очень усердно исследованы; и когда в 1856 году Неаполь и Калабрия были посещены великим землетрясением, английский исследователь Роберт Малле сделал его полное изучение и полагал, что, сравнивая направление трещин в стенах и зданиях, которые, как предполагалось, соответствовали направлению дрожания, он мог идентифицировать очаг толчков в недрах земли и ход волнового движения по ее поверхности — взгляд, который долго преобладал в сейсмологии. Еще более важной была работа геолога Карла фон Зебаха из Геттингена о великом землетрясении в центральной Германии, которое держало северную часть равнин верхнего Рейна, вокруг Майнца, Грос-Герау и Дармштадта, в беспокойстве в течение нескольких лет после 1869 года. Главным усилием фон Зебаха было получение как можно более точных данных о времени начала толчков из как можно большего числа мест, из которых он мог бы вывести место, где толчки начались и были самыми сильными, эпицентр, который лежал прямо над точкой в недрах земли, где возникло движение. Из них он также вывел серию местностей, где толчки были одновременными и равной интенсивности, которые могли быть соединены определенными почти круговыми линиями, называемыми гомосейстами. По мере того как расстояние этих линий от эпицентра увеличивается, колебания происходят позже и слабее, и таким образом могут быть предоставлены факты, из которых можно вычислить скорость распространения толчков. Наблюдения также важны, потому что фон Зебах предпринял через простой математический расчет определить из них положение сил подземной точки, где возникли колебания.

С этими исследованиями также происходил процесс уничтожения времени и пространства паром и применениями электричества. Под влиянием этого великого события условия исследования землетрясений были революционизированы. Стало возможным сравнительное изучение явлений, фундаментальное и существенное для науки сейсмологии, на основе материала, предоставленного со всех регионов земли. Сейсмическая служба была организована в Японии Дж. Милном из Англии; одна уже была организована в течение значительного времени в Италии, и результаты, полученные в двух столь широко разделенных местах наблюдения, соответствовали. Японские, индийские и американские землетрясения могли одновременно изучаться в Италии, России, Германии и Англии; и таким образом было получено новое, доселе неразвитое поле, масштаб которого уже вышел далеко за пределы его чисто геологического аспекта.

Это могло произойти только благодаря другому прогрессу, который был сделан в нашем веке, который впервые сделал возможной реальную сейсмологию, научное знание сейсмических условий земли, благодаря огромному развитию техники, посредством которой была установлена система инструментального наблюдения землетрясений. Только благодаря этому можно было использовать приобретения недавних времен. В то время как раньше наблюдения были макроскопическими и касались только землетрясений, которые можно было непосредственно почувствовать, теперь они охватывают по существу микроскопические дрожания земной коры, менее чем в тысячную долю миллиметра, которые полностью невосприимчивы для человеческих чувств; и мы можем читать их, увеличенными по нашему желанию, на наших фотографически регистрирующих сейсмометрах. У нас уже были инструменты, которые правильно указывали время начала и, возможно, направление толчка; но мы нуждались и изобрели новые инструменты — различные виды горизонтальных и вертикальных маятников — для наблюдения и представления всего хода движения. Вертикальные указывающие инструменты широко используются в Италии, а горизонтальные — почти исключительно в Англии, Японии и Германии. Горизонтальный маятник был изобретен в Германии в 1832 году Хенглером, адаптирован к научному использованию профессором Целльнером из Лейпцига и впоследствии применен в этой форме английскими, немецкими и другими наблюдателями. Самую полную форму и ту, которая лучше всего адаптирована к чрезвычайно тонким сейсмическим наблюдениям, придал ей покойный немецкий астроном и географ д-р Эрнст фон Ребер Пашниц из Мерзебурга. Претерпев несколько небольших изменений, зафиксированный в тройной комбинации, он служит нашим самым чувствительным и точным сейсмометром. Его движения и его очень точные временные отметки представлены фотографически. Коробка маятника имеет диаметр всего сорок сантиметров. Вследствие своей удобности и дешевизны, своего самодействия и своей пригодности к обслуживанию, он становится все более общепринятым в качестве международного инструмента.

Микросейсмическое исследование и его широкое распространение по земле подняли сейсмологию еще на одну ступень за последние двадцать лет, так что можно сказать, что по-настоящему точное сейсмическое исследование началось с него. Современная сейсмология подтвердила многие из старых результатов, такие как локализация землетрясений на берегах Тихого океана, Средиземноморья и в горных цепях земли, а также важность гомосейст и эпицентра. С другой стороны, она значительно изменила прежние оценки скорости распространения толчков. Она посеяла много сомнений в спекуляциях относительно сезонов, в которые землетрясения более или менее часты; и она продемонстрировала неадекватность прежних методов определения центрального очага. Она, кроме того, принесла нам много нового. Во-первых, это важный факт, что земная кора никогда не находится в покое; что она претерпевает множество самых разнообразных движений, помимо движений землетрясения. Так, периодическое набухание, приливная волна, создается притяжением луны; и другие подъемы вызываются суточным и годовым ходом солнечного тепла. Но такие движения и другие подобные им не входят в рамки этой статьи.

Реальные землетрясения, или движения, которые возникают в недрах земли, также проявляются в самых разных формах. Во-первых, это непосредственно ощутимые толчки, от мощных, которые создают великие разрушения, до чисто местных, часто едва замеченных. О непосредственных действиях этих толчков микроскопические инструменты не научили нас ничему существенно новому. Но было выявлено очень много макроскопических движений, часто продолжающихся в течение нескольких часов, но которые не ощущаются; движений, которые во многих случаях оказались отдаленными эффектами других сильных землетрясений; эффектов, которые иногда распространяются по всей поверхности земли. Существует, кроме того, другая серия движений, лишь частично объясненных до сих пор, особого рода: во-первых, небольшие, быстро проходящие возмущения, которые появляются в фотографических репродукциях кривых как большие или меньшие узлы и которые рассматриваются с большой вероятностью как отдаленные эффекты незначительных сейсмических движений, скорее всего, невосприимчивых где-либо. Они не могут быть местными землетрясениями, ибо они дают совершенно другие кривые. Также появляются, с значительной регулярностью, в определенные сезоны года, очень медленные движения почвы, называемые пульсациями; и, наконец, множество вибраций, называемых треморами, которые принимают различные формы. Иногда они приходят как предвестники, сопровождения или последователи в тесной связи с теми великими возмущениями, которые возникают при отдаленных землетрясениях; иногда как толчки минимальной интенсивности в отдельных группах, которые еще не удалось объяснить; и в других случаях они прослеживаются до сотрясения почвы ветром. Едва ли нужно замечать, что сейсмический аппарат должен быть очень тщательно защищен от возмущения движениями торговли, повозок и т. д., чтобы проблема не была осложнена ими.

Теория природы толчков землетрясений, их передачи и их скорости была представлена в новом свете трудами Августа Смита из Штутгарта. Из некоторых расчетов их скорости, сделанных Г. фон Небером, установлено, что землетрясение 17 апреля 1889 года в Токио, Япония, было воспринято в Потсдаме, Пруссия, на расстоянии девяти тысяч километров, через тринадцать минут; землетрясение 27 октября 1894 года в Сантьяго, Чили, в Риме, на расстоянии одиннадцати тысяч пятисот километров, через семнадцать минут, и в Харькове, Россия, в двух тысячах километров от Рима, между одной и двумя минутами позже. Оно достигло Токио в то же время, после транзита в семнадцать тысяч четыреста километров.

Еще одной задачей современной сейсмологии является исследование землетрясений на море, или сейсмических движений дна океана, а также способов их распространения через толщу воды, чему посвящена прекрасная картографическая работа, опубликованная доктором К. Рудольфом из Страсбурга.

Вопрос о происхождении землетрясений неразрывно связан с этим внешним развитием сейсмологии. Примечательно и удивительно, что ответы на него, хотя и могут даваться с различных научных точек зрения, всегда сходятся в одном факте: землетрясения являются явлением планетарного масштаба. Некоторые исследователи пытаются объяснить их — за исключением тех, что происходят в вулканических регионах, — как часть грандиозных изменений в земной коре, которые происходили в течение последней геологической эпохи и, возможно, продолжаются до сих пор; другие видят их источник и причину в нестабильном состоянии недр Земли, скрытых под ее твердой раскаленной оболочкой. Первое объяснение, более старое и до сих пор преобладающее, называется тектонической теорией, поскольку оно основывается (если не учитывать вулканические землетрясения) на строении земной коры; второе, которое завоевывает признание и не требует отдельного объяснения для вулканических землетрясений, можно назвать, возродив выражение, использованное Л. Фр. Науманном из Лейпцига, плутонической теорией, так как она обращается к неизведанным глубинам Земли. Если сейсмические проявления зависят от деятельности всей Земли, то одного объяснительного принципа, как это всегда бывает с великими природными явлениями, недостаточно, и необходимо признать как тектонические, так и плутонические землетрясения, и наоборот.

Тектоническая теория имеет геологическое происхождение и по праву вытеснила более старую плутоническую теорию Гумбольдта, которая была лишь непроверенным предположением. В целом она была впервые разработана Отто Фольгером в 1858 году после того, как другими исследователями были выдвинуты различные схожие гипотезы. Его выводы были подтверждены независимыми исследованиями Рудольфа Хёрнеса, Эдуарда Зюсса и большинства немецких, французских и английских сейсмологов.

Их теория предполагает, что в земной коре существуют обширные пустоты, в которые происходят колоссальные обвалы материала, и что именно они являются причиной части землетрясений; что земная кора часто и разнообразно деформируется вследствие постоянного сжатия, зависящего от остывания земного шара. Она раскалывается на отдельные массивы, которые, в свою очередь, смещаются горизонтально или вертикально; поднимается и складывается в огромные горные хребты, своды которых, ломаясь, могут вновь подвергаться смещению. Таким образом, в Земле постоянно происходит непрерывное движение масс и складкообразование. Эдуард Зюсс, выдающийся австрийский геолог, фактически выделил особый тип землетрясений, соответствующий этому типу формирования гор. Поскольку вследствие этого состояния напряжение присутствует повсюду в земной коре, может случиться так, что оно будет снято отдаленным землетрясением, и тем самым будет вызвано другое землетрясение, которое можно назвать релейным или передаточным. Следовательно, у нас есть, помимо вулканических, обвальные, тектонические (в строгом смысле) и передаточные землетрясения. Источники сейсмической силы, согласно этой теории, кроются в несовершенстве земной коры, воздействии гравитации и потере Землей тепла.

И разве это предположение не очень вероятно? Разве мы не видим подобные процессы, происходящие по всей Земле в виде землетрясений, оползней, трещин, оседаний почвы и тому подобного? И если Альпы были подняты, а Рейнская равнина опустилась между Вогезами и Шварцвальдом, не могут ли происходить более мощные смещения, разломы и разрушения? Почему процессы, которые имели место в более ранние эпохи истории Земли и были столь мощными в недавнем третичном периоде, не могут продолжаться и сейчас? Все это кажется настолько правдоподобным, что, за немногими исключениями, теория была принята почти повсеместно.

Я вкратце упомяну здесь теорию Фальба, которая, принимая более ранние взгляды, приписывает землетрясения периодическим вздутиям огненно-жидких недр Земли, лишь потому, что она имела определенный резонанс у публики в связи с некоторыми совершенно ненаучными предсказаниями. Более заслуживает внимания теория Добре, покойного выдающегося мастера французской и особенно эльзасской геологии, который не приписывал схожие явления вулканических и невулканических землетрясений разным причинам, а утверждал, что все землетрясения вызываются перегретым паром, исходящим от поверхностных вод. Но эта теория не нуждается в опровержении. Однако существуют некоторые серьезные возражения против тектонической теории землетрясений, какой бы правдоподобной она ни казалась. Чтобы взвесить их должным образом, мы должны как можно кратко составить картину строения недр Земли.

Среднее расстояние от поверхности Земли до ее центра составляет шесть тысяч триста семьдесят километров. Температура Земли повышается с глубиной, по умеренной оценке, примерно на один градус Цельсия на каждые сорок метров. Следовательно, на глубине в тысячу километров мы имели бы температуру 25 000° C; даже если мы назовем ее всего 15 000°, мы должны были бы ожидать найти там только газы, причем в простом состоянии, ибо при такой жаре все сложные газы были бы диссоциированы. Зона текучести для всех горных пород находится на глубине около ста километров, где температура составляет 2 500° C. В то время как земная кора в 2,5–3 раза тяжелее дистиллированной воды при 4° C, ее удельный вес возрастает по направлению к центру Земли до более чем одиннадцати, то есть примерно в четыре раза. Железо имеет удельный вес 7,8, или примерно в три раза больше, чем земная кора; но удельный вес Земли на наибольшей глубине значительно выше этого. Отсюда должно возникать колоссальное давление, неуклонно возрастающее к центру, где, по мнению английского геофизика преподобного Осмонда Фишера, оно достигает около трех миллионов атмосфер на английский квадратный дюйм. Из этих условий следует, что при колоссальном давлении, температуре и удельном весе недра Земли состоят из диссоциированных газов, сжатых до состояния большой жесткости, которые оказывают огромное противодавление — ибо их стремление всегда направлено к расширению. Они постоянно переходят в зону жидкого вещества, а эта зона, в свою очередь, удерживается давлением внутренних газов в таком же компактном состоянии. Таким образом, в нижних частях твердой земной коры все еще преобладает очень высокое давление, настолько высокое, что даже самые твердые породы там находятся в латентном пластичном состоянии — то есть они ведут себя по отношению к различным силам как пластичная глина и, подобно ей, могут деформироваться, не разрушаясь. О разрывах, оползнях, пещерах и расщелинах там не может быть и речи; подобные вещи могут существовать только в верхних слоях.

Этот факт является очень сильным возражением против тектонической теории землетрясений, и, таким образом, сами глубины Земли говорят против нее. Мы уже упоминали, что К. фон Зеебах оценивал глубину очага землетрясения по движению волн и нашел ее не очень большой. Но его оценки, как показал профессор Август Шмидт, основаны на физически неверных предпосылках; согласно более правильному расчету Шмидта, центр Чарльстонского землетрясения 1886 года находился на глубине ста двадцати километров, где не может быть и речи о тектонических движениях, поскольку общая текучесть достигается на ста километрах. Далее, землетрясение в Лиссабоне, если тектоническая теория верна, могло, учитывая характер региона, быть вызвано оползнем. Но насколько велика должна была быть обрушившаяся масса, насколько глубоким должен был быть обвал или оползень, чтобы вызвать такие толчки, которые разрушили Лиссабон и сотрясли Европу вплоть до Богемии! Где мы можем найти место в плотно сжатых недрах Земли для таких прорывов? Даже если бы такое внезапное оседание не оставило следов в недрах, оно должно было оставить свои следы на поверхности. Г-н Джон Милн насчитывает не менее 8 331 значительного сейсмического толчка в Японии в период между 1885 и 1892 годами; Юлиус Шмидт, бывший директор обсерватории в Афинах, насчитал триста сильных и опасных и пятьдесят тысяч легких толчков только для Фокиды в период между 1870 и 1873 годами, от которых не осталось ни следа изменений земной поверхности или просадок, за исключением поверхностных лавин (например, на Парнасе) и оседания лугов и других губчатых почв, подобных знаменитому оседанию Молу в Лиссабоне.

Все это настолько решительно говорит против тектонического происхождения землетрясений, что его нельзя считать общей причиной. Даже мощные возмущения и толчки времен, когда поднимались такие хребты, как Альпы и Гималаи, ничего не могут доказать для настоящего времени; ибо условия, механическая работа и действующие силы Земли были совсем иными, а последние — гораздо большими и более острыми, чем в наше время, как показывает число и величина вулканов тех эпох, перед которыми наши почти ничтожны. Мы не имеем адекватного представления о том, как совершалась эта механическая работа. Оседание, подобное Рейнской равнине, конечно, не могло произойти без сильных землетрясений; но мы не знаем, как они могли произойти, ибо у нас нет ничего аналогичного им. Верхние слои земной коры разбиты, трещиноваты и ноздреваты; поэтому чисто локальные мелкие землетрясения, несомненно, могут быть вызваны обвалами, оползнями и осадками небольшого масштаба. Но это объяснение, учитывая природу коры, невозможно для сильных землетрясений, даже в верхних слоях, которые посылают свои волны далеко по суше; их происхождение должно быть, почти по необходимости, в больших глубинах под корой, далеко внизу, где огромный газовый шар недр постоянно пробивает себе путь в жидкую полосу, а та — в твердый камень; в этих зонах меняющихся условий должно непрерывно преобладать мощное движение. Давление на газы недр здесь уменьшается, как и чрезмерная температура. Это не может происходить без изменений. Температура и давление то падают, то снова растут, но остаются очень высокими во всем этом процессе. Диссоциированные газы соединяются и снова разделяются, и в результате неизбежно возникают самые яростные взрывы. Вода существует в недрах в огромных массах, и не только вследствие просачивания с поверхности. Пар под очень высоким давлением распадается на свои элементы — водород и кислород, — воссоединение которых происходит с яростными взрывами, подобными нашим газовым взрывам, которые должны быть очень многочисленны в недрах Земли и сопровождаться большим выделением силы. Основной эффект таких взрывов, конечно, направлен против более холодных и слабее сопротивляющихся сторон, и поэтому не внутрь, а к коре и ее самым слабым частям, к линиям разломов зон возмущения, синклиналям. Такие удары, поражающие земную кору изнутри, вызывают большинство землетрясений, особенно яростные, разрушительные, глубоко залегающие вспышки, подобные Лиссабонскому и Чарльстонскому. Связь сейсмических и вулканических явлений отчетливо видна.

Остается объяснить еще одну серию сейсмических явлений — более легкие волнения, треморы и удивительную нерегулярность движений почвы. Показания вертикального маятникового аппарата, которые представляют эти движения, образуют неразпутываемый клубок линий, бегущих друг над другом и пересекающихся. Покойный японский профессор сейсмологии Секия подготовил увеличенную модель трассировок сейсмических движений точки земной поверхности, которая была многократно скопирована. Она представляет собой чрезвычайно запутанную вибрацию линий.

Теперь мы должны столкнуться с очень важным фактом, который значительно усложняет сейсмические исследования. Мы никогда не чувствуем и не наблюдаем сами сейсмические толчки, никогда непосредственно в их простоте или множественности, а только волновые движения, которые посылаются ими в упругой земной коре. Они, как бы ни было многообразно их происхождение, распространяются в виде огромной сферической волны, которая движется с более или менее многочисленными повторениями через недра Земли. Именно это сотрясение Земли сферическими волнами наши инструменты представляют как землетрясения. Мы не можем включать в понятие земной коры поверхность Земли, на которой мы живем и которая состоит из рыхлых материалов, разрушенных выветриванием, изломами и многочисленными причинами, но твердую кору, часто лежащую на значительном расстоянии под нами, которая несет эти материалы и из которой выходят сферические волны. Как морские волны, ударяясь о берег, поворачиваются, расщепляются, делятся, выбрасываются вверх и т. д. в своем бурлении, так бурлят и сейсмические волны на разрушенной поверхности из гальки, щебня, битых камней, песка и земли, в расщелинах и ущельях. Таким образом, мы никогда не наблюдаем исходные сферические волны, а только их фрагментарные производные формы, их разложение на многочисленные отдельные волны, которые приходят к нам, отклоненные в самые разные стороны. Таким образом, наиболее ясно показано, что попытка Маллета определить центр и происхождение землетрясения по направлению толчка была тщетной. Мы можем делать только научные выводы относительно времени начала, продолжительности и силы движения. Таким образом, очевидно, что многие из треморов (отнюдь не все) возникают в результате этого деления; что фиксированная точка земной поверхности должна описывать очень сложный путь при столь запутанном волновом движении; что деление менее заметно на твердой почве, чем на рыхлой; что первая, вследствие более равномерно затянутого движения, менее опасна, чем вторая; и что умноженные волны интерферируют, накладываются, ослабляют или усиливают друг друга, точно так же, как это делают водные волны. Так объясняются сейсмические мосты или пятна, которые всегда остаются неподвижными при повторных землетрясениях либо потому, что они тверже, либо потому, что прогресс волн задерживается на них из-за интерференции.

Звуки, которые так часто сопровождают землетрясения, также являются просто результатами этого деления волн и их выхода в воздух, ибо мы воспринимаем волновые движения в воздухе как звук. Здесь проявляется удивительная тонкость нашего слуха, ибо сейсмические движения нередко ощутимы или слышимы как воздушные волны, которые мы не можем воспринимать как движения почвы. Землетрясельный гром вызывается, подобно грозовому грому, ударами по воздуху, из которых мы слышим ближайшие и последние первыми, а самые дальние и первые — последними. Различные тоновые оттенки звука землетрясения зависят от их различных источников, как, например, от мелких, острых фрагментов — звяканье, дребезжание и гул; от песка и земли — глухой рокот; от деревьев — свист и т. д. Эхо в оврагах нередко способствует усилению их. Звуки землетрясения, которые, кажется, исходят из воздуха сверху, вызываются сейсмическими волнами, достигающими нас через деревья, дома и т. д.; различные направления и степени силы, которые они, по-видимому, указывают в разных домах или в разных комнатах одного и того же дома, объясняются различными условиями упругости домов и комнат. Но из этих звуков нельзя сделать ни малейшего вывода относительно природы и причин землетрясений. Важно подчеркнуть этот факт, ибо ошибки часто возникали из выводов, сделанных на основе подобных вещей. — Переведено для Popular Science Monthly из Deutsche Rundschau.

Примеры расы мышей с любопытной защитной окраской, обитающих на песчаном острове Норт-Булл в Дублинском заливе, были представлены доктором Г. Листером Джеймсоном в Зоологической секции Британской ассоциации. Значительный процент их был заметно светлее по окраске, чем исходный тип домовой мыши, хотя между типичной домовой мышью и самыми бледными особями встречались все возможные градации. Докладчик рассматривал заметное преобладание песочно-окрашенных особей как результат действия естественного отбора. Ястребы и совы, которые часто посещают остров и являются единственными врагами, с которыми мышам приходится конкурировать, легче всего ловят самых темных особей или тех, которые наиболее сильно контрастируют с цветом песка. Таким образом, формируется раса с защитной окраской. Остров возник всего около ста лет назад. Следовательно, можно установить временной предел, в течение которого эволюционировала песочно-окрашенная раса. Ее эволюция также, как отметил профессор Поултон в своем комментарии к докладу доктора Джеймсона, дает дополнительные доказательства к тем, что были представлены береговыми крабами, описанными профессором Уэлдоном в его президентском обращении к секции, что трансмутация видов не обязательно настолько медленна, чтобы быть незаметной.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ НАУЧНОГО ОБРАЗОВАНИЯ [33]

Дж. НОРМАН ЛОКЬЕР, K. C. B., F. R. S.

Два выступления моих коллег, профессоров Джадда и Робертса-Остена, привлекли внимание к общей истории нашего колледжа и деталям одной части нашей организации. Я предлагаю рассмотреть другую часть, рассмотрение которой имеет очень большое значение в настоящее время, ибо мы находимся в одном из тех образовательных движений, которые возникают время от времени и формируют прогресс цивилизации. Вопрос об обучающем университете в крупнейшем городе мира, среднее образование и так называемое техническое образование сейчас занимают умы людей.

В самом начале я должен обратить ваше внимание на тот факт, что суровые потребности человеческого рода были источником всех отраслей науки и знания; что все так называемые образовательные движения основывались на актуальных требованиях времени. Никогда не было образовательного движения ради самого обучения; но, конечно, всегда существовали исследования и студенты, отделенные от любых тех общих движений, на которые я обращаю внимание; все же мы должны дойти до времен Людовика XIV, прежде чем изучение бесполезного, le même inutile, было признано делом государственной важности.

Пожалуй, тем более необходимо настаивать на суровой необходимости как источнике знания, потому что нам сейчас так трудно поставить себя на место тех ранних представителей нашего рода, которым приходилось сталкиваться с проблемами жизни в условиях, о которых они были глубоко невежественны: когда ночь означала смерть; когда не было уверенности, что солнце взойдет на следующее утро; когда рост растения из семени не был осознан; когда ежегодное возвращение времен года могло быть столь же чудом, как и доказательством установленного порядка явлений; когда, наконец, ни причина, ни следствие не были прослежены в операциях Природы.

Несомненно, вследствие этой трудности некоторые ранние расы были наделены некоторыми авторами особой любовью к абстрактной науке, к науке ради самой науки; так что это, а не суровая необходимость, было мотивом их изысканий. Таким образом, нам говорили, что халдеи отличались от других ранних рас пристрастием к астрономии, другим определяющим фактором было то, что обширные равнины в этой стране обеспечивали им идеальный горизонт.

Первые исторические проблески изучения астрономии мы находим среди народов, населяющих долину Нила и Халдею, скажем, 6000 лет до н. э.

Но это изучение было связано с установлением продолжительности года и определением тех времен в нем, в которые должны были выполняться различные сельскохозяйственные операции. Они были строго связаны с разливом Нила в одной стране и Евфрата в другой. Вся человеческая деятельность была, по сути, связана с движениями солнца, луны и звезд. Они, таким образом, стали богами тех ранних народов, а астрономы, провидцы, были первыми жрецами; почитаемыми людьми, потому что как толкователи небесных сил они были хранителями знаний, которые были наиболее необходимы для целей жизни.

Эвдем Родосский, один из главных учеников Аристотеля, в своей «Истории геометрии» приписывает происхождение геометрии египтянам, «которые были вынуждены изобрести ее, чтобы восстановить границы, разрушенные разливом Нила», и отмечает, «что вовсе не странно, что изобретение наук должно было возникнуть из практических потребностей». [34] Новая геометрия была привезена из Египта в Грецию Фалесом за триста лет до рождения Аристотеля.

Когда к астрономии и геометрии мы добавляем элементы медицины и хирургии, которые, как известно, были знакомы древним египтянам, будет признано, что мы в те ранние времена стоим лицом к лицу с культивированием наиболее полезных отраслей науки.

Теперь, хотя доказательств того, что греческая наука была египетской по своему происхождению, с каждым днем становится все больше, нет сомнений, что ее культивирование в Греции было более широким и что она была там в значительной степени развита. Один из самых полезных и плодовитых писателей по философии и науке, когда-либо живших, Аристотель, родился в IV веке до н. э. От него, можно сказать, берет начало общее представление о науке, основанной на наблюдении, в отличие от эксперимента. Если вы хотите получить представление о науке тех времен, прочитайте его труды по физике и классификации животных. Все искали в Аристотеле основу знания, но они читали только его философию; Данте называет его «учителем тех, кто знает». [35]

Почему Аристотель был так осторожен, чтобы относиться к науке так же, как и к философии, которой его учитель Платон занимался почти исключительно?

Ответ на этот вопрос представляет большой интерес для нашей нынешней темы. Покойный лорд Плэйфэр [36] в содержательном отрывке предполагает причину, и более поздняя история Европы показывает, я думаю, что он прав.

«Мы обнаруживаем, что по мере того, как ранние нации становились богатыми и процветающими, среди них возникала философия, и она приходила в упадок вместе с упадком материального процветания. В те блестящие дни Греции, когда Платон, Аристотель и Зенон были представителями великих школ мысли, которые до сих пор оказывают свое влияние на человечество, Греция была великим производственным и торговым сообществом; Коринф был центром производства оборудования; Афины — ювелирного дела, судостроения и гончарного дела. Богатые люди Греции и все ее свободные граждане активно занимались торговлей и коммерцией. Ученый класс был сыновьями этих граждан и обладал их накопленным опытом, полученным благодаря промышленности и внешним связям. Фалес был торговцем маслом; Аристотель унаследовал богатство от своего отца, который был врачом, но, потратив его, как полагают, содержал себя как аптекарь, пока Филипп не назначил его наставником Александра. Богатство Платона было в значительной степени получено от торговли, а его учитель, Сократ, как говорят, был скульптором. Зенон тоже был странствующим торговцем. Архимед, возможно, является исключением, ибо говорят, что он был в близком родстве с принцем; но если это так, то он единственный принц-первооткрыватель науки в истории».

