Примечание транскрибатора

В HTML-версии этой электронной книги изображения с синими рамками являются ссылками на увеличенные версии иллюстраций.

ПОВЕДЕНИЕ ЖИВОТНЫХ

К. ЛЛОЙД МОРГАН, член Королевского общества, АВТОР КНИГ «ИСТОЧНИКИ ПОВЕДЕНИЯ», «ПРИВЫЧКА И ИНСТИНКТ», «ПСИХОЛОГИЯ ДЛЯ УЧИТЕЛЕЙ» И ДР.

С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ

ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ ТРЕТИЙ ТИРАЖ

ЛОНДОН ЭДВАРД АРНОЛЬД 1920 (Все права защищены)

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Поскольку моя книга «Жизнь и интеллект животных» вышла из печати, я взялся за ее переработку для нового издания. Однако по мере работы над исправлением стало ясно, что измененный материал не вписывается в прежнюю схему изложения. Поэтому я решил написать новую книгу под названием «Поведение животных». В нее были включены несколько отрывков из старой работы, а также обобщены некоторые наблюдения и выводы, уже опубликованные в более подробном виде в книге «Привычка и инстинкт». Однако можно заметить, что они занимают относительно небольшое место на следующих страницах.

К. Лл. М.

Университетский колледж, Бристоль, 1 октября 1900 г.

CONTENTS

CHAPTER I
ORGANIC BEHAVIOUR
PAGE
I.Behaviour in General1
II.Behaviour of Cells3
III.Corporate Behaviour14
IV.The Behaviour of Plants24
V.Reflex Action31
VI.The Evolution of Organic Behaviour35
CHAPTER II
CONSCIOUSNESS
I.The Conscious Accompaniments of Certain Organic Changes42
II.The Early Stages of Mental Development48
III.Later Phases in Mental Development56
IV.The Evolution of Consciousness61
CHAPTER III
INSTINCTIVE BEHAVIOUR
I.Definition of Instinctive Behaviour63
II.Instinctive Behaviour in Insects71
III.The Instinctive Behaviour of Young Birds84
IV.The Conscious Aspect of Instinctive Behaviour98
V.The Evolution of Instinctive Behaviour106

CHAPTER IV
INTELLIGENT BEHAVIOUR
I.The Nature of Intelligent Behaviour117
II.Intelligent Behaviour in Insects123
III.Some Results of Experiment134
IV.The Evolution of Intelligent Behaviour155
V.The Influence of Intelligence on Instinct168
CHAPTER V
SOCIAL BEHAVIOUR
I.Imitation179
II.Intercommunication193
III.Social Communities of Bees and Ants205
IV.Animal Tradition220
V.The Evolution of Social Behaviour225
CHAPTER VI
THE FEELINGS AND EMOTIONS
I.Impulse, Interest, and Emotion235
II.Play248
III.Courtship258
IV.Animal “Æsthetics” and “Ethics”270
V.The Evolution of Feeling and Emotion282
CHAPTER VII
THE EVOLUTION OF ANIMAL BEHAVIOUR
I.The Physiological Aspect295
II.The Biological Aspect305
III.The Psychological Aspect315
IV.Continuity in Evolution324
Index338

ИЛЛЮСТРАЦИИ

FIG.PAGE
1.Paramecium. (From “Animal Biology.” Longmans)4
2.Behaviour of Paramecia. (After Jennings, American Journal of Psychology)8
3.Cell-division. (From “Animal Biology.” Longmans)13
4.Wapiti with antlers in velvet. (Drawing by Mr. Charles Whymper, after photograph by Miss Reynolds)16
5.Wapiti with velvet shredding off. (Drawing by Mr. Charles Whymper, after photograph by Miss Reynolds)17
6.Sun-dew leaf and tentacles. (From Darwin’s “Insectivorous Plants.” Murray. By kind permission of Mr. Francis Darwin, F.R.S.)26
7.Venus’s Fly-trap. (From Darwin’s “Insectivorous Plants.” Murray. By kind permission of Mr. Francis Darwin, F.R.S.)27
8.Flower of Valisneria28
9.Flower of Catasetum30
10.Flower of Catasetum dissected. (From Darwin’s “Fertilization of Orchids.” Murray. By kind permission of Mr. Francis Darwin, F.R.S.)31
11.Solitary Wasp stinging Caterpillar. (After Plate III. in Dr. and Mrs. Peckham’s “Solitary Wasps”)75
12.Solitary Wasp dragging a Caterpillar to its Nest. (After Plate IV. in Dr. Peckham’s “Solitary Wasps”)76
13.Insect Larvæ: Sitaris, Argyromœba, and Leucopsis. (After Fabre “Souvenirs”)80
14.Yucca Flower and Moth83
15.Newly-hatched Chick swimming. (Drawn by Mr. Charles Whymper, after instantaneous photographs and a sketch by the author)85
16.Nestling Megapode. (From Dr. R. Bowdler Sharpe’s “Wonders of the Bird World.” Wells Gardner)87
17.Cuckoo ejecting Meadow Pipit. (From Mrs. Hugh Blackburn’s sketch in “Birds from Moidart.” David Douglas)91
18.Leaf-case of Birch-weevil121
19.Solitary Wasp using a stone as a tool. (After Plate V. in Dr. Peckham’s “Solitary Wasps”)127
20.Spiders placed by Solitary Wasps in crotches of branching stems. (After Plate X. in Dr. Peckham’s “Solitary Wasps”)133
21.Fox-terrier lifting the latch of a gate. (Drawn by Mr. Charles Whymper, after a photograph by Miss Alice Worsley)145
22.Cage used by Dr. Thorndike. (After figure in “Animal Intelligence,” Psychological Review, 1898)148
23.Diagram illustrating Dr. Thorndike’s Experiments. (Based on data given in his monograph on “Animal Intelligence”)150
24.Wood ant. (From Shipley’s “Invertebrates.” A. & C. Black)207
25.Beetle soliciting food from Ant. (After Wasmann. Enlarged)213
26.Honey-pot Ant. (Enlarged)215

ПОВЕДЕНИЕ ЖИВОТНЫХ

ГЛАВА I ОРГАНИЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ

I. — Поведение в целом

Мы обычно используем слово «поведение» в широком диапазоне значений. Мы говорим о поведении войск в полевых условиях, заключенного в суде, денди на балу. Но химики и физики часто говорят о поведении атомов и молекул или газа при изменяющихся условиях температуры и давления. Геолог говорит нам, что ледник во многих отношениях ведет себя как река, и обсуждает, как земная кора ведет себя под воздействием напряжений, которым она подвергается. Люди, разбирающиеся в погоде, комментируют поведение ртути в барометре по мере приближения шторма. Нет нужды множить примеры подобного употребления. Часто используемое с моральным подтекстом, это слово, по крайней мере иногда, применяется в более широком и всеобъемлющем смысле. Когда няня Мэри возвращается с маленькими мисс Смит с дня рождения мастера Брауна, ее подробно расспрашивают об их поведении; но тем временем их отец, профессор, читает своим студентам лекцию о поведении железных опилок в магнитном поле; а его сын Джек с корабля Ее Величества «Бландер» развлекает своих старших сестер ярким описанием поведения первоклассного линкора во время сильного волнения на море.

В следующих главах это слово будет использоваться в широком и всеобъемлющем смысле. Нам предстоит рассмотреть не только тот вид поведения животных, который предполагает наличие интеллекта, иногда высокого уровня; не только такое поведение, как игры и ухаживания животных, которые указывают на эмоциональные атрибуты; но также и формы поведения, которые, если и не являются бессознательными, по-видимому, лишены сознательного руководства и контроля. Мы будем иметь дело главным образом с поведением животного как целого, но также попутно и с поведением его составных частиц, или клеток; и мы не будем колебаться, чтобы привести (в качестве вставного раздела) некоторые эпизоды из жизни растений в качестве примеров органического поведения.

Используемый таким образом в широком смысле, термин во всех случаях указывает и привлекает внимание к реакции того, о чем мы говорим как о «ведущем себя», в ответ на определенные окружающие условия или обстоятельства, вызывающие это поведение. Мичман не стал бы говорить о поведении своего корабля, когда тот стоит на якоре в гавани Портленда; слово применимо только тогда, когда происходит действие и противодействие, когда судно прорезает тяжелые волны или когда оно слушается руля. Без гравитации ледник и река не «вели бы себя подобным образом». Только в условиях, охватываемых термином «магнитное поле», железные опилки проявляют определенные особенности поведения. И так же в других случаях. Поведение клеток вызывается при заданных органических или внешних условиях; инстинктивное, интеллектуальное и эмоциональное поведение вызывается в ответ на те обстоятельства, которые оказывают сдерживающее влияние в момент действия.

Поэтому при обсуждении поведения животных необходимо попытаться осознать, насколько это возможно, в каждом случае: во-первых, природу рассматриваемого животного; во-вторых, условия, в которых оно находится; в-третьих, способ, которым реакция вызывается обстоятельствами; и в-четвертых, насколько поведение адекватно отвечает существенным условиям ситуации.

II. — Поведение клеток

Из сказанного выше можно сделать вывод, что наше использование термина «поведение» не предполагает и не исключает наличия сознания. Мало кто готов утверждать, что железные опилки в магнитном поле сознательно группируются в определенные и симметричные узоры, или что песчинки на вибрирующей пластине собираются вдоль определенных узловых линий, потому что они осознают воздействие смычка, с помощью которого пластина приводится в звучащую вибрацию. Но когда органическая реакция попадает в поле нашего наблюдения, какой бы простой и прямой она ни была, существует естественная склонность предполагать, что поведение является сознательным; и там, где реакция менее проста и более опосредована, эта склонность усиливается настолько, что порождает состояние ума, граничащее с убежденностью или фактически достигающее ее. И это неудивительно: во-первых, органические реакции, даже самые простые, менее очевидно и прямо связаны с взаимодействием окружающих обстоятельств; и, во-вторых, они более очевидно связаны с какой-то целью в том смысле, что прямо или косвенно способствуют поддержанию жизни или содействуют благополучию. Теперь, когда поведение сложно и служит цели, которую мы можем заметить и назвать, возникает предположение, что оно вполне может быть той же природы, что и наше собственное сложное и сознательное поведение.

Возьмем, к примеру, поведение инфузории-туфельки (Paramecium), одного из мельчайших существ, известных зоологам как простейшие. Все животное состоит из одной клетки, длиной чуть менее одной сотой дюйма, форму и поведение которой можно легко изучить под микроскопом. Тысячи их можно получить из воды, в которой давали сгнить некоторому количеству сена. Поверхность инфузории-туфельки покрыта колеблющимися волосковидными ресничками, с помощью которых она передвигается в воде, в то время как более жесткие волоски могут выбрасываться с поверхности в любой точке, где есть локальный источник раздражения, как показано в верхней части прилагаемого рисунка. Два маленьких мешочка расширяются и сокращаются, служа для вывода воды и продуктов жизнедеятельности из вещества клетки. Пища поглощается в конце воронки, показанной в нижней части рисунка. Реснички здесь работают таким образом, что загоняют частицы в трубку и вниз по ней, и по достижении ее внутреннего конца эти частицы прорываются в полужидкое вещество и циркулируют в нем. Прямо над воронкой находятся два бобовидных тела, большее из которых известно как макронуклеус, а меньшее — как микронуклеус.

Рис. 1. — Инфузория-туфелька (Paramecium).

Процесс размножения происходит путем «деления», или разделения каждой инфузории-туфельки на две подобные инфузории. Однако нередко можно увидеть, как две инфузории приближаются друг к другу и соединяются воронка к воронке; и в каждой из них ядра претерпевают любопытные изменения. Макронуклеус распадается и рассеивается. Микронуклеус в каждой из них делится на четыре части, три из которых распадаются и исчезают; в то время как четвертая снова делится на две части, одна из которых сохраняется, а другая обменивается на аналогичный продукт микронуклеуса другой инфузории. Сохраненная часть и та, что получена в результате обмена, затем объединяются, образуя новый микронуклеус. М. Мопа на основании своих тщательных наблюдений приходит к выводу, что при отсутствии такой «конъюгации» в середине жизненного цикла инфузории-туфельки переходят в состояние старческого одряхления, которое заканчивается немощью и смертью. Если это так, то конъюгация необходима им для продолжения здорового потомства.

Здесь мы имеем то, что зоолог описал бы как специализированный способ поведения ядер; и мы также имеем поведение мельчайших существ (которые содержат ядра), когда они приближаются друг к другу и соединяются при конъюгации. Можно ли удивляться тому, что последнее, по крайней мере, рассматривалось как пример сознательного процесса? По правде говоря, мы не знаем, каким образом и под воздействием каких тонких влияний инфузории-туфельки притягиваются друг к другу при конъюгации. Но вряд ли логично основывать на таком невежестве какое-либо позитивное утверждение относительно сознательного влечения. Лучше признать, что это пример органического поведения, точные условия которого в настоящее время не объяснены.

Мы можем взять из работ д-ра Г. С. Дженнингса из Гарварда некоторое описание других способов поведения инфузорий-туфелек. Они в значительной степени питаются сгустками бактерий. Если поместить несколько особей на предметное стекло вместе с небольшим бактериальным сгустком, можно увидеть, как они собираются вокруг сгустка и питаются им. Все они, по-видимому, стремятся пробиться к нему или подобраться как можно ближе. А если поместить несколько особей на другое стекло без какого-либо сгустка, они вскоре собираются группами в одной или нескольких областях, как на рис. 2, III. Кажется, будто ими движет некий социальный импульс, побуждающий их сбиваться в кучу и избегать изолированных позиций. Более того, кажется, что после такого сбора и скучивания в каком-то центре интереса притягательное влияние постепенно ослабевает; группа расширяется, и инфузории-туфельки располагаются менее плотно; скопление рассеивается все больше и больше, но, по-видимому, все еще удерживается невидимой границей, за которую маленькие существа не выходят.

Рис. 2. — Поведение инфузорий-туфелек (по Дженнингсу).

Более того, если их держать в банке, инфузории-туфельки собираются у поверхности, где плавают бактериальные сгустки; и если под покровное стекло предметного стекла, на котором они находятся под микроскопическим наблюдением, ввести каплю жидкости через очень тонкую трубку, они будут казаться либо притянутыми к ней, как на рис. 2, I, либо оттолкнутыми от нее, как на рис. 2, II, в зависимости от ее природы. От щелочных жидкостей они отталкиваются; к слегка кислым каплям их притягивает, если только кислотность не слишком резкая. Жара и холод в равной степени отталкивают их, и даже капля чистой дистиллированной воды образует область, в которую инфузории-туфельки не входят.

Имея перед собой такие факты, неосторожный наблюдатель может прийти к выводу, что инфузории-туфельки не только сознательны, но и наделены интеллектом и волей. Даже М. Бине, который занимает положение, обязывающее его проявлять больше осторожности, говорит нам, что нет ни одной инфузории, которую нельзя было бы испугать и которая не проявляла бы свой страх быстрым бегством; он говорит о некоторых из этих одноклеточных животных как о «наделенных памятью и волей» и обладающих «инстинктом большой точности»; и он описывает следующие стадии: —

«(1) Восприятие внешнего объекта;

«(2) Выбор, сделанный между рядом объектов;

«(3) Восприятие их положения в пространстве;

«(4) Движения, рассчитанные либо на то, чтобы приблизиться к телу и схватить его, либо на то, чтобы убежать от него».

Но когда нам кажется, что мы поняли его точку зрения, когда мы каталогизировали память, страх, инстинкт, восприятие, выбор и волю, все интеллектуальное здание рушится; ибо нам говорят, что «мы не в состоянии определить, сопровождаются ли эти различные акты сознанием или они следуют как простые физиологические процессы». Для большинства из нас страх, память, выбор, воля подразумевают нечто большее, чем простые физиологические процессы; они подразумевают не только сознание, но и высокоразработанное сознание.

Исследования д-ра Дженнингса показывают, что никакое подобное предположение не может быть принято, если мы не готовы отбросить оковы разумной осторожности. Во-первых, весь процесс питания, по-видимому, относится к простому органическому поведению, не обязательно включающему сознание. Реснички в ротовой бороздке и воронке постоянно колеблются таким образом, что направляют поток воды вместе с любыми частицами, плавающими в ней, внутрь; и частицы затем поглощаются, независимо от их состава. Переваримые или непереваримые — они попадают внутрь. Нет никакого выбора одного или отвержения другого. Но, как мы видели, инфузории-туфельки собираются вокруг бактериального сгустка и питаются им. Неужели здесь есть выбор питательного! По-видимому, нет. Они собираются точно так же вокруг кусочка промокательной бумаги, ваты, ткани, губки или другого волокнистого тела и остаются собранными вокруг такого непитательного центра так же долго, как и вокруг бактериального сгустка. Похоже, что в этом вопросе нет никакого выбора; контакт с любым веществом вызывает, как органическую реакцию, уменьшение или прекращение регулярных движений всех ресничек, кроме ресничек ротовой бороздки и воронки. Поскольку инфузории-туфельки плавают туда-сюда, то одна, то другая, то еще больше случайно вступают в контакт с бактериальным сгустком, промокательной бумагой или другим веществом, и, поскольку биение ресничек тогда автоматически ослабевает, они остаются там; другие находят путь к тому же месту в ходе своих случайных движений, и они тоже остаются; таким образом, многие вскоре собираются.

Но это не объясняет кажущиеся социальные скопления инфузорий-туфелек там, где нет такого вещества, чтобы остановить их продвижение. Д-р Дженнингс приписывает это тому факту, что разбавленный раствор углекислого газа обладает тем, что мы можем пока назвать притягательным влиянием. Если пузырек воздуха и пузырек углекислого газа ввести в воду, в которой инфузории-туфельки плавают под покровным стеклом, инфузории собираются вокруг углекислого газа, но не вокруг пузырька воздуха. Сначала они прижимаются вплотную к пузырьку углекислого газа, но постепенно образуют кольцо все дальше и дальше от его ограничивающей границы. Считается, что это связано с тем, что только разбавленный раствор угольной кислоты обладает своеобразным «притяжением» — более сильный раствор имеет другой эффект. И по мере растворения газа инфузории-туфельки собираются в кольцо как раз там, где раствор достаточно разбавлен.

Теперь углекислый газ является продуктом органических отходов живого вещества; он выделяется активными инфузориями-туфельками. Поэтому там, где собирается много особей, они образуют центр производства этого вещества; и когда другие инфузории-туфельки попадают в ходе своих случайных движений в такой центр, они остаются там и помогают увеличить число особей в скоплении. Если поместить инфузорий-туфелек в воду, которой придан отчетливый красноватый оттенок путем смешивания с небольшим количеством розоловой кислоты — вещества, которое обесцвечивается углекислым газом и не является вредным для инфузорий-туфелек, — можно увидеть, что там, где собираются группы, красноватый оттенок бледнеет и исчезает. По мере того как группы расширяются и становятся менее плотными, бесцветная область тоже расширяется: и границы, в пределах которых ограничена группа, также являются границами обесцвечивания. Д-р Дженнингс считает вне всякого сомнения, что скопление инфузорий-туфелек обусловлено присутствием в таких скоплениях угольной кислоты, вырабатываемой самими животными. Первым началом скопления может быть какой-нибудь маленький фрагмент бактериального сгустка или другого вещества.

По-видимому, инфузории-туфельки привлекаются слегка кислыми растворами; и здесь, по крайней мере, можно утверждать, есть элемент выбора. Но даже здесь, согласно д-ру Дженнингсу, нет не только реального выбора, но даже никакого реального притяжения. То, что происходит, согласно его наблюдениям, вкратце выглядит следующим образом. Предположим, под покровное стекло введена слегка кислая капля. Инфузории-туфельки могут почти задевать ее границу, никак не реагируя на ее присутствие. Но в своих случайных движениях некоторые, а в конечном итоге многие, возможно, большинство маленьких животных случайно попадают в слегка кислую область; но нет никаких признаков реакции или ответа; они плывут дальше через каплю, пока не достигнут ее дальней границы. Здесь реакция действительно происходит. Вместо того чтобы двигаться вперед, медленно вращаясь вокруг своей длинной оси, инфузория-туфелька, находящаяся в таком положении, дергается назад путем реверса всех ресничек, одновременно вращаясь вокруг своей оси в направлении, противоположном тому, в котором она двигалась до поворота. Но реснички ротовой бороздки возобновляют свой нормальный режим работы раньше, чем остальные, и это заставляет инфузорию-туфельку свернуть в сторону. Затем она движется вперед, пока снова не достигнет границы в другой точке, когда наблюдается то же самое поведение. Курс такой инфузории-туфельки показан на рис. 2, IV.

Если вместо слегка кислой капли под покровное стекло ввести немного щелочной жидкости, инфузория-туфелька точно так же дергается назад и сворачивает в сторону, достигнув ее внешней границы. Поворот может увести ее от щелочи, как показано на рис. 2, V; но он так же часто приводит ее снова к капле, особенно к большой. Похоже, это дело случая, какой результат последует. Но в конце концов маленькое существо уплывает, так как каждый раз, когда оно попадает под влияние щелочной жидкости, оно дергается назад и поворачивает. По-видимому, когда оно плавает в нормальном растворе, слегка кислая жидкость не сильно меняет его поведение, но щелочная жидкость вызывает реверс ресничек; и что когда это слегка кислый раствор, не только более сильная кислота вызывает реверс, но и нормальная жидкость дает аналогичный результат. Реакция по существу того же типа фактически вызывается такими различными стимулами, как химические вещества, вода, нагретая выше нормальной температуры или охлажденная значительно ниже нее, и жидкости, вызывающие изменения внутреннего давления внутри вещества клетки. И не имеет значения, где приложен стимул. Если он приложен к заднему концу, инфузория все равно дергается назад, хотя это может загнать ее в разрушительный раствор и тем самым вызвать смерть. Однако есть некоторые свидетельства различного поведения у некоторых инфузорий в зависимости от того, где приложен стимул. Другими словами, поведение в некоторой степени связано с положением стимулируемой части.

Более того, из отчета д-ра Дженнингса можно сделать вывод, что нет ничего, что заставило бы нас предположить, что такие свободноживущие клетки проявляют какие-либо признаки того, что можно считать ключевым моментом интеллектуального поведения. Они не извлекают выгоды из опыта. Они проявляют органические реакции, которые могут сопровождаться некоторой смутной формой сознания, но которые, по-видимому, не находятся под руководством такого сознания, если оно существует.

Один из первых уроков, который изучение поведения животных в его органическом аспекте должно запечатлеть в нашем сознании, заключается в том, что живые клетки могут реагировать на стимулы таким образом, который мы воспринимаем как подчиненный биологической цели, и при этом реагировать без сознательной цели — то есть автоматически. Живая клетка усваивает пищу и поглощает кислород, она растет и делится, она вырабатывает секреты, создает скелетную основу или оболочку, избавляется от продуктов жизнедеятельности, реагирует на стимулы определенным образом, перемещается туда-сюда случайным образом, причем ее функциональная деятельность стимулируется или сдерживается многими влияниями; и все же эта разнообразная жизнь может не давать никаких доказательств направляющего сознания: если цель и есть, она лежит глубже ее протоплазмы, глубже той смутной чувствительности, которая может присутствовать или отсутствовать — мы не можем сказать, что именно.

И когда клетки включаются в тело одного из высших животных, вместо того чтобы каждая сохраняла свободное и кочевое существование; когда они становятся многочисленными составляющими органической республики с единством плана и единством биологической цели, тогда поведение каждой из них ограничено в диапазоне, но доведено до совершенства в этом диапазоне, в подчинении требованиям более сложного единства. Мышечная клетка сокращается, железистая клетка секретирует, палочки и колбочки сетчатки реагируют на световые волны, и все нормальные реакции специальных клеток протекают с такой упорядоченной регулярностью, что термин «поведение» кажется едва ли применимым к столь стереотипным реакциям. Но физиолог и врач хорошо знают, что такая единообразие реакции зависит от единообразия условий. Небольшая доза какого-либо лекарства глубоко изменит и сделает ненормальной процедуру, которая раньше была столь механической в своей точности; и мы таким образом приходим к пониманию того, насколько упорядоченное поведение действительно зависит от поддержания определенных окружающих условий.