В Древней Греции мы видим поток первого великого интеллектуального прилива. Увы! Он никогда не достигал берегов Западной Европы, но, несомненно, дошел до Рима, и там, должно быть, преподавалось гораздо больше наблюдательной науки в римских studia, чем мы обычно представляем, иначе как объяснить Плиния, огромные общественные работы, их цивилизующее влияние, перенесенное через море и сушу от Баб-эль-Мандеба до Шотландии? В некоторых направлениях их применение науки до сих пор не превзойдено.

С падением Римской империи и наука, и философия на время исчезли. Первая волна пришла и ушла; ее последние более слабые отголоски, по-видимому, были представлены в это время постепенным превращением римских светских studia, где бы они ни существовали, в церковные школы, наиболее важные из которых со временем были присоединены к главным соборам и монастырям; и нетрудно понять, почему светское (или научное) обучение постепенно заменялось обучением, более подходящим для подготовки священников.

Неудивительно, что непрекращающаяся борьба в центре Европы загнала те немногие знания, что были, на западные и южные окраины, где суматоха была меньше — я имею в виду Британию и Южную Италию, — в то время как изгнанные несториане вынесли эллинскую науку и философию из Европы совсем в Месопотамию и Аравию.

Следующая волна — она была лишь небольшой — имела свое происхождение в нашей собственной стране. В VIII веке Англия была на своей величайшей высоте, относительно, в образовательных вопросах, главным образом благодаря трудам двух людей. Беда, обычно называемый Достопочтенным Бедой, самый выдающийся писатель своего века, родился недалеко от Монкуэрмута в 673 году и провел свою жизнь в монастыре там. Он не только написал историю нашего острова и нации, но и трактаты о природе вещей, астрономии, хронологии, арифметике, медицине, философии, грамматике, риторике, поэзии, музыке, основывая свою работу на трудах Плиния. Он умер в 735 году, в котором родился его великий последователь в Йоркшире. Я имею в виду Алкуина. Он получил образование в соборной школе в Йорке под руководством архиепископа Эгберта и, впитав все, что мог узнать из трудов Беды и других, вскоре был признан одним из величайших ученых того времени. Вернувшись из Рима, куда он был послан Эубальдом для получения паллия, он встретил Карла Великого, короля франков и лангобардов, который в конце концов убедил его поселиться при своем дворе, чтобы стать его наставником в науках. Карл (или Карл Великий) тогда был величайшей фигурой в мире, и хотя как король франков и лангобардов, а впоследствии император Священной Римской империи, его двор обычно находился в Ахене, он постоянно путешествовал по своим владениям. Он был убежден, вследствие влияния Алкуина, не только иметь школу всегда при себе в своих поездках, но и основывать или поощрять такие школы, куда бы он ни пошел. Отсюда было утверждено, что «Франция обязана Алкуину всем светским образованием, которым она хвасталась в том и последующих веках». Университеты Парижа, Тура, Фульды, Суассона и другие не были фактически основаны в его дни, но монастырские и соборные школы, из которых они в конечном итоге возникли, были укреплены, и действительно была установлена значительная схема образования для священников — то есть образование, свободное от всех наук, и в котором рассматривалась только философия.

Карл Великий умер в 814 году, и после его смерти восточная волна, таким образом начатая Бедой и Алкуином, слегка, но очень постепенно увеличилась в высоте. Два века спустя, однако, условия изменились. Мы находимся в присутствии явлений интерференции, ибо тогда произошла встреча с другой волной, движущейся на запад, и эта встреча стала происхождением европейских университетов. Волна теперь проявилась, двигаясь на запад, распространяясь наружу сначала из арабских центров и, наконец, из Константинополя, когда его огромные запасы греческих знаний были открыты завоеванием города.

Первая волна оправдала обобщение Эвдема о том, что «изобретение наук возникло из практических потребностей» и что знание ради самого знания не было определяющим фактором. Год был определен, каменные круги воздвигнуты почти везде, и с них подавались сигналы огнем, извещая о самых длинных и самых коротких днях, так что сельское хозяйство было обеспечено, даже вдали от церквей и церковных праздников. Первоначальный пользователь геометрии не требовался вдали от долин Нила, Тигра и Евфрата, и поэтому теперь медицина и хирургия выходят на передний план для облегчения человеческих недугов. В XI веке мы находим Салерно, вскоре ставшее известным по всей Европе как великая медицинская школа, формирующееся в первый университет. И медицина не исчерпала всю преподаваемую науку, ибо Аделард слушал там лекцию о «природе вещей», причем причиной магнитного притяжения была одна из «вещей», о которых шла речь.

Это преподавание в Салерно предшествовало на много лет изучению права в Болонье и теологии в Париже.

Полный поток пришел от нарушения арабского волнового центра крестовыми походами, примерно в начале XII века. После того как Папа объявил «Священную войну», Вильям Мальмсберийский говорит нам: «Самые отдаленные острова и дикие страны были вдохновлены этой пылкой страстью. Валлиец оставил свою охоту, шотландец — свое общение с паразитами, датчанин — свою попойку, норвежец — свою сырую рыбу». По слухам, в 1096 году не менее шести миллионов человек находились в движении по многим дорогам в Палестину. Это, несомненно, преувеличение, но оно отражает волнение того времени и готовит нас к тому, что произошло, когда крестоносцы вернулись. Как выразился Грин [37]: «Западные нации, включая нашу собственную, «были оживлены новой жизнью и пульсировали новой энергией»... Новый пыл к изучению возник на Западе от его контакта с более культурным Востоком. Путешественники, такие как Аделард Батский, привезли первые зачатки физической и математической науки из школ Кордовы или Багдада... Долгая умственная бездеятельность феодальной Европы раскололась, как лед перед летним солнцем. Странствующие учителя, такие как Ланфранк или Ансельм, пересекали море и сушу, чтобы распространить новую силу знания. Тот же дух беспокойства, исследования, нетерпения к старым традициям человечества, будь то местные или интеллектуальные, который погнал половину христианского мира к гробнице его Господа, заполнил дороги тысячами молодых ученых, спешащих к избранным местам, где собирались учителя».

Studium generale — это термин, впервые примененный к крупному образовательному центру, где существовала гильдия мастеров и куда стекались студенты со всех сторон. В начале XIII века тремя основными studia были Париж, Болонья и Салерно, где преподавались соответственно теология и искусства, право и медицина, и медицина почти сама по себе; они в конечном итоге развились в первые университеты. [38]

Английские ученые собирались тысячами в Париже вокруг кафедр Вильгельма Шампо или Абеляра, где они занимали свое место как одна из «наций», из которых состоял великий средневековый университет Парижа.

Мы имеем дело только с факультетом искусств этого университета. Мы обнаруживаем, что предметная область гуманитарного образования средневековья, которой там занимались, очень мало отличалась от той, что преподавалась в школах Древнего Рима.

Так называемые «артисты», студенты факультета искусств, который был гордостью университета и который посещало наибольшее число людей, изучали семь искусств тривиума и квадривиума — то есть грамматику, риторику, диалектику и арифметику, геометрию, музыку, астрономию. [39]

Это поначалу выглядит хорошо для научного изучения, но преподаваемая математика имела много общего с магией; арифметика имела дело с эпактами, золотыми числами и тому подобным. Не было алгебры и механики. Астрономия имела дело с системой семи небес.

Наука, действительно, была последним, что рассматривалось в теологических и юридических studia, и казалось бы, что она поддерживалась больше в медицинских школах, чем на факультетах искусств. Труды Аристотеля по физике, биологии и астрономии не были известны примерно до 1230 года, а затем в виде арабо-латинских переводов. Тем не менее, нельзя забывать, что Данте изучал некоторую часть своей астрономии, во всяком случае, в Париже.

Оксфорд был ответвлением Парижа и, следовательно, теологическим studium, по всей вероятности, основанным около 1167 года, [40] а Кембридж появился позже.

Только до Реформации (XVI век) мы видим какие-либо признаки новой образовательной волны, и тогда мы находим две, которые оказали наибольшее влияние на историю мира — одна из них зависит от самой Реформации, другая зависит от рождения экспериментального исследования.

До Реформации университеты были священническими учреждениями и получали свою власть от Пап.

Университеты были для немногих; образование народа, за исключением различных ремесел, не было предусмотрено.

Идея общего образования по светским предметам за счет государства или общин совпадает с Реформацией. В Германии, даже до времени Лютера, об этом не мечтали, или, скорее, можно сказать, вопрос был решен отрицательно. В его дни, однако, его рвение впервые дало о себе знать в пользу образования, как многие сейчас дают о себе знать в пользу лучшего образования, и в 1524 году он направил письмо советам всех городов Германии, умоляя их голосовать за деньги не только на дороги, дамбы, пушки и тому подобное, но и на школьных учителей, чтобы всех детей можно было обучать; и он высказывает свое мнение, что если долг государства — принуждать физически здоровых носить оружие, то a fortiori его долг — принуждать своих подданных посылать своих детей в школу и предоставлять школы для тех, кто без такой помощи остался бы необученным.

Здесь мы имеем зародыш положения Германии в настоящее время, не только в научном обучении, но и во всем, что это обучение с собой приносит.

С Реформацией эта идея распространилась во Францию. В 1560 году мы находим Генеральные штаты Орлеана, предлагающие Франциску II «levée d'une contribution sur les bénéfices ecclésiastiques pour raisonablement stipendier des pédagogues et gens lettrés, en toutes villes et villages, pour l'instruction de la pauvre jeunesse du plat pays, et soient tenus les pères et mères, à peine d'amende, à envoyer les dits enfants à l'école, et à ce faire soient contraints par les segnieurs et les juges ordinaires».

Через два года после этого предложения, однако, разразились религиозные войны; материальные интересы церковной партии возобладали, новый дух был раздавлен железной пятой поповщины, и французам, как следствие, пришлось ждать три столетия и революцию, прежде чем они смогли стать относительно свободными.

В университетах, или, во всяком случае, рядом с ними, мы находим далее введение не столько еще науки, как мы ее сейчас знаем, с ее экспериментальной стороной, сколько научного духа.

История Коллеж де Франс, основанного в 1531 году Франциском I, представляет чрезвычайный интерес. В XV веке исследования были главным образом литературными, и, за исключением нескольких умов, они ограничивались лишь схоластическими тонкостями, преподаваемыми (я имею это на авторитете Statistique de l'Enseignement Supérieur) на варварской латыни. Это был результат преподавания факультетов; но даже тогда, вне факультетов, которые были неизменны, небольшое число выдающихся людей все еще занималось менее жестким способом исследованиями; но все же эти исследования были главным образом литературными. Среди этих людей можно упомянуть Данеса, Постеля, Доле, Гийома Бюде, Лефевра д'Этапля и других, которые редактировали с примечаниями и комментариями греческих и латинских авторов, которых университет едва знал по имени. Отсюда ренессанс XVI века, который породил Коллеж де Франс, функция которого, в начале, заключалась в том, чтобы преподавать те вещи, которые не входили в обычную учебную программу факультетов. Он назывался Коллеж трех языков, языками были иврит и греческий. Затем он стал Коллежем трех языков, когда король, несмотря на оппозицию университета, создал в 1534 году кафедру латыни. Было еще одно возражение, сделанное университетом против нового создания: с самого начала курсы были бесплатными; и это чувство не уменьшилось тем фактом, что вокруг знаменитых мастеров трех языков вскоре собралась толпа студентов.

Идея в уме Франциска I при создании этого Королевского колледжа может быть собрана из следующего указа, датированного 1545 годом: «François, etc., savoir faisons à tous présents et à venir que Nous, considérant que le sçavoir des langues, qui est un des dons du Saint-Esprit, fait ouverture et donne le moyen de plus entière connaissance et plus parfaite intelligence de toutes bonnes, honnêtes, saintes et salutaires sciences.... Avons fait faire pleinement entendre à ceux qui, y voudraient vacquer, les trois langues principales, Hébraïque, Grecque, et Latine, et les Livres esquels les bonnes sciences sont le mieux et le plus profondément traitées. A laquelle fin, et en suivant le décret du concile de Vienne, nous avons piéça ordonné et establi en nôtre bonne ville de Paris, un bonne nombre de personnages de sçavoir excellent, qui lisent et enseignent publiquement et ordinairement les dites langues et sciences, maintenant florissant autant ou plus qu'elles ne firent de bien longtemps ... auxquels nos lecteurs avons donné honnêtes gages et salaires, et iceux fait pourvoir de plusieurs beaux bénéfices pour les entretenir et donner occasion de mieux et plus continuellement entendre au fait de leur charge, ... etc.»

Statistique, которой я следую в этом отчете, так суммирует намерение основателя: «Le Collége Royal avait pour mission de propager les nouvelles connaissances, les nouvelles découvertes. Il n'enseignait pas la science faite, il la faisait».

Именно из-за этого, больше, чем из-за чего-либо другого, он нашел своего величайшего врага в университете. Основание этого нового колледжа и большое волнение, которое его успех вызвал в Париже, были, нет сомнений, среди факторов, которые побудили Грешема основать свой колледж в Лондоне в 1574 году.

Эти два учреждения сыграли большую роль в свое время. Колледж Грешема, правда, был впоследствии задушен, но не раньше, чем его влияние было таким, чтобы позволить Королевскому обществу восстать подобно фениксу из его пепла; ибо записано, что первый шаг в формировании этого общества был сделан после лекции по астрономии сэра Кристофера Рена в колледже. Все, кто был связан с ними, чувствовали со временем колоссальное изменение мысли в столетии, которое видело рождение Бэкона, Галилея, Гильберта, Гарвея, Тихо Браге, Декарта и многих других, которых можно было бы назвать; и из них, стоит заметить, Гильберт [41], Гарвей и Галилей получили образование в медицинских школах за рубежом.

Бэкон был не только первым, кто изложил regulæ philosophandi, но он настаивал на далеко идущих результатах исследований, не забывая указать, что «lucifera experimenta, non fructifera quærenda» [42], как предостережение исследователю, хотя он не сомневался в революции, которая будет вызвана конечным применением результатов физических исследований.

Уже в 1560 году в Неаполе была основана Academia Secretorum Naturæ, за ней последовали Lincei в 1609 году, Королевское общество в 1645 году, Cimento в 1657 году и Парижская академия в 1666 году.

С того времени можно сказать, что мир принадлежал науке, теперь уже не основанной только на наблюдении, но и на эксперименте. Но, увы! Как медленно она просачивалась в наши университеты.

Первая организованная попытка преподавать науку в школах была естественно сделана в Германии (Пруссии), где в 1747 году (почти полтора века назад) были впервые запущены Realschulen; они были взяты правительством в 1832 году и полностью реорганизованы в 1859 году, этот шаг был востребован ростом промышленности и распространением современного духа. Одиннадцать часов в неделю уделялось естественным наукам в этих школах сорок лет назад.

Обучение учителей. — До 1762 года иезуиты имели образование Франции почти полностью в своих руках, и когда, следовательно, их изгнание было декретировано в том году, это был лишь необходимый шаг к созданию учреждения для обучения будущих учителей Франции. Здесь, таким образом, мы имели École Normale в теории; но прошло много времени, прежде чем эта теория была воплощена в практику, и очень вероятно, что этого никогда бы не случилось, если бы Роллан д'Эрсевиль не сделал своим долгом более двадцати лет, многочисленными публикациями, среди которых особенно следует упомянуть его Plan d'Education, напечатанный в 1783 году, указывать не только на полезность, но и на абсолютную необходимость какого-либо учреждения такого рода. Как обычно бывает в таких случаях, это усилие не пропало даром, ибо в 1794 году было декретировано, что École Normale должна быть открыта в Париже, «ou seront appelés de toutes les parties de la République, des citoyens déjà instruits dans les sciences utiles, pour apprendre, sous les professeurs les plus habiles dans tous les genres, l'art d'enseigner».

Чтобы следовать этим курсам по искусству преподавания, один потенциальный школьный учитель должен был быть отправлен в Париж каждым округом, содержащим двадцать тысяч жителей. Четырнадцать или пятнадцать сотен молодых людей, следовательно, прибыли в Париж, и в 1795 году курсы школы были открыты прежде всего в амфитеатре Музея естественной истории. Профессора были выбраны из числа самых знаменитых людей Франции, науки были представлены Лагранжем, Лапласом, Гаюи, Монжем, Добантоном и Бертолле.

В то время как за рубежом был этот огромный прогресс, представленный особенно преподаванием науки в Германии и обучением учителей во Франции, в Британии все дремало и спало. У нас был наш уголь и наше железо, наш материальный капитал, и никто не беспокоился о нашем умственном капитале, меньше всего университеты, которые стали, по словам Мэтью Арнольда (который вряд ли стал бы преувеличивать), просто hauts lycées, и «потеряли саму идею настоящего университета»; [43] и поскольку наши политические лидеры обычно выходили из университетов, мало что еще можно было от них ожидать.

Многие, кто пытался иметь дело с историей образования, не смогли придать достаточного значения огромной разнице, которая обязательно должна была быть в научных требованиях до и после введения паровой энергии.

Это к позору нашей страны, что мы, которые дали усовершенствованный паровой двигатель, железный корабль и локомотив миру, должны были быть последними, кто почувствовал следующую волну интеллектуального прогресса.

Все, что мы сделали в начале века, — это основали институты механики. В Пруссии знали лучше, «кровоточащая и растерзанная масса»; [44] после Йены (1806) король Фридрих Вильгельм III и его советники, ученики Канта, основали Берлинский университет, «чтобы восполнить потерю территории интеллектуальными усилиями». Среди всеобщей бедности деньги были найдены для университетов Кенигсберга и Бреслау, а Бонн был основан в 1818 году. В результате этой политики, проводимой настойчиво и непрерывно сменяющими друг друга министрами, при поддержке мудрых советников, многие из которых были продуктами этой политики, было достигнуто такое положение дел, что не так давно М. Фердинанд Лот, один из самых выдающихся педагогов Франции, предоставил Германии «превосходство в науке, сравнимое с превосходством Англии на море».

Но эта позиция была получена не просто основанием новых университетов. Германии мы обязаны совершенствованием методов преподавания науки.

Я показал, что именно в Германии мы находим первое организованное научное преподавание в школах. Около 1825 года эта страна сделала еще один огромный шаг. Либих продемонстрировал, что научное преподавание, чтобы быть ценным, будь то в школе или университете, должно состоять в большей или меньшей степени из практической работы, и чем больше, тем лучше; что книжная работа была почти бесполезна.

Либих, будучи назначенным в Гисен, все еще страдая от трудностей, которые он имел при изучении химии без надлежащих приспособлений, убедил правительство Дармштадта построить химическую лабораторию, в которой студенты могли бы получить тщательную практическую подготовку.

Из этой ссылки на систему преподавания химии Либиха можно было понять, что была создана еще одна отрасль прикладной науки, которая с тех пор оказала колоссальное влияние на промышленность; и в то время как Либих работал в Гисене, другая важная отрасль создавалась в Англии. Я имею в виду электрический телеграф и все его разработки, предсказанные Галилеем в его ссылке на «симпатию магнитных игл».

Таким образом, не только в химии, но и во всех отраслях науки, которые могут быть применены к нуждам человека, преподавание должно быть практическим — то есть студент должен экспериментировать и наблюдать самостоятельно, и он должен сам искать новые истины.

Наконец было признано, что студент не может эффективно изучать науку, наблюдая за тем, как кто-то другой проводит эксперимент, точно так же, как он не может научиться эффективно рисовать, наблюдая за тем, как кто-то другой делает набросок. Поэтому в немецких университетах докторская степень основывается на исследовании.

Лаборатории Либиха стали fons et origo всех наших лабораторий — механических, металлургических, химических, физических, геологических, астрономических и биологических. — Nature.

[Продолжение следует.]

ДОЛЖНЫ ЛИ ДЕТИ ДО ДЕСЯТИ ЛЕТ УЧИТЬСЯ ЧИТАТЬ И ПИСАТЬ?

Проф. Г. Т. У. ПАТРИК.

Существуют определенные положения об образовании, настолько очевидно верные, что, вероятно, ни один родитель или учитель не поставит их под сомнение. Например, лучшая школа — это та, в которой учебный план постепенно адаптируется к умственному развитию детей. Далее, определенные предметы подходят детям определенного возраста или стадии развития, а другие — нет. Никто не стал бы рекомендовать изучение логики или исчисления обычному десятилетнему ребенку, равно как и не было бы разумным откладывать обучение английскому языку до пятнадцати лет. Наконец, если окажется, что учебные планы в нашей нынешней школьной системе составлены без учета порядка умственного развития, они рано или поздно будут изменены в соответствии с ним.

В настоящее время образовательная система, применяемая в двух или трех сотнях тысяч государственных школ в Соединенных Штатах, является довольно определенной, с несколько фиксированным порядком изучения предметов по разным годам или классам. В большинстве штатов детей принимают в школы в возрасте шести лет; более чем в одной трети штатов принимают пятилетних детей. В общем, можно сказать, что в течение первых четырех лет школьной жизни основными предметами, занимающими время детей, являются чтение, письмо и арифметика. Чтобы быть более точными, мы можем привести в пример городские школы Чикаго. [45] За исключением перемен и вступительных упражнений, в этих школах на учебную работу отводится тысяча триста пятьдесят минут в неделю. Из этого времени в первом и втором классах шестьсот семьдесят пять минут посвящено чтению, семьдесят пять минут — письму и двести двадцать пять минут — математике. Таким образом, семьдесят два процента общего времени поглощается этими предметами. В третьем классе пропорция та же; в четвертом классе она составляет несколько более пятидесяти процентов. Я упомянул школы Чикаго, потому что это одна из тех школьных систем, где широкое внедрение других предметов, таких как изучение природы, физическая культура, пение и устный английский язык, несколько сократило время, отводимое на чтение, письмо и арифметику. В других городах, за немногими исключениями, как выяснится, этим предметам уделяется скорее больше, чем меньше времени. В сельских школах, да и в огромном количестве городских школ, практически все время в эти ранние годы отдается чтению, письму и арифметике.

Следовательно, если наша образовательная система рациональна, мы должны сделать вывод, что чтение, письмо и арифметика — это предметы, особо подходящие для ума ребенка в возрасте от пяти до десяти лет. Стоит задаться вопросом с точки зрения детской психологии, так ли это. Прежде всего следует отметить, что то, как сложилась наша образовательная система, не является гарантией того, что она опирается на психологическую основу. Наши школы чрезвычайно консервативны. Любые нововведения или радикальные изменения встречают сопротивление со стороны родителей детей даже более решительное, чем со стороны школьных советов, инспекторов и учителей. Несмотря на многочисленные и важные второстепенные улучшения, школьная система в целом остается неизменной. Наши дети семи и восьми лет учатся читать и писать, потому что наши деды делали это в таком возрасте.

Мы не можем здесь обсуждать происхождение нашего нынешнего школьного учебного плана, но, объясняя значимость, придаваемую чтению, письму и арифметике, стоит заметить, что изначально начальная школа существовала только для преподавания этих трех предметов. Примитивный школьный учитель не превосходил родителей ребенка, обычно не был им равен ни в чем, кроме знания «букв». Поэтому ребенка отправляли в школу на короткое время, чтобы выучить буквы. Функцией школы вовсе не было образование ребенка во всем, что необходимо для подготовки его к обязанностям жизни. Впоследствии, по мере расширения сферы деятельности школы, добавлялись другие предметы, и они ставились после первоначальных, а школьный учитель, кроме того, стал скорее занимать место воспитателя, чем просто учителя букв. Поэтому вполне вероятно, что нынешний принятый порядок изучения предметов в наших начальных школах опирается на случайную, а не на психологическую основу. Это правда, что современные педагоги специально рассматривали вопрос о порядке и взаимосвязи предметов, как, например, в случае с Комитетом пятнадцати, и что, рекомендуя незначительные изменения в школьной программе, они обычно не думали ставить под сомнение положение, так долго занимаемое чтением, письмом и арифметикой. В отчете комитета, о котором только что упоминалось, мы находим такое выражение: «Сделан вывод, что обучение чтению и письму должно быть ведущим предметом ученика в его первые четыре года обучения». Но, опять же, в функции этого комитета не входило предлагать радикальные изменения или поднимать вопрос о том, опирается ли сама система на психологическую основу. Даже если бы она не опиралась на такую основу, выражения, подобные приведенному выше, не были бы неестественными со стороны комитетов, назначенных органами, представляющими систему в целом.

Мы не можем, таким образом, a priori заключить, что наша система начального образования является здравой. Существовали, действительно, другие совершенно иные системы, дававшие отличные результаты в свое время, как, например, система древних греков, где музыка и гимнастика, а не чтение, письмо и арифметика, были основными предметами, занимавшими время учеников.

В последнее время много внимания уделяется вопросам физиологии и психологии детей. Эти исследования были систематическими, кропотливыми и точными. Многим людям действительно кажется невероятным, что именно сейчас можно обнаружить что-то очень новое или очень примечательное о детях, и не было недостатка ни в видных педагогах, ни в психологах, которые публично выражали предостережения против нового «изучения детей». Но это, опять же, не является окончательным выводом, ибо изучающие историю могут вспомнить, что каждое достижение науки встречало именно такое сопротивление — например, бактериология, органическая эволюция, химия и астрономия. Более того, когда мы размышляем о том, что научный прогресс в этом столетии всегда был и неизбежно идет от простого к сложному, и, далее, что мозг ребенка — это самая сложная вещь во всем диапазоне естественной истории, с которой науке когда-либо придется иметь дело, нетрудно понять, что научное знание о нем с его педагогическими последствиями, во всяком случае, не принадлежало прошлому. Оно будет принадлежать будущему, возможно, имея свои истоки в настоящем. Образовательная система, которая не учитывала точное знание мозга ребенка, может случайно оказаться правильной, но пока такой учет не сделан, мы не можем быть уверены.

Наше растущее знание о детском уме, его мышечной и нервной системе и его специальных чувствах несомненно указывает на вывод, что чтение и письмо — это предметы, которые не принадлежат к ранним годам школьной жизни, а к более позднему периоду, и что другие предметы, изучаемые сейчас позже, лучше приспособлены к этой ранней стадии развития. То, что таким образом указано в отношении чтения и письма, можно утверждать также в отношении рисования и арифметики. Причины, ведущие к этому выводу, здесь могут быть лишь очень кратко суммированы.

Что касается чтения, письма и рисования, то они включают, во-первых, высокую степень моторной специализации, которая не только неестественна, но и опасна для маленьких детей. Исследования двигательных способностей показали, что порядок мышечного развития идет от более крупных и грубых к более мелким и тонким мышцам. Движения ребенка — это крупные, свободные движения тела, ног и рук, которые он проявляет в спонтанной игре. Движения, требующие тонкой координации, такие как движения пальцев и глаз, — это движения более зрелой жизни. Если мы изменим этот порядок и заставим ребенка держать тело, ноги и руки неподвижно, пока он задействует тонкие мышцы глаз и пальцев с мелкими письменными или печатными символами, мы вызовем нервное перенапряжение и навлечем на себя беды, сопутствующие любому нарушению естественного порядка. Растущая частота нервных расстройств среди школьников, особенно в старых странах, вероятно, отчасти связана с этими обстоятельствами. Если мы рассмотрим мозг ребенка семи или восьми лет, наши выводы о том, что он не должен заниматься чтением и письмом, укрепляются. В этом возрасте мозг достиг почти своего полного веса и поэтому велик по отношению к телу. Однако его развитие очень неполное, особенно в отношении его ассоциативных элементов — то есть так называемых ассоциативных волокон и центров апперцепции. Такой мозг постоянно производит и должен расходовать большое количество нервной энергии, которая не может быть использована центрально — то есть, говоря психологически, — в сравнении, анализе, мышлении, рефлексии. Она должна вытекать через моторные каналы, становясь мышечным движением. Поэтому здоровый ребенок непрерывно активен в часы бодрствования, причем действие носит энергичный характер, вовлекающий более крупные члены. Следовательно, мы можем понять, что из всех способов, которыми маленький ребенок может получать инструкции, метод через печатную книгу является преимущественно тем, который ему плохо подходит.

Зло этого метода усугубляется тем фактом, что прежде, чем ребенок сможет получать инструкции через книгу, долгое время — фактически несколько лет — тратится на утомительную задачу обучения чтению. Таким образом, получается, что ребенок в том самом возрасте, когда он должен вести свободную и экспансивную жизнь, обязан фиксировать взгляд на узкой странице книги и расшифровывать мелкие печатные символы, сами по себе лишенные жизни и интереса. Что касается письма и обучения письму, дело обстоит еще хуже. Значительная степень моторной специализации вовлечена в формирование букв на классной доске, но когда используются карандаш и ручка, она становится экстремальной. Во всей жизненной истории человека нет движений, требующих более тонкой координации, чем движения при письме карандашом или ручкой, однако наша школьная система требует их от ребенка шести или семи лет, делает их, по сути, заметной частью жизни начальной школы. В дополнение к моторной специализации чтения и письма существует физическое ограничение в узком сиденье и парте, которое неизбежно связано с ними. Ребенок шести или семи лет не достиг возраста, когда такое ограничение естественно или безопасно.

Упомянутые мной травмы относятся к нервной системе в целом. Существуют другие травмы, возникающие из привычки к чтению у маленьких детей, которые касаются непосредственно глаз. Так много было сказано и написано в последнее время об увеличении близорукости и других дефектов зрения среди школьников, что я лишь упомяну об этом предмете здесь. При поступлении в школу дети практически свободны от этих дефектов. При окончании школы поразительно большой процент страдает от них, больше, однако, пока в европейских странах, чем в Америке. Причин много, но едва ли можно сомневаться, что главная причина кроется в наклоне над мелко напечатанными книгами и картами, а также в мелком письме, работе карандашом и рисовании. Если бы карандаши, ручки, бумагу и книги можно было держать подальше от детей, пока им не исполнится по крайней мере десять лет, и их обучение шло бы непосредственно от объектов и голоса учителя, это зло можно было бы значительно уменьшить.

Если бы вышеприведенные причины для отказа от обучения чтению и письму маленьких детей были единственными, возражения можно было бы в некоторой степени преодолеть. Письмо, например, могло бы практиковаться только на классной доске с крупными свободными движениями рук, а буквы могли бы изучаться по крупным формам на таблицах. Но мы должны рассмотреть вопросы о том, являются ли чтение и письмо сами по себе отраслями обучения, которые принадлежат к ранним годам школьной жизни, не могут ли они быть приобретены с большим ущербом в этот период и не тратится ли на них больше времени, чем необходимо. Хорошо известно, что способности ребенка, будь то физические или умственные, созревают в определенном довольно четком порядке. Существует, например, определенное время в жизни младенца, когда созревает моторный механизм ног, до которого ребенка нельзя научить ходить, в то время как после этого времени его нельзя удержать от ходьбы. Опять же, в возрасте семи лет, например, существует умственная готовность к одним вещам и неготовность к другим. Мозг тогда очень впечатлителен и восприимчив, и запас полезного материала, как моторного, так и сенсорного, может быть постоянно приобретен с большой экономией усилий. Воображение активно, и ребенок любит слушать повествования, будь то исторические или мифические, которые играют без усилия его воли на его относительно небольшом запасе образов памяти. Силы анализа, сравнения и абстракции мало развиты, и ребенок обладает лишь ограниченной способностью обнаруживать математические или логические отношения. Сила произвольного внимания невелика и может проявляться лишь в течение короткого времени. Все это может быть выражено физиологически, сказав, что активность мозга является сенсорной и моторной, но не центральной. Сенсорный и моторный механизм созрел, но не ассоциативный. Мозг едва ли больше, чем принимающий, записывающий и реагирующий аппарат. Было бы неточно, однако, выразить это психологически, сказав, что восприятие, память и воля — это умственные силы, которые созрели в возрасте семи лет. Это было бы верно только в том случае, если под восприятием мы понимаем не апперцепцию, которая включает значительное развитие ассоциативной готовности, а просто пассивное постижение через чувства, и если под памятью мы понимаем не припоминание, а просто удерживание того, что интересует, и если под волей мы понимаем не волеизъявление, а только спонтанное движение и готовность формировать привычки действия, включая большое количество инстинктивных двигательных психозов, таких как имитация, игра и язык в его устной форме.

Следуя, таким образом, в некотором роде вышеизложенному, психологии ребенка, какой вид образования был бы особенно адаптирован к его стадии развития? Мы спрашиваем не то, чему ребенка можно научить, а какие занятия для него наиболее естественны и, следовательно, наиболее экономичны. Во-первых, из развития чувств и перцептивной силы, описанных выше, мы делаем вывод, что ребенок готов приобрести знание мира объектов вокруг него через чувства зрения, слуха, осязания, температуры, вкуса и обоняния. Его образование будет иметь дело с реальными вещами и их качествами, а не с символами, которые обозначают вещи. Если мы хотим общий термин для этой отрасли обучения, мы можем назвать ее естествознанием, или, чтобы отличить ее от науки в ее более зрелой форме как изучения законов и причин, мы можем назвать ее естественной историей, или, короче, изучением природы. Хотя уместность и экономичность этого изучения для маленьких детей были известны и провозглашены более века назад, на практике это все еще изучение более поздних лет, в то время как маленькие дети изучают «буквы».

Во-вторых, из развития удерживающих сил ребенка мы делаем вывод, что он квалифицирован для получения знакомства не только с реальным миром вокруг него, но и с реальным миром прошлого. Мы можем назвать это историей. История сейчас изучается позже с помощью учебников. Она может изучаться с гораздо большей экономией в течение более ранних лет с помощью прямого повествования родителя или учителя. Удивительно, как охотно ребенок будет слушать историческое повествование и как легко он будет его удерживать. Этот метод преподавания истории составляет поразительный контраст с формальным образом, в котором она часто изучается в старших классах школы, с «уроком» по учебнику, «декламацией» и «итоговым экзаменом». На умы многих молодых людей изучение истории оказывает притупляющее действие, когда историческая эпоха пройдена и наступила математическая эпоха. Уже было предложено на конференции педагогов, недавно состоявшейся в Чикаго, распространить изучение истории вниз на младшие классы, предложение, полностью санкционированное психологической педагогикой. В том, что я здесь сказал об истории для молодых людей, я имею в виду не философию истории, которая приходит гораздо позже в жизни студента, а историю как простую запись фактов и событий, тот вид истории, который сейчас изучается в грамматических и средних школах, тот вид, который многие педагоги, желающие сделать всех детей философами, сейчас говорят, что не следует изучать вовсе.

В-третьих, какие занятия соответствуют развитию воли у ребенка от пяти до десяти лет? Это эпоха формирования привычек. Это время, когда может быть приобретен большой и полезный запас моторных образов памяти и когда могут быть сформированы постоянные рефлекторные пути в спинном мозге и нижних мозговых центрах. Это время, чтобы научить ребенка легко и привычно делать большое количество полезных вещей. Если мы используем термин в самом широком смысле, мы можем назвать эту отрасль обучения моралью, но она также будет включать, помимо привычек поведения, различные телесные действия, определенные ручные навыки и правильные привычки речи, выражения и пения. Но здесь должны соблюдаться некоторые ограничения. Период формирования привычек начинается при рождении и продолжается далеко за пределами десяти лет, и период от пяти до десяти лет — это не время для формирования всех привычек. Порядок мышечного развития должен соблюдаться, и все навыки, включающие тонко координированные движения пальцев или напряжение глаз, должны быть отложены за пределы этого периода или, по крайней мере, начаты только в последней его части; такие, например, как письмо, рисование, моделирование, шитье, вязание, игра на музыкальных инструментах и мелкая механическая работа, так же, конечно, как плетение, прокалывание, сшивание, ткачество и другая работа пальцами, все еще практикуемая в некоторых детских садах и начальных школах.

Мы таким образом увидели, что существуют определенные отрасли обучения, для которых ум ребенка от пяти до десяти лет созрел и которые поэтому могут быть изучены наиболее экономично и безопасно в течение этого периода. О преподавании языка я скажу в ближайшее время, но до сих пор мы обнаружили, что с психологической точки зрения существуют, во всяком случае, три предмета, которые поразительно адаптированы к этому периоду, а именно: естествознание, история и мораль, используя эти термины с широтой и ограничением, уже объясненными. Определенные отрасли изучения природы и одна отрасль того, что мы назвали моралью, — а именно, ручной труд, — были в последние годы введены в наши лучшие начальные городские школы, и в нескольких школах история преподается систематически в младших классах с помощью рассказов. Они, однако, не столько вытеснили чтение, письмо и арифметику, сколько втиснулись в них. Но если мы рассмотрим огромную массу школ в городе, поселке и сельской местности по всей стране, предметы, которые практически завершают учебный план начальной школы, — чтение, письмо, арифметика и география, — за исключением последней, оказываются предметами, которые вообще естественно не принадлежат к этому периоду. Математика в любой форме — это предмет, явно плохо приспособленный к детскому уму. Она имеет дело не с реальными вещами, а с абстракциями. Когда она относится к конкретным объектам, она касается не самих объектов, а их отношений друг к другу. Она включает сравнение, анализ, абстракцию. Она требует более полного развития ассоциативных путей и волокон полушарий головного мозга. Гротескные «числовые формы», которые есть у многих детей и которые возникают в этот период, являются доказательством необходимости, которую ребенок чувствует в придании какой-то телесной формы этим абстракциям, которые он вынужден изучать. Под математикой я, конечно, не включаю простое упоминание или изучение числового ряда, такого как процесс, называемый «счетом», или заучивание таблицы умножения. Более того, в этом и во всех дискуссиях такого рода необходимо помнить, что существуют исключительные дети, у которых математическая способность, или музыкальная способность, или литературная способность развивается гораздо раньше, чем у среднего ребенка. Если возможно, они должны получать обучение, соответствующее их особенностям. Но очевидно, что до тех пор, пока дети обучаются в «школах», должен существовать общий план образования, и что он не может основываться на исключительных детях.

То, что мы узнаем из физиологии и психологии о созревании ума ребенка, подтверждается теорией «культурных эпох». Я не могу обсуждать здесь доктрину «рекапитуляции» с ее великими истинами и незначительными исключениями, но хорошо известно, что в общем плане развитие ребенка, как физическое, так и умственное, является воплощением развития расы. Если мы сравним физическую и умственную деятельность современного цивилизованного человека с таковой более примитивного члена расы, мы можем узнать, какие формы физической и умственной деятельности естественны в разные периоды жизни ребенка. Некоторые из вещей, которые характерны для современного человека в отличие от примитивного, — это сидячий образ жизни, ручные навыки, требующие тонко координированных движений как глаз, так и пальцев, растущая преданность письменному языку и книгам в отличие от устного языка, уменьшенная зависимость от памяти, растущая субъективность умственной жизни в отличие от чисто объективной жизни дикаря и возросшая важность рефлексии, обдумывания и рассуждения при уменьшении импульсивных и привычных действий. Эти вещи, следовательно, мы должны ожидать, принадлежат к более позднему периоду жизни ребенка, и занятия, которые включают эти действия, не будут экономично преследоваться в классах начальной школы. Эти законы полностью упускаются из виду в нашей традиционной школьной программе. На практике мы говорим маленькому ребенку: «Человек — это сидячее, читающее, пишущее, думающее, рассуждающее существо, обладающее силой произвольного внимания. Я должен воспитать тебя человеком. Поэтому ты должен научиться сидеть смирно, читать, писать, думать, рассуждать и уделять внимание своей работе». Ребенку шести или восьми лет, следовательно, дают книгу или ручку, сажают в плотно прилегающее сиденье и оставляют уделять внимание своей работе. Это в точности так, как если бы мать сказала младенцу в начале периода ползания: «Ты человек, а не животное. Люди ходят прямо, а не на четвереньках. Ты должен ходить, а не ползать».

Я хочу обратить особое внимание на тот факт, что только поздно в истории расы язык перешел в свою письменную форму. Человек действительно сейчас является читающим и пишущим животным, но только недавно он стал таковым. Только после изобретения книгопечатания и широкого распространения книг, журналов и газет чтение стало реальным определяющим фактором в жизни людей. Даже сейчас человеческий организм занят адаптацией к новому напряжению, наложенному на глаза и пальцы при чтении и письме. Мы можем понять, следовательно, что потребуется значительная зрелость у ребенка, прежде чем он будет готов к тому, что развилось так поздно в истории расы. Язык ребенка, как и язык примитивного человека, — это язык уха и языка. Ребенок — это говорящее и слушающее животное. Он ушно-ориентирован. В истории цивилизации происходило устойчивое развитие в сторону преобладающего использования высших чувств, кульминацией которого является глаз. Средний взрослый цивилизованный человек сейчас сильно глазно-ориентирован, но необходимо вернуться только ко времени древних греков, чтобы найти решительную относительную ушно-ориентированность. Мало лабораторных исследований было проведено относительно относительной скорости развития специальных чувств у детей, но те, что были проведены, имеют тенденцию подтверждать указания теории «культурных эпох» и показывать, что слуховые центры развиваются раньше, чем зрительные.

Все больше внимания уделяется в наших начальных школах предмету языка — больше, как некоторые думают, чем оправдывает относительная важность предмета; но не обсуждая этот вопрос, детской психологией несомненно показано, что именно устный язык принадлежит начальной школе. Ухо — это естественная среда обучения для маленьких детей, и все знания из вторых рук, которые необходимо получить ребенку, должны приходить к нему таким образом. Они должны приходить от живых слов живого учителя или родителя, а не через холодную среду печатной книги. В начальной школе, следовательно, ребенок может обучаться языку, поскольку он относится к уху и языку, и это настоящий язык. Его можно научить говорить точно и элегантно, и его можно научить слушать и запоминать. Он может изучать таким образом лучшую литературу своего родного языка и получить живое сочувственное знание о ней, такое, которое никогда не может прийти через косвенную среду книги. Действительно, это изучение языка не должно ограничиваться родным языком. Нет возраста, когда ребенок может с такой большой экономией усилий получить прочное знание иностранного языка, как когда ему от семи до одиннадцати лет.

Когда устный язык был освоен таким образом и когда ребенок достиг возраста чтения и письма, язык в его письменной форме может быть приобретен за очень короткое время, и то, что сейчас заполняет так много утомительных лет школьной жизни, опустится в положение сравнительной незначительности, в котором оно по праву принадлежит. Чтение и письмо узурпировали слишком много времени. В школах сегодняшнего дня существует поклонение книге для чтения, букварю, прописи и словарю, не принадлежащее им по праву. Отбросив изучение букв из младших классов, можно найти столь необходимое время для других своевременных и важных предметов, таких как изучение природы, мораль, история, устный язык, пение, физическая подготовка и игра.

Одним из величайших благ, которое последовало бы за изгнанием книги из начальных и элементарных школ, было бы культивирование лучших умственных привычек. Дети страдают от длительного вреда, оставаясь с книгой на своих местах и получая указание «учиться» в возрасте, когда сила произвольного внимания еще не развилась. Они затем приобретают привычки вялости и блуждания ума, которые впоследствии трудно преодолеть. Они перечитывают много раз то, что не удерживает их внимание и не запоминается. Таким образом приобретаются небрежные привычки к учебе, с серьезным побочным результатом ослабления удерживающей силы, которая так сильно зависит от интереса и концентрации. С заменой метода книги на устный метод, опора на память в период памяти навсегда укрепит силу удержания ребенка.

Период между пятью и десятью годами — важный в жизни ребенка. Это время, когда план образования «оставления в покое» имеет наибольшую ценность по той причине, что почти все наши образовательные устройства за пределами детского сада являются в большей или меньшей степени попытками сделать мужчин и женщин из детей. Если ребенка в этом возрасте необходимо запрячь в упряжь образовательной системы, его учебный план не будет обеднен исключением чтения и письма. Научить его говорить и слушать, наблюдать и запоминать, знать что-то о мире вокруг него и инстинктивно делать правильные вещи — это даст более чем достаточно материала для самого амбициозного учебного плана начальной школы.

ПОЧВЫ И УДОБРЕНИЯ. [46]

ЧАРЛЬЗ МАЙНОР БЛЭКФОРД-младший, доктор медицины.

Слово «почва» используется в нескольких искусствах и науках для обозначения материала, из которого что-то получает питание. Мясные бульоны и желе, на которых выращиваются бактерии, являются почвами для них, как земля поля является почвой для обычных сельскохозяйственных культур; но в целом мы подразумеваем под почвами различные смеси минеральных и органических веществ, которые составляют поверхность земли.

Цель этой статьи — показать как можно кратче, как она была сформирована, из чего она состоит, каким образом она питает растения и правила, которые должны направлять нас в пополнении ее питательного вещества, когда оно истощено. Столь широкое поле может быть лишь слегка затронуто, и усилие будет состоять в том, чтобы дать только намеки, из которых могут быть выведены правила для конкретных случаев.

Когда анализируется образец обычной плодородной почвы, обнаруживается, что она состоит из ряда минералов, углерода, азота и фосфора в различных комбинациях, воды и некоторых других ингредиентов, зависящих от местности. Среди минералов наиболее важными являются калий, натрий, известь, железо и кремний, и история их представляет величайший интерес.

Научные исследователи в целом согласны с тем, что поверхность земли — это лишь оболочка, заключающая в себе жидкую, или, во всяком случае, сильно нагретую внутреннюю часть. Первоначально вся масса была жидкой, но поверхность остыла быстрее, чем внутренняя часть, и таким образом образовалась твердая кора. По мере того как центральная масса остывала, она сжималась, и кора становилась морщинистой и складчатой, как кожа яблока, когда его мякоть высыхает, и благодаря этому складыванию в одних местах воздвигались великие хребты, а в других образовывались обширные впадины. Когда кора стала достаточно прохладной, чтобы вода могла оставаться на ней, большинство впадин были заполнены ею, и «суша появилась» не только на гребнях хребтов, но и на возвышенных плато вокруг них, и таким образом образовались океаны и континенты.

Если бы кто-то из нас видел землю в то время, он неохотно выбрал бы ее в качестве места жительства. Суровые, скалистые хребты отвесных гор, окруженные участками голой скалы, составляли пейзаж. Густые облака из теплых океанов разбивались о ледяные пики, и потоки воды устремлялись обратно в море. Там, где склоны позволяли, ледники распространялись на широкие области, ибо никакая растительность не сдерживала быстрое излучение тепла, и ночь приносила горький холод. Кора колебалась и флуктуировала над жидкой внутренней частью, как тонкий лед под смелым конькобежцем, и когда она опускалась, море устремлялось на сушу, только чтобы течь в другое место, когда опущенная область снова поднималась. Замерзание и оттаивание, а также воздействие ветра и воды со временем произвели изменение. Скалы были расколоты и разбиты в порошок, их почти вертикальные склоны стали менее крутыми, и вместо голой скалы земля показала унылые болота и участки песка.

Над этими болотами начала процветать растительность. В море тогда, как и сейчас, жило кишащее население: животные, растительные и живые существа, которые с трудом могут быть отнесены к любому из этих классов. Каждое из них, однако, содержало углерод, и многие построили известь, фосфор, азот и другие ценные вещества в свои тела. Там, где пищи было в изобилии, они росли в огромных количествах, и хотя многие из них бесконечно малы по отдельности, их совокупная масса огромна. Среди крошечных организмов есть один, называемый Globigerina, существо настолько маленькое, что требует микроскопа для его изучения, но в прошлом, как и сейчас, растущее в огромных количествах в море. Животное мягкое и желеобразное, но оно образует внешний скелет или раковину из карбоната кальция или мела, структуру, которая защищает его живым, но хоронит его мертвым. Когда приходит смерть, маленькая Globigerina опускается на дно, и ее крошечная раковина помогает покрыть морское дно.

В дни давно минувшие они жили, как сейчас, и когда какое-то потрясение природы подняло дно доисторических морей, ил Globigerina был поднят также, и таким образом образовался «известняк». В нашей стране пласт этого вида простирается от Алабамы до Ньюфаундленда; оттуда, как «телеграфное плато», он проходит под Атлантикой, поднимаясь в меловые холмы и скалы Англии; затем, снова погружаясь под море, он проходит через Европу и, наконец, снабжает мраморные карьеры Греции. Тепло, вода и химическое действие придают бесконечное разнообразие формам известняка, но где бы он ни был найден, он показывает прежнее местоположение океана.

Как только «ил» был поднят из-под моря, он начал меняться. Часть была подвергнута воздействию тепла и кристаллизовалась в мрамор, но для наших целей наиболее интересные изменения были произведены водой. Мел, известняк и мрамор — ибо химически они одинаковы — почти нерастворимы в чистой воде. Но вода редко бывает чистой; она растворяет многие вещи, и среди них углекислый газ, который каждый огонь, каждое животное, каждый гниющий кусок дерева извергает в атмосферу. Дождь, заряженный этим газом, растворяет известняк, но когда газ улетучивается, известь выпадает, как вы знаете, происходит, когда «жесткая» вода кипятится, ибо тепло выгоняет газ. Благодаря этому растворению, однако, известь широко рассеивается по почве и редко отсутствует в необработанной земле.

Помимо извести, фосфор необходим в хорошей почве. Он широко распространен в природе, но его великий резервуар — океан, эта безграничная шахта богатства. Многие морские животные обладают способностью встраивать его в свои ткани, и раковины устриц и других моллюсков, кости почти всех животных, наземных и морских, и части других организмов состоят из фосфатов в большей или меньшей степени. В непрерывных изменениях уровня первобытные устричные банки и коралловые рифы поднимаются на поверхность или далеко над ней, и медленное действие времени начинает разрушать отложения и разбрасывать их повсюду. С того далекого времени «в начале» на землю не было добавлено никакого нового вещества, кроме небольших количеств метеоритов, и экономия природы не может позволить ни одному атому лежать в праздности, но призывает каждого играть свою роль непрерывно, «без спешки и без отдыха». Определенное количество вещества рассеивается по земле; дождями оно смывается в потоки, а оттуда в море. Здесь растения или животные с нетерпением ждут его, и с помощью них оно снова возвращается на сушу, чтобы снова начать свой бесконечный круг.

Металлы, наиболее необходимые для жизни растений, — это калий, натрий и железо; действительно, само название первого показывает его важность. Если золу, которая содержит все минеральные составляющие растений, положить в сосуд и налить на нее воду, раствор щелока просочится через массу. Слово «щелок» (lye) является сокращением от «щелочь» (alkali), и когда химия стала достаточно продвинутой, в этом щелоке был обнаружен металл, которому было дано название калий — т. е. поташ-металл. Если морские водоросли сжечь и выщелачивать таким же образом, мы можем получить из щелока другой металл, натрий, который очень похож на калий и который является одним из самых широко распространенных веществ на земле в виде его хлорида, или поваренной соли.

Калий и натрий входят в состав многих горных пород, и по мере того как они размываются погодой, они рассеиваются по почве, откуда их соли извлекаются корешками и входят в формирование растительной ткани.

За ними стоит железо. Зеленое красящее вещество растений — это очень сложное вещество, известное как хлорофилл, обязанность которого — забирать углекислый газ из воздуха, использовать углерод и восстанавливать кислород. Железо входит в состав хлорофилла, и ему обязан коричневый цвет мертвых листьев. Этот металл почти универсален, все красные и коричневые цвета в почвах и горных породах создаются им, и поэтому он редко отсутствует где-либо.

Столько о металлах в почвах; но, какими бы важными они ни были, растения не могут жить только на них. Среди неметаллических тел фосфор занимает высокое место среди необходимых, и им мы обязаны морю и недрам земли. Многие живые существа извлекают фосфор из морской воды — комбинируют его главным образом с известью и используют фосфат для создания скелетов или раковин, в зависимости от случая. После смерти обладателей кости или раковины опускаются на дно, как и Globigerina, и со временем либо поднимаются, как известняки, и образуют «фосфатные пласты», подобные тем, что в Джорджии и Флориде, либо вычерпываются и измельчаются в порошок вместе с костями наземных животных.

Многое из вещества, вытесненного из недр земли, содержит фосфор; действительно, это бич южных железных руд; но хотя мастера железа боятся его, фермеры приветствуют его, так как дожди и морозы крошат фосфатные породы и добавляют их к массе обломков, которые образуют нашу почву.

Теперь давайте возьмем пробирку и положим в нее известь, поташ, соду, железо, кремний или песок и фосфор, добавим к ней зерно кукурузы и будем наблюдать за результатами. При подходящих условиях тепла и влажности зерно прорастет, но когда запас пищи, заложенный в нем, будет исчерпан, наше маленькое растение умрет. Очевидно, что для почвы нужно что-то еще, и анализ показывает, что это азот, газ, который составляет почти четыре пятых нашей атмосферы — газ, бесполезный как таковой для животных, но существенный для растений. Азот в изобилии встречается в природе. Помимо того, что он составляет почти четыре пятых воздуха, он образует двадцать два процента азотной кислоты, сорок пять процентов селитры, восемьдесят два процента аммиака и около двадцати пяти процентов нашатыря. Растения не могут использовать азот в его чистой форме, но одна или другая из этих форм будет найдена в почве, откуда он может быть извлечен.

Теперь у нас есть основные статьи питания растений, и необходимо знать, как их использовать. Растение обычно состоит из двух частей: одной, которая появляется над землей, неся ветви, веточки и листья, и другой, которая остается под землей. Именно последняя беспокоит нас сейчас, и она стоит изучения. Эта нижняя часть состоит из ряда веточек, называемых корневищами, из которых исходит огромное количество тонких, нитевидных корешков, и это рты растения, через которые оно черпает питание из земли вокруг себя.

Прежде чем любое живое существо сможет использовать питание извне, оно должно быть растворено, и это решение требует много подготовки временами. Люди и другие животные с широким спектром продуктов питания осуществляют это с помощью секреций пищеварительных органов; но большинство растений не имеют пищеварительного аппарата, строго говоря, и если бы они были снабжены обилием продуктов, в которых они больше всего нуждаются, они бы голодали, если бы пища не была в подходящем состоянии для поглощения.

То, как природа осуществляет это решение, является ключом ко многим ее секретам, и это было понято только в последние несколько лет. Если у нас есть кусок мяса, свежевзятый у животного, мы находим его твердым, связным и почти без запаха. Если его положить в теплую, влажную камеру на несколько дней, с ним происходит большое изменение, и он становится мягким, неприятным по запаху и склонным распадаться на части. Мы говорим, что он гнилой или тухлый. Если кусочек его положить под микроскоп, видно, что он кишит бактериями, и они ответственны за распад. Теперь, если исследовать образец земли, мы обнаружим, что он содержит бактерии, которые атакуют все виды органического вещества, разрывая его на части, чтобы получить свою пищу, и делая много разных вещей из того, что осталось. Есть один вид фермента, который растет в яблочном соке и расщепляет сахар на спирт и углекислоту, образуя «сидр», и если ферментация останавливается в этой точке, получается хорошо известный напиток. Однако есть другой фермент, называемый «уксусной маткой», который может попасть внутрь, и, если так, начинается другой вид ферментации, который образует уксусную кислоту вместо спирта; или бактерии разложения могут прийти, и все вернется к своим элементам.