Более того, существование каждой клетки в корпоративном теле является результатом процесса деления, включающего особый способ поведения ядра, значение и смысл которого мы только начинаем угадывать и объяснение которому мы тщетно ищем в механических терминах. И когда мы прослеживаем эти деления до их первоисточника в оплодотворенной яйцеклетке, мы обнаруживаем изменения и эволюции в ядерном веществе, о которых можно сказать лишь то, что чем больше их изучают, тем более сложными и разнообразными они кажутся.

Яйцо, или яйцеклетка, — это одна клетка, производимая самкой и сильно варьирующаяся по размеру в зависимости от количества пищевого желтка, которым она снабжена. Как и другие клетки, она имеет ядро, и оно претерпевает изменения, которые определенно связаны с оплодотворением яйцеклетки, что мы описываем как биологическую цель. Такие подготовительные изменения для будущей случайности особенно характерны для органического поведения. В минеральном царстве нет ничего подобного. Ядро делится на две части, одна из которых выходит из яйцеклетки и теряется. Ядро снова делится, и снова одна часть выходит и теряется. Таким образом, остается только одна четверть первоначального количества ядерного вещества. Теперь деление ядра происходит всякий раз, когда делится животная клетка; но в данном случае (помимо деталей, которые здесь были бы неуместны) есть такое отличие. Во время обычного деления клеток в ядре обнаруживается определенное число изогнутых палочек, и это число постоянно для любого данного вида; но в ядре, которое остается в яйцеклетке после того, как три части его вещества потеряны, число палочек сократилось до половины того, что является обычным для вида. Яйцо теперь готово к оплодотворению. Мелкая активная клетка, которая производится самцом и которая также имеет только половину нормального числа палочек, входит в яйцеклетку. Два ядра приближаются друг к другу и дают начало единственному ядру оплодотворенной яйцеклетки, которое, таким образом, имеет полное число палочек — половина из них получена от одного родителя, половина от другого. Сперматозоид самца мало что добавляет к запасу протоплазмы в яйцеклетке; но он вводит мельчайшее тело, которое, по-видимому, инициирует последующие деления клетки. Природу этих делений можно увидеть на прилагаемом схематическом рисунке. В A клетка только готовится к делению. Над ядром находится мельчайшее тело (центросома), о котором только что говорилось, которое уже разделилось. В ядре вещество, из которого будут состоять палочки, имеет сетчатый вид. В B эта сеть приняла новую форму свернутой нити, в то время как разделенное тело выше связано с веретеном из тонких волокон. В C мембрана вокруг ядра исчезла, и свернутая нить распалась на изогнутые палочки (хромосомы), четыре из которых показаны. Две половины мельчайшего тела образуют центры излучающих звезд. В D каждая изогнутая палочка расщепилась вдоль своей длины, и две части растягиваются к центрам двух звезд; сама клетка начинает делиться. В E процесс продвигается на шаг дальше, в то время как в F клетка полностью разделилась на две: палочки исчезли как таковые и заменены сетью; сформировалась новая ядерная мембрана, и мельчайшее тело снова разделилось, готовясь к дальнейшему делению клетки.

Рис. 3. — Деление клетки.

Таковы, насколько это возможно, без технических подробностей, некоторые факты, касающиеся поведения клеток и их ядер во время процесса размножения клеток. Не было бы никакой пользы делать вид, что мы полностью их понимаем. Расщепление палочек действительно кажется эффективным средством для достижения цели обеспечения справедливого деления ядерного вещества, которое, по мнению многих биологов, является органическим носителем наследственных качеств в клетках. Но это почти все, что мы можем сказать. Сопровождается ли процесс какой-либо формой чувствительности? Мы не знаем. То, что он контролируется и направляется каким-либо сознанием в клетке, крайне маловероятно. Но если это чисто органический и бессознательный процесс, он должен, по крайней мере, запечатлеть в нашем сознании тот факт, что такое органическое поведение может достигать высокой степени тонкости и сложности.

III. Корпоративное поведение

Слово «корпоративное» здесь применяется к органическому поведению клеток, когда они не являются независимыми и свободными, а включены в тело животного и действуют в отношении друг друга. Если поведение отдельной клетки во время деления впечатляет нас тонкой сложностью органических процессов, поведение растущей клеточной республики на ранних стадиях органического развития должно впечатлять нас не менее сильно. Мы помещаем оплодотворенное яйцо курицы в инкубатор и обеспечиваем необходимые условия тепла, влажности и свежего воздуха. До того как яйцо снесено, деление клеток уже началось. На поверхности желтка образовался небольшой участок очень похожих клеток. Дальнейшее дробление затем приостанавливается, пока тепло инкубации снова не оживит этот участок. Но как только оно оживлено, никакая последующая временная остановка невозможна — жизнь больше не будет находиться в спящем состоянии. Если остановка и происходит, то это остановка смерти. И из этого маленького участка клеток, который распространяется все дальше и дальше по желтку, развивается цыпленок. В сложные технические подробности эмбриологии здесь нет места углубляться. Но общеизвестно, что, хотя сегодня у нас есть яйцо, такое, как мы едим на завтрак, через три недели у нас будет яркая активная птица, хитроумно сделанный механизм, и, более того, работающая машина. Во время этого удивительного процесса клеточные составляющие принимают новые формы и выполняют новые функции, все в отношениях друг с другом, все как часть одного органического целого. Здесь развиваются кости, образуя скелетную основу, там формируются мышцы, которые сделают возможными упорядоченные движения; перья, клюв и когти принимают форму как продукты кожи; кишечник и железы готовятся к будущим способам питания; сердце и кровеносные сосуды претерпевают множество изменений, некоторые напоминают о былом и предковом жаберном дыхании, некоторые связаны с временным дыханием эмбриона с помощью временного органа, который распространяется под скорлупой, некоторые готовятся к будущему использованию легких, — некоторые, опять же, связаны с поглощением пищи из желтка, другие — с последующими способами пищеварения; нервы, мозг и органы чувств дифференцируются. Работающая машина в яйце, цыпленок вылупляется и немедленно вступает на более широкое поле поведения. Мало кто подумал бы приписывать сознанию эмбриона цыпленка какое-либо направляющее влияние на развитие его структуры тела, какой-либо контроль над тонкими изменениями и расположением его составляющих клеток. Но как только цыпленок, когда он вылупляется, начинает проявлять более широкие способы инстинктивного поведения, мы призываем сознательный интеллект для их объяснения, по-видимому, забывая о том факте, что нет никаких логических оснований утверждать, что, хотя удивительные тонкости структуры имеют бессознательное органическое происхождение, ранние способы инстинктивного поведения обусловлены руководством сознания. Такие способы поведения, однако, будут рассмотрены в другой главе. Здесь мы должны заметить, что несомненно органическое поведение включенной республики клеток может достигать высокой степени сложности и может служить отчетливо биологической цели.

Рис. 4. — Вапити с рогами в бархате.

Пожалуй, нет более яркого примера быстрого и энергичного роста, чем тот, который дают рога оленей, которые сбрасываются и обновляются каждый год. В начале лета, когда они растут, они покрыты темной волосатой кожей, и говорят, что они «в бархате». Если вы положите руку на растущий рог, вы почувствуете, что он горячий от питательной крови, которая течет под ним. Он также чрезвычайно чувствителен и нежен. Армия из десятков тысяч занятых живых клеток работает под этой бархатной поверхностью, строя костяные рога, готовясь к битвам осени. Каждая крошечная клетка, работая на общее благо, берет из питательной крови специальные материалы, которые ей нужны; вырабатывает сырое костяное вещество, сначала мягкое, как воск, но вскоре становящееся твердым, как камень; а затем, выполнив свою работу, добавив свою особую частицу к ткани рога, остается встроенной и замурованной, погребенной под костяными продуктами своих преемников или потомков. Ни один улей пчел не является более занятым или более наполненным активной жизнью, чем рог оленя, когда он растет под мягким, теплым бархатом. И так в течение нескольких недель строятся те великолепные «стволы» с их «отростками» и «сучками», которые в случае вапити, даже в заключении наших Зоологических садов, могут достигать веса в тридцать два фунта, и которые на свободе в Скалистых горах могут достигать такого размера, что человек может пройти, не сгибаясь, под аркой, сделанной путем установки на их концы сброшенных рогов. Когда рог достигает своего полного размера, на небольшом расстоянии от основания появляется круговой гребень. Это «венчик», который делит рог на короткую «ножку» рядом с черепом и «ствол» с его ветвями выше. Циркуляция в кровеносных сосудах ствола теперь начинает ослабевать, и бархат отмирает и отслаивается, оставляя твердое костяное вещество обнаженным. Тогда наступает время для борьбы, когда олени вызывают друг друга на поединок, в то время как самки робко стоят в стороне. Но когда период битвы заканчивается, и войны и любви года прошли, кость под венчиком начинает разъедаться благодаря активности определенных крупных костепоглощающих клеток, и, поскольку основание прикрепления таким образом ослабляется, рога сбрасываются; поверхность со шрамами покрывается кожей и заживает, и остается только покрытая волосами ножка рога.

Рис. 5. — Вапити со сдирающимся бархатом.

У нас нет оснований полагать, что это корпоративное клеточное поведение, включающее тонко настроенное сотрудничество такой огромной армии органических единиц, находится под сознательным руководством оленя. И все же насколько упорядочена процедура! насколько восхитителен результат! И нет ни одного органа или структурной части оленя или любого другого животного, которые не рассказывали бы ту же историю. Это лишь один абзац тома, в котором записана разнообразная и удивительная история органического поведения в его корпоративном аспекте. Удивительно ли, что причина таких явлений рассматривалась как «тайна, выходящая за рамки натуралистической концепции; как чуждое вторжение в природу, ставящее в тупик научную интерпретацию»? И все же, хотя это и неудивительно, такое отношение ума перед лицом органических явлений нелогично и отчасти обусловлено неправильным пониманием функции научной интерпретации, отчасти влияниями, возникающими из курса, по которому шло историческое развитие научных знаний. Функция биологической науки состоит в том, чтобы формулировать и выражать в обобщенных терминах связанные предшествования и последовательности, которые наблюдаются у животных и растений. Это уже можно сделать с некоторым приближением к точности. Но лежащая в основе причина наблюдаемых явлений не входит в сферу естествознания; она включает метафизические концепции. Это не более (и не менее) «тайна», чем вся причинность в конечном счете — как raison d'être наблюдаемых явлений — является тайной. Гравитация, химическое сродство, кристаллическая сила — все это «тайны».

Если говорят, что тайна жизни, лежащая под и за органическим поведением, ставит в тупик научную интерпретацию, то это потому, что она предполагает конечные проблемы, с которыми наука как таковая не должна пытаться иметь дело. Конечные причины жизненных явлений (как и других явлений) лежат глубже, чем может достичь зонд науки. Но почему это чувство тайны особенно вызывается в некоторых умах созерцанием органического поведения, изучением жизни? Отчасти, несомненно, потому, что научная интерпретация органических процессов является лишь недавней и во многих отношениях неполной. Люди настолько привыкли к метафизическим допущениям, используемым физиками и химиками, когда они говорят об игре кристаллических сил и избирательных сродствах атомов, они так долго привыкли принимать «тайны» кристаллизации и химического соединения, что эти допущения слились с описаниями и объяснениями науки; и совместные продукты теперь, в силу обычая, радостно принимаются как естественные. Там, где речь идет о явлениях органического поведения, это слияние еще не произошло; метафизический элемент, с одной стороны, провозглашается необъяснимым естественной наукой, а с другой стороны, отрицается даже теми, кто легко говорит о физических силах как о конечной причине явлений неорганического мира.