В этих стадиях показано чудесное обеспечение природы. Бактерии — организмы, вызывающие распад, — не могут жить в сильном сахарном растворе, но ферменты, подобные обычным дрожжам, могут жить в нем, и они расщепляют сахар на спирт, углекислый газ и другие вещи. В них может жить другой набор, и когда первые умерли от голода или от спирта, который они образуют, второй набор вступает в дело и превращает слабый спирт в уксусную кислоту. Уксусная кислота является консервирующим агентом, как показывают наши кислые соленья, но если она не слишком сильна, есть некоторые организмы, которые могут жить в ней, и весь процесс заканчивается распадом. Теперь следует заметить, что каждый из этих организмов прокладывает путь для следующего, превращая неподходящий продукт питания в подходящий.

Этот знакомый пример указывает на линии, по которым работает природа. Это везде одинаково и показывает преимущество специализации, позволения кому-то с особыми возможностями для выполнения акта делать это исключительно, чтобы другие могли извлечь выгоду из его навыка. Пока каждый человек искал и убивал свою пищу, готовил свои блюда, делал свою одежду, оружие и инструменты — одним словом, жил один, — прогресс был невозможен. Только когда тот, кто был наиболее искусен с иглой, делал одежду для охотника в обмен на окорок оленины, охотник мог практиковать меткость, а портной — разработать новый крой для мантии, с которой воин мог бы ослепить дочь изготовителя стрел. То же самое в природе. Некоторые организмы обладают способностями вырабатывать определенные материалы, которыми другие быстро пользуются. Растения могут производить крахмал, статью, необходимую животным, но в отношении производства которой их собственная способность очень ограничена, и таким образом животные находят выгодным пользоваться этими запасами вместо того, чтобы облагать налогом свои собственные ресурсы. Аналогично, растениям нужны органические вещества тел животных, и мудрое сельское хозяйство поставляет углерод, азот и другие статьи питания в виде животных и растительных отходов. Но это вещество требует пищеварения; оно должно быть сделано растворимым, прежде чем оно сможет быть поглощено, и лишь немногие растения могут осуществить это решение без посторонней помощи. «Венерина мухоловка», росянка, чудесное «падальное растение» и другие оснащены сложным аппаратом, с помощью которого они способны захватывать, убивать и буквально переваривать насекомых, которые снабжают их азотистой пищей, но это исключительные случаи. Природа обычно использует другие агенты.

Действие бактерий в вызывании распада, как было сказано, в целом подобно ферментации — что оно осуществляется бактериями в поисках своей пищи. Если кислород в изобилии, происходит гниение; если он скуден или отсутствует, тогда происходит ферментация, ибо крошечные организмы требуют кислорода, и, если воздух подводит их, они разрывают органические вещества рядом с ними, чтобы получить его. Делая это, они приводят азот в такую форму, что растения могут использовать его, и таким образом переваривают свою пищу для них. Все органическое вещество содержит углерод, водород и кислород как общее правило, и к ним часто присоединены фосфор, сера, азот и другие, создавая очень сложные расположения, настоящие карточные домики, фактически, удерживаемые вместе только странной силой жизни. Когда лист падает или птица умирает, некоторые из этих комбинаций разрушаются, и тогда бактерии и другие низшие организмы имеют полную свободу действий, ибо живое вещество неприступно для всех, кроме немногих из них. Когда кислород или что-то еще извлекается из сложных молекул, соединение распадается на части, но как в калейдоскопе кусочки цветного стекла рассыпаются в бесконечные разновидности симметричных фигур, так и атомы распадаются в новые комбинации. Если краеугольный камень арки удален, камни распадаются; но атомы, в отличие от кирпичей или камней, как правило, не могут стоять в одиночку; они должны быть соединены с чем-то, и поэтому, как только старые ассоциации растворяются, формируются новые. Эти новые — те, которые нужны растениям, и таким образом пища растений переваривается.

Термин «пища растений» часто использовался и теперь должен быть четко объяснен, ибо простое перечисление химических элементов не является описанием пищи. Когда врач говорит медсестре кормить пациента, он не заказывает столько-то углерода, азота, фосфора и тому подобного, а указывает суп, определенные овощи и так далее, детализируя каждую подробность; и то же самое должно быть сделано для растительных инвалидов.

В медицинской практике признается состояние, называемое цингой. Это не совсем голодание, но оно вызвано недостатком некоторых пищевых материалов, обычно поставляемых свежими овощами. Если цинга появляется в море, никакое количество мяса, хлеба, пирожных или выпечки не остановит ее; овощи, и только они, остановят ее. Иногда подобное состояние преобладает среди культур: какой-то ингредиент в почве отсутствует, и остальные могут поставляться бесконечно, не давая желаемого облегчения. Этому можно приписать большую часть вины, возлагаемой на удобрения; ибо если почва не нуждается в конкретном соединении, бесполезно применять его, и отличное удобрение часто обвиняют в том, что оно не дает урожая на земле, уже переполненной им и взывающей о чем-то другом.

Давайте предположим поле, на котором хлопок выращивался в течение многих последовательных лет, пока он не стал истощенным. Анализ показывает, что урожай, дающий сто фунтов волокна на акр, удаляет из почвы:

Nitrogen20.71pounds;
Phosphoric acid8.17"
Potash13.06"
Lime12.60"
Magnesia4.75"
 ———
Total59.29 "

Вес всего урожая, из которого были взяты эти цифры, составил восемьсот сорок семь фунтов, таким образом, хлопок истощает почву меньше, чем любая другая основная сельскохозяйственная культура, если корни, стебли, листья и т. д. запахиваются в землю, а удаляются только волокно и семена. Из них волокно (сто фунтов) забирает из почвы 1,17 фунта питательных веществ, а семена — 13,89 фунта, что составляет 15,06 фунта чистой потери. Но если не учитывать отдачу, которую можно получить в виде муки из семян хлопчатника и т. д., а также извести, которой наши почвы обильно снабжены, мы видим, что из почвы были извлечены азот, фосфорная кислота и калий. Предположим, владелец вносит костную муку в свою истощенную почву: фосфорная кислота в костях удовлетворит одну из потребностей, и наступит улучшение. В силу этого костная мука будет снова вноситься в почву, и, предположим, дефицит еще не восполнен, урожай снова показывает улучшение. Теперь фосфорной кислоты в почве в избытке, хотя дефицит азота и калия неуклонно возрастает; поэтому, когда вносится обычная костная мука, урожайность падает, потому что растения голодают из-за нехватки калия и азота. Они подобны морякам, страдающим от цинги, но многие недальновидные фермеры приписали бы этот упадок производителю костной муки, заявив, что ее качество стало хуже, чем раньше, — мнение, схожее с мнением капитана судна, который приписал бы вспышку цинги на своем корабле плохому качеству солонины.

Поскольку сельскохозяйственные культуры любого вида извлекают из почвы калий, азот и фосфорную кислоту, вопрос о том, как их восполнить, является важным делом, и ответ на него легче всего найти, изучая методы природы. В некоторых частях Старого Света есть поля, которые остаются чрезвычайно плодородными после тысяч лет обработки, и очевидно, что простое возделывание не приносит вреда. В тропических лесах что-то растет везде, где растение может найти опору — это сообщество, в котором борьба за пищу вторична по отношению к борьбе за свет и воздух, и все же почва, поддерживающая эту растительность, удивительно богата. Каждый опавший лист остается там, где упал, пока в теплом, влажном, полузатененном лесу не превратится в небольшую кучку перегноя. Бактериям разложения для жизни требуются тепло и влага; свет губителен для них, но они процветают в густой тени джунглей. Запутанная сеть корней, сорняков и лиан удерживает дождевую воду, замедляя испарение и предотвращая как засухи, так и наводнения. Получая мертвые и сломанные листья, ветви и другие растительные остатки и будучи избавленным от размывания бурными потоками, лес остается бесценно плодородным.

В меньшем масштабе это происходит повсеместно. Однолетние сорняки, опавшие листья и подобные материалы становятся добычей плесени и бактерий, с помощью которых они растворяются. Снег и дожди переносят продукты разложения в почву, и там другие бактерии, скапливающиеся вокруг корней, образуют кислоты, необходимые для завершения процесса растворения. Всем известно, что «хорошо перепревший» навоз лучше свежего, и многие удивляются этому, но причина очевидна. При кормлении деликатных пациентов врачи часто прописывают переработанные пищеварительными ферментами продукты или сами ферменты, чтобы помочь ослабленному усвоению; точно так же навоз, который был тщательно обработан бактериями или содержит те из них, что способны производить вещества, необходимые растениям, представляет наибольшую ценность для питания растительности.

При производстве любого изделия дешевизна и легкость его изготовления во многом зависят от того, в каком виде сырье поступает на фабрику. Если литейный завод может получить железо, которое нужно только расплавить и отлить, владелец может выполнять заказы быстрее, чем если бы ему пришлось восстанавливать металл из руды; и природа использует этот принцип снова и снова. Важность азота для растений и его обилие в природе уже упоминались, но также было сказано, что растения не могут использовать его напрямую, как большинство животных использует кислород. Вмешиваются крошечные бактерии, и делают они это двумя способами: во-первых, вызывая гниение содержащих азот животных или растительных остатков и в результате этого гниения производя вещества, которые растения могут усваивать; и, во-вторых, образуя маленькие узелки или «клубеньки» на корешках, через которые растение может поглощать азот. Теперь, когда растение насыщено азотом, оно перестает формировать эти клубеньки, и их образование — верный признак того, что растение нуждается в этом питательном веществе. Когда оно поступает и жизнь растения заканчивается, эти клубеньки образуют резервуары, из которых могут питаться другие растения, подобно тому как новые отливки могут быть сделаны из сломанных колес. Огромная ценность «зеленого удобрения» зависит от запаса доступного азота, накопленного таким образом, но этот метод может потерпеть неудачу в одном отношении. Уже упоминалась вероятность перехода ферментации в кислотную стадию из-за загрязнения кислотообразующими ферментами — случай, возможность которого время от времени напоминает нам скисший хлеб; точно так же органические вещества, запаханные в почву, могут подвергнуться кислотному брожению, делая землю «кислой» и непригодной для возделывания.

Рамки этой статьи не позволяют рассмотреть специальные удобрения, но из изложенных общих принципов можно вывести правила для любого частного случая. Почва должна содержать достаточное количество калия, натрия, извести, железа и некоторых других минералов; могут потребоваться фосфорная кислота, азот, органические вещества, а для некоторых специальных культур — и другие ингредиенты. Когда почву необходимо обновить, есть два способа сделать это. Один способ — гадать, что нужно; покупать удобрения по высоким ценам, не спрашивая, нуждается ли почва в веществах, содержащихся в этой конкретной марке. Хотя это очень распространено, это не лучший план. Это все равно что врач давал бы пациенту любое лекарство, которое оказалось под рукой, не вникая в расстройство или потребности организма, и результат получается примерно такой же. То, что кислый фосфат дал фермеру А хороший урожай, не означает, что земля фермера Б также страдает от дефицита фосфора. Та же логика подсказала бы, что сердечный стимулятор, выводящий пациента из шока, принесет пользу тому, кто находится под угрозой апоплексии, когда малейшее усиление работы сердца может стать фатальным. Врач, использующий такие рассуждения в качестве основы своей практики, не считался бы мастером своего дела; и если бы он приписал фатальный исход своей логики плохому качеству стимулятора, он проявил бы преступное невежество как в отношении лекарств, так и в отношении болезней; тем не менее, очень часто можно увидеть, как фермеры вносят гуано в почву, молящую о калии, а затем осыпают проклятиями торговца, продавшего гуано, когда урожай погибает. Возвращаясь к использованному выше сравнению, капитан не должен винить солонину в цинге.

Другой способ покупки и использования удобрений заключается в том, чтобы выяснить, что нужно определенной культуре; затем узнать, есть ли эти вещества в почве и в каком количестве. Имея эти данные, можно восполнить дефицит без расточительных затрат, присущих первому методу. Департаменты сельского хозяйства штатов и федеральное правительство охотно и бесплатно предоставляют свою помощь, и уже видны признаки того дня, когда сельское хозяйство займет свое место среди полуточных наук, а нынешние хаотичные методы станут пережитком прошлого.

ОЧЕРК ОБ АВГУСТЕ КЕКУЛЕ.

«Это известие, — сказал президент герр Г. Ландрелт, объявляя о смерти Кекуле в Немецком химическом обществе в Берлине, — будет встречено с печалью не только нашим обществом, но и всем химическим миром. Наука вновь потеряла одного из своих величайших представителей, одного из тех чрезвычайно редких умов, которые были призваны основать в ней новую эпоху и мощно двинуть ее вперед».

Фридрих Август Кекуле родился в Дармштадте 7 сентября 1829 года и умер после долгой болезни в Бонне 13 июля 1896 года. Изначально отец прочил его в архитекторы; и некоторые дома, как он рассказывал своим студентам в праздничной речи, все еще существовали (в 1892 году) в Дармштадте, планы которых он начертил, будучи юношей, когда учился в гимназии. Основные события его жизни были очень кратко изложены им самим в речи в ответ на овации студентов Боннского университета в день двадцатипятилетия его профессорской деятельности там; перевод этой речи из Kölnische Zeitung был опубликован г-ном Дж. Э. Мартином в журнале Nature 30 июня 1892 года.

В Гисене, сказал он, куда он отправился изучать архитектуру, он посещал лекции Либиха и благодаря этому увлекся химией. Но родственники поначалу и слышать не хотели о смене профессии, и ему дали полгода на размышление. Он провел это время в Политехникуме в Дармштадте. Его первым учителем химии в Дармштадте был Мольденхауэр, изобретатель люциферовых спичек. Свободное время он проводил за лепкой из гипса и за токарным станком. Затем ему разрешили вернуться в Гисен. «Я посещал, — сказал он, — лекции сначала Вилля, а затем Либиха. Либих работал над новым изданием своих «Писем о химии», для которых нужно было провести множество экспериментов. Мне приходилось делать оценки золы, альбумина, исследовать глютен в растениях и т. д. Имена молодых химиков, помогавших Либиху, были упомянуты в книге, среди них и мое. Затем мне было сделано предложение, как раз в то время, когда Либих намеревался сделать меня своим ассистентом, поехать на год за границу, либо в Берлин, который в то время был для Гисена заграницей, либо в Париж. «Поезжай, — сказал Либих, — в Париж; там твои взгляды расширятся; ты выучишь новый язык; ты познакомишься с жизнью большого города; но химии ты там не научишься». В этом, однако, Либих ошибся. Я посещал лекции Фреми, Вюрца, Пуйе, Реньо; Маршанди по физиологии и Пайена по технологии. Однажды, прогуливаясь по улицам, мои глаза наткнулись на большой плакат со словами Leçons de philosophie chimique par Charles Gerhardt, ex-professeur de Montpellier. Жерар ушел со своего поста профессора в Монпелье и преподавал философию и химию в качестве приват-доцента в Париже. Это привлекло меня, и я записал свое имя в список. Несколько дней спустя я получил карточку от Жерара; он видел мое имя в «Письмах о химии» Либиха. Когда я навестил его, он принял меня с большой добротой и сделал мне предложение, которое я не мог принять, чтобы я стал его ассистентом. Мой визит состоялся в полдень, и я не покидал его дом до полуночи после долгого разговора о химии. Эти дискуссии продолжались между нами по крайней мере дважды в неделю в течение более года. Затем я получил предложение занять пост ассистента у фон Плаутера в замке Райхенау близ Кура, которое я принял вопреки желанию Либиха, рекомендовавшего меня в качестве ассистента к Фелингу в Штутгарт. Так я отправился в Швейцарию, где у меня было время переварить то, чему я научился в Париже во время общения с Жераром. Затем я получил приглашение от Стенхауса в Лондоне стать его ассистентом, приглашение, которое я не хотел принимать, так как считал его, если позволите так выразиться, Schmierchemiker. Случайно, однако, Бунзен приехал в Кур с визитом к своему зятю, в доме которого я впервые встретил его. Я посоветовался с Бунзеном по поводу предложения Стенхауса, и он посоветовал мне во что бы то ни стало принять его. Я выучу новый язык, но химии не научусь. Так я приехал в Лондон, где в качестве ассистента Стенхауса я не многому научился. Однако через друга я познакомился с Уильямсоном. Последний только что опубликовал свою эфирную теорию и работал над многоосновными кислотами (в частности, над действием PCl5 на H2SO4). Химия находилась в одном из своих поворотных пунктов. Разрабатывалась теория многоосновных радикалов. С Уильямсоном также был связан Одлинг. Уильямсон настаивал на простых, ясных формулах, без запятых, без пряжек Кольбе или скобок Жерара. Это была отличная школа для поощрения независимого мышления. Было выражено пожелание, чтобы я остался в Англии и стал технологом, но я был слишком привязан к дому. Я хотел преподавать в немецком университете. Но где? Чтобы познакомиться с положением дел в нескольких университетах, я стал странствующим студентом. В этом качестве я приехал, среди прочих университетов, в Бонн. Здесь не было выдающегося химика, а значит, не было и перспектив. Нигде не было столько обещаний и такого великого будущего, как в Гейдельберге. Я не мог просить помощи у Бунзена. «Я ничего не могу для вас сделать, — сказал он, — по крайней мере, открыто. Я не буду стоять у вас на пути, но большего обещать не могу». Я оборудовал небольшую частную лабораторию на главной улице Гейдельберга в доме торговца зерном по фамилии Гросс — одна комната с примыкающей кухней. Я взял несколько учеников, среди которых был Байер. В нашей маленькой кухне я закончил свою работу по фульминату серебра, в то время как Байер проводил исследования, которые впоследствии стали знаменитыми, по какодилу. О том, что стены были густо покрыты мышьяковистой кислотой и что фульминат серебра взрывоопасен, мы не задумывались. Через два с половиной года я получил приглашение в Гент на должность ординарного профессора. Там я пробыл девять лет и должен был читать лекции на французском языке. Со мной в Гент приехал Байер. Благодаря любезности тогдашнего премьер-министра Бельгии Рожье я получил средства на создание небольшой лаборатории. У меня там было несколько студентов, среди которых я могу назвать Байера, Хюбнера, Ладенбурга, Вихельхауса, Линнемана, Радзишевского. Это был не столько систематический курс обучения, сколько свободное и приятное академическое общение. После девяти лет работы я получил приглашение в Бонн». Профессор Кекуле завершил свою речь рассказом о своей работе в Бонне и о том большом внимании, которое он всегда получал от своих учеников. Полным отчетом о научной карьере и достижениях Кекуле мы обязаны памятной речи, произнесенной президентом Ландрелтом перед Немецким химическим обществом по случаю его смерти, из которой мы переводим наиболее важные отрывки из Berichte:

«Работы, которые оставил после себя Кекуле, принадлежат, как мы все знаем, к основам всей химии. Его учения настолько вошли в нашу плоть и кровь, что напоминать о них кругу профессиональных химиков кажется почти излишним. Я смогу представить сегодня вечером лишь в самых общих чертах то огромное влияние, которое покойный мастер оказал на науку; полный обзор всех его трудов — это тема для биографии, которую нам еще предстоит дождаться».

«Научная работа Кекуле началась в 1854 году с открытия тиацетиловой кислоты, благодаря чему он сразу же отделился от старой школы химии, которая все еще преобладала, и, основав новую, проявил себя как приверженец новой теории типов. После его хабилитации в Гейдельберге, которая последовала в 1856 году, последовало эссе о гремучей ртути, в котором была высказана столь важная для будущего мысль, что к трем типичным соединениям хлористого водорода, воды и аммиака, признанным до сих пор, можно добавить четвертое — болотный газ. В следующем эссе, о бинарных соединениях и теории многоатомных радикалов, он выдвинул концепцию смешанных типов и впервые пришел к пониманию различной атомности или валентности радикалов. Эти исследования были продолжены, и вскоре после этого, весной 1858 года, появились два великих трактата, которые с тех пор оказали столь мощное влияние на химию — о строении и метаморфозах химических соединений и о химической природе углерода. В этих тезисах Кекуле перешел от валентности радикалов к валентности самих элементов и показал, что состав всех тех соединений, которые содержат один атом углерода, ведет к выводу, что этот элемент четырехвалентен; и что, далее, отношения соединения комплекса атомов углерода объяснимы, если предположить, что последние взаимно связаны определенным числом своих четырех единиц притяжения. Эта идея была предложена очень осторожно, и слова, которые автор добавил в конце своего эссе, звучат сегодня очень любопытно: «Наконец, я думаю, что должен все же настоять на том, что придаю лишь небольшое значение спекуляциям такого рода. Поскольку тот, кто занимается химией, должен время от времени, за неимением точных научных принципов, довольствоваться вероятностями и временными гипотезами, кажется уместным сообщить эти концепции, потому что, как мне кажется, они дают простое и довольно общее выражение для новейших открытий, и потому что, следовательно, использование их может помочь в открытии новых фактов». Как неуверенно звучат эти слова, и как далеко были превзойдены ожидания! Мы все знаем, что теория валентности сегодня является ведущим путеводителем по всей нашей науке; и, хотя другой исследователь принимал участие в ее возникновении, никто не оспаривает, что ее основная база и ее выдающееся значение в органической химии в первую очередь обязаны идее Кекуле о четырехвалентности углерода.

«После того как он был приглашен в Гентский университет в 1858 году, Кекуле проявил неутомимую деятельность. Он начал великую серию исследований органических кислот, которые, начавшись с янтарной, яблочной и винной кислот и распространившись впоследствии на многие другие, дали исчерпывающие выводы о природе этих тел. Одновременно, в 1860 году, вышел первый выпуск Lehrbuch der organischen Chemie, за которым вскоре последовали другие выпуски, так что весь первый том был завершен в 1861 году. Все его коллеги-химики, знакомые с событиями того периода, вспомнят с каким энтузиазмом была встречена эта работа. Впервые вместо прежней системы органической химии, основанной на старых радикалах Берцелиуса, появилась система изложения, которая в одеянии теории типов имела в своей основе доктрину валентности и с удивительной ясностью раскрывала строение, а также изомерные отношения многочисленных соединений углерода. Работа, первые два опубликованных тома которой содержали вещества, обозначенные Кекуле как жирные соединения, до сих пор признается прототипом многих учебников, последовавших за ней.

«В 1855 году Кекуле выдвинул вторую из своих великих теорий. Сначала в «Бюллетене Химического общества Парижа», а затем в более полной форме в «Анналах» Либиха появилось эссе «Исследования среди ароматических соединений», в котором он показал, что все вещества, так обозначенные, содержат шесть или более атомов углерода и что их можно описать как производные простейшего из них — бензола. Он предложил две гипотезы для объяснения строения этого вещества, одна из которых, единственная, которая впоследствии разрабатывалась, предполагала, что шесть атомов углерода связаны в кольцо и попеременно соединены одной и двумя валентностями. Заменяя атомы водорода, соответствующие каждому атому углерода, другими элементами или радикалами, можно было прийти к пониманию строения большого числа ароматических тел, которые теперь фигурируют как производные бензола. Эти соображения привели, однако, к другому вопросу — а именно, являются ли замещенные места шести атомов водорода химически эквивалентными. Вопрос о пространственных отношениях в химии впервые возник в связи с этим исследованием, и Кекуле сразу же попытался решить его. Все эти идеи, однако, были сначала выражены сдержанно, и это эссе заканчивается словами: «Я не придаю этим взглядам большего значения, чем они того стоят, и я считаю, что еще много труда должно быть приложено, прежде чем такие спекуляции можно будет рассматривать как нечто иное, чем более или менее элегантные гипотезы; но я также верю, что, по крайней мере, экспериментальные спекуляции такого рода должны использоваться в химии».

«В этом случае, опять же, скромные ожидания Кекуле были превзойдены. Удивительные результаты, которые принесла бензольная теория, очевидны для всех нас. Мы знаем, что она послужила стимулом к проведению бесчисленного множества исследований, которые продолжаются с неослабевающим усердием. Редко какая мысль оказывала столь плодотворное и продвигающее влияние на химию и так способствовала благу как чистой науки, так и искусства. Благодарность за этот дар, как вы знаете, побудила наше общество почтить автора бензольной теории и двадцать пятую годовщину ее провозглашения публичным праздником; и празднование в честь Кекуле, которое состоялось в этом здании 11 марта 1890 года, памятно всем блестящей и остроумной речью, с которой мастер ответил на многие адресованные ему приветствия. Она сохранена в наших отчетах (Berichte 23, 1892), и ее повторное чтение всегда доставляет богатое наслаждение».

Кекуле занял свою последнюю должность профессора в Боннском университете осенью 1867 года. Там он некоторое время посвятил возведению нового здания института, но вскоре вновь стали появляться многочисленные работы — некоторые из них им одним, как важное исследование продуктов конденсации альдегида; другие — в сотрудничестве со многими его студентами. Продолжение его Lehrbuch было начато в то же время. В 1867 году он порадовал своих коллег-химиков публикацией первого тома своей «Химии производных бензола». За этим с 1880 по 1887 год последовали отдельные выпуски второго и третьего томов, подготовленные с помощью соавторов.

Профессор Ф. Р. Джапп в своей памятной лекции о Кекуле перед Химическим обществом Лондона в сентябре 1897 года, говоря о пребывании Кекуле в этом городе, сказал, что он всегда признавал влияние, которое Либих, Одлинг и Уильямсон, с которыми он познакомился в Лондоне, оказали на формирование его взглядов. Теории Кекуле, сказал профессор Джапп, основывались на теории типов Жерара; на теории многовалентных радикалов Уильямсона, которые благодаря своей способности связывать другие радикалы делают возможным существование множественных типов; и на теории смешанных типов Одлинга, которая была дедукцией из теории Уильямсона. Менее сознательно, возможно, на его взгляды повлияла теория валентности элементарных атомов Э. Франкланда и спекуляции Кольбе о строении органических соединений. Кекуле собрал воедино различные идеи, которые он нашел разбросанными по трудам своих предшественников, добавил к ним свои собственные и объединил все это в последовательную систему, которая составляет нашу нынешнюю теорию химического строения. В 1857 году в ходе мемуара о строении фульминовой кислоты он привел табличное расположение соединений, сформулированных по типу болотного газа, что является самым ранним утверждением, хотя и представленным лишь в несовершенной форме, о четырехвалентности углерода. В том же году он опубликовал важную теоретическую статью «О так называемых сопряженных соединениях и теории многоатомных радикалов», которая содержит полную систему множественных и смешанных типов. В 1858 году появилась знаменитая статья «О строении и метаморфозах химических соединений и о химической природе углерода». Она воплощает полностью развитую доктрину четырехвалентности углерода вместе со взглядами Кекуле на связывание атомов и на валентность таких цепей атомов — фундамент, на котором покоится наша современная система конституционной химии. В 1865 году Кекуле выдвинул свою хорошо известную бензольную теорию, названную профессором Джаппом венчающим достижением в его руках доктрины связывания атомов и самым блестящим образцом научного предсказания, которое можно найти во всем диапазоне органической химии. Концепция замкнутых цепей, или циклоидов, которую он таким образом ввел, показала свою способность к безграничному расширению.

Студенты Кекуле все с восхищением говорят о его качествах как преподавателя. Автор некролога Немецкого химического общества сказал: «Все мы, кто посещал его лекции или слышал его в других местах, навсегда запомним, каким учителем был Кекуле. С несравненной ясностью и иногда с самым счастливым юмором он мог играючи пройтись по рассматриваемой теме, мастерски представляя ее в новых и часто удивительных аспектах. Обаяние его личности затрагивало всех, кто вступал с ним в контакт; это была доброжелательность, которая исходила из всего его существа и невольно вызывала восхищение. К нему стекались многочисленные ученики, и многие из тех, кто сегодня занимает кафедры химии в Германии и других странах, сделали его имя высокочтимым».

Профессор Торп из Лондона, который провел некоторое время в лаборатории Кекуле, описывает его как одного из самых лучших лекторов, за единственным возможным исключением Кирхгофа, которых ему доводилось слушать. Как лабораторный преподаватель он был превосходен. Он был строжайшим судьей работы, стремясь требовать той же высокой манипулятивной отделки, той же аккуратности и порядка, которые он неизменно уделял всему, что делал, и был абсолютно нетерпим к чему-либо неряшливому или «небрежному». «Но именно как лектор он был в своей лучшей форме. Он был исключительно ясным мыслителем, точным и аккуратным в рассуждениях, с замечательной способностью к концентрированному выражению.... Его язык был метким и хорошо подобранным, а манера изложения — легкой и естественной»; и вся его речь показывала, что каждая деталь была тщательно продумана.

Спустя тридцать лет, сказал профессор Дьюар на лондонском поминальном собрании, оглянуться назад и вспомнить присутствие и личность великого химика, каким он его знал, было поистине удовольствием. Он был человеком благородного облика, красивым, величественным и в то же время с простым и добрым нравом. Он был строгим критиком, питавшим высокомерное презрение к случайному и причудливому в научной работе. Его оригинальность и способность наводить на мысли казались бесконечными, так что у него не было нужды совершать посягательства или следовать просто в кильватере чужих идей. «Все, что проходило через перегонный куб Кекуле, действительно превращалось в чистое золото. Его точность мысли и дикции делала его статьи глубоко поучительными для других исследователей».

«Последние годы жизни мастера, — говорит его немецкий панегирист, — часто были омрачены болезнью, но не было недостатка в светлых днях, которые готовила ему любовь его студентов и коллег». Таким было празднование двадцатипятилетия его профессорской деятельности в Бонне 1 июня 1892 года, в котором студенты и преподаватели участвовали с сердечным единодушием. Церемония началась утром с восторженной овации студентов. Химическая аудитория была украшена растениями; бензольное кольцо было изображено на доске гирляндами цветов, посреди которых буквы А. К. были выложены монограммой из роз. Альфред Хелле, один из студентов-химиков, произнес удачную речь, в которой поздравил своих сокурсников с привилегией сидеть у ног величайшего из живущих химиков, после чего профессору прокричали троекратное «ура». Кекуле ответил на подношение речью, в которой привел некоторые детали своей жизни, из которой мы уже цитировали. Затем личный состав Кекуле и должностные лица университета представили свои поздравления.

Вечером студенты почтили его факельным шествием, это был третий раз, когда он получил эту самую заметную честь, которую оказывают немецкие студенты. Первый случай был в 1875 году, когда он отклонил предложение профессуры в Мюнхене; второй — в 1878 году, когда он был ректором университета, и это было дано в честь восстановления единства среди студентов после долгого периода раздоров. Среди факелоносцев в тот раз был нынешний император Германии.

В поздний период своей жизни Кекуле был сравнительно бесплоден. Те, кто знал его, однако, говорит профессор Торп, «первыми подтвердили бы, что эта кажущаяся апатия проистекала не из естественного безразличия. Нет сомнений, что он страдал, даже в ранний период среднего возраста, от сильного стресса и напряжения своих умственных трудов до гентского периода. Он слишком верно подтвердил печальную истину высказывания Либиха о том, что тот, кто хочет стать великим химиком, должен платить за свое превосходство жертвой своего здоровья. Есть основания полагать, что именно осознание угасающей силы помешало ему закончить многое, к чему он приложил руку, и что его привередливость и чувство «завершенности», граничащие почти с гиперкритицизмом, удерживали его от публикации многого, что, как он понимал, не дотягивало до его идеала».

Последний раз имя Кекуле было представлено публике по случаю возобновления древнего дворянского титула его семьи как Август Кекуле фон Страдовиц.

Редакторская колонка.

ГОЛОС С КАФЕДРЫ.

В прошлом месяце мы обратили внимание на слабую атаку на доктрину эволюции некоего г-на А. Дж. Смита, суперинтенданта государственных школ в городе Сент-Пол. Единственное, что придало какой-то вес упомянутому выступлению, это то, что оно было адресовано большому собранию учителей государственных школ, на которых, возможно, могло быть оказано чрезмерное влияние в их оценке этого выступления официальным положением оратора. Мы рады теперь узнать, что вскоре после публикации выступления суперинтенданта Смита превосходное изложение истинного отношения доктрины эволюции к образованию было сделано с одной из городских кафедр преподобным С. Г. Смитом, который не хвастался, как это сделал суперинтендант, тем, что провел исчерпывающее изучение предмета, но который, тем не менее, показал, что он обладает пониманием его, которого другому совершенно не хватало. Речь преподобного г-на Смита заслуживала бы внимания, где бы она ни была произнесена; но, рассматриваемая как проповедь, она, как нам кажется, обладает особым и очень обнадеживающим значением. Нам вряд ли нужно говорить, что кафедра не всегда была дружелюбна к широким научным взглядам, но в данном случае она говорила с такой откровенностью, широтой и интеллектом, которые лекционная трибуна может не более чем сравнять, и которых, безусловно, было бы слишком много ожидать во всех наших колледжах.

«Закон эволюции, — сказал преподобный джентльмен, — так же универсален в своем применении, как закон тяготения. Он утверждает, что в каждой сфере простое стремится стать сложным, и что сложное более стабильно, чем простое. Движение и материя имеют историю, в которой простое и неопределенное приобретают разнообразие организации и определенность адаптации». Это утверждение, в котором автор «Синтетической философии», вероятно, предложил бы очень мало изменений. Г-н Смит не путает, подобно многим, кто обсуждает этот предмет поверхностно, эволюцию с дарвинизмом. Дарвинизм, признает он, может быть ошибочным в своих частных объяснениях происхождения видов и происхождения жизни; но эволюция универсальна по своему охвату и может потерпеть неудачу только в том случае, если можно будет показать, что фундаментальные постулаты, на которых она покоится, такие как нестабильность однородного, непрерывность движения, закон ритма и т. д., не являются надежными. Должен ли человек пройти круг наук и постичь все знания, прежде чем он сможет разумно исповедовать веру в эволюцию? Нет, говорит г-н Смит; когда основы доктрины были четко заложены, когда они были проверены многими различными исследователями с многих различных точек зрения, и когда они почти без исключения утверждают, что доктрина не только находится в гармонии с несколькими порядками фактов, с которыми они индивидуально связаны, но и придает им новое и более глубокое значение, любой человек обычного интеллекта оправдан в том, чтобы рассматривать эту доктрину как удовлетворительно доказанную и дать ей свое личное согласие.

Что главным образом вызвало гнев суперинтенданта А. Дж. Смита, так это утверждение эволюционистов о том, что современный ребенок отражает ранние стадии развития человека. Он спросил свою аудиторию, действительно ли они думают, что современные дети — это маленькие дикари, и процитировал Эмерсона и Лонгфелло как авторитеты в этом вопросе. Преподобный С. Г. Смит подхватывает этот момент и выражается следующим образом: «Когда утверждается, что ребенок имеет много точек соприкосновения с первобытным человеком, это не означает, что ребенок — дикарь, а то, что «в его незрелости» мы можем многому научиться в отношении него из изучения детских рас. Ребенок не обладает ни добродетелями, ни пороками дикаря, но он обладает многими психическими характеристиками. Эмбриология не учит, что в пренатальной жизни ребенок проходит форму каждого животного в зверинце, а то, что его жизнь проходит через стадии, которые отмечают великие подразделения всей жизни. Сравнения ребенка с первобытным человеком также не подразумевают, что он должен пройти через все виды деятельности диких рас, а то, что развитие его способностей, тенденции его желаний, состояние его невежества — все это иллюстрирует историю развития расы. Первобытного человека можно понять через изучение ребенка, и, наоборот, ребенка можно проиллюстрировать первобытным человеком».

Необходимо иметь в виду, что ребенок находится в постоянном контакте со своими старшими, что он подчиняется ограничениям, которые они налагают, и что он живет более или менее в атмосфере привязанности и заботы. Поэтому есть отличная причина, почему он не должен во всем походить на первобытного человека. Его повседневная жизнь на самом деле контролируется и направляется высшей силой. В некоторых случаях контроля и руководства даже слишком много; условия становятся слишком искусственными, и развитие природы ребенка страдает в результате. Когда достигается возраст зрелости, чего-то не хватает именно потому, что не было оставлено достаточно простора для примитивных или, как мы можем очень правильно сказать, «диких» инстинктов детства. Великий французский писатель Жозеф де Местр цитирует популярную поговорку о том, что «избалованные дети всегда хорошо заканчивают». Насколько в этом есть доля правды, объяснение заключается в том, что избалованный ребенок — это тот, кто многое делает по-своему и предоставлен самому себе, чтобы проработать дикое и тем самым приобрести более прочный фундамент для своей будущей жизни. В скольких из нас нет закованных дикарей, которые могли бы совершить побег в ранние годы, если бы им только позволили! Это опасная вещь — пытаться сделать из детей маленьких ангелов.

Преподобный г-н Смит совершенно прав в том, что он говорит о преобладании воображения у детей, что является еще одной сильной точкой сходства с первобытным человеком. «Начала истории и институтов, — справедливо говорит он, — можно понять только тогда, когда мы помним, что расы в своем раннем развитии не имеют четко выраженных видов деятельности воображения, разума и памяти. Они смешивают эти три. Поэтому легенды, мифы и героические сказания — это искренние попытки неразвитого ума сделать истину объективной, а вовсе не неуклюжая ложь». Применяя это к ребенку, вывод заключается в том, что «его нужно питать через его воображение, иначе он не будет расти». Очень воображаемого ребенка часто обвиняют во лжи, когда он просто не может отличить воображаемое от того, что запомнилось. Ни ребенок, ни дикарь не могут сосредоточить свое внимание, и заставлять любого из них делать это сверх определенной очень ограниченной меры — значит просто повредить и деформировать те природные силы, которыми он обладает. Количество вреда, которое может причинить догматичный и сверхологичный учитель, совершенно невежественный в психологии ребенка, не поддается никакому расчету.

Однако нет необходимости продолжать параллель дальше, хотя преподобный г-н Смит очень правильно переносит ее в область морали, где она не менее близка, чем в области интеллектуальной деятельности. Есть еще один интересный аспект эволюции, на который бросает взгляд преподобный джентльмен, и это его отношение к общим учебным курсам. Историю и литературу, рассматриваемые как области исследований, он в значительной степени преобразовал, заменив условные категории и абстрактные понятия восприятием генетического процесса, пронизывающего все произведения человеческого духа и связывающего их в органическое единство. В заключение мы можем заметить, что если бы суперинтендант А. Дж. Смит не сделал несколько глупых замечаний в довольно показной манере, вполне вероятно, что преподобный С. Г. Смит не произнес бы превосходную речь, которую мы прокомментировали и которая, мы уверены, по своему общему эффекту значительно перевесит выступление, вызвавшее ее. Выводы, которые следует сделать, — это приятные выводы о том, что добро иногда может выйти из зла, и что свободная кафедра удивительно приспособлена для защиты интересов свободы и здравого смысла.

УРОКИ АНТРОПОЛОГИИ.

Речь, произнесенная на последнем собрании Британской ассоциации президентом Антропологической секции, не содержала ничего поразительно нового — не каждый год можно объявлять о поразительных новинках, — но она в интересной манере рассматривала несколько фаз важнейшего предмета. Оратор, профессор Брэбрук, занял позицию, что порядок вселенной выражается в непрерывности, а не в катаклизмах, и что этот принцип будет проиллюстрирован в каждой отрасли антропологических исследований прямо пропорционально полноте полученных данных. Он признал огромность разрыва, который все еще отделяет останки палеолитического человека от останков неолитического, но выразил уверенность, что дальнейшие исследования выведут на свет промежуточные реликвии. Цитируя слова оратора: «Доказательства, которые нам нужны, касаются событий, которые произошли на таком большом расстоянии времени, что мы вполне можем терпеливо ждать их, будучи уверенными, что где-то или как-то эти недостающие звенья должны были существовать и, вероятно, все еще могут быть найдены».

Была упомянута работа, которая сейчас с пользой тратится на сбор того, что называется фольклором различных сообществ, и результат, который постоянно появляется с более полными доказательствами, а именно, что тенденция человечества везде развивать схожие фантазии и идеи на схожей стадии интеллектуального развития. Несмотря на то, что эти истории полны деталей, они содержат лишь несколько примитивных идей; и кажется не невероятным, что в значительной степени они по сути являются мифами о природе. Г-н Брэбрук удачно цитирует описание лордом Бэконом таких повествований как «священные реликвии, нежные шепоты и дыхание лучших времен». «Лучшие времена» являются частью общей системы мифов; но кто будет отрицать, что есть особое очарование в этих ранних документах нашей расы? «Пусть один из наших литературных эстетов, — сказал вдумчивый французский писатель, — попробует написать сказку, которая не была бы ни претенциозным апологом, ни утомительной и прозрачной аллегорией, и он вскоре почувствует, что одного лишь мастерства недостаточно для создания этих чудесных повествований, и проникнется справедливым восхищением к тем, кто их создал, то есть ко всем и ни к кому».

Прогресс антропологии, по мнению президента секции, по-видимому, все больше подтверждает теорию, принятую Фюстелем де Куланжем во Франции и Спенсером в Англии, что вера в духов лежит в основе всех религиозных систем. Мы, таким образом, видим, используя его слова, «что группа теорий и практик, которые составляют великую область человеческих эмоций и ментальных операций, выраженную в термине «религия», прошла через те же стадии и проявила себя таким же образом, от грубых ранних начал, как и любое другое ментальное усилие». Г-н Брэбрук упоминает работу, недавно опубликованную «выдающимся миссионером Евангелического общества Парижа», преподобным г-ном Койяром, в которой дается отчет о суевериях, преобладающих среди туземцев верховьев Замбези. Преподобный джентльмен рассказывает об их вере в колдовство и приводит историю о молодой женщине, которая была приговорена к каторжным работам по подозрению в том, что она околдовала или пыталась околдовать другую молодую женщину, которая увела у нее мужа; доказательство преступления было найдено в мертвой мыши, которая была обнаружена в комнате второй молодой женщины. Миссионер говорит: «Она стала каторжницей. Несколько лет назад ее сожгли бы заживо. Ах, мои друзья, язычество — это отвратительная и жестокая вещь!» На что президент Антропологической секции замечает: «Ах, г-н Койяр, много ли лет назад ее сожгли бы заживо или утопили в христианской Англии или христианской Америке? Конечно, отвратительность и жестокость не являются специфическими для язычества, как и для христианства». Это очень верно. Если колдовство больше не является признанным преступлением в Англии или Америке, то это не потому, что эти земли христианские, а потому, что наука смешана с их христианством. Даже миссионеры должны знать это.

Множество различных наук сгруппированы под названием «антропология», но все они имеют свою точку сбора в человеке, чью природу и историю они стремятся исследовать. Дело в том, что все науки должны иметь одну и ту же точку сбора; и мы надеемся, что больший интерес, который заметно проявляется год за годом к антропологическим исследованиям, будет способствовать гуманизации в полезной степени всего круга человеческих знаний.

ПРИМЕР СОЦИАЛЬНОГО УПАДКА.

То, что непрерывное посягательство правительства на права личности приведет к социальному упадку, — это истина, которую большинству американцев еще предстоит усвоить. С легким сердцем они постоянно одобряют схему за схемой социального возрождения, которые включают в себя некоторое ограничение свободы, или увеличение налогообложения, или и то, и другое. Возможно, не удивительно, что история подобных схем в прошлом не должна содержать для них никакого урока. Когда президент Гарвардского университета Элиот говорит, что опыт итальянских республик не имеет для нас никакой ценности, не следует ожидать, что люди с меньшей способностью интерпретировать записи других времен будут придавать им мало или вообще не придавать никакого значения. Но они, безусловно, не должны занимать ту же позицию по отношению к опыту современных наций. Это значит закрывать глаза на то, что не основывается на слухах или сомнительных документах — на то, что допускает самую ясную демонстрацию руками живых свидетелей.

По этой причине мы призываем всех студентов социальных наук изучать состояние жителей черноземного региона России. В этой области, одной из самых больших и плодородных в мире для исследований, они найдут самые полные доказательства ужасного опустошения, вызванного ограничением индивидуальной свободы и захватом частной собственности в форме налогов на общественные нужды. Если сказать, что Россия — это автократия и поэтому не может дать наставление демократии, подобной Соединенным Штатам, ответ прост, если не очевиден. Деспотизм, как и гравитация, одинаков во всем мире. В конечном счете не имеет значения, исходит ли закон, ограничивающий свободу, из дворца царя или из законодательных залов народного собрания. Личность, возражающая против него, вынуждена регулировать свою жизнь не в соответствии со своими собственными представлениями, а в соответствии с представлениями кого-то другого. Также не имеет значения, вводится ли налогообложение императорским указом или законодательным голосованием. Граждане, которые должны нести его против своей воли, вносят деньги на цели, которые одобряет только кто-то другой. Единственная разница между Россией и Соединенными Штатами заключается в том, что этот вид деспотизма был доведен до гораздо больших масштабов в одной стране, чем в другой. Если, следовательно, мы сможем выяснить, каков был эффект в России, мы сможем предсказать, каков будет эффект в Соединенных Штатах.

Как знает каждый человек, знакомый с Россией, черноземный регион — один из самых богатых и продуктивных в мире. Он должен быть населен одним из самых богатых и счастливых народов. Однако это не так. Согласно графу Толстому, который недавно прислал письмо в London Times по этому вопросу, жители являются одними из самых бедных и несчастных в мире. Они находятся в состоянии хронического голода. Они вынуждены довольствоваться почти на треть меньшим количеством пищи, чем достаточно для поддержания нормального здоровья. Физическим следствием этой недостаточности пищи является снижение жизненной силы, уменьшение роста и сдерживание роста населения. Это доказано, во-первых, неспособностью крестьян региона соответствовать требованиям военной службы, и, во-вторых, статистикой населения, которая показывает, что превышение рождаемости над смертностью упало с максимума, достигнутого двадцать лет назад, до нуля.

Однако душевные последствия нищеты, вызванной грабежами со стороны правительства, еще более тягостны, чем физические. Она порождает тупость и отчаяние, которые парализуют любые усилия, направленные на улучшение жизни. Люди, подвергающиеся этому, начинают чувствовать, что нет смысла бороться за что-либо, кроме поддержания самого существования. Все, что они получают сверх этой потребности, будет у них отобрано. «Крестьянин, — говорит Толстой, иллюстрируя этот факт, — чувствует, что его положение как земледельца плохо, но он верит, что его нельзя улучшить; и, следовательно, приспосабливаясь к этому безнадежному положению, он больше не борется с ним, а живет и действует лишь постольку, поскольку его побуждает инстинкт самосохранения. Более того, само убожество его положения еще больше усиливает его душевную подавленность. Чем ниже опускается экономическое состояние населения, подобно грузу на рычаге, тем труднее его снова поднять; крестьяне чувствуют это и, как говорится, бросают топорище вслед за топором. “Зачем нам беспокоиться? — говорят они. — Мы все равно не разживемся. Лишь бы остаться в живых”».

Плоды этого душевного состояния столь же ощутимы, как и последствия нехватки пищи. Их можно обнаружить повсюду. В манерах, привычках и обычаях крестьяне безнадежно консервативны. Они принадлежат не к девятнадцатому, а к девятому веку. Вместо того чтобы перенимать новые и усовершенствованные методы ведения сельского хозяйства, они цепляются за те, что были у подданных Рюрика. Они используют старый плуг, распределяют пашню под три культуры и делят свои поля на длинные узкие полосы. Настолько медленно они трудятся примитивными орудиями и с изнуренными животными, и настолько равнодушны к тому, что делают, что им требуется день на работу, которую сытый и бодрый крестьянин выполнил бы вдвое быстрее. Еще более прискорбным признаком деморализации является распространенность семейных раздоров и утрата интереса к высшей жизни. Агрессия государства стимулировала эгоизм, дурной нрав и зачатки бунта. Дети не слушаются родителей, младшие братья отвергают первенство старших, а деньги, заработанные на стороне, утаиваются от семейной казны. Вместе с упадком семейной жизни происходит и упадок религиозной жизни. Хотя крестьяне номинально православные, им нет дела до религии. Даже духовенство подтверждает тот факт, что они становятся все более равнодушными к церкви. Они стремятся не проникнуть в тайны жизни, а заглушить сознание их существования. «При таких обстоятельствах, — говорит Толстой, намекая на экономический и душевный упадок, — тяга к забвению естественна, и поэтому спиртное и табак потребляются во все возрастающих количествах». Он добавляет, что «даже совсем маленькие мальчики пьют и курят».

Поскольку утрата свободы из-за захвата собственности в конечном счете тождественна утрате, вызванной ограничением права мыслить и действовать, пороки церковного и бюрократического деспотизма ничем не отличаются от пороков чрезмерного налогообложения. Тем не менее Толстой уделяет им отдельное внимание. В качестве доказательства пагубного влияния церкви, в управлении которой крестьяне не принимают участия, он указывает на глубокие и благотворные перемены, происходящие в тот момент, когда они примыкают к секте диссидентов. «Их дух сразу поднимается, — говорит он, — и в то же время закладывается фундамент их материального благополучия». Пагубное влияние того же рода можно проследить в попытках государства играть роль опекуна. «Номинально, — снова говорит Толстой, — для крестьян существуют особые законы относительно владения и раздела земли, наследования и всех связанных с этим обязанностей, но в действительности существует некая мешанина из постановлений, разъяснений, обычного права, указов кассационных судов и так далее, что, естественно, заставляет крестьян чувствовать свою абсолютную зависимость от воли бесчисленных чиновников». Зная, что они бессильны сопротивляться правительству, которое постоянно подвергает их порке за непослушание или глупость, они как могут подчиняются тысячам правил и предписаний, созданных для них. Они редко задумываются о том, чтобы действовать на свой страх и риск. Таким образом, они утрачивают способность к частной инициативе. То, что не довершило обнищание от налогов, довершает церковный и бюрократический деспотизм.

Любопытно отметить, что средство Толстого от этих зол — то самое, которое мог бы предложить сам Герберт Спенсер. Одним махом он отбрасывает предписания, которым придают такое большое значение социальные реформаторы как в Соединенных Штатах, так и в России. По его мнению, не «министерство земледелия со всеми его приспособлениями» спасет крестьян, и не «выставки или школы сельского хозяйства», и не то «безотказное» средство «от всех бед», то есть приходские школы. То, что им нужно, — это свобода. «Необходимо, — говорит Толстой, — дать им религиозную свободу, подчинить их общим, а не особым законам — воле сельских чиновников; необходимо дать им свободу образования, свободу чтения, свободу передвижения и, прежде всего, лишить возможности жестоко пытать поркой взрослых людей только за то, что они принадлежат к крестьянскому сословию». Но дать им такую свободу — значит избавить их не только от чрезмерного налогообложения, но и от обременительных правил и предписаний. Это значит применить к ним то же самое лекарство, которое необходимо применить в Соединенных Штатах, чтобы спасти американский народ, ныне столь тяжело обложенный налогами и угнетаемый бесчисленными законами, от того же социального упадка, который поразил Россию.

РАЗВИТИЕ НАУКИ.

Статья сэра Дж. Нормана Локьера, которую мы публикуем в этом номере, в интересной манере повествует о шагах, благодаря которым наука заняла свое место в образовательных системах мира. Нам, в последние годы девятнадцатого века, может показаться странным, что признание науки как неотъемлемого элемента любого образования пришло так поздно в истории человечества; но размышление показывает, что иначе и быть не могло. Рассматривать и изучать любой предмет научно означает не только сознательное и длительное умственное усилие, но и сдерживание некоторых из наиболее активных склонностей человеческого разума, таких как воображение и то, что Бэджот назвал «эмоцией веры». В некотором смысле воображение является предтечей науки; но на ранних стадиях развития человечества предтечу принимают за истинного учителя. Урок о том, что к истине нет царского пути, а есть лишь большая дорога, на которой приходится много утомительно трудиться, — это то, что человеческая натура в целом не принимает охотно. Даже в наши дни как много тех, кто тяготится ограничениями, которые наука налагает на веру, чья склонность — разорвать ее узы и не принимать ее упреков! Когда мы задумываемся о том, каково интеллектуальное состояние мира сегодня, когда чудеса, совершенные наукой, свидетельствуют о себе на каждом шагу, вряд ли стоит удивляться тому, что пару столетий назад было трудно добиться какого-либо систематического обеспечения преподавания науки. Однако эта битва была выиграна, и наука уже давно окончательно вступила на путь своего благотворного завоевания. Системы, основанные на воображении или лишь на абстрактных рассуждениях, приходят и уходят, растут и убывают; но империя науки, однажды установленная, никогда не может быть разрушена. Мы должны надеяться, что когда-нибудь она будет править в сфере морали так же, как сейчас правит в сфере материальных вещей. Только тогда ее совершенная работа будет завершена.

Научная литература.

СПЕЦИАЛЬНЫЕ КНИГИ.

Профессор Дин С. Вустер из Мичиганского университета провел одиннадцать месяцев, начиная с сентября 1887 года, на Филиппинских островах в связи со второй научной экспедицией доктора Дж. Б. Стира. Он отправился туда снова, возглавив экспедицию, в июле 1890 года и провел там два года и восемь месяцев. Его целью в обеих экспедициях было изучение птиц. В ходе них он посетил двадцать два острова. Первая экспедиция была неофициальной и рассматривалась властями островов с подозрением; вторая была вооружена специальным разрешением испанского министра колоний и пользовалась всеми преимуществами. О научных результатах обеих экспедиций было доложено в Национальный музей Соединенных Штатов, а коллекции были переданы в его фонды. Общие результаты, история приключений участников экспедиции, их наблюдения за географическими особенностями островов, их народами и царящими там социальными условиями изложены в популярном стиле в представленном нам томе. Отчету предшествует краткий очерк истории островов, призванный помочь лучше понять их нынешнее состояние и причины его возникновения. Среди туземцев, составляющих основную часть восьмимиллионного населения островов, насчитывается более восьмидесяти отдельных племен, каждое со своими особенностями, разбросанных по сотням островов. До более важных из этих островов можно добраться линиями почтовых и торговых пароходов, которые обеспечивают довольно частое сообщение между ними. Трудности начинаются, когда пытаешься пробраться во внутренние районы крупных и менее исследованных островов или хочешь попасть в порты, куда не заходят суда. Дорог мало, и они в значительной степени непроходимы, в то время как врагов и опасностей много, а лодки, которые можно найти вне регулярных маршрутов, ненадежны. Что касается климата, то если человек здоров, может жить как ему угодно и самым тщательным образом соблюдает все санитарные правила, придерживаясь наиболее здоровых мест, он может избежать болезни; но если он хоть немного оступится, он в опасности. По мнению автора, очень сомнительно, чтобы там можно было вырастить много поколений европейских или американских детей. Следы действия землетрясений и вулканов видны почти повсюду, а поднятие и опускание суши происходят с большой скоростью в настоящее время. Поэтому строить капитальные дома в Маниле небезопасно. Почва удивительно плодородна: фрукты — около пятидесяти сортов — являются главным лакомством; ценность лесных продуктов огромна; минеральные богатства велики, но никогда не разрабатывались. Профессор Вустер говорит о пяти миллионах цивилизованных туземцев Филиппин. Они по большей части принадлежат к трем племенам: тагалам, илокам и висайям. Не проводя тонких различий между ними, их считают достаточно однородными, чтобы рассматривать как один класс. У них есть свои дурные и хорошие качества, которые рассматриваются автором с явной склонностью к ним, и с выводом, что, узнав кое-что о своей силе, они теперь, вероятно, примут участие в формировании своего будущего. Есть также варвары, типичным представителем которых являются моро с Сулу — кровожадные и вероломные, столь же небрежные к человеческой жизни, как человек был бы к сорнякам в поле; и дикари всех степеней, вплоть до самых низших. Управление различно, в зависимости от конкретного губернатора и людей, с которыми он имеет дело, но все они испанского или моро типа. Духовенство является господствующим классом; и из них монахи или братья орденов оказывают дурное влияние, в то время как иезуиты считаются особой силой во благо. Многое можно сказать в пользу требования повстанцев изгнать монахов из колонии и заменить их светскими священнослужителями, не принадлежащими ни к какому ордену. Профессор Вустер создал очень живую, интересную и поучительную книгу, которую, однако, портят случайные свидетельства того, что, хотя она была начата с серьезной целью, ее поспешно закончили, чтобы удовлетворить сиюминутный спрос, а также слишком частое вторжение банальностей и сленга.