Столь много ссылок на проблемы, которые лежат в основе проблем науки, кажется необходимым. Здесь предполагается, что явления органического поведения поддаются научному обсуждению и разъяснению. Но даже если предположить, что адекватное объяснение в терминах предшествования и последовательности будет таким образом достигнуто наукой будущего, это не удовлетворит тогда, так же как наши неадекватные объяснения сейчас не удовлетворяют тех, кто стремится узнать конечный смысл и причину всего этого: Что заставляет органическую материю вести себя так, как мы видим, что она ведет себя? что приводит в движение колеса жизни, как оно движет планеты на их курсах? что побуждает яйцо проходить через серию своих изменений развития? что направляет клетки вдоль расходящегося курса их жизненной истории? Это вопросы, конечные ответы на которые лежат за пределами сферы науки — вопросы, которые человек (который является метафизическим существом) всегда задает и всегда будет задавать, даже если он довольствуется ответом агностицизма; но вопросы, на которые естественная наука никогда не сможет и никогда не должна даже пытаться дать ответ.

Сказанного достаточно, чтобы показать, что органическое поведение — это вещь sui generis, несущая свои собственные особые отличительные признаки: и далее, что для науки это просто часть устройства природы, ничуть не более и не менее загадочная, чем, скажем, кристаллизация или химическое соединение. Но с тем, что является отчетливо органическим, связано и тесно переплетено многое, что в некоторой степени может быть интерпретировано в терминах физики и химии.

Животное иногда сравнивали с паровым двигателем, в котором пища — это топливо, вступающее в горение с кислородом, поглощаемым через легкие. Возможно, стоит модифицировать и модернизировать эту аналогию — всегда помня, однако, что такую аналогию нельзя доводить до крайности.

В обычном паровом двигателе топливо помещается в топку, к которой получает доступ кислород воздуха; тепло, производимое горением, превращает воду в котле в пар, который заставляют воздействовать на поршень и тем самым приводить механизм в движение. Но есть другой тип двигателя, ныне широко используемый, который работает на другом принципе. В газовом двигателе топливо является газообразным, и поэтому его можно вводить в состоянии тесного смешения с кислородом, с которым оно должно соединиться при горении. Это большое преимущество. Они могут соединяться быстро и взрывообразно. В порохе та же цель достигается путем смешивания углерода и серы с селитрой, которая содержит кислород, необходимый для их взрывного горения. И это доведено еще дальше в динамите и пироксилине, где элементы, необходимые для взрывного горения, не просто механически смешаны, а химически объединены в крайне нестабильное соединение.

Но в газовом двигателе не только топливо и кислород таким образом тесно смешаны, но и контролируемые взрывы заставляют воздействовать непосредственно на поршень, а не через вмешательство воды в котле. Поэтому, в то время как в паровом двигателе горение в некоторой степени является внешним по отношению к работе машины, в газовом двигателе оно в значительной степени является внутренним и прямым.

Теперь, вместо того чтобы сравнивать животное в целом с паровым двигателем, более удовлетворительно сравнивать каждую клетку с автоматическим газовым двигателем, который производит свой собственный взрывчатый материал. В период покоя, который наступает между периодами активности, его протоплазма занята строительством, забирая из кровяных телец кислород, а из жидкости крови углеродистые и азотистые материалы, и связывая их вместе в относительно нестабильные взрывчатые соединения, которые играют роль смешанного воздуха и газа газового двигателя. Покоящуюся мышцу можно сравнить со сложной и хорошо организованной батареей газовых двигателей. По стимулу, подаваемому через нервный канал, происходит серия скоординированных взрывов: газовые двигатели начинают работать; мышечные волокна сокращаются; продукты беззвучных взрывов подхватываются и уносятся потоком крови; а протоплазма готовит свежий запас взрывчатого материала. Задолго до изобретения газового двигателя, задолго до того, как мечтали о пироксилине или динамите, задолго до того, как какой-нибудь китаец или другой изобретатель впервые смешал ингредиенты пороха, органическая природа использовала принцип контролируемых взрывов в протоплазматической клетке и тем самым сделала возможным поведение животных.

Некоторые клетки, однако, более деликатно взрывоопасны, чем другие. Те, например, которые находятся на внешней поверхности тела или вблизи нее — то есть те, которые составляют конечные органы специальных чувств, — содержат взрывчатый материал, который может быть подожжен прикосновением, звуком, запахом, контактом с вкусной жидкостью или лучом света. Эффекты взрывов в этих деликатных клетках, усиленные в некоторых соседних нервных батареях, передаются по нервам как волны тонкого химического или электролитического изменения и таким образом достигают того удивительного скопления организованных и скоординированных взрывчатых клеток — мозга. Здесь он снова усиливается и направляется (кто в настоящее время может сказать как?) по свежим нервным каналам к мышцам, железам или другим организованным группам взрывчатых веществ. И в мозгу, как-то связанном с взрывом его клеток, возникает сознание, элемент разума; о котором нам нужно лишь заметить здесь, что оно принадлежит к совершенно иному порядку бытия, чем физические действия и продукты, с которыми мы в настоящее время имеем дело.

Мы не должны доводить аналогию со взрывом слишком далеко. Существенным кажется то, что протоплазма клетки обладает способностью создавать сложные и нестабильные химические соединения, которые, возможно, хранятся в ее губчатом веществе; и что эти нестабильные соединения под влиянием стимула (или, возможно, иногда спонтанно) распадаются на более простые и более стабильные соединения. В случае мышечных клеток это последнее изменение сопровождается изменением длины волокон и последующими движениями животного, причем продукты разрушительного изменения являются бесполезными или вредными и поэтому удаляются как можно скорее. Но очень часто продукты взрывной активности используются. В случае костных клеток один из продуктов разрушения является постоянным использованием для организма и составляет твердую основу скелета. В случае секретирующих клеток в слюнных и других пищеварительных железах некоторые из разрушительных продуктов имеют временную ценность для подготовки пищи. Вероятно, что эти полезные продукты разрушения, постоянные или временные, возникли из отходов, для которых естественный отбор нашел применение и которые постепенно становились все более и более эффективными в способах органического поведения, становящихся все более сложными.

В занятом улье клеток, который составляет то, что мы называем телом животного, таким образом, происходит непрерывная активность. В периоды кажущегося покоя протоплазма занята конструктивной работой, создавая свежие запасы нестабильных материалов, которые в периоды кажущейся активности распадаются на более простые и более стабильные вещества, некоторые из которых полезны для организма, в то время как другие должны быть удалены как можно скорее. С другой точки зрения, клетки во время кажущегося покоя накапливают энергию, которая будет использоваться животным в периоды его активности. Накопление доступной энергии можно сравнить с заводом часов; именно когда орган находится в покое, клетки заводят себя; и таким образом мы имеем кажущийся парадокс, что клетка наиболее активна и выполняет больше всего работы, когда орган, частью которого она является, находится в покое. Во время покоя органа, фактически, клетки усердно работают в подготовке к проявлению энергичного действия, которое должно последовать. Точно так же, как блестящая демонстрация интеллектуальной активности великого оратора является результатом безмолвной работы всей жизни, так и физическое проявление мышечной силы является результатом безмолвной подготовительной работы мышечных клеток.

Может показаться странным, что продукты клеточной жизни достигаются обходным путем — сначала производством нестабильных соединений, из которых затем образуются более стабильные вещества, полезные для постоянных целей, как в костях, или временных целей, как в пищеварительных соках. Кажется пустой тратой сил создавать вещества, излишне сложные и запасенные излишне обильным запасом энергии. Но только так органы могли бы действовать под влиянием стимулов и давать примеры корпоративного поведения. Они подобны заряженным батареям, готовым разрядиться под влиянием малейшего органического прикосновения. Таким образом, также предоставляется средство, с помощью которого орган не зависит только от продуктов непосредственной активности протоплазмы во время действия, но может использовать запас, накопленный в течение предыдущих периодов покоя.

Сказанного достаточно, чтобы проиллюстрировать природу некоторых физических процессов, которые сопровождают органическое поведение в его корпоративном аспекте. Факт, который должен четко выделяться, заключается в том, что тело животного запасено большими количествами доступной энергии, находящейся в высокосложных и нестабильных химических соединениях, выработанных составляющими клетками. Эти нестабильные соединения, в высшей степени взрывоопасные согласно нашей аналогии, построены из материалов, полученных из двух разных источников — из питательного вещества (содержащего углерод, водород и азот), поглощенного во время пищеварения, и из кислорода, поглощенного из воздуха во время дыхания. Таким образом, клетки заряжаются энергией, которая может быть высвобождена при применении соответствующего стимула, который можно сравнить с искрой, поджигающей взрывчатое вещество.

Отметим в заключение, что именно через систему крови, разветвляющуюся во все части тела, и нервную систему, разветвления которой не менее совершенны, одно из крупных и высших животных связывается в органическое целое. Первая несет к клетке сырые материалы для выработки ее взрывчатых продуктов и после взрывов уносит отходы, которые возникают в результате этого. Нервные волокна несут стимулы, с помощью которых взрывчатое вещество поджигается, в то время как центральная нервная система организует, координирует и контролирует взрывы и инициирует выработку взрывчатых соединений. Кровь и нервы сотрудничают, чтобы сделать корпоративное поведение возможным.

IV. — Поведение растений

Короткий вставной раздел о поведении растений может послужить дальнейшей иллюстрацией природы органического поведения. Мы видели, что инфузория-туфелька, по-видимому, привлекается слегка кислыми растворами, и кратко рассмотрели интерпретацию д-ром Дженнингсом фактов, раскрытых тщательным наблюдением. У папоротников женский элемент, или яйцеклетка, содержится в крошечной колбообразной структуре (архегонии), в шейке и устье которой развивается слизистое вещество со слегка кислой реакцией; и говорят, что это оказывает притягательное влияние на свободно плавающие реснитчатые мужские элементы, или сперматозоиды, которые необходимы для оплодотворения. «Теперь, экспериментом было показано, что сперматозоиды папоротников привлекаются определенными химическими веществами, и особенно яблочной кислотой. Если приготовить искусственные архегонии (состоящие из крошечных капиллярных стеклянных трубок) и наполнить их слизью, в которую добавлено небольшое количество этой кислоты, то обнаруживается, что при помещении в воду, содержащую сперматозоиды папоротников, они оказывают на них то же притяжение, которое настоящие архегонии оказывают в природе. Яблочная кислота постепенно диффундирует в воду, и сперматозоиды подвергаются ее влиянию, так что они движутся в направлении, в котором вещество более концентрировано, т.е. к трубке. Хотя нельзя доказать, что сами архегонии содержат яблочную кислоту, так как они слишком малы, чтобы получить из них узнаваемое количество, все же можно почти не сомневаться, что естественные архегонии обязаны своим притягательным влиянием тому же химическому агенту, который оказался эффективным в эксперименте». В свете наблюдений д-ра Дженнингса, возможно, не является невероятным, что это так называемое притягательное влияние похоже на то, что наблюдается у инфузории-туфельки; и что сперматозоиды попадают в органическую кислоту в ходе своих случайных движений и остаются там. Как бы то ни было, мужские элементы собираются в слизистой массе и проходят вниз по шейке колбы, пока один не достигнет и не сольется с женским элементом, или яйцеклеткой, и не осуществит ее оплодотворение. Здесь мы имеем органическое поведение, безошибочно направленное на биологическую цель — поведение, которое действительно может сопровождаться некоторой смутной формой сознания, но которое обусловлено чисто органической реакцией. Едва ли удовлетворительно говорить, что сперматозоиды «обладают определенной силой восприятия, с помощью которой направляются их движения». Если сознание и присутствует, оно, вероятно, является лишь сопровождением реакции и не оказывает направляющего влияния на ее природу и характер.

У высших растений, как и у высших животных, дифференциация и упорядоченное распределение потомков клеток, возникающих из сливающихся мужских и женских элементов, в процессе развития дают примеры корпоративного органического поведения, которые легче описать, чем объяснить, но которые не менее явно служат определенным биологическим целям и во многих случаях, таких как направление роста корешков и корней, закручивание усиков и реакция на влияние света и тепла, связаны с условиями окружающей среды и вызываются ими. Более близкими к привычным формам поведения животных являются движения, наблюдаемые у «щупалец», выступающих с верхней поверхности и края листа росянки. Их булавовидные концы выделяют липкое вещество, которое блестит на солнце и к которому легко прилипают мелкие инородные тела. Если частицы известняка, песка или глины, которые могут быть принесены ветром, касаются этих булавок и прилипают к ним, происходит выделение кислой жидкости, но заметного и продолжительного изменения положения щупалец не происходит. Но если на лист садится насекомое или на щупальца помещается небольшой кусочек мяса, происходит не только выделение кислого сока, но и вырабатывается фермент, который оказывает пищеварительное действие на азотистые вещества. Щупальце медленно изгибается внутрь и вниз, подобно тому как палец человека может сгибаться к ладони; соседние щупальца также поворачиваются к раздражающему веществу и наклоняются на него; затем другие, расположенные дальше, ведут себя подобным же образом, пока все щупальца, числом около двухсот, не наклонятся и не сойдутся на азотистой частице. Более того: «Когда два маленьких кусочка мяса помещаются одновременно на правую и левую половины одного и того же листа росянки, двести щупалец делятся на две группы, и каждая из групп направляет свое движение к одному из кусочков мяса».

Рис. 6. — Росянка (Drosera). Лист (увеличенный) со щупальцами на одной стороне, наклоненными над кусочком мяса, помещенным на диск. (Из книги Дарвина «Насекомоядные растения».)

Движения, хотя и медленные, являются упорядоченными, методичными и эффективными, причем секреты многих желез направляются именно на те вещества, которые способны к перевариванию и всасыванию растением. Кажущееся согласованным действие, кроме того, обусловлено органической передачей импульсов от клетки к клетке — передачей, сопровождающейся видимыми изменениями в пурпурном веществе, содержащемся внутри клеток. У росянки любое щупальце может стать отправной точкой распространяющейся волны импульса. Но у венериной мухоловки есть шесть нежных шипов, малейшее прикосновение к любому из которых заставляет две половины специально видоизмененного конца листа сложиться внутрь по средней жилке, как по петле. Передача импульса происходит быстрее, ловушка закрывается за несколько секунд; при этом наблюдались электрические токи, сопровождающие это изменение. Зубчатые шипы по краю ловушки смыкаются и служат для предотвращения побега мелких насекомых, в то время как короткостебельчатые пурпурные железы выделяют кислый пищеварительный сок. Разделение труда здесь зашло дальше, и органическое поведение, не менее целенаправленное, осуществляется еще более эффективным способом.

Рис. 7. — Венерина мухоловка (Dionaea). Лист, вид сбоку в раскрытом состоянии. (Из книги Дарвина «Насекомоядные растения».)

У других растений хорошо известны адаптивные движения. «Мало какие явления имеют такой своеобразный вид, как движения, происходящие у чувствительной кислицы (Oxalis), когда начинается дождь. Не только листочки, на которые падают мельчайшие капли дождя, складываются в направлении вниз, но и все соседние совершают то же движение, хотя сами они не были потрясены ударом падающих капель. Движение передается общему черешку листа, несущему многочисленные листочки. Он также сгибается к земле. Капли дождя теперь скатываются по согнутому черешку и вниз по опущенным листочкам, и ни одна капля не остается на их нежных поверхностях». Говорят, что волны импульса передаются по определенным линиям и вызывают вытеснение воды из определенных клеток в точке прикрепления листочков или черешков, делая их вялыми.

Рис. 8. — Цветок валлиснерии (Valisneria).

Еще более сильное впечатление на народное воображение, хотя, вероятно, и не имеющее более глубокого биологического значения, производит поведение растений в связи с важнейшим процессом оплодотворения. Здесь можно привести только два примера. Valisneria spiralis — это водное растение с длинными погруженными ремневидными листьями, которое растет в стоячей воде в Южной Европе. Женский цветок заключен в два полупрозрачных прицветника, которые образуют защитный пузырь, пока цветок находится под поверхностью воды; но цветоножка продолжает расти, пока цветок не достигнет поверхности, где он становится свободно открытым благодаря расщеплению прицветников. Имеются три чашелистика в форме лодочек, которые действуют как поплавки; три совсем крошечных лепестка; и три больших бахромчатых рыльца, которые выступают над недоразвитыми лепестками в пространстве между лодочковидными чашелистиками. Цветок теперь готов к оплодотворению.

Мужские цветки, которые развиваются на особях, отличных от тех, что производят женские цветки, растут гроздьями под защитным пузырем. Стебель не удлиняется, поэтому пузырь никогда не поднимается высоко над дном и остается полностью погруженным. Здесь пузырь лопается, и мужские цветки с короткими стебельками отделяются. Каждый имеет три чашелистика, которые окружают и защищают тычинки. Отделившийся цветок теперь поднимается к поверхности, чашелистики открываются и образуют три полые лодочки, с помощью которых цветок свободно плавает, в то время как две функциональные тычинки выступают вверх и несколько косо в воздух, обнажая крупные липкие пыльцевые зерна. Гонимые ветром туда и сюда, эти маленькие цветочные лодочки «скапливаются вблизи неподвижных тел, особенно в их углублениях, где они покоятся, как корабли в гавани. Когда маленькие суденышки случайно застревают в углублениях женского цветка валлиснерии, они прилипают к трехлопастному рыльцу, и часть пыльцевых зерен обязательно остается на бахроме по краям поверхности рыльца».

Это хороший пример чисто органического поведения, удивительно приспособленного для достижения определенной и важной биологической цели. Вряд ли кто-то станет утверждать, что оно сопровождается, и уж тем более направляется, каким-либо сознательным предвидением со стороны растения. И урок, который следует извлечь, заключается в том, что при изучении органического поведения приспособление к условиям существования не обязательно является результатом сознательного руководства.

Хорошо известно, что орхидеи демонстрируют в своем способе оплодотворения замечательные приспособления, благодаря которым посещения насекомых ставятся на службу нуждам растения. У катасетумов (Catasetums), например, мужской цветок можно описать как состоящий из двух частей — нижней части, чашевидной губы (рис. 9, l), которая представляет собой посадочную площадку, на которую могут садиться насекомые; и верхней части, колонки (рис. 9, c), окруженной верхним чашелистиком и лепестками. В верхней части колонки пыльцевые массы удерживаются на одном конце эластичной ножки, на другом конце которой находится клейкий диск, причем стержень изогнут над подушечкой так, чтобы находиться в состоянии напряжения. Диск удерживается на месте мембраной, с которой непрерывно связаны два длинных трубчатых рожка (рис. 9, h; 10, an). Они выступают над губой, куда насекомые садятся, чтобы грызть ее сладкие мясистые стенки, и если их коснуться, даже очень легко, они передают некоторый стимул мембране, которая окружает и соединяет диск с прилегающей поверхностью, заставляя ее мгновенно разорваться; и как только это происходит, диск внезапно освобождается. Высокоэластичная ножка затем выбрасывает диск из его камеры с такой силой, что вся конструкция выбрасывается, иногда на расстояние двух или трех футов, унося с собой две пыльцевые массы. «Польза от такого сильного выброса заключается в том, чтобы прижать мягкую и клейкую подушечку диска к волосатой груди крупных перепончатокрылых насекомых, которые посещают цветы. Будучи однажды прикрепленным к насекомому, диск и ножка, безусловно, не могут быть удалены никакой силой, которую насекомое могло бы приложить, но каудикулы [с помощью которых прикреплены пыльцевые массы] разрываются без особых трудностей, и таким образом комочки пыльцы могут легко остаться на клейком рыльце женского цветка».

Рис. 9. — Цветок катасетума (Catasetum); c, колонка; h, рожки; l, губа.

Здесь мы снова имеем адаптивное поведение исключительной точности, и мы имеем передачу импульса очень быстро вдоль клеток раздражимых рожков, за которой следует внезапный разрыв мембраны. Однако, как бы ни была прекрасна адаптация, как бы эффективна она ни была для достижения определенной биологической цели, органическое поведение не дает никаких признаков руководства со стороны сознания. Среди растений у нас есть много интересных и замечательных примеров органического поведения; но нигде нет даже намека на то извлечение пользы из индивидуального опыта, которое является критерием эффективного присутствия сознательного руководства и контроля.

Рис. 10. — Катасетум (Catasetum); C, диаграмма колонки; a, пыльник; an, рожок; d, клейкий диск; f, нить пыльника; g, завязь; ped, ножка; D и E, поллиний; p, пыльцевая масса. (Из книги Дарвина «Орхидеи».)

V. — Рефлекторное действие

Иногда говорят, что щупальца листа росянки указывают на примитивный вид рефлекторного действия у растений и что они дают доказательства дискриминации. «Это, — говорит Романс, — стимул, создаваемый постоянным давлением, который воспринимается столь тонко, в то время как стимул, создаваемый ударом, игнорируется». И, сравнивая это с тем, что наблюдается у венериной мухоловки, он говорит: «У этих двух растений способность различать эти два вида стимулов развилась в одинаково удивительной степени, но в противоположных направлениях». Однако хорошо избегать терминов, которые несут в себе столь отчетливо сознательный подтекст, как «дискриминация» и «восприятие» для большинства из нас. Подобно тому как фотопленка реагирует по-разному в зависимости от качества световых лучей, фиолетовых или красных, которые достигают ее, так и многие органические вещества реагируют по-разному на стимулы разного качества, независимо от их интенсивности. «Дискриминация» растений и некоторых низших животных относится к этому типу, и лучше называть ее просто дифференциальной реакцией. Тогда не будет никакой возможности спутать ее с сознательным выбором.

Не следует также называть движения щупалец росянки или актинии в строгом смысле рефлекторным действием. Как первоначально использовалось Маршаллом Холлом, а с тех пор и по общему согласию, рефлекторное действие предполагает дифференцированную нервную систему. Существует, во-первых, афферентный импульс от точки раздражения, проходящий внутрь к нервному центру; во-вторых, определенные малоизученные изменения внутри этого центра; и в-третьих, эфферентный импульс от центра к какому-либо органу или группе клеток, которые таким образом подвергаются воздействию. У растений нет никаких признаков чего-либо аналогичного этому специализированному способу ответа. Импульс проходит непосредственно от точки раздражения к пораженной части без вмешательства чего-либо похожего на нервный центр. У чувствительной кислицы (Oxalis) импульс проходит непосредственно к точке прикрепления листочка или черешка; у катасетума — от рожка к удерживающей мембране; у росянки — от пораженного щупальца к соседним. Даже у актинии, хотя и существует слабо диффузная нервная система, прохождение импульса от одной части венчика щупалец к другим частям, по-видимому, следует прямому, а не рефлекторному пути, и, по-видимому, нет никаких специализированных центров, которыми импульсы принимались бы, а затем перераспределялись.

У всех животных, у которых обнаружены хорошо дифференцированные нервные системы, в которых есть отчетливые нервные волокна и нервные центры, происходят рефлекторные действия, простые или более сложные. Они образуют начальные ступени, ведущие к высшим типам органического поведения. До тех пор пока нервные дуги — афферентные волокна, нервный центр и эфферентные волокна — остаются неповрежденными, рефлекторные акты могут выполняться с большой точностью и тонкостью, даже когда высшие центры, которые мы считаем центрами сознательного руководства и контроля, были разрушены. Когда, например, весь мозг лягушки был удален и животное подвешено за нижнюю челюсть, если коснуться левой стороны каплей кислоты, левая нога подтягивается и начинает царапать раздраженное место, а когда эту ногу удерживают, другая задняя нога, по-видимому, с большим трудом, приводится в действие на то же место. «Это, — говорит сэр Майкл Фостер, — на первый взгляд выглядит как разумный выбор... Но лягушка, лишенная мозга, так что остался только спинной мозг, не совершает никаких спонтанных движений вообще. Такое полное отсутствие спонтанности совершенно несовместимо с обладанием интеллектом... Поэтому мы вынуждены сделать вывод, что явления должны объясняться каким-то иным способом, чем отнесением их к работе интеллекта». Но если мы признаем, что интеллект отсутствует, может ли быть хотя бы некоторое сознание? Ответ сэра Майкла Фостера на такой вопрос заходит так далеко, как мы имеем право заходить, даже когда даем волю догадкам. «Мы можем различать, — говорит он, — активное непрерывное сознание, такое, как мы обычно понимаем под этим термином, и проходящее или мгновенное состояние, которое мы можем назвать сознанием, но которое полностью прерывисто по отношению к предшествующему или последующему подобному мгновенному состоянию; и действительно, мы можем предположить, что полное сознание нас самих и столь же полное сознание, которое, как мы предполагаем, существует у многих животных, эволюционировало из такого рудиментарного сознания. Мы можем, с этой точки зрения, предположить, что каждое нервное действие определенной интенсивности или характера сопровождается некоторым количеством сознания, которое мы можем, в некотором роде, сравнить со светом, излучаемым, когда горение, ранее вызывавшее невидимое тепло, разгорается сильнее. Мы можем таким образом сделать вывод, что когда безмозглая лягушка побуждается каким-то стимулом к рефлекторному акту, спинной мозг освещается мгновенной вспышкой сознания, выходящей из темноты и умирающей в темноте снова; и мы можем, возможно, сделать вывод, что такое проходящее сознание тем лучше развито, чем большая часть спинного мозга вовлечена в рефлекторный акт и чем сложнее движение. Но такая мгновенная вспышка, даже если мы допустим ее существование, есть нечто очень отличное от сознания в обычном понимании, она далека от интеллекта и не может быть использована как объяснение «выбора», о котором говорилось выше».