Мы часто удивляемся проявлениям индивидуальности и интеллекта у домашних животных и питомцев и привыкли приписывать необычайные качества зверям, в которых мы их замечаем; как будто каждое животное не может иметь свои особые черты и таланты, так же как каждый человек. Мы едва ли представляем, что существуют какие-либо особые различия у диких животных и что идиосинкразии характера и разнообразие дарований и способностей к адаптации могут пронизывать все животное царство. Более близкое знакомство с природой научило бы нас лучшему. Некоторые истории и мифы дикарей показывают, что они имели неплохое представление об индивидуальных особенностях животных, а деревенские мальчишки, живущие в естественной среде, знают кое-что об этих вещах. Теперь эта тема представлена нам в довольно ясном свете мистером Эрнестом Сетоном Томпсоном, как проиллюстрировано в историях жизни ряда типичных экземпляров животных и птиц, чьи характеры и поступки, какими они предстали перед его наблюдением, описаны в книге «Дикие животные, которых я знал». Истории, утверждает он, правдивы; животные в книге — все реальные персонажи. Они прожили ту жизнь, которую он изобразил, и проявили печать героизма и личности гораздо сильнее, чем это было в силах его пера рассказать. Среди них был Лобо, волк из скотоводческого района Коррумпау в Нью-Мексико, вожак стаи, который проявил некоторые качества способного полководца и был зверем влиятельным, могучим, бдительным, хитрым и ужасом поселения; и который был пойман только тогда, когда горе от потери подруги лишило его ума, благодаря которому он избегал всех предыдущих попыток поймать его. Силверспот, ворона, был вожаком большой стаи. У него были свои сигналы, которым подчинялись другие вороны, и его всегда можно было видеть во главе своей компании во время их набегов на поля, и направляющим их в их путешествиях на север и юг. Раггилаг, кролик, признан собирательным образом, воплощающим в одном повадки нескольких кроликов, их привычки гнездования, способы маскировки и уловки, чтобы сбить с толку преследователей. Бинго, собака, имел как союзников, так и врагов среди волков, и разные характеры днем и ночью. Подобно им, изображены черты лисицы, иноходца-мустанга, других собак, кроме Бинго, и куропатки. Во всех историях реальная личность индивида и его взгляд на жизнь являются темой автора, а не повадки вида в целом, как они видятся случайным и враждебным человеческим глазом. Мораль, подсказанная этими жизнями и подчеркнутая мистером Томпсоном, заключается в том, что «мы и звери — родня. У человека нет ничего, чего бы животные не имели хотя бы в зачатке; у животных нет ничего, чего бы человек в той или иной степени не разделял. Поскольку, следовательно, животные — это существа с потребностями и чувствами, отличающимися от наших лишь по степени, они, безусловно, имеют свои права». Трудно перехвалить графическую выразительность иллюстраций.

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ.

«Ненаучный отчет о научной экспедиции» — вот как миссис Мейбл Лумис Тодд удачно называет историю экспедиции Амхерста по наблюдению солнечного затмения, рассказанную в книге «Корона и Коронет» — «Корона» — это то, что экспедиция отправилась увидеть, а «Коронет» — судно, которое доставило ее к месту наблюдения. Профессор Тодд был астрономом группы, а миссис Тодд, опубликовавшая работу по астрономии, была его спутницей. Она считает, что определенные аспекты поездки, охватившей более десяти тысяч миль плавания для группы и не менее сорока пяти тысяч миль глубоководного плавания для «Коронета», заслуживали описания. Астрономические цели экспедиции, объекты, которые она стремилась получить, научное значение наблюдений и методы доходчиво изложены во введении к книге. Остальное посвящено в основном повествованию, социальным аспектам путешествия и инцидентам. Была сделана короткая остановка на Сандвичевых островах, где были посещены наиболее интересные объекты. Миссис Тодд была с Кейт Филд, когда та умерла там, и дает отчет о ее последних часах. Четырехнедельное плавание доставило группу в Иокогаму, откуда некоторые из участников отправились в столицу и другие интересные места Японии, в то время как остальные готовили наблюдательную станцию в Эсаси, в одиннадцатистах милях к северу от Иокогамы — «деревне на берегах Охотского моря, среди волосатых айнов», в регионе столь отдаленном, что местные пароходы только недавно начали туда заходить. Помимо отчета о наблюдениях, даются описания таких японских впечатлений, как жизнь в Киото, ловля рыбы бакланами, яхтинг во Внутреннем море, приливная волна и наблюдения среди айнов, с посещением по пути домой медного рудника в Аризоне.

Покойный профессор Джеймс Д. Дана начал пересмотр своего «Учебника геологии» незадолго до своей смерти. Профессор Уильям Норт Райс был приглашен его семьей завершить пересмотр, и результатом стал настоящий том. В первоначальном плане пересмотра предполагалось по возможности сохранить отличительные характеристики книги. Она должна была быть доведена до современного состояния в том, что касается фактов, но при этом по-прежнему выражать хорошо известные мнения ее автора, при сохранении общего плана расположения без изменений. Однако вскоре стало очевидно, что потребуется больше и более значительных изменений, чем предполагалось. Зоологическая и ботаническая классификации должны были быть изменены; теория эволюции должна была получить больше признания, чем она имела, особенно учитывая, что сам профессор Дана принял некоторые из ее черт перед своей смертью; и считалось, что трактовка метаморфизма требует значительной модификации. В настоящем издании значение различных событий в геологической истории для теории эволюции указывается в соответствующих местах, а общее значение палеонтологии для эволюции обсуждается в заключительной главе. Все эти изменения, по-видимому, направлены на продолжение полезности превосходного и стандартного труда профессора Даны и на сохранение его имени перед студентами как имени «одного из величайших геологов и одного из благороднейших людей».

Истинный сын природы — мистер Ф. Скайлер Мэтьюз, и он показывает себя с лучшей стороны в своей книге «Привычная жизнь в поле и лесу». «Мало вещей, — говорит он, — более приятных для любителя природы, чем эти мимолетные проблески дикой жизни, которые он получает, проходя через поле или лес. Дикие животные не ограничиваются исключительно дикой местностью; довольно часто они отваживаются выходить на дорогу, и мы склонны рассматривать встречу с одним из них там как редкое и счастливое событие. Маргаритка и дикая роза появляются на своих привычных местах с возвращением лета, а певчая овсянка поет на том же дереве, которое посещала годом ранее; но сурка, енота и оленя не так часто можно найти именно там, где, как мы думаем, им место. Искать встречи с такими обитателями — все равно что попытать счастья в лотерее; есть много проигрышей и лишь несколько призов. Но то, что дикая жизнь не постоянно на виду, как полевой цветок, не является доказательством того, что она встречается редко. Для тех, кто поддерживает связь с природой, она становится очень привычной вещью, и пожить некоторое время там, где дикие существа устраивают свои дома, — значит постоянно пересекать их пути». Мистер Мэтьюз в контакте с природой. Он не совсем знает, где найти диких и пугливых, ибо они не приходят на зов, но он может поставить себя туда, где встретит их, если они появятся поблизости — и «никогда нельзя сказать, в какой момент какая-нибудь удивительная демонстрация дикой жизни произойдет прямо у вашего порога». В этой книге мистер Мэтьюз записывает некоторые из своих встреч, дома и во время своих ежедневных прогулок, предлагая в качестве оправдания для записи то, что он жил достаточно долго среди диких животных, чтобы «уважать их права на жизнь и замолвить за них доброе слово, когда представляется случай».

«Краткое руководство по аналитической химии», подготовленное мистером Джоном Мьютером, следует курсу обучения, принятому в Южно-Лондонской фармацевтической школе. Ободренный неизменным успехом, которым книга пользуется в Великобритании, автор предлагает специальное издание для американских студентов, краткое и недорогое руководство, призванное познакомить их с основными достижениями аналитической химии, начиная с самых простых операций. Оно включает многие органические вопросы, обычно упускаемые из виду в начальных книгах. Работая по нему, автор утверждает, что студент может рассчитывать на ознакомление с большим разнообразием процессов и на то, чтобы быть в состоянии с удовлетворением использовать более исчерпывающие трактаты, посвященные любой специальной отрасли, которую он пожелает изучать. При подготовке для американских студентов указания, везде, где британские методы отличаются от американских, были изменены в соответствии с последними. Приведенные процессы включают качественный анализ, все общие операции и те, что относятся к обнаружению металлов, кислотных радикалов и их разделению, неизвестных солей, алкалоидов и некоторых органических тел, используемых в медицине — с общим очерком токсикологической процедуры; и в количественном анализе — указания по взвешиванию, измерению и удельному весу; гравиметрический анализ металлов и кислот, элементарный органический анализ, специальные процессы для анализа воздуха, воды и пищи; анализ лекарств, мочи и камней; и анализ газов, поляризация, спектральный анализ и т. д.

Чистая геометрия положения, согласно определению профессора Рейе, главным образом отличается от геометрии древних времен и от аналитической геометрии тем, что она не использует идею измерения. В ней ничего не говорится «о делении отрезков прямых линий пополам, о прямых углах и перпендикулярах, об отношениях и пропорциях, о вычислении площадей, и точно так же ничего о тригонометрических отношениях и алгебраических уравнениях кривых линий, поскольку все эти предметы старой геометрии предполагают измерение... Мы будем заниматься равнобедренными и равносторонними треугольниками не больше, чем прямоугольными треугольниками; прямоугольник, правильный многоугольник и круг также исключены из наших исследований, за исключением случаев их применения к метрической геометрии. Мы будем рассматривать центр, оси и фокусы так называемых кривых второго порядка, или конических сечений, только как случайные дополнения к общей теории; но, с другой стороны, познакомимся со многими свойствами этих кривых, более общими и более важными, чем те, которыми ограничено большинство учебников по аналитической геометрии». Из всех других отраслей геометрии дескриптивная является наиболее полезной для облегчения изучения геометрии положения; и перспектива или центральная проекция играет в ней важную роль. Она находится в некотором антитетическом отношении к аналитической геометрии из-за своего метода, который является синтетическим, откуда она иногда известна как синтетическая геометрия. Поскольку метрические отношения в ней не рассматриваются, ее теоремы и задачи очень общие и всеобъемлющие. Как представлено в полном труде фон Штаудта, она рассматривается автором как отличное подспорье для упражнения и развития воображения; а важные графические методы, которыми профессор Кульман обогатил науку инженерного дела в своем труде по графической статистике, будучи основанными по большей части на ней, знание ее стало важным для студентов этой науки. В настоящем труде, являющемся результатом его лекций, профессор Рейе попытался восполнить нехватку учебника, который предложил бы студенту необходимый материал в краткой форме.

Профессор Сайрус Томас привносит квалификацию, которую развивает целая жизнь, посвященная изучению предмета, в подготовку «Введения в изучение североамериканской археологии». Он известен всем студентам в этой области как тщательный, рассудительный исследователь, чья работа в поле была дополнена ценным вкладом в ее литературу. В этом томе он представляет краткое резюме прогресса, достигнутого в исследовании американских древностей, — который в последнее время был действительно велик и вполне требует нового синопсиса. Его главной целью было представить данные и расположить их так, чтобы дать студенту некоторые средства для приведения своих фактов и материалов в гармонию и их использования. Он представляет теории, которые были выдвинуты, и упоминает противоположные взгляды; считая, по его словам, важным для прогресса студента знать, на какие из возникающих вопросов были даны ответы и какие гипотезы были исключены из класса возможностей. Сначала объясняются материалы для изучения и методы. Затем описываются реликвии древних людей и курганы, разделенные на три части — арктическую, атлантическую и тихоокеанскую. Указываются как местные, так и региональные характеристики и различия; как в курганах в целом, так и в особом классе курганов в форме животных, пуэбло, скальных жилищах и мексиканских и центральноамериканских памятниках, указываются своеобразные черты каждого и определяются их территориальные границы. Все эти различные виды работ приписываются по существу одним и тем же людям, которые, как предполагается, пришли откуда-то с севера или северо-запада (крайнее северо-западное тихоокеанское побережье), хотя различные иммиграции, возможно, прибывали разными путями. Эти люди были нынешними индейцами или их предками; время иммиграции не было чрезвычайно отдаленным; и показано, что «привычка строить курганы» сохранялась и практиковалась вплоть до прихода европейцев.

Называя свою книгу «Искусство таксидермии», заведующий отделом таксидермии в Американском музее естественной истории явно намерен использовать слово «искусство» в высоком смысле изящного искусства; ибо он говорит об огромных шагах к совершенству, которые оно сделало от прежнего «ремесла по самой нехудожественной обивке шкуры» — набивки, как мы привыкли это называть — и о том, что его изучением в последние годы занялся ряд талантливых и образованных людей. Во многом благодаря усилиям этих людей таксидермия наших дней так далеко ушла вперед по сравнению с тем, что было десятилетие назад. Пословица гласит, что искусство долговечно, и поэтому мистер Роули берет в качестве девиза своей книги фразу из Торо, что «во времени для совершенной работы нет нужды». На возможное возражение, что некоторые из его методов кажутся требующими значительного времени и затрат, автор отвечает по существу, что если работа не стоит этого, то вряд ли стоит вообще за нее браться. Если это достойная работа, и у человека есть должная степень энергии и энтузиазма, пусть он уделит экземпляру все время, которого она требует. При подготовке своего трактата автор стремился исключить весь посторонний материал и дать в основном результаты своего собственного опыта в сочетании с опытом других таксидермистов, с которыми он вступал в контакт. Он начинает с инструкций по сбору инструментов и материалов, и литью, и далее рассматривает подготовку птиц, млекопитающих, а также рыб, рептилий и ракообразных; очистку и монтаж скелетов, и воспроизведение листвы для групп. Приложение содержит адреса надежных фирм, у которых можно приобрести инструменты и материалы, используемые в таксидермии.

Подготовка этой книги об «Аккумуляторной батарее» была подсказана мистеру Тредвеллу тем, что он обнаружил при работе с этими машинами нехватку каких-либо компактных данных относительно их конструкции, а также скудость надежных кривых разряда; и он пришел к выводу, что книга, содержащая такие данные и кривые, с правилами обращения и обслуживания ячеек, будет ценна для всех, кто интересуется аккумуляторными батареями, а также для студента и производителя. Среди моментов, особо отмеченных автором, — списки американских и иностранных патентов, приведенные в качестве сносок для различных типов, не полные, но отмечающие основные патенты для каждой ячейки; глава по химии вторичных батарей, которая дает новейшую и наиболее общепринятую теорию относительно химических реакций, происходящих в аккумуляторе, и которая была одобрена доктором Сьюэлом Мэтисоном; и, в приложении, таблицы данных, включающие цифры всех батарей, методы измерения ЭДС и внутреннего сопротивления аккумуляторной батареи; и данные, из которых может быть определена теоретическая и практическая емкость аккумулятора.

«Естественная продвинутая география» — это успешное применение современных методов к преподаванию этой науки, и она представляет ее с интересом, который действительно ей присущ, и который не уменьшается. В то время как в элементарной книге этой «естественной» серии ученик начинает со своего собственного дома и вводится в изучение человека в отношении его окружения, в настоящем труде развивается тот факт, что само окружение является главным фактором в различных видах деятельности и экономике человека. Одной из ярких черт представления предмета, отмеченной во всей работе и заслуживающей высокой похвалы, является расположение фактов в таком порядке, чтобы их взаимосвязь могла быть воспринята, а единство природы — признано. Изолированные, сухие, резкие, не связанные друг с другом утверждения, которые делали изучение многих старых географий трудным и утомительным, здесь заметно отсутствуют, и предмет, изучаемый в упорядоченной последовательности, «раскрывается естественно и логически, каждый урок подготавливает путь для тех, что следуют за ним». Первая часть работы посвящена изучению мира в целом. Вторая часть, составляющая около трех четвертей тома, представляет собой применение этих законов к различным странам земного шара, начиная с Соединенных Штатов. В Соединенных Штатах, например, дается общее описание целого, которое представляет реальную, всеобъемлющую ментальную картину страны; и процесс повторяется, в меру условий, для отдельных штатов, так что ученика учат, каковы факторы, придающие характеристики и местные особенности каждому из них. Подобный метод применяется в более общем масштабе к другим странам. Цветные карты нарисованы по системе единых масштабов, с рельефами, четко показанными в соответствии с принятыми условностями; используются графические диаграммы или эскизные карты, показывающие распределение продуктов и ресурсов; и в изобилии предоставляются педагогические упражнения и пособия.

Учебник по дифференциальному и интегральному исчислению для студентов, имеющих рабочие знания элементарной геометрии, алгебры, тригонометрии и аналитической геометрии, профессора П. А. Ламберта, имеет тройную цель: внушить уверенность в методах инфинитезимального анализа путем логического изложения принципов; помочь, через многочисленные задачи, в приобретении навыков использования этих методов; и, путем применения к задачам по физике, инженерному делу и другим отраслям математики, показать практическую ценность исчисления. Благодаря разделению материала по классам функций стало возможным вводить эти приложения с самого начала и тем самым пробуждать интерес студента. Путем одновременной трактовки дифференцирования и интегрирования и использования тригонометрической подстановки для упрощения интегрирования делается попытка сэкономить время и усилия студента.

«Птицы Индианы», написанные Амосом У. Батлером, недавно опубликованные как часть двадцать второго ежегодного отчета Уиллиса С. Блатчли о геологии и природных ресурсах Индианы, только что поступили в продажу. Это один из самых точных, подробных и удовлетворительных местных каталогов, когда-либо опубликованных. В Индиане было добыто триста двадцать один вид птиц, и для каждого из них дано подробное описание с общим отчетом об их повадках, пении, миграции и гнездовании. В случае более редких видов прилагаются полные записи дат и мест поимки известных экземпляров. Также даны аналитические ключи к родам и видам, так что предоставлены все возможности для идентификации видов. Эта книга — модель в своем роде и достойный плод двадцатилетних преданных исследований птиц своего родного штата, проведенных мистером Батлером.

Роберт Х. Уиттен в своей монографии «Государственное управление в Массачусетсе» — отношение центральной к местной деятельности — следует параллельным курсом с тем, который взял мистер Джон А. Фэрли в аналогичном эссе о «Централизации управления в штате Нью-Йорк» из этой же серии исследований Колумбийского университета по истории, экономике и публичному праву. Обнаружив, что системы и тенденции управления в раннем поселении Массачусетса были направлены на расширение и децентрализацию, мистер Уиттен теперь видит, что курс полностью изменился, и централизация все больше становится правилом. Изменение соответствует изменениям в условиях жизни и идет с ними шаг в ногу. Из великих динамических сил, которые были приведены в действие и вызывают полную реконструкцию социальной структуры, улучшения в транспорте и связи были самыми жизненно важными — сначала платные дороги, затем пароход, железная дорога и телеграф; затем конка, дешевая почта, телефон, электрическая железная дорога и велосипед. Тенденция поначалу заключалась в том, чтобы вызвать концентрацию, которая сопровождалась скученностью населения в городах и обезлюдением сельских городков. «Электрическая железная дорога, телефон и велосипед пришли, чтобы противодействовать этим порокам; хотя их тенденция сильно направлена к централизации бюрократии, она также направлена к рассеиванию жилищ. Эти великие социализирующие силы, идущие рука об руку с развитием фабричной системы и совершенствованием машин, делают возможной гораздо более высокую организацию общества, чем это было возможно при режиме дилижансов».

Первый том Окончательного отчета государственного геолога Нью-Джерси по топографии, магнетизму и климату был опубликован в 1888 году. Другие тома, охватывающие другие темы, были опубликованы с тех пор, и тем временем запас первого тома был исчерпан, в то время как спрос продолжался. Поэтому возникла необходимость либо переиздать том, либо опубликовать новую работу, которая включала бы важный статистический материал из него. Соответственно, у нас теперь есть «Физическая география Нью-Джерси», подготовленная профессором Роллином Д. Солсбери, с приложением, содержащим «Данные, относящиеся к физической геологии штата», мистера К. К. Вермюля, который ранее отвечал за топографическую съемку и является автором тома по водоснабжению. Две части тома рассматривают топографию Нью-Джерси в ее нынешнем виде и геологическую историю топографии. Отчет сопровождается рельефной картой штата, подготовленной мистером Вермюлем на основе топографической съемки и представляющей, таким образом, точную картину рельефа. Она показывает великие особенности штата, его горные хребты, холмы, плоскогорья, равнины, болотистые земли, потоки и водные пространства в их правильных отношениях друг к другу; и планируется поместить ее в каждой школе штата в качестве пособия при изучении географии.

Серия книг М. Имбера де Сен-Амана о Второй Французской империи представляет собой очень интересное чтение, является, насколько нам позволяет вспомнить события, исторически точной и заполняет пробел, от которого литературный мир всегда страдает в отношении любого периода, слишком недавно прошедшего, чтобы появился компетентный беспристрастный ум, способный рассказать его историю. Вторая книга серии — «Наполеон III и его двор» — берет Луи Наполеона на пике его успеха и счастья, сразу после того, как он женился на прекрасной Евгении, о которой мир не может сказать ничего дурного, и проводит его через период его удивительной популярности и блестящих достижений до конца Крымской войны и рождения принца, чья судьба была столь несчастной. Она рассматривает в приятной манере, и все в пользу Наполеона, но не подобострастно, социальные, политические и военные дела, в которых трудно сказать, что сияло ярче — такт или удача субъекта истории. Нам рассказывают, как Евгения покорила французскую нацию; о доброй воле Наполеона, особенно проявленной ко всему, что могло способствовать его возвеличиванию; о его отношениях с окружающими его монархами, постепенно добиваясь их признания, включая признание Николая I Российского; о сгущении туч войны, крымских кампаниях; об обмене любезностями, постепенно перерастающими в тесную, прочную дружбу с британским двором; и о рождении принца Империала. Что бы мы ни думали о характере правления Луи Наполеона и его влиянии, оно ознаменовало эпоху почти в каждой линии развития мировой истории и было столь же отчетливо отделено от того, что было до него, и от того, что последовало за ним, как если бы вокруг него была проведена широкая линия; и оно оставило некоторые важные результаты, которые вряд ли будут скоро стерты. М. де Сен-Аман пишет, основываясь на личном знании, будучи свидетелем или участником многого из того, что он описывает, и имеет в лице Элизабет Гилберт Мартин полностью компетентного и приемлемого переводчика. (Опубликовано издательством Charles Scribner's Sons. Стр. 407. Цена $1.50.)

Статья покойного доктора Теодора Эймера об «Ортогенезе и бессилии естественного отбора в видообразовании» опубликована компанией Open Court Company, Чикаго, как № 29 их библиотеки «Религия науки». Стр. 56. Цена 25 центов.

Второй том «Географии дяди Роберта» из серии «Домашнее чтение Эпплтона» — «На ферме» — мистер Фрэнсис В. Паркер, редактор, и Нелли Лэтроп Хелм подчеркивают важность родителей и учителей, отдавая полное и всестороннее признание огромной образовательной ценности спонтанной деятельности, проявляющейся в мотивах и интересе; признание, которое «должно сопровождаться активным поощрением и направлением игры, работы и наблюдений ребенка». История полностью посвящена интересам и жизни детей в условиях сельской местности. Маленькая девочка находится в своем игровом домике в углу вирджинской изгороди, со своей куклой и имитацией ведения домашнего хозяйства. Ее застенчивые, скрытные спутники — птицы, которые заглядывают в игровой домик и, после того как она уходит, залетают в него и подбирают крошки, которые она оставила. Это приводит к разговорам о различных птицах и их гнездостроении. Вводится сенбернар, который дает возможность включить истории об Альпах, их ледниках и снегах, и хосписе Святого Бернара, а затем о других собаках. Сьюзи разбивает сад в лесу, и полевые цветы становятся предметами ее спонтанного изучения. Так же с кроликами, приготовлением хлеба и зерном, которое дает материал для хлеба, и другими инцидентами; с новыми птичьими гнездами; природой луковиц, белками и т. д.; и, наконец, дядя Роберт дает ребенку задание выяснить, как животные в лесу проводят зиму и делают ли они что-нибудь сейчас в подготовке к ней. (Нью-Йорк: издательство D. Appleton and Company. Цена 42 цента.)

Тридцать пятый ежегодный отчет секретаря Государственного совета по сельскому хозяйству Мичигана включает Девятый ежегодный отчет Экспериментальной станции сельскохозяйственного колледжа и в значительной степени занят работой последнего учреждения, рассматривая записи отделов колледжа и представляя отчеты и бюллетени станции. Запись метеорологических наблюдений, Труды фермерских институтов, Труды Ассоциации заводчиков улучшенного домашнего скота и Труды Государственного сельскохозяйственного общества также включены в том. Интересной особенностью публикации является вставка портрета и биографического очерка одного из фермеров-пионеров штата, Эноса Гудрича, который также был заметной фигурой в общественной жизни.

Перевод Элеоноры Маркс Эвелинг «Истории Коммуны 1871 года» Лиссагарэ был сделан много лет назад по просьбе автора с предполагаемого второго издания, которое французское правительство не позволило опубликовать. Поскольку работа была пересмотрена и исправлена отцом переводчицы, а также по другим причинам, никаких изменений не было внесено, чтобы адаптировать ее ко времени выхода из печати. Переводчица утверждает, что работа Лиссагарэ — единственная надежная и точная история Коммуны, которая была написана до сих пор. Он не пытался, говорит она, скрыть ошибки своей партии или затушевать фатальную слабость революции. Конечно, дается совсем иной взгляд на движение, чем тот, что представлен во французских отчетах, а также тот, что обычно разделяется англичанами и американцами; но коммунисты имеют право быть представленными и услышанными, и хорошо, что у них есть столь компетентный представитель. (Опубликовано International Publishing Company, 23 Дуэйн-стрит, Нью-Йорк.)

ПОЛУЧЕННЫЕ ПУБЛИКАЦИИ.

Академия естественных наук Филадельфии. Труды, 1898. Часть II. Апрель — сентябрь. Стр. 224, с таблицами.

Сельскохозяйственные опытные станции. Бюллетени и отчеты. Корнеллский университет: № 152. Исследования секреции молока. Х. Х. Уинг и Лерой Андерсон. Стр. 56; № 153. Впечатления о наших отраслях плодоводства. Л. Х. Бэйли. Стр. 18. — Айовский государственный колледж сельского хозяйства и т. д.: № 10. Анатомические и гистологические исследования. Стр. 25, с таблицами. — Нью-Гэмпширский колледж: № 53. Водоснабжение фермы. Фред У. Морс. Стр. 12; Зимнее питание гаички. Кларенс М. Уид. Стр. 16. — Министерство сельского хозяйства Соединенных Штатов: Клоп-черепашка. Ф. М. Вебстер. Стр. 82; Некоторые книги по сельскому хозяйству и наукам, связанным с сельским хозяйством, опубликованные в 1896–1898 гг. Стр. 45; Кормовые растения и кормовые ресурсы штатов Мексиканского залива. С. М. Трейси. Стр. 55; Список публикаций, относящихся к лесному хозяйству в библиотеке министерства. Стр. 93. — Иллинойсский университет: Химия зерна кукурузы. К. Г. Хопкинс. Стр. 52.

Остин, Герберт Эрнест. Бланки наблюдений для начинающих в минералогии. Бостон: D. C. Heath & Co. Стр. 80. 50 центов.