Эти предложения с достаточной ясностью указывают на различие, не раз намеченное на предыдущих страницах, между сознанием как сопровождением и сознанием как направляющим влиянием. Мы еще скажем об этом в последующих главах. Эксперимент с лягушкой показывает, во всяком случае, что рефлекторные действия отчетливо целенаправленного характера могут выполняться, когда центры, которые, как считается, осуществляют сознательный контроль и руководство, были разрушены. Говорят, что у человека, когда из-за травм позвоночника связь между мозгом и нижней частью спинного мозга была разорвана, щекотание стопы вызывает отдергивание конечности, не затрагивая непосредственно сознание пациента. Но во всех таких случаях мы имеем дело с искалеченным существом. Живая лягушка или человек, здоровые и неповрежденные, предположительно в первом случае, безусловно во втором, осознают эти рефлекторные действия и могут осуществлять некоторую степень руководства и контроля над ними. У человека это бесспорно так. Но допуская, что мозг является органом сознательного контроля, допуская, что он может принимать импульсы от рефлекторных центров и передавать их им, здесь не подразумевается ничего большего, и нельзя законно сделать вывод о чем-то большем, чем то, что вид органического поведения, который мы называем «рефлекторным действием», у высших животных находится в контакте с направляющими центрами. У нас нет оснований предполагать, что в рефлекторном действии есть какая-либо сила разумного руководства, независимая от той, которая осуществляется мозгом или аналогичным органом. Короче говоря, рефлекторные акты у животных, наделенных интеллектом, могут рассматриваться как специализированные способы органического поведения; которые сами по себе часто характеризуются большой сложностью; которые служат определенным биологическим целям; которые осуществляются подчиненными центрами, способными передавать импульсы центрам разумного руководства и принимать от них импульсы; и которые, как ответы, ограниченные определенными органами или частями тела, образуют элементы в более широком поведении животного как целого.

VI. — Эволюция органического поведения

Интерпретация органического поведения в терминах эволюции главным образом зависит от ответа, который мы даем на вопрос: наследуются ли приобретенные способы поведения? Отрицательный ответ на этот вопрос здесь принимается предварительно. Но предпосылки, из которых делается этот вывод, слишком техничны для обсуждения на этих страницах. Достаточно будет кратко изложить, к чему сводится этот вывод, и указать некоторые последствия, вытекающие из его принятия.

Оплодотворенное яйцо дает начало, как мы видели, множеству клеток, которые строят тело одного из высших животных. С одной стороны, существуют мышечные клетки, железистые клетки, нервные клетки и другие составляющие различных тканей; а с другой стороны, репродуктивные клетки — яйцеклетки или сперматозоиды, в зависимости от случая. Теперь, каждая клетка в развитом животном является прямым потомком оплодотворенного яйца. Но из всего этого разнообразного множества только репродуктивные клетки принимают какое-либо прямое участие в непрерывности рода. Наследственная передача поэтому ограничена зародышевой плазмой этих репродуктивных клеток. Проследите родословную любой клетки в теле взрослой особи, скажем, нервной клетки, и вы дойдете до оплодотворенной яйцеклетки. Проследите родословную линию еще дальше, и вы проследите длинную последовательность репродуктивных клеток, или, по крайней мере, клеток, которые претерпели лишь небольшую дифференциацию; но никогда больше вы не найдете, в ходе генеалогии ошеломляющей длины, нервную клетку. Такой тканевый элемент является потомком, но не может стать предком; он умирает без прямых наследников.

Общепризнано, что телесные структуры подвержены тому, что называется модификацией под давлением обстоятельств окружающей среды. Мышцы могут приобрести необычную силу благодаря использованию и упражнениям; нервные центры могут научиться определенным трюкам поведения в ходе индивидуальной жизни; и другие структуры могут быть аналогичным образом приспособлены к условиям, которые на них влияют. К таким модификациям структуры или функции в органах или частях термин «приобретенный» применяется в первую очередь. Ткани, таким образом, обладают определенной степенью органической пластичности, благодаря которой они приспосабливаются к ряду обстоятельств, варьирующихся по степени. Они способны приобретать новые способы поведения. Но клетки, из которых они состоят, находятся вне линии расового происхождения. Они не оставляют прямых наследников. Когда тело умирает, модификации поведения, приобретенные его частями, погибают вместе с ним. Только если они каким-то образом осуществляют то, что мы можем назвать гомеопатическим влиянием на зародышевую плазму, может быть передано в наследство то приспособление, которому они научились. Под гомеопатическим влиянием здесь понимается такое, которое по своей природе способно передать зародышевой плазме семена подобных изменений структуры или функции. И о возникновении какого-либо такого гомеопатического влияния нет убедительных доказательств.

Логически противопоставляются модификациям тканей, зависящим от органической пластичности, вариации, которые возникают из природы и конституции репродуктивных клеток. Как они возникают, здесь обсуждаться не может. Но они, как полагают, подвержены влиянию естественного отбора, который направлял их на протяжении веков органической эволюции в тех направлениях, которые они приняли; невыгодные вариации были устранены, а благоприятные вариации выжили в борьбе за существование. Такие способы поведения, которые являются врожденными и обусловлены наследственной передачей, являются, следовательно, результатом вариаций, которые отбирались из поколения в поколение. И точное приспособление этого врожденного поведения к нуждам жизни называется адаптацией. Здесь предполагается, что модификации поведения в одном поколении не наследуются и, следовательно, ничего не добавляют к запасу адаптивного поведения в следующем поколении.

Не следует, однако, полагать, что предварительное принятие этого вывода подразумевает отрицание всякой связи между аккомодацией и адаптацией. Когда мы помним, что пластическая модификация и зародышевая вариация работали вместе, в тесной ассоциации, на всем протяжении органической эволюции для достижения общей цели приспособления к обстоятельствам жизни, трудно поверить, что они были на протяжении всего процесса совершенно независимы друг от друга. Допуская, что приобретенные модификации как таковые не наследуются напрямую, они тем не менее могут создавать условия, при которых совпадающие вариации избегают устранения. Под совпадающими вариациями я понимаю те, направление которых совпадает с направлением, принятым модификацией. Выживание животного зависит от его приспособления к обстоятельствам его жизни, независимо от того, как это приспособление обеспечено. И это выживание в конечном счете было бы лучше обеспечено, мы можем предположить, там, где два метода приспособления были совпадающими, а не конфликтующими; точно так же, как человек, который не только приобретает собственными усилиями состояние, но и наследует его, находится в лучшем положении, чем его сосед, обладающий равными деловыми способностями, который полностью зависит от собственных усилий. Наследование небольшого капитала может, действительно, составить именно ту разницу между успехом и неудачей. Даже с ним, если бы у него не было способности приобрести больше, он мог бы остаться бедным человеком. Наследование и приобретение в сочетании могут лучше всего привести к выживанию в конкуренции. Таким образом, модификация может обеспечить условия, при которых совпадающие вариации получают преимущество, и, при наличии времени, достичь шаг за шагом, через естественный отбор, полностью адаптивного уровня. Если это так, мы можем принять многие факты, приводимые трансмиссионистами в пользу прямого наследования приобретенных признаков, и в то же время интерпретировать их на принципах селекционизма.

Если, однако, приобретенные признаки не являются наследственными, метод естественного отбора в расовом прогрессе является удивительно косвенным. Помимо сохранения своей плодовитости, клетки, от которых зависит непрерывность жизни у всех высших животных, сами принимали мало участия в борьбе за существование. Точно так же, как у лесного дерева прочно укоренившиеся корни, крепкий ствол и сильные ветви должны выдерживать давление зимней бури, чтобы весенние цветы могли созреть в семена, которые содержат потенциал всей этой силы; так и мышцы, сухожилия и мозг обеспечивают выживание животного, чтобы его потомки могли продолжать борьбу. Можно сравнить клеточные составляющие животного с ульем пчел с плодовитыми трутнями и королевой, и бесплодными рабочими. Именно от усилий последних в борьбе за существование зависит продолжение существования роя, в то время как спариванием плодовитого трутня и королевы обеспечивается непрерывность рода. Ни один рабочий не может передать качества, которые так важны для благополучия сообщества. Но в яйцах их сестры, королевы-матери, эти качества лежат в спящем состоянии. И поскольку раса — это одна раса, рабочие своими усилиями косвенно способствуют поддержанию тех наследственных способностей, к которым они не могут способствовать напрямую. Ибо важно помнить, что они не только работают для своего поколения, но и определяют ход наследственности. Представьте себе два таких сообщества, помещенных в среду, которая усиливает борьбу за существование. Одно сильное, здоровое и энергичное; другое во всех отношениях противоположное. Тяжесть битвы за жизнь падает главным образом на рабочих. Если они погибают в одной группе, их плодовитая королева либо погибает, либо дает начало бедному потомству, которое в конечном счете будет устранено. Но энергичные рабочие в другой группе выживают и обеспечивают также выживание своей королевы, которая, поскольку она также является их сестрой, несет в своих яичниках хорошее семя, из которого будет развито новое поколение энергичных рабочих. Таким образом, хотя бесплодные пчелы не вносят ничего напрямую в наследственность расы, они косвенно определяют направление, которое эта наследственность должна принять. Так же и у высших животных репродуктивные клетки являются плодовитыми сестрами множества бесплодных клеток тела, на которые падает основная тяжесть борьбы за существование. Их бесплодие препятствует их прямому вкладу в успех будущих клеточных поколений; но защищая своих плодовитых сестер, репродуктивные клетки на самом деле определяют линии, вдоль которых будет продолжаться эволюция расы.

Приобретенные признаки могут, таким образом, рассматриваться как результаты тех случайностей, счастливых или наоборот, в зависимости от обстоятельств, которые случаются с телом и более или менее изменяют его внешнюю форму или скрытую структуру, и его способы органического поведения; но которые, как таковые, не имеют прямых эффектов к лучшему или худшему на зародышевую плазму. Все, чем может быть растение или животное, обусловлено наследственностью; все, чем оно является, — наследственностью и обстоятельствами. Даже способность уступать обстоятельствам является частью наследственного дара. Счастливо, тогда, то растение или животное, которое наследует такую определенность структуры и поведения, которая может соответствовать его положению, вместе с такой пластичностью, которая может позволить ему приспособиться к тем изменениям условий окружающей среды, которые могут выпасть на его долю.

Еще один момент должен быть отмечен в связи с этим трудным и загадочным предметом. Принятие вывода о том, что приобретенные способы поведения не являются наследственными, никоим образом не обязывает нас к вере в то, что наследственность не имеет к ним никакого отношения. Хотя то, что приобретено, может не передаваться, то, что можно назвать приобретаемостью, бесспорно наследуется. Хотя этот, тот или иной приобретенный способ поведения может не иметь прямых потомков, способность приобретать любой из них при соответствующих обстоятельствах передается как бесценное наследие. Точно так же, как зеркало, отразившее мимолетную сцену, не сохраняет никакого длительного изображения прошлых событий, так и наследственность может не сохранять никакого отпечатка приобретенных признаков; но точно так же, как зеркало сохраняет свою способность отражать такие сцены, так и наследственность передает способность приобретать такие признаки. Как листья дуба обновляются каждую весну, так и приобретенные способы поведения могут повторяться в каждом последующем поколении, если только необходимые условия повторяются в должное время.

Из того, что предшествовало, можно, следовательно, сделать вывод, что органическое поведение может возникать либо через модификации, происходящие в пластичных тканях, либо через вариации, имеющие свое происхождение в зародышевой плазме. В широком смысле, однако, мы можем рассматривать как преимущественно обусловленные адаптацией те врожденные способы поведения и те органические ответы, которые при своем первом появлении являются относительно определенными по характеру и которые направлены на биологическую цель, для достижения которой ткани не имели никакой подготовительной тренировки; и мы можем рассматривать как преимущественно обусловленные аккомодацией те ответы, которые, так сказать, усваиваются тканями в ходе индивидуальной жизни. Оба зависят от наследственности, но разными способами. То, чем животное обязано наследственности, может, действительно, как я сказал в другом месте, быть классифицировано под двумя заголовками. Под первым подпадут те относительно определенные способы поведения, которые приспосабливают животное к тому, чтобы иметь дело сразу, при их первом появлении, с определенными существенными или часто повторяющимися условиями среды. Под вторым заголовком подпадет способность иметь дело со специальными обстоятельствами, возникающими в ходе разнообразной жизни. Первое можно сравнить с наследованием специфических чертежей для определенных нужд, которые обязательно возникнут в ходе жизни; второе — с наследованием наследства, которое может быть использовано для любой цели, как того потребует случай. Если потребность становится привычной, животное может, так сказать, проинструктировать своего банкира отложить определенную сумму, чтобы удовлетворить ее по мере возникновения. Но это соглашение является чисто индивидуальным делом, продиктованным опытом, и никоим образом не предписанным первоначальными условиями завещания. И оба типа поощряются естественным отбором, который развивает (а) такую врожденную определенность ответа и (b) такую врожденную пластичность, которые являются выгодными в условиях существования; единообразные условия имеют тенденцию подчеркивать первое, переменные условия — второе.

Как бы трудно ни было пометить пункты органического завещания — сказать, что из суммы энергии, затраченной в любом данном случае органического поведения, столько-то обусловлено специфическим чертежом, определенно назначенным в наследственности для этой конкретной цели, и столько-то внесено из общего наследия врожденной пластичности, — это тем не менее способствует ясному мышлению подчеркнуть логическое различие между ними, до тех пор пока твердо помнится, что логическое различие не подразумевает биологического разделения. Животное, со всеми его разнообразными способами поведения, является органическим целым, и как органическое целое оно развилось из оплодотворенного яйца. Сами те ткани, которые демонстрируют врожденные способы поведения, способны также приобретать новые ответы и играть свою роль в аккомодации. У нас нет одного набора органов, которые являются продуктами вариации, и другого набора, которые являются результатом модификации. Наше исследование, несомненно, было бы упрощено, если бы это было так; но это не так. И мы должны принимать животное таким, каким мы его находим, представляющим разнообразное поведение сложного происхождения. Даже рефлекторные нервные центры, которые участвуют в ответах, настолько автоматических, что предполагают стереотипную структуру отчетливо зародышевого происхождения, также, как мы видели в конце последнего раздела, находятся в тесном контакте с теми центрами контроля, которые связаны с высшей силой аккомодации, возникающей из обладания сознанием.

ГЛАВА II СОЗНАНИЕ

I. — Сознательные сопровождения определенных органических изменений

Возможно, что все органическое поведение сопровождается сознанием. Но нет прямого способа установить, так ли это или нет. Это есть и должно оставаться вопросом более или менее правдоподобной догадки. У нас, действительно, нет прямого знания о каком-либо сознании, кроме нашего собственного. Не следует, однако, придавать чрезмерное значение этой фундаментальной изоляции индивидуального разума. Мы уверенно предполагаем, что наши ближние сознательны, потому что они во всех существенных отношениях похожи на нас, и потому что они ведут себя так же, как мы, когда мы действуем под его направляющим влиянием. И на аналогичных основаниях мы верим не менее уверенно, что многие животные также сознательны. Но насколько мы оправданы в расширении этого вывода, сказать трудно. Вероятно, наш самый безопасный критерий предоставляется косвенными доказательствами того, что животное, о котором идет речь, извлекает пользу из опыта. Если, наблюдая за любым данным существом в течение его жизненного пути, мы видим сначала ряд врожденных или приобретенных способов поведения, мы, возможно, не сможем сказать, сопровождаются ли они сознанием или нет; но если мы обнаружим, что некоторые из них впоследствии выполняются более энергично, в то время как другие сдерживаются, мы, по-видимому, оправданы в выводе, что приятное сознание было связано с результатами первых, а неприятное сознание — с результатами вторых. Когда мы видим, что цыпленок, например, клюет сначала любой маленький объект, трудно сказать на этих основаниях, является ли он чувствующим животным или только бессознательным автоматом; и если бы он продолжал вести себя подобным образом на протяжении всей жизни, наша трудность осталась бы прежней. Но когда мы видим, что некоторые объекты отвергаются, в то время как другие выбираются, мы делаем вывод, что сознание каким-то образом направляет его поведение. Цыпленок извлек пользу из опыта. Но даже это, очевидно, только критерий того, что мы можем назвать эффективным сознанием. Может существовать чувствительность, которая является лишь сопровождением органического действия без какого-либо направляющего влияния на последующие способы поведения. В этом случае она не является эффективной; и присутствует она или нет, у нас нет средств установить.

Мы, по-видимому, также приходим к выводу, как из априорных соображений, так и из результатов наблюдения, что эффективное сознание связано с нервной системой. Его фундаментальной характеристикой является контроль над действиями, так что некоторые виды поведения могут выполняться с повышенной энергией, а другие сдерживаться. И трудно понять, как это может происходить, если центры контроля не отличаются от тех, над которыми они осуществляют это влияние. Если мы хотим понять что-то определенное под руководством сознания, мы должны представлять его как стоящее отдельно от того, что оно направляет, и осуществляющее над ним властное влияние. Это, бесспорно, является существенной характеристикой сознания, как оно обычно понимается теми, кто берет на себя труд рассмотреть его отношение к поведению; и хотя некоторые пытались бы убедить нас, что простое сопровождение сознания может каким-то образом определять продолжение или прекращение органического поведения, трудно понять, как это может быть. Сопровождение воздушных колебаний не может влиять на вибрации звучащей струны больше, чем сопровождение сознания может повлиять на природу органических изменений в щупальцах листа росянки.

И если, вместо того чтобы полагаться на такие общие априорные соображения, мы с вниманием изучим условия, при которых животное ведет себя так, что это заставляет нас сделать вывод, что оно извлекает пользу из опыта, мы обнаружим, что не сознание, которое сопровождает поведение, ведет к будущему руководству, а сознание, которое возникает из результатов поведения. Давайте охотно допустим, что только что вылупившийся и еще неопытный цыпленок, когда он клюет маленький объект, осознает визуальное впечатление, а также осознает движения своей шеи и клюва. Они не составляют опыт, из которого он извлекает пользу. Это обеспечивается результатами клевания, в зависимости от того, является ли схваченный кусочек приятным или противным. Мы можем сказать, на популярном языке, что маленькая птичка помнит, когда видит похожий объект, что прежние результаты были приятными или неприятными, в зависимости от случая; и что именно благодаря этому воспоминанию становится возможным будущее руководство. Но все доказательства, которыми мы обладаем, показывают, что сенсорные центры, стимулируемые тем, что мы предположим вкусом кусочка, отличаются от тех, на которые влияет зрение, и движений, связанных с клеванием. Так что сознание, которое эффективно в руководстве будущим действием, является сопровождением стимуляции центров, которые отличаются от тех, что вовлечены в поведение, над которым осуществляется руководство. И если эта интерпретация наблюдаемых фактов верна, она поддерживает выводы, полученные из априорных соображений. Она, по-видимому, далее показывает, что не только нервная система необходима для возникновения контролируемого поведения, но что немалая сложность в ее взаимосвязях является существенной.

Можно настаивать на том, что поведение цыпленка, которое было выбрано для целей иллюстрации, и интерпретация, которую мы на него возложили, придает слишком много значения воспоминанию, так называемому, и, кроме того, создает ложное впечатление, что весь опыт должен быть для будущего руководства. Существуют, конечно, бесчисленные случаи, скажут нам, в которых ничего из природы отчетливой памяти не вовлечено, и в которых руководство сознания осуществляется сразу над настоящим поведением, без какой-либо отсрочки на будущее. Даже опуская на данный момент первый пункт, подразумеваемая формула — что настоящий опыт предназначен для будущего руководства — не может быть принята ввиду известного факта, что настоящий опыт постоянно влияет на настоящее поведение. Практически говоря, это совершенно верно: потому что, практически, под термином «настоящее» мы включаем вполне ощутимый период времени — скажем, несколько секунд или даже минут. Если мы сузим наше представление о настоящем, как это обычно делается в философских дискуссиях, до пограничной линии между прошлым и будущим, тогда будет видно, что даже руководство тем, что в народной речи называется настоящим поведением, на самом деле осуществляется на последующих фазах этого поведения. Рискуя некоторой техничностью, наша позиция должна быть объяснена немного полнее. Предполагается, что данные сознания предоставляются афферентными импульсами, устремляющимися внутрь от органов специального чувства или тех, что вовлечены в ответные движения. Этот вывод покоится на таком широком корпусе психологических выводов, что он может быть принят без обсуждения, во всяком случае для нашей непосредственной цели. Эфферентные импульсы, те, что осуществляют упорядоченное сокращение мышц, бессознательны; но когда движение произведено, афферентные импульсы устремляются внутрь от частей, вовлеченных в поведение, и они могут тогда внести данные в сознание.

Теперь давайте предположим, что цыпленок, который был вылуплен в инкубаторе, удален через двенадцать часов после рождения, подержан в руках несколько минут, пока его глаза не привыкли к свету, и помещен на стол рядом с несколькими маленькими кусочками сваренного вкрутую яйца. Давайте понаблюдаем за его поведением и попытаемся интерпретировать его. У нас будет повод рассмотреть в дальнейшем, наследуется ли сознательный опыт родителей и предков как таковой; на данный момент мы будем предполагать, что нет. Цыпленок должен приобрести для себя свой собственный опыт. Кусочек яйца ловит глаз маленькой птички, которая затем клюет его и просто не может схватить. Вот пример врожденного органического поведения. Взятый сам по себе, можно было бы найти трудным сказать, сопровождается ли он сознанием или нет, точно так же, как трудно сказать, является ли закрытие венериной мухоловки сознательным. Но последующее поведение цыпленка заставляет нас сделать вывод, что это чувствующее животное; и мы можем, следовательно, справедливо предположить, что оно чувствующее с самого начала. Разделив ход наблюдаемого поведения на стадии, мы можем сказать, что первая стадия — это та, в которой цыпленок получает визуальный стимул, сопровождаемый ощущением зрения. За этим быстро следует вторая стадия, когда птица клюет, и ее опыт расширяется новыми данными сознания, полученными из группы моторных ощущений; и за этим, опять же, следует третья стадия, когда ощущения приходят от кусочка яйца, которого цыпленок коснулся, но просто не смог схватить. После паузы цыпленок бьет снова. Но у нас нет простого повторения прежней последовательности стадий. Визуальный стимул сначала упал на глаз совершенно неопытной птицы; теперь он падает на глаз той, которая приобрела опыт клевания и пробования. То, что мы можем назвать сознательной ситуацией, полностью изменилось, во всяком случае, если мы предположим, что элементы сознания, включая как существенное сознание поведения, не остаются отдельными и изолированными, а слились в группу через ассоциацию. И в этой группе сознание поведения является, возможно, самым важным элементом в ситуации, делающим ее практически ценной. То, что психологи называют презентативным визуальным стимулом, теперь вызывает ре-презентативные элементы, моторные и вкусовые; и они помещают ситуацию в совершенно новый аспект. Они придают ей то, что доктор Стаут называет «значением». На второй или третьей попытке цыпленок хватает и проглатывает кусочек яйца. Его опыт еще более расширяется; и после этого ситуация имеет другие новые элементы. Позже он клюет какую-то противную личинку; трясет головой и вытирает клюв о землю. Сознательная ситуация на будущее стала более сложной, и поведение отныне дифференцировано на поведение принятия и поведение отвержения, в каждом случае определяемое приобретенным значением в слившейся сознательной ситуации: вид хорошего кусочка яйца — одна ситуация, вид противной гусеницы — другая, каждая связана со своим специфическим сознанием поведения. Нам не нужно продолжать иллюстрацию далее в этом направлении: существенная черта заключается в том, что опыт растет путем слияния последовательных приращений и что каждое приращение модифицирует ситуацию, которая вступает в силу на последующих фазах поведения, даже если они следуют в течение доли секунды. Это то, что имеется в виду под словами, что настоящий опыт предназначен для будущего руководства. Будущее не обязательно должно быть отдаленным, а может быть настолько непосредственным, что в народной речи мы можем сказать, что это не будущее, а настоящее руководство, которое становится возможным.