Бэйли, М. А. Американская элементарная арифметика. American Book Company. Стр. 205.

Беддард, Фрэнк Э. Структура и классификация птиц. Нью-Йорк и Лондон: Longmans, Green & Co. Стр. 548.

Национальное вертикальное чистописание Барнса. № A и B, и от 1 до 6. American Book Company.

The Bookseller, Newsdealer, and Stationer. Выходит дважды в месяц. Нью-Йорк: 156 Пятая авеню. Стр. 38. $1 в год.

Ботуэлл, достопочтенный Джордж С. Проблемы, поднятые войной. Бостон: Женский образовательный и промышленный союз. Стр. 20.

Бюллетени, отчеты, труды и т. д. Мичиганский ежемесячный бюллетень статистики естественного движения населения, октябрь 1898 г. Стр. 16. — Национальный конгресс по чистой пище и лекарствам: Журнал заседаний, март 1898 г. Стр. 53. — Министерство труда Соединенных Штатов: Бюллетень № 18, сентябрь 1898 г. Стр. 124; № 19, ноябрь 1898 г. Стр. 42.

Кард, Фред У. Кустарниковые плоды. Садоводческая монография о малине, ежевике и т. д. Нью-Йорк: The Macmillan Company. Стр. 537. $1.50.

Карпентер, Фрэнк Г. Географическая хрестоматия Карпентера, Северная Америка. American Book Company. Стр. 352.

Кларк, Уильям Дж. Коммерческая Куба, с введением Э. Шермана Гулда. Нью-Йорк: Charles Scribner's Sons. Стр. 514 с картами. $4.

Колльер, преподобный Роберт. Притча о «жене Лота». Стр. 13. 5 центов.

Эрл, Альфред. Живой организм. Введение в принципы биологии. Нью-Йорк: The Macmillan Company. Стр. 271. $1.75.

Фишер, Джордж Э., и Шватт, Исаак Дж. Учебник алгебры с упражнениями. Филадельфия: Fisher & Schwatt. Стр. 683. $1.75.

Холл, Фред С. Солидарные забастовки и солидарные локауты. Колумбийский университет. (Исследования по истории, экономике и публичному праву) Стр. 118.

Хилл, Фрэнк А. Насколько государственная средняя школа является справедливым бременем для государственной казны. Стр. 36.

Холман, Сайлас У. Материя, энергия, сила и работа. Нью-Йорк: The Macmillan Company. Стр. 257. $2.

Хорнбрук, А. Р. Начальная арифметика. American Book Company. Стр. 253.

Гейки, Джеймс. Скульптура скал, или происхождение форм рельефа. Нью-Йорк: G. P. Putnam's Sons. Стр. 397. $2.

Херли, Денис М. Метрическая система мер и весов в Конгрессе Соединенных Штатов. Стр. 4.

Инглис, Джордж Э., редактор. The Anglo-Saxon Monthly. Чикаго: The Anglo-Saxon Publishing Company. 10 центов. $1 в год.

Джекман, Уилбур С. Изучение природы для грамматических классов. Данвилл, Иллинойс: Illinois Printing Company. Стр. 407.

Дженкинс, К. Фрэнсис. Анимированные изображения. Вашингтон, округ Колумбия: К. Фрэнсис Дженкинс. Стр. 118.

Джордан, Дэвид Старр. Сноски к эволюции. Нью-Йорк: издательство D. Appleton and Company. Стр. 392. $1,50.

Лассаль, Фердинанд. Программа рабочего класса. Нью-Йорк: International Publishing Company. Стр. 62.

The Macmillan Company. Каталог книг, раздел VII, Научные, стр. 24; и раздел IX, Классические и образовательные, стр. 26.

Макато, Тентеаро. Японские представления о европейской политической экономии. Филадельфия. Стр. 42.

Маршалл, Генри Ратгерс. Инстинкт и разум. Нью-Йорк: The Macmillan Company. Стр. 575. $3,50.

Мерриман, Мэнсфилд. Элементы санитарной техники. Нью-Йорк: John Wiley & Sons. Стр. 216.

Метрическая система мер и весов. Хартфорд, Коннектикут: Hartford Steam Boiler Inspection and Insurance Company. Стр. 196.

Миллениумская заря, том IV. День возмездия. Аллегейни, Пенсильвания: The Tower Publishing Company. Стр. 668. 35 центов.

Парк, Дж. Г. Уроки языка. American Book Company. Стр. 144.

Пейн, Фрэнк Оуэн. Географические исследования природы. American Book Company. Стр. 144. 25 центов.

Пибоди, Дж. Э. Лабораторные упражнения по анатомии и физиологии. Нью-Йорк: Henry Holt & Co. Стр. 79. 60 центов.

Прис, У. Г. Президентское обращение перед Институтом инженеров-строителей, 1 ноября 1898 г. Стр. 29.

Оттиски. Култер, Джон М. Происхождение голосеменных и семенной привычки. (Ботаническое общество Америки.) Стр. 16.—Бринтон, Дэниел Г. Народы Филиппин. Стр. 16.—Экклс, К. Х. Отношение определенных бактерий к производству масла. Стр. 10.—Грациани, д-р Джованни. Чувствительный тест на криофин в моче и т. д. Стр. 81.—Кин, У. У. Преимущества постоянного брюшного заднего прохода и т. д. при операциях по поводу рака прямой кишки. Стр. 11; Преимущества положения Тренделенбурга во время операций, затрагивающих полости рта и т. д. Стр. 7; Удаление ангиомы печени и т. д. Стр. 12.—Кин, У. У., и Спиллер, У. Г. О резекции гассерова узла и т. д. Стр. 38, с таблицами.—Лэдд, Э. Ф. Белки сливок. Стр. 3; и гуматы и плодородие почвы. Стр. 7.—Ллойд, Джеймс Хендри. Изучение поражений в случае травмы шейного отдела спинного мозга, имитирующей сирингомиелию. Стр. 18.—Шервуд, У. Л. Лягушки и жабы, найденные в окрестностях Нью-Йорка. Стр. 27.—Тромсдорф, Ричард. Наблюдения в клинике профессора Эбштейна по поводу криофина. Стр. 12.

Рипли, Фредерик Х., и Таппен, Томас. Краткий курс музыки. Книга вторая. American Book Company. Стр. 175.

Рассел, Израэль К. Реки Северной Америки. Нью-Йорк: G. P. Putnam's Sons. Стр. 327. $2.

Сэндс, Маниел. Противоположности в религии. Нью-Йорк: Питер Эклер. (Библиотека либеральной классики, ежемесячное издание). Стр. 138. 50 центов.

Сэвидж, М. Дж. Слово Божье: Зло религиозного и политического пессимизма. Бостон: Джордж Х. Эллис. Стр. 18 каждая.

Schimmel & Co., Лейпциг и Нью-Йорк. Полугодовой отчет (тонкая химия), октябрь 1898 г. Стр. 64, с картой.

Сеймур, А. Т., редактор. The Science Teacher. Ежемесячное издание. Оранж, Нью-Джерси. Стр. 12. 15 центов. $1 в год.

Смитсоновский институт и Национальный музей Соединенных Штатов. Ежегодный отчет Совета регентов по июль 1896 г. Стр. 727.—Бин, Бартон А. Заметки о коллекции рыб из Мексики и т. д. Стр. 4.—Кук, О. Ф. Американские диплоподы-онискоиды и т. д. Стр. 16, с таблицами.—Кокиллет, Д. У. Отчет о японских двукрылых. Стр. 36.—Энкл, Артур. Кристаллы топаза в минералогической коллекции музея. Стр. 10.—Гилберт, К. Н. Caulolepis Longidens, Гилл, на побережье Калифорнии. Стр. 1.—Джордан, Дэвид Старр, и Эверманн, Бартон Д. Рыбы Северной и Средней Америки. Часть III. Стр. 978.—Марлатт, К. Л. Японские перепончатокрылые семейства Teuthredonidae. Стр. 16.—Мирнс, Эдгар А. Млекопитающие гор Катскилл. Стр. 20.—Мур, Дж. Перси. Пиявки Национального музея Соединенных Штатов. Стр. 20, с таблицами.—Оберхользер, Гарри К. Ревизия крапивников рода Thryomanes, Склейтер. Стр. 30.—Ратбан, Мэри Дж. Брахиуры, собранные пароходом «Альбатрос» между Норфолком, Вирджиния, и Сан-Франциско. Стр. 50, с таблицей; и пресноводные крабы Америки. Стр. 30.—Смит, Хью М. Amphiura, или конголезская змея, в Вирджинии. Стр. 1.—Смит, Джон Б., и Дайар, Харрисон Г. Чешуекрылое семейство Noctuidаe Бореальной Северной Америки и т. д. Стр. 194, с таблицами.—Старкс, Эдвин К. Остеология и родственные связи семейства Zeidae. Стр. 8, с таблицами.—Стернс, Роберт Э. К. Вид Actaeon из четвертичных отложений Спэниш-Хайт, Сан-Диего, Калифорния. Стр. 3; и Cythera (Tivala) Crassateloides, Конрад, и т. д. Стр. 8, с таблицей.—Стейнегер, Леонард. Новый вид шипохвостой игуаны из Калифорнии. Стр. 1.—Тест, Фредерик К. Вариации древесной лягушки, Hyla Regilla. Стр. 16, с таблицей.—Тру, Фредерик У. Номенклатура китов с китовым усом и т. д. Стр. 20.—Уолкотт, К. Д. Кембрийские брахиоподы, Obolus и Singulella и т. д. Стр. 36.

Сю, Эжен. Серебряный крест, или Плотник из Назарета. Нью-Йорк: International Publishing Company. Стр. 151.

Салливан, Кристин Гордон. Элементы перспективы. American Book Company. Стр. 96.

Terrestrial Magnetism. Международный ежеквартальный журнал. Л. А. Бауэр и Томас Френч-младший, редакторы. Университет Цинциннати. Стр. 46, с таблицами. 60 центов. $2 в год.

Вайнс, Сидни Х. Элементарный учебник ботаники. Нью-Йорк: The Macmillan Company. Стр. 611. $2,25.

Бюро Вольта, Вашингтон, публикации. Каталог книг проф. А. Мелвилла Белла.—Некоторые различия в образовании глухих и слышащих. Стр. 15.—Международные отчеты школ для глухих. Стр. 27.—Белл, А. Г. Методы обучения глухих в Соединенных Штатах. Стр. 4.—Гордон, Дж. К. Различие между двумя системами обучения глухонемых английскому языку. Стр. 4.—Гилман, Артур. Первый год подготовительной работы к колледжу мисс Хелен Адамс Келлер. Стр. 14.—Белл, Мейбл Гардинер. История возникновения устного метода в Америке, как рассказано в трудах достопочтенного Гардинера Г. Хаббарда. Стр. 50.

Вурхис, Эдвард Б. Удобрения. Нью-Йорк: The Macmillan Company. Стр. 335. $1.

Уодден Тернер, Сьюзен, проф. Уильям и Джейн. In Memoriam. Кэролайн Х. Далл. Стр. 19.

Вейссе, Артур У. Эпитома гистологии человека. Нью-Йорк: Longmans, Green & Co. Стр. 90. $1,50.

Фрагменты науки.

Лекция Гексли. — Медицинская школа Чаринг-Кросс в Лондоне, которой пятьдесят три года назад посчастливилось иметь Гексли среди своих учеников, во многом благодаря этому факту удостоилась чести принять 3 октября профессора Вирхова, величайшего из ныне живущих патологов и одного из величайших ученых современности. Было нечто глубоко символичное в том, что именно он читал лекцию Гексли, ибо, хотя работа профессора Вирхова была преимущественно работой специалиста, его сотрудничество с деятелями в других областях, его постоянные усилия по популяризации науки и видное положение, которое он занимал в течение последних тридцати лет в общественной жизни, обеспечили ему в Германии положение, в некотором роде сходное с положением Гексли в Англии. Его карьера является яркой иллюстрацией, как и карьера Гексли, счастливых результатов для человечества от сочетания в одном человеке больших способностей исследователя с умением обобщать и практически применять научные истины к конкретным проблемам науки и цивилизации. Профессор Вирхов описывается как скромный и непритязательный человек, во всех отношениях представляющий собой полную противоположность обычному немецкому профессору. Его лекция называлась «Недавние достижения в науке и их значение для медицины и хирургии». Было неизбежно, что он упомянет Гексли, чьим учеником он в некотором смысле был. Говоря о быстром росте последнего за четыре года его пребывания на корабле «Бигль», он сказал: «Как это было возможно, поймет каждый, кто по собственному опыту знает, сколь велика ценность личного наблюдения... Освободившись от формализма школ, предоставленный собственному интеллекту, вынужденный проверять каждый отдельный объект на предмет его свойств и истории, мы вскоре забываем догмы господствующей системы и становимся сначала скептиками, а затем исследователями». Этот абзац особенно заслуживает внимания, поскольку он указывает на одну из неизменных характеристик великого человека. В какой бы области ни лежало его величие, обнаружится, что он порвал с формализмом и консерватизмом школ и что его великая работа основана на личном наблюдении и исследовании. Это было особенно заметно в случае создания профессором Вирховом клеточной патологии, а также в исследованиях Гексли по сравнительной анатомии. Наша нынешняя школьная система прискорбно слаба в этом отношении, стремясь скорее подавить, чем стимулировать оригинальность и самостоятельность. Лекция профессора Вирхова была, конечно, интересной и поучительной, но, как он сам сказал, слишком короткой для сколько-нибудь адекватного рассмотрения предмета. Главный интерес события заключался в его ассоциациях. Лекция Рудольфа Вирхова на собрании под председательством лорда Листера по случаю чествования памяти профессора Гексли оставляла желать только одного — присутствия последнего. Для биолога, или, по сути, для современного ученого любого профиля, невозможно представить более восхитительного случая.

Климат Кубы. — Систематические записи погоды на Кубе, по-видимому, отсутствуют. Метеорологические наблюдения, проводившиеся в течение нескольких лет Андре Поэ, недоступны, так как не нашлось необходимости в их публикации. Основным источником информации по этому вопросу являются наблюдения, которые ведутся в колледже Белен в Гаване с 1859 года. На основе этих и нескольких разрозненных наблюдений за короткие периоды в других городах, а также путем сравнения с записями, сделанными на других станциях Вест-Индии, У. Ф. Б. Филлипс из Министерства сельского хозяйства Соединенных Штатов попытался описать климат Кубы. Средняя годовая температура за последние десять лет в Гаване составляла 77° по Фаренгейту, а разница между самым высоким и самым низким годовыми средними значениями составляла всего 1,1° по Фаренгейту. Самый теплый месяц — июль, со средней температурой 82,7° по Фаренгейту, а самый холодный — январь, со средней температурой 70,3° по Фаренгейту. Самая высокая зарегистрированная температура составила 100,6° по Фаренгейту в июле 1891 года, а самая низкая — 49,6°. Краткие прерывистые записи в Матансасе, которым более шестидесяти лет, дают среднюю годовую температуру около 78°, при этом 93° — самая высокая, а 51° — самая низкая. В Сантьяго годовое среднее значение, по-видимому, составляет около 80°, а разница между самым теплым и самым холодным месяцами — около 6° по Фаренгейту. Записи температуры во внутренних районах, такие, какие они есть, дают годовые средние значения от 73,6° до 75°, по-видимому, показывая более низкие температуры, чем на побережье. Среднесуточный диапазон температур составляет около 10°, причем максимум приходится на время между полуднем и двумя часами дня, в то время как внезапные изменения температуры в течение дня не являются редкостью. Среднегодовое количество осадков в Гаване составляет около пятидесяти двух дюймов. Сезон сильных дождей начинается во второй половине мая и начале июня и длится до октября, и в этот период выпадает около шестидесяти трех процентов годовых осадков. Дождь идет примерно один день из трех, в виде сильных ливней непродолжительной длительности. Несмотря на частоту дождей в летние месяцы, они не представляют наибольшего количества облачных дней. Дни, когда дождь не идет, обычно совершенно безоблачны, и, как правило, летом не видно никаких облаков, кроме тех моментов, когда идут ливни; в то время как в другие месяцы иногда бывают облачные дни без дождя. Средняя скорость ветра составляет около 7,5 миль в час, с вариациями, в зависимости от сезона, от 8,5 миль зимой до 6,5 миль летом. Суточная вариация скорости ветра гораздо более выражена, чем сезонная.

Новая планета D Q. — Количество малых планет, открытых за последние несколько лет, и их отсутствие практического значения в астрономии привели к тому, что астрономы перестали уделять внимание их поиску как нерентабельному занятию, и объявление о новой планете, как правило, не привлекает особого внимания. Однако планета D Q, открытая герром Виттом из обсерватории Урания в Берлине 13 августа прошлого года, с самого начала вызвала особое внимание своим замечательным поведением. Орбита очень необычна. Марс всегда считался нашим ближайшим соседом, хотя было известно, что некоторые из малых планет находятся немного ближе к Солнцу в перигелии, чем Марс в афелии. Но средние расстояния последних во всех случаях были намного больше, чем у Марса; в то время как расстояние, найденное для новой планеты, составляет всего 1,46 по сравнению с 1,52 для Марса, и, поскольку эксцентриситет составляет 0,23, расстояние в перигелии составляет всего 1,13, а наименьшее расстояние от орбиты Земли — всего 0,15 по сравнению с 0,27 для Венеры при прохождении и 0,38 для Марса в перигелии. Таким образом, планета будет находиться гораздо ближе к нам, чем любой другой член Солнечной системы, и предоставит превосходное средство для определения солнечного параллакса. Считается, что ее диаметр составляет около семнадцати миль.

Внеорганические факторы эволюции. — Отмечая, что наша цивилизация в последние годы сделала успехи или «шаги» вперед, совершенно несоразмерные с какими-либо улучшениями, произошедшими в наших органических способностях, Артур Аллин в журнале Science настаивал на важности внеорганических факторов в развитии человека. Наши органы чувств и двигательные органы, говорит он, по сути, являются инструментами и орудиями, как и мозг; и большинство, если не все из трехсот или более механических движений, известных в искусстве, находят свое воплощение в человеческом теле. Таким образом, наши органы чувств бесконечно умножаются и расширяются такими внеорганическими органами чувств, как микроскоп, телескоп, резонатор, телефон, телеграф, термометр и т. д. Наши двигательные органы умножаются таким же образом с помощью таких средств, как паровые и электрические машины и т. д. «Печатный станок — это внеорганическая память, гораздо более долговечная и прочная, чем пластичный, но изменчивый мозг. Огонь обеспечивает человека вторым пищеварительным аппаратом, с помощью которого жесткие и волокнистые корни и другие материалы для пищи становятся усвояемыми, а ядовитые корни и травы — безвредными. Инструменты, ловушки, оружие и т. д. — это лишь продолжения телесных приспособлений. Одежда, в отличие от меха или слоя жира низших животных, становится частью организма по желанию. Человек обнаруживает, что он более или менее независим от сезонов, климата и географических ограничений». При органической наследственности или передаче врожденных характеристик родителей детям, действующей в одиночку, весь прогресс зависит от передачи вариаций, происходящих внутри организма. «Более того, эти выгодные органические вариации умирают вместе с индивидом и должны, так сказать, рождаться заново с каждым новым индивидом». Это требует времени, и прогресс, зависящий от этого, был бы бесконечно затянут. С другой стороны, посредством социальной наследственности каждый новый член расы получает при рождении накопленные органические выгодные вариации органов чувств и двигательных органов, а также внеорганические адаптации, которые так бесконечно умножились в эпоху цивилизованного человека. «Огромная важность накопления капитала очевидна».

Ископаемые как критерии геологических эпох. — Проф. О. Ч. Марш в докладе «Сравнительная ценность различных видов ископаемых при определении геологического возраста», который был зачитан на собрании Британской ассоциации, сказал, что ценность всех ископаемых как доказательства геологического возраста зависит главным образом от степени их специализации. У беспозвоночных, например, лингула из кембрия достигла определенной точки развития от какого-то более раннего предка. Однако та, что из силура или девона, или даже более поздней формации, показывает мало прогресса. Даже современные формы того же или родственного рода не имеют отличительных признаков, достаточно важных для обозначения геологических горизонтов. С аммонитами дело обстоит совершенно иначе. С момента самого раннего появления семейства его представители постоянно менялись. Трилобиты представляют собой группу беспозвоночных, постоянно подвергавшуюся модификации, от самых ранних известных форм в кембрии до последних выживших в перми. Таким образом, они особенно приспособлены помогать геологу, так как каждый из них имеет отличительные черты и свое постоянное место в геологическом времени. В пресноводных формах моллюсков — например, унио — мало свидетельств изменений от палеозойских форм до ныне живущих, и поэтому мы можем ожидать от них мало помощи в отслеживании сменяющихся периодов в течение их жизненного цикла. Тот же закон в отношении специализации справедлив и для ископаемых позвоночных.

Родословные фотографии. — Сэр Фрэнсис Гальтон представил Британской ассоциации план систематического сбора фотографий племенного скота, особенно пород крупного рогатого скота, и получения о них большей информации, чем доступно сейчас. Он считает, что система такого рода значительно облегчила бы изучение наследственности. Автор ранее показал, как общее знание о том, что потомство может наследовать особенности от своих предков, а также от своих родителей, было вытеснено общим законом, природа которого была впервые предложена ему теоретическими соображениями, и этот закон предков доказывает важность гораздо более всеобъемлющей системы записей, чем существующая сейчас. Заводчик должен иметь возможность сравнивать записи всех близких предков животных, которых он собирается спаривать, в отношении качеств, которые его интересуют. Ни один из существующих источников такой информации не сравним с тем, что предоставила бы предложенная система. Регулярное изучение формы каждого чистопородного животного в связи с портретами всех его ближайших предков позволило бы проверить существующие мнения и разрешить противоречивые, и не могло бы не подсказать новые идеи. Сходства прослеживались бы до препотентных предков, и степень их индивидуальных препотентностей была бы определена; формы и черты, которые дополняют друг друга или «подходят», и другие, которые конфликтуют или сочетаются неловко, наблюдались бы и записывались; и выводы, основанные на неполных и неточных воспоминаниях о предках, уступили бы место другим, основанным на более точных данных. Ценность закона предков была бы адекватно проверена, и его можно было бы при необходимости исправить.

Английские названия растений. — В «Трудах Ботанического клуба Торри», опубликованных в его журнале за июль, д-р В. Хавард предложил некоторые принципы, которым было бы хорошо следовать при применении английских названий к растениям, постулируя, что каждому растению должно быть присвоено авторизованное народное бинарное название, чтобы можно было избежать двусмысленности и путаницы. При отсутствии подходящих уже признанных английских названий кажется лучшим принять латинское название рода, если оно короткое и легкое, как Cicuta, Parnassia, Hibiscus, или его близкий перевод, когда это возможно, как astragal, chenopody, cardamin, в то время как специфическое английское название должно быть эквивалентом латинского или описательным прилагательным. В случае всех английских бинарных названий, явно относящихся к хорошо известным отдельным видам и никаким другим, все существительные пишутся с заглавной буквы без дефиса, как в Witch Hazel, May Apple и Dutchman's Pipe. Во всех родах, в которых должны быть обозначены два или более видов, название рода объединяется в одно слово без дефиса, как Peppergrass, Sweetbrier, Goldenrod, Hedgenettle и т. д.; за исключением длинных названий, где глаз требует дефиса, как Prairie-clover, Forget-me-not. Названия родов в притяжательном падеже (St. John's-wort) пишутся через дефис, за которым следует строчная буква. Растения, увековечивающие память отдельных людей (Douglas Spruce, Coulter Pine), пишутся без знака притяжательного падежа. В видовых названиях причастные окончания опускаются, причастие становится существительным, которое добавляется как суффикс без дефиса; таким образом, Heartleaved Willow меняется на Heartleaf Willow. В дискуссии, последовавшей за этим докладом, президент Аддисон Браун и д-р Т. Ф. Аллен предостерегли от создания книжных названий. Секретарь защищал использование народных названий, говоря, что они заслуживают большего внимания, и добавил, что при их отсутствии следует использовать родовое название без изменений. Многие латинские названия, как Portulacca, прокладывают себе путь без изменений, как только они становятся достаточно знакомыми. «Придуманные названия редко живут. Название, чтобы быть успешным, должно быть результатом роста, как и сам язык».

Кулинарные школы в Филадельфии. — Создание школ в Филадельфии для обучения кулинарии упоминается в Ежегодном отчете суперинтенданта государственных школ этого города среди результатов общего движения за ручное обучение как средства умственного развития и практических знаний. Обучение было введено экспериментально в Женской нормальной школе в 1887 году и в следующем году стало регулярной ветвью курса. Позже оно было распространено на другие школы. В настоящее время существует восемь школьных кухонь при департаменте народного просвещения, расположенных в разных частях города. Вопрос о надлежащем месте кулинарии в школьном курсе был решен для Филадельфии путем включения ее в шестой школьный год, когда ученики прочно утвердились в работе грамматических классов, а их внимание еще не направлено на подготовку к поступлению в среднюю школу. Курс предусматривает от двадцати пяти до тридцати уроков и завершается за один год. Он включает обучение уходу за кухней и плитой или печью, общие уроки по классификации и питательной ценности продуктов, приготовление овощей, завтраков из злаков, хлеба, яиц, супов, мяса, простых пирожных и десертов, уроки по кулинарии для больных, а также по сервировке стола и обслуживанию. Особое внимание уделяется приготовлению питательных и вкусных блюд из недорогих продуктов. Около двух тысяч учеников, или менее половины числа девочек шестого года обучения, находящихся сейчас в школах, размещаются в восьми кулинарных школах. Ученики проявляют разумный интерес к обучению и проводят полдня в неделю на школьной кухне без какого-либо заметного ущерба для других дисциплин. «Это приходит как период отдыха».

Черта, общая для всех нас. — Доктрина о склонности человечества развивать схожие фантазии и идеи на схожей стадии интеллектуального младенчества была упомянута г-ном Э. У. Брэбруком в его президентском обращении перед Антропологической секцией Британской ассоциации как обобщение, для которого мы быстро накапливаем материал в фольклоре. Это сродни обобщению о том, что отдельные дикие расы представляют в своем интеллектуальном развитии заметную аналогию состоянию более ранних рас человечества. Фантазии и идеи ребенка тесно напоминают фантазии и идеи дикаря и фантазии и идеи первобытного человека. Миссис Гомм обнаружила, что огромное количество детских игр состоит из драматических представлений брака путем захвата и брака путем покупки, и что идея экзогамии отчетливо воплощена в них. Не может быть сомнений в том, что они восходят к глубокой древности, и существует большая вероятность того, что они основаны на обычаях, фактически существовавших или только что уходящих в прошлое в то время, когда в них впервые играли. По тому же принципу, если мы рассмотрим детские сказки в их богатстве деталей, мы сочтем невозможным, чтобы они могли быть распространены по миру иначе, как путем фактического контакта различных народов друг с другом. Но если мы рассмотрим их в их простоте идеи, мы будем более склонны думать, что разум человека естественным образом производит один и тот же результат при схожих обстоятельствах и что нет необходимости постулировать какую-либо связь между народами, чтобы объяснить их идентичность. Нас не удивляет, что одни и те же сложные физические операции выполняются весьма отдаленными народами без какого-либо общения друг с другом; почему должно быть удивительно, что умственные операции, далеко не такие сложные, производятся в том же порядке разными народами без какого-либо такого общения?

Пальцы ног при ходьбе. — Поучительная дискуссия о значении малых пальцев ног при ходьбе д-ра Хизера Бигга приведена в недавнем выпуске лондонского журнала Lancet. Д-р Бигг считает, что малые пальцы человеческой стопы имеют мало значения при ходьбе — большой палец составляет важную опору стопы — и в доказательство этого он приводит рассказ о пациентке, которой пришлось ампутировать все малые пальцы ног из-за постоянного сокращения сухожилий. 10 ноября 1894 года пальцы были удалены, при этом особое внимание уделялось тому, чтобы полученные рубцы оставались высоко на тыльной стороне стопы, чтобы они были хорошо удалены от последующей опоры. Через три недели пациентка могла стоять на ногах и после возвращения домой прислала следующую запись о своем прогрессе к полному выздоровлению: 30 декабря 1894 года: «Я могу ходить идеально на своих ногах с небольшой болью или без нее, но пока не могу носить ни туфли, ни ботинки, так как они все еще чувствительны». — 15 января 1895 года: «Мне удалось надеть туфли вчера, и я носила их с легкостью более шести часов». — 28 января: «Я надела ботинки сегодня впервые. Мне все еще немного больно ходить; в остальном мои ноги в порядке». — 18 февраля: «Я должна сказать, что стальные пластины только наполовину отвечают великолепно». — 24 марта: «Вы будете рады услышать, что я могу ходить великолепно сейчас, прямо как нормальный человек; прошло ровно восемнадцать недель в следующий вторник после операции». — 5 мая: «Я решила приехать в город в следующий понедельник через неделю, чтобы вы увидели, как хорошо я могу ходить». — 17 июня: «Я сыграла два сета в теннис в субботу, и мои ноги не стали хуже после этого». — 24 июля: «Вы будете удивлены, услышав, что большие пальцы ног удлинились на полдюйма после операции, и я удлинила все свои ботинки, а линию пальцев сделала более прямой». — 30 августа: «Я знаю, что вам будет интересно услышать, что я только что приняла приглашение на танцы 13 сентября. Буду ли я танцевать комфортно или нет — это другое дело». — 14 сентября: «Я ходила на танцы во вторник вечером и получила огромное удовольствие после того, как так долго не танцевала. Мои ноги были в лучшем виде и не болели ни разу за весь вечер. Я никогда раньше не осознавала, что у меня нет пальцев на ногах, пока не начала танцевать; тогда казалось так странно иметь только один палец, но я не испытывала никаких неудобств от их потери». — 5 декабря: «Я так хорошо справляюсь со своим велосипедом». Только два недостатка проявились в результате операции, и они были временными. Один заключался в том, что большие пальцы ног стремились отклониться к средней линии стоп, что легко исправлялось использованием носков с одним пальцем и набивкой ватой пространства в ботинке, оставшегося свободным от отсутствующих пальцев; другой заключался в потере локальной чувствительности на внешних сторонах стоп, что свидетельствовало о том, что малые пальцы ног отсутствовали скорее как тактильные органы, чем как что-либо другое. Эта нехватка чувствительности со временем исправилась, по-видимому, за счет приобретения викарного и более интенсивного чувства кожей внешней стороны стопы. Во всех остальных отношениях потеря пальцев ног не обнаружила никаких неудобств.

Укусы животных. — О том, что укус даже здорового животного представляет собой нечто более серьезное, чем просто рана, свидетельствует г-н Пэджин Торнтон, основываясь на собственном опыте, а также на свидетельствах ряда своих друзей, которые неделями страдали от последствий укусов. «И что меня больше всего удивляет, — говорит он, — так это то, что у некоторых из нас руки могут оставаться искалеченными в течение некоторого времени после укусов человеческими зубами». Собачьи укусы всегда опасны, но в основном из-за размера раны, которую наносит собака, кусающая всерьез. Люди же обычно не кусают в полную силу. Животные оправляются от ран легче, чем люди; однако лорд Эбрингтон утверждает, что олени, укушенные собаками в Эксмуре, почти никогда не выживают. Считается, что значительная часть отравлений при укусах обусловлена состоянием зубов животного; таким образом, укус травоядного животного, чьи зубы обычно загрязнены, может вызвать более тяжелые последствия, чем укус хищника, чьи влажные пасть и язык поддерживают зубы в относительной чистоте. Сходная разница наблюдается в последствиях укусов и царапин, нанесенных хищниками. Раны, нанесенные когтями леопардов, ядовиты, тогда как раны от зубов редко бывают септическими. Сила, с которой наносится укус в полную силу, является важным фактором его опасности. «Кажется, — пишет лондонский Spectator, — будто животное на мгновение вкладывает всю свою силу в сочетание мышечных действий, которое мы называем "укусом". В большинстве случаев сам шок от удара, когда зверь бросается на врага, полностью деморализует или наносит физическую травму. Мастиф в наморднике сбивает человека с ног, пытаясь вцепиться зубами в горло или плечо. При этом движущая и дробящая сила челюстных мышц поразительна». Сэр Сэмюэл Бейкер заметил, что тигр обычно хватает индийца за плечо и, сжав челюсти с обеих сторон, прокусывает грудь и спину насквозь. Почти во всех случаях укус проникает в легкие. Этот вид ран характерен для укусов кошачьих (Felidae). По той же причине почти ни одна птица не выживает после укуса кошки. Клыки почти мгновенно пронзают легкое под крылом.

Гончарные мастерские Doulton. — Сэр Генри Доултон, глава гончарных мастерских в Ламбете, чья смерть 17 ноября 1897 года была отмечена в «Monthly», предпочитал посвятить себя фабрике, нежели изучению ученой профессии, к которой его готовили родители, и в первые годы своей работы там он сам выполнял значительную часть наиболее крупных заказов. По мере расширения фабрика начала производить дренажные трубы, сосуды и приспособления из каменной керамики для химических и других подобных нужд, за что получила награды на великих выставках 1851 и 1862 годов; эль-кружки и кувшины традиционного и оригинального дизайна; терракотовые вазы; а в 1867 году в Париже впервые были выставлены изделия более высокого художественного достоинства. На выставке в Вене в 1873 году была представлена великолепная коллекция, а экспозиция в Филадельфии в 1876 году стала одной из примечательных особенностей нашей Столетней выставки. Основными стилями продукции являются декоративная соляная глазурованная каменная керамика, известная как Doulton ware, и подглазурная расписная глиняная посуда, называемая «ламбетским фаянсом». Сэр Джордж Бёрдвуд считает великой заслугой жизненного пути сэра Генри приверженность двум принципам: по возможности изготавливать каждое изделие, предназначенное для украшения, на гончарном круге и предоставлять максимальную свободу дизайнеру, в чьи руки попадало изделие для декорирования. Четыреста дизайнеров, в основном женщины, некоторые из которых являются настоящими художниками, работают на гончарном производстве, и каждая имеет свой стиль и подписывает свое имя на работе; так что «сэру Генри Доултону удалось создать весьма плодовитую школу, или, скорее, несколько школ английской керамики, влияние которых ощущается в возрождении керамического искусства во всех странах Старого Света», где оно было подорвано использованием машин; и благодаря влиянию его примера, действующего с 1871 года, Соединенное Королевство в настоящее время производит «самую художественную коммерческую керамику среди всех стран мира».

НЕБОЛЬШИЕ ЗАМЕТКИ.

Чуть больше года назад профессор Фрейзер опубликовал результаты исследований, которые показали, что желчь некоторых животных обладает антидотными свойствами против яда змей и против токсинов таких заболеваний, как дифтерия и столбняк, и что желчь ядовитых змей является противоядием к их собственному яду. Результаты расширения этих первых экспериментов были недавно опубликованы в British Medical Journal. Наиболее важные выводы заключаются в следующем: желчь ядовитых змей является самым мощным противоядием к яду, за ней по эффективности следует желчь неядовитых змей. Что касается антидотной силы желчи против токсинов болезней, профессор Фрейзер обнаружил, что желчь ядовитых змей обладает большей антидотной силой, чем желчь большинства других исследованных животных. Любопытно, что среди неядовитых животных желчь кролика обладает наиболее сильными антидотными свойствами.

Профессор У. А. Хердман упоминает три способа, которыми болезнь может передаваться потребителю через устриц: наличие в животном неорганического, обычно металлического, яда; или органического яда; или патогенного организма, то есть возбудителя болезни. Эксперименты по инокуляции и дезинфекции устриц показали, что все следы этих организмов могут быть удалены при правильном промывании. Хорошие течения, проходящие через устричные банки, являются важным фактором поддержания здоровья устриц и позволяют животному поглощать большое количество сточных вод и перерабатывать их. Эффект этого заключается в очистке воды; однако в процессе фильтрации, пока сточные воды проходят сквозь устрицу, животное удерживает болезнетворные микробы и может передать их потребителю. Поэтому устрицам следует давать возможность очиститься, как это делается во Франции, где их некоторое время держат в чистых резервуарах перед отправкой на рынок. Устриц можно эффективно промывать в пресной воде. Морская вода неблагоприятна для болезнетворных микробов. Зеленоватый оттенок устриц вызывается кормом, даваемым для улучшения их качества; присутствием меди; а у некоторых американских устриц — воспаленным состоянием мантии. Зеленые пятна также образуются из-за блуждающих клеток, проникающих под эпителий. Эти клетки нагружены гранулами, которые дают реакцию на медь.

Самым интересным результатом резни и разграбления Бенина, пишет Saturday Review, стал захват большой серии латунных табличек, статуэток, крышек для шкатулок, трубок и т. д., которые были привезены в Англию. Все эти предметы являются литьем, а их искусная отделка свидетельствует о высоком мастерстве их создателей в обработке металла. У большинства африканских племен есть кузнецы, которые выковывают из кусков латунного прута и проволоки простые украшения; но эти бенинские латунные изделия представляют собой стадию обработки металла, гораздо более продвинутую, чем все, что зафиксировано для коренных народов Африки. Ничего подобного в настоящее время не производится ни одним негритянским народом, и неизвестно ничего, что можно было бы считать их предшественником. Статуэтка негра с кремневым ружьем в Ливерпульском музее датирует их временем не ранее 1630 года. Пытаясь объяснить их происхождение, многие полагают, что они возникли под влиянием какого-то сравнительно развитого племени, которое достигло Бенина из центрального Судана и принесло с собой знания о латунном литье, полученные из ранних, возможно, египетских источников; другие же приписывают эту работу какому-то пленнику или торговцу, жившему в Бенине в XVII веке.

ЗАМЕТКИ.

Комитет Британской ассоциации по метеорологической фотографии сообщил, что результаты их определений высоты облаков показали существование больших высот в жаркую погоду в условиях грозы, когда облака могут появляться на пяти или шести различных уровнях, простираясь до девяноста тысяч футов. Подъем облаков происходит в жаркую погоду, а также в утренние и ранние послеобеденные часы, в то время как самые низкие высоты наблюдаются во время циклонов.

М. Мэг, варьируя условия освещения растений и оставляя цветущие ветви в темноте, преуспел в превращении последних в бесплодные ползучие или вьющиеся ветви. И наоборот, он смог с помощью локализованного воздействия света превратить ползучие или вьющиеся ветви в цветущие. Эти результаты были получены в лаборатории биологии растений в Фонтенбло.

Ф. Л. Уошберн из Университета штата Орегон сообщает, что состояние восточных устриц, завезенных к побережью Орегона два года назад, не оставляет желать лучшего. Экземпляры успешно пережили две зимы и показали феноменальный рост, «намного превышающий тот, которого они достигли бы за то же время в своих родных водах. Более того, они дали потомство». Эксперименты по искусственному оплодотворению были не столь успешны. Икра страдает от серьезных трудностей, связанных с резкими колебаниями температуры и солености воды в результате смены приливов и сильных ветров. Есть надежда, что лучшие условия могут быть найдены в заливе Якуина.

Население Египта постепенно увеличивалось в течение последних ста лет. Утверждается, что в 1800 году оно составляло около двух с половиной миллионов человек, а сейчас оценивается почти в десять миллионов. В стране проживает около 112 000 иностранцев, из которых 38 000 — греки; остальные — в основном итальянцы (24 000), англичане (19 000), французы (14 000), австрийцы (7 000), русские (3 000), а также персы и немцы (около 1 000 каждый). Только около пяти процентов населения умеют читать и писать, и почти две трети не имеют никакой профессии или ремесла.

Наш список смертей среди людей, известных в науке, включает имена: доктора Энрикеша де Кастро, голландского археолога португальского происхождения, члена многих ученых обществ Нидерландов; Джона Элизы де Фрая из Нидерландов, одного из главных авторитетов в области химии и фармации алкалоидов хинного дерева, скончавшегося в Гааге 30 июля на восемьдесят шестом году жизни; доктора Эудженио Беттони, директора рыбохозяйственной станции в Брешии, Италия, 5 августа, в возрасте пятидесяти трех лет; профессора Арзруни, минералога в Политехническом институте в Ахене; Генриха Теодора Рихтера, директора Горной академии во Фрайберге, Саксония; доктора Ж. Крока, профессора патологии в Брюссельском университете; доктора К. Г. Джибелли, профессора ботаники и директора Ботанического института в Турине; дона Франсиско Коэльо де Португаля, президента Географического общества Мадрида и автора атласа Испании и ее колоний; доктора Б. Котулы, автора «Исследований по распространению растений»; хирурга-майора Дж. Э. Т. Эйтчисона, выдающегося ботаника, особенно в области ботаники Индии, и автора многочисленных работ по этой теме, скончавшегося 30 сентября на шестьдесят четвертом году жизни; М. Томаса Фредерика Моро, французского археолога, автора коллекции галльских, галло-римских и меровингских древностей, на сто первом году жизни; М. Габриэля де Мортийе, выдающегося французского антрополога, в Париже 4 ноября, в возрасте шестидесяти семи лет; сэра Джорджа Смита Бадена Пауэлла, политического экономиста, в возрасте пятидесяти одного года; сэра Джона Фаулера, главного инженера моста Форт-Бридж, в возрасте восьмидесяти одного года; доктора Джеймса И. Пека, доцента биологии в Уильямс-колледже и помощника директора Биологической лаборатории в Вудс-Хоул; Джорджа Вестала, профессора сельского хозяйства и садоводства в Сельскохозяйственном колледже Нью-Мексико, 24 октября, в возрасте сорока одного года; доктора В. Кохса, доцента физиологии в Бонне; М. Ж. В. Барбье, выдающегося французского географа; М. Н. Ж. Раффара, выдающегося французского инженера-механика, автора многих ценных изобретений; Латимера Кларка, члена Королевского общества, выдающегося английского электрика, одного из основателей и бывшего президента Института инженеров-электриков, чье имя связано с историей электрического телеграфа и многими изобретениями, автора нескольких книг, являющихся стандартными для профессии, скончавшегося в Кенсингтоне, Лондон, 30 октября на семьдесят шестом году жизни; графа Микеле Стефано де Росси, выдающегося итальянского сейсмолога; М. де Меритенса, французского инженера-электрика, изобретателя одного из первых практических динамо-машин и других ценных электрических аппаратов, в возрасте шестидесяти пяти лет.

СНОСКИ:

[1] В своем первичном американском значении слово «скваттер» обозначает лесного жителя, описанного в предыдущем абзаце. В своем вторичном австралийском значении оно означает крупного землевладельца, описанного здесь.

[2] См. поучительную статью г-на Эдварда Эгглстона «Социальные условия в колониях». Century Magazine, 1884, стр. 849, 850.

[3] Эгглстон, указ. соч., стр. 850.

[4] Эгглстон, указ. соч., стр. 858.

[5] Чтобы получить эффекты, описанные в различных иллюстрациях, в ряде случаев необходимо рассматривать фигуры в течение значительного времени и с пристальным вниманием. Читателя просят не сдаваться, если первая попытка добиться эффекта не увенчалась успехом, а продолжать усилия в течение разумного периода. Люди значительно различаются по тому, насколько легко они достигают таких эффектов; в некоторых случаях помогают такие приемы, как удерживание диаграмм в перевернутом виде, под углом или рассматривание их с полузакрытыми глазами.

[6] К счастью, г-н Уэллс практически завершил свои эссе о налогообложении до того, как смерть положила конец его деятельности. Среди его бумаг была найдена рукопись двух глав — одна о «Лучших методах налогообложения», а другая о «Законе о распределении налогов», начатая в этом номере. В первой рукописи отсутствуют некоторые страницы, и было решено отложить ее публикацию в надежде, что недостающие страницы будут найдены. Очевидно, что в главу о распределении налогов еще предстояло внести последние штрихи — главу, которая должна была подытожить теорию налогообложения, разработанную автором. В ней содержится так много из этого резюме, что смысл г-на Уэллса становится недвусмысленным, и ее публикация дополнительно оправдана количеством практических иллюстраций и удачным применением теории к фактам, в выборе и объяснении которых автор был искусен. Вся серия, которая публиковалась в Popular Science Monthly более трех лет, теперь будет собрана в один том — достойный памятник тому, чьи способности к популярному изложению абстрактных проблем поставили его в число первых экономистов Соединенных Штатов.

[7] «О переложении и бремени налогообложения», проф. Эдвин Р. Селигман, 1892.

[8] Нельзя утверждать, что массы Нью-Йорка были полностью единодушны в осуждении Твида, ибо часть из них, несомненно, была вполне довольна ситуацией. Он снискал расположение бедняков и невежд, раздавая уголь и муку и делая показные денежные подарки; и эти «благодеяния» помнят по сей день в бедных районах города Нью-Йорка, и многие почитают Твида как жертву несправедливости, человека, который пострадал, потому что был другом народа.

[9] Из чистых обычных поступлений Федерального правительства ($385 819 000) в 1893 году только около $12 000 000 было получено из источников, которые нельзя было рассматривать как налоги, и в основном это были поступления от продаж и межевания государственных и индейских земель ($4 120 000) и другого государственного имущества.

[10] В 1897 году портные-мужчины Соединенных Штатов, которые должны были бы что-то понимать в бремени таможенного налога на импортную одежду, объединились в петиции к Конгрессу с просьбой разрешить американцам, возвращающимся из Европы, ввозить только два костюма иностранного производства без уплаты пошлины; и в поддержку своей просьбы они комментируют следующее постановление Казначейства по этому вопросу: «Согласно этому постановлению можно было ввозить без уплаты пошлины огромное количество одежды иностранного производства, которая никогда не была в употреблении и которая импортировалась исключительно потому, что существует относительная разница не менее пятидесяти процентов в стоимости между стоимостью готовой одежды в Соединенных Штатах и Европе, что экономит покупателю одежды за рубежом половину ее фактической стоимости по прибытии в Соединенные Штаты беспошлинно». Но если бы иностранец, который производил и продавал рассматриваемые товары, был обязан платить пошлину на облагаемую пошлиной одежду и выполнял свою обязанность, то для возвращающегося туриста не было бы никакой выгоды в импорте одежды без уплаты пошлины. Далее также очевидно, что американские портные согласны с мнением Александра Гамильтона о том, что потребители импортных товаров платят таможенные налоги.

Записи о торговых отношениях между Соединенными Штатами и Канадой чрезвычайно поучительны в этом вопросе. Все они показывают, что за продукты, которые канадец отправляет в Соединенные Штаты и за которые кто-то платит пошлину, он получает точно такую же цену, как и за те продукты, которые он отправляет в Англию, за которые никто не платит никакой пошлины. Этот опыт точно такой же, как и у фермеров северо-западных штатов Федерального союза, которые обычно получают ту же цену за свою пшеницу, поставляемую на мукомольную мельницу в Миннесоте или для отправки в Англию со свободной торговлей, что и в страны вроде Франции и Германии, где на ее импорт налагаются высокие пошлины. Термин «обычно» используется потому, что производители в Соединенных Штатах и Канаде не всегда получают за экспортируемые товары такую же высокую цену, как за те же товары, которые они продают своим соотечественникам. Опять же, если верно, как утверждают сторонники крайнего протекционизма, что иностранный экспортер, а не потребитель платит пошлины на товары, отправленные им для продажи в этой стране, то как получается, что это неверно в отношении сельскохозяйственной продукции и скота, экспортируемых из Канады? И почему американские фермеры должны быть освобождены от этого правила при отправке своего зерна в Европу? Кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтобы Англия покупала американские продукты дешевле в Нью-Йорке, чем Франция или Германия, и разве не верно также, что французский, немецкий или итальянский потребитель обычно платит по крайней мере на сумму пошлины, взимаемой его правительством, больше за американские продукты, чем его английский конкурент, чей импорт не облагается пошлиной? В период с 1854 по 1866 год, согласно договору о взаимности, между Канадой и Соединенными Штатами существовала практически свободная торговля скотом, шерстью, ячменем, рожью, горохом, овсом и другими сельскохозяйственными продуктами, тогда как после 1866 года, когда договор о взаимности был отменен, на все эти товары при их импорте из Канады в Соединенные Штаты были наложены пошлины. В течение первого периода канадские лошади, например, продавались в условиях свободной торговли для отправки в Соединенные Штаты по цене от шестидесяти пяти до восьмидесяти пяти долларов за голову, в то время как в годы, непосредственно следующие за 1866 годом, стоимость канадских лошадей, импортированных в Соединенные Штаты, оценивалась от девяноста двух до ста четырех долларов за голову; что показывает, что тариф Соединенных Штатов не заставил канадских коневодов снизить цены, чтобы компенсировать американским покупателям взимаемые пошлины. А что касается других упомянутых продуктов, официальные данные показывают, что ни в одном случае введение пошлин по тарифу Соединенных Штатов не снизило цены, выплачиваемые американскими покупателями канадским фермерам за их продукцию. Это очень банальные, очень знакомые и очень убедительные факты, которые должны заставить замолчать все эти разговоры о том, что иностранный экспортер или кто-либо еще, кроме потребителя, платит пошлину; но совсем не вероятно, что они это сделают.

[11] 1877, стр. 214.

[12] 1861 b, стр. 227 и 331.

[13] Glück, 1896 a. Jacobs, 1890, стр. 82, не нашел и следа этого в общине сефардов в Лондоне. См. Andree, 1878, в этой связи.

[14] Головной указатель, с помощью которого мы измеряем форму головы, — это просто ширина головы в процентах от ее длины спереди назад. Указатель растет по мере того, как голова становится относительно более широкой.

[15] Verneau, 1881 a, p. 500.

[16] Pruner Bey, 65 b; Gillebert d'Hercourt, 1868, стр. 9; и особенно Collignon, 1887 a, стр. 326-339; Bertholon, 1892, стр. 41; также Collignon, 1896 b.

[17] Елисеев, 1883.

[18] Bertholon, 1892, стр. 43; Sergi, 1897 a, глава i, и еще более недавно Fouquet, 1896 и 1897, на основе открытий Де Моргана.

[19] Compare Brinton, 1890 a, p. 132, and 1890 b, for interesting linguistic data on the
Semites.

[20] 1877, стр. 88-90; 1885, стр. 84.

[21] Centralblatt für Anthropologie, том iii, стр. 66.

[22] Virchow, 1886 b, p. 364; Schimmer, 1884, p. xxiii.

[23] Weissenberg, 1895, стр. 567, находит брюнеток в два раза чаще среди южнорусских евреек, чем среди мужчин.

[24] 1886 a, стр. xxxii.

[25] 1895, стр. 563.

[26] Recherches anthropologiques dans l'Asie Occidentale (Archives du Museum d'histoire naturelle, Лион, том vi, 1895).

[27] 1886 a, стр. xxviii.

[28] Sommier, 1887, репринт, стр. 116. Ср. Зограф, 1896, стр. 50, о черепах XVI века из Москвы.

[29] Congrès int. des sciences géographiques, Париж, 1875, стр. 268.

[30] Livi, 1896 a, pp. 137 and 146.

[31] Beiträge zur Anth. Bayerns, том ii, 1879, стр. 75.

[32] Africa, Antropologia della stirpe Camitica, Торино, 1897, стр. 263.

[33] Речь, произнесенная в Королевском колледже наук 6 октября 1898 года.

[34] «Греческая геометрия от Фалеса до Евклида», стр. 2. Оллман.

[35] «Ад», песнь iv, стр. 130 и след.

[36] «Предметы социального благосостояния», стр. 206.

[37] «История английского народа», том i, стр. 198.

[38] См. Histoire de l'Université de Paris. Crévier, 1791, passim.

[39] Перечислены в следующем средневековом латинском стихе:

«Lingua, tropus, ratio, numerus, tonus, angulus, astra».

[40] «Университеты Европы в Средние века», Рашдолл, том ii, стр. 344.

[41] Уильям Гилберт из Колчестера, «О магните». Mittelag, стр. x.

[42] «Новый Органон», том 1, стр. 70. Издание Фаулера, стр. 255.

[43] «Школы и университеты на континенте», стр. 291.

[44] «Университетское образование в Англии, Франции и Германии», сэр Роуленд Бленнерхассет, стр. 25.

[45] См. статью «Курсы обучения в начальных школах Соединенных Штатов» Т. Р. Кроссвелла, Pedagogical Seminary, апрель 1897 г.

[46] Речь, произнесенная перед Сельскохозяйственным обществом округа Ричмонд (Джорджия) 19 февраля 1898 года.

[47] Министерство сельского хозяйства США. Бюллетень для фермеров, № 48.

[48] «Бобовые растения для зеленого удобрения и кормления». Э. У. Аллен, доктор философии. Министерство сельского хозяйства США. Бюллетень для фермеров, № 16.

[49] «Les enfans gâtés réussissent toujours».

[50] «Филиппинские острова и их народ». Запись личных наблюдений и опыта с кратким изложением наиболее важных фактов истории архипелага. Дин К. Вустер. Нью-Йорк: The Macmillan Company. Стр. 529. Цена $4.

[51] «Дикие животные, которых я знал, и 200 рисунков». Эрнест Сетон-Томпсон. Нью-Йорк: Charles Scribner's Sons. Стр. 358. Цена $2.

[52] «Корона и коронет: повествование об экспедиции Амхерста в Японию для наблюдения солнечного затмения на шхуне-яхте г-на Джеймса "Коронет" 9 августа 1896 года». Мейбл Лумис Тодд. Бостон и Нью-Йорк: Houghton, Mifflin & Co. Стр. 383. Цена $2,50.

[53] «Пересмотренный учебник геологии». Джеймс Д. Дана, доктор права. Пятое издание, пересмотренное и дополненное. Под редакцией Уильяма Норта Райса. American Book Company. Стр. 482.

[54] «Знакомая жизнь в полях и лесах». Животные, птицы, лягушки и саламандры. Ф. Скайлер Мэтьюз. Нью-Йорк: D. Appleton and Company. Стр. 284. Цена $1,75.

[55] «Краткое руководство по аналитической химии, качественной и количественной, неорганической и органической». Джон Мьютер. Второе американское издание. Иллюстрированное. Адаптировано из восьмого британского издания. Филадельфия: E. Blakiston, Son & Co. Стр. 228. Цена $1,25.

[56] «Лекции по геометрии положения». Теодор Р. Рейе. Перевод и редакция Томаса Ф. Халгейта. Нью-Йорк: The Macmillan Company. Стр. 148. Цена $2,25.

[57] «Введение в изучение археологии Северной Америки». Проф. Сайрус Томас. Цинциннати: The Robert Clarke Company. Стр. 391.

[58] «Искусство таксидермии». Джон Роули. Нью-Йорк: D. Appleton and Company. Стр. 244. Цена $2.

[59] «Аккумулятор». Практический трактат по конструкции, теории и использованию вторичных батарей. Огастес Тредвелл. Нью-Йорк: The Macmillan Company. Стр. 257. Цена $1,75.

[60] «Естественная продвинутая география». Жак У. Редуэй и Рассел Хинман. American Book Company. Стр. 100.

[61] «Дифференциальное и интегральное исчисление». Для технических школ и колледжей. Р. А. Ламберт. Нью-Йорк: The Macmillan Company. Стр. 245. Цена $1,50.

Примечания транскриптора:

Очевидные опечатки исправлены, другие непоследовательные написания сохранены.

Иллюстрации были перемещены в соответствии с их ссылками в тексте.

 The Project Gutenberg eBook of POPULAR SCIENCE MONTHLY, February 1899, Vol. LIV, No. 4, edited by WILLIAM JAY YOUMANS