Мы можем теперь обратиться на мгновение к критике, что существуют бесчисленные случаи, в которых ничего из природы отчетливой памяти не вовлечено. Мы можем теперь заменить слово «воспоминание», которое использовалось выше, более техническим термином «ре-презентация». Извлечение пользы из опыта, рассматриваемое как критерий присутствия эффективного сознания, включает ре-презентативные элементы в сознательной ситуации, которые несут с собой значение. Давайте на мгновение примем ультраскептическое отношение к любому сознательному сопровождению. Цыпленок, когда он клюет, скажем, является бессознательным автоматом. Он хватает кусочек яйца; это дает бессознательный стимул, который запускает бессознательные акты глотания; или он хватает кусочек муки, пропитанный хинином, который запускает бессознательные акты отвержения и касается скрытых пружин, которые заставляют автомат вытереть клюв. До сих пор мы не находим больших трудностей. Именно когда мы должны рассмотреть последующее поведение, чувствуется сильное напряжение на этом методе интерпретации. Можно понять автоматическое действие, повторяемое снова и снова, как только повторяется стимул. Но цыпленок может трясти головой и вытирать клюв при одном виде пропитанной хинином муки, которая, по гипотезе сознательного опыта, уже оказалась неприятной. Так что, если мы принимаем теорию бессознательного автомата, мы должны предположить органическую ассоциацию, которая близко имитирует сознательную ассоциацию, о которой свидетельствует наш собственный опыт. Но ассоциации, которые принимают участие в руководстве поведением у цыпленка, настолько разнообразны и тонки, настолько близко напоминают те, которые у нас самих подразумевают сознательное руководство, что скептическое отношение создает большее напряжение для нашей доверчивости, чем принятие текущего убеждения в сознательном контроле. Мы будем, следовательно, предполагать, что доказательство такой слившейся ассоциации является также доказательством присутствия эффективного сознания.

Можно все еще сказать, однако, что, выбирая пример из столь высокоорганизованного животного, как птица, мы принимаем как должное, что сложный случай контролируемого поведения может справедливо быть принят как тип более простых случаев. К сожалению, единственное существо, с чьей силой сознательного контроля мы имеем какое-либо знакомство из первых рук, обладает нервной системой, даже более сложной, чем у цыпленка. Наши психологические интерпретации неизбежно антропоморфны. Все, на что мы можем надеяться, — это свести наши антропоморфные выводы к их простейшему выражению. Неустранимый остаток, по-видимому, заключается в том, что везде, где животное, независимо от того, насколько низко его положение на шкале жизни, извлекает пользу из опыта и дает доказательства ассоциации, оно должно иметь некоторое смутное воспоминание, или, давайте теперь скажем, некоторую ре-презентацию результатов предыдущего поведения, которая входит в сознательную ситуацию и перестраивает ее; что через ре-презентативные элементы поведение каким-то образом направляется; и, далее, что центр сознательного контроля отличается от центра ответа, над которым осуществляется контроль.

II. — Ранние стадии психического развития

Мы используем фразу «психическое развитие» в ее самом широком принятии как включающую и применимую ко всем фазам эффективного сознания. Мы будем предполагать, что на протяжении этого развития происходит сопутствующее развитие нервных центров и их органических связей. И мы будем далее предполагать, что опыт как таковой не наследуется.

Природа оснований, на которых базируется последнее предположение, должна быть сначала кратко указана. Часто утверждается, что страх перед человеком, заядлым охотником и спортсменом, наследуется многими животными, как и страх перед другими естественными врагами. Это, однако, ставится под сомнение или даже отрицается многими внимательными наблюдателями. Мистер У. Г. Хадсон имеет отличную главу о «Страхе у птиц» в своем «Натуралисте в Ла-Плате» и приходит к выводу, что страх перед конкретными врагами почти во всех случаях является результатом индивидуально приобретенного опыта. Я обнаружил, что фазаны, куропатки, ржанки, домашние цыплята и другие молодые птицы, вылупившиеся в инкубаторе, не показывают никаких признаков страха в присутствии собаки или кошки, до тех пор пока животное не является агрессивным. Следует упомянуть, однако, что мисс М. Хант утверждает, что цыплята действительно показывают унаследованный страх перед кошкой. Наблюдения доктора Торндайка, с другой стороны, поддерживают мои собственные, которые я с тех пор повторил с теми же результатами. Ни птицы, ни мелкие млекопитающие не показывают никаких признаков страха перед скрытно движущимися змеями. Мой фокстерьер понюхал, нос к носу, молодого ягненка, который лежал один в поле. Я был рядом и не мог обнаружить никаких признаков тревоги со стороны ягненка, пока мать не прибежала в большом возбуждении. Тогда ягненок побежал к своей матери. Всякий раз, когда представлялась возможность, я знакомил молодых котят с моим фокстерьером и никогда не видел никаких признаков унаследованного страха. Он был великим охотником на чужих кошек, но был обучен вести себя вежливо со всеми птицами и зверями в пределах моего кабинета. Правда, он был в хороших отношениях, или, по крайней мере, на условиях допустимого нейтралитета, с матерью котят. И можно сказать, что это было унаследовано; но такой аргумент не может быть применен в случае фазана или ягненка.

Здесь, как и на протяжении всего нашего изучения поведения животных в его сознательном аспекте, мы должны не только проводить наблюдения с должной осторожностью, но и делать выводы с должной осмотрительностью. Дуглас Сполдинг описал, как только что вылупившиеся индюшата показывали признаки тревоги при крике ястреба; и он сделал вывод, что, поскольку этот звук был совершенно новым для их индивидуального опыта, тревога была обусловлена наследованием предкового опыта ястребов. Но поскольку молодые птицы показывают признаки тревоги при любом внезапном и непривычном звуке — чихании, шуме игрушечного рожка, громкой ноте скрипки и так далее — более безопасный вывод, по-видимому, заключается в том, что они могут быть напуганы странными звуками многих видов. Но это не подразумевает наследования опыта, который является по существу дискриминационным процессом. Нет достаточных доказательств того, что своеобразный крик предполагает ястреба, о котором предки приобрели горький опыт; нет ничего, что оправдывало бы веру в то, что звук несет в себе унаследованное значение. И как со слухом, так и со зрением. Молодые птицы могут быть напуганы многими странными объектами. Я видел группу из нескольких видов, наполненную явной тревогой при виде большого белого кувшина, внезапно помещенного среди них, при виде комков бумаги, брошенных в их сторону, при виде носового платка, брошенного среди них. Это, на самом деле, их неопытность, которая часто является условием такого страха. Как говорит мистер Хадсон: «Кусок газеты, случайно принесенный ветром, является таким же объектом ужаса для неопытной молодой птицы, как канюк, проносящийся вниз со смертью в своих когтях».

До недавнего времени часто утверждалось, что птицы избегают ярких, но неприятных на вкус или вредных насекомых благодаря наследованию опыта, накопленного их предками на протяжении многих поколений. Но и здесь вывод, по-видимому, был сделан неосторожно. Из сотен молодых птиц, за которыми я наблюдал, ни одна не избегала крайне неприятной на вкус гусеницы пестрянки, пока не приобретала собственный опыт относительно её отталкивающих свойств. То же самое касается ос и пчел. Их избегают только на основе опыта. Верно, что цыплята могут отпрянуть от них, если те жужжат или даже быстро движутся в их сторону. Но крупная безобидная муха вызовет точно такую же робость. В результате тщательных наблюдений г-н Фрэнк Финн [20] приходит к выводу, «что каждая птица должна самостоятельно приобретать свой опыт и хорошо запоминает то, чему научилась». И с этим выводом мои собственные наблюдения полностью согласуются.

Таковы некоторые из наблюдательных данных, на которых основывается предварительная гипотеза о том, что опыт как таковой не наследуется. Что же тогда наследуется? Очевидно, органические условия, при которых опыт может быть приобретен. Поскольку молодая птица наследует склонность клевать мелкие объекты, особенно — в случае с некоторыми птицами, такими как ржанки или куропатки, — мелкие движущиеся объекты, предоставляются возможности для различения в соответствии с результатами опыта. Поскольку унаследованная робость заставляет цыпленка отстраняться от многих увиденных или услышанных вещей, обеспечивается широкий спектр сознательных данных. Наследственность предоставляет сырой материал органического поведения, с которым эффективное сознание работает в соответствии с результатами, являющимися его данными.

Расчистив таким образом почву и обнажив по крайней мере некоторые из допущений, которые мы принимаем в качестве фундамента для дальнейшего строительства, мы можем теперь продолжить линию рассуждений, предложенную в первом разделе этой главы. Помня, что наша цель — понять влияние сознания на поведение (или, в более точной, хотя и более громоздкой формулировке, влияние определенных нервных центров, имеющих своим сопутствующим явлением то, что мы назвали эффективным сознанием), вопросы, которые возникают в любом данном случае, таковы: какова сознательная ситуация, эффективная для управления? Какие элементы входят в эту ситуацию, откуда они происходят и как они были введены? Как они проявляются в поведении?

Если верно, что у многих низших форм жизни сознание или чувственность, хотя, по-видимому, и присутствуют в некоторой смутной форме, являются лишь сопровождением органического поведения, не достигая уровня распознаваемой эффективности; и если в процессе развития одного из высших животных из оплодотворенной яйцеклетки ранние стадии органического поведения точно так же являются лишь чувственными, то из этого следует, что когда эффективное сознание выходит на сцену (кто может сказать, на какой именно стадии эволюции?), оно обнаруживает себя партнером в уже действующем предприятии. Ведется множество органических дел с упорядоченной регулярностью; сделаны приготовления для более обширных операций; а энергии, пребывающие в состоянии покоя или бесцельно расходующиеся в рывках и подергиваниях, ожидают руководства, которое направит их к более высоким и широким биологическим целям. Или, варьируя аналогию, сознание — это наследник обширного поместья, над которым он не имеет контроля, пока не достигнет совершеннолетия. До этого времени поместьем управляют в строгом соответствии с предписаниями наследственного завещания. Он может осознавать, что происходит, но лишь как зритель, не имеющий власти вмешаться. И когда он вступает во владение, его первое дело — собрать нити воедино. Он должен шаг за шагом узнать, как управляется поместье, чтобы у него были данные для руководства собственным управлением в разумных пределах наследственного майората.

Теперь, когда рождается млекопитающее, вылупляется птица, насекомое выходит из куколки, мы имеем, если не начало, то, во всяком случае, значительное и внезапное расширение диапазона эффективного сознания. В случае с млекопитающим и птицей опыт, полученный в утробе или внутри яичной скорлупы, по-видимому, малоценен для более широкой жизни, в которую они вступают. Правда, насекомое прошло через предыдущую стадию активного и, несомненно, сознательно направляемого существования в качестве гусеницы. Но мы не знаем, эффективен ли приобретенный таким образом опыт для использования на более поздней стадии имаго. И мы, возможно, можем сделать вывод из обширной перестройки нервной системы, происходящей во время куколочного сна, что это само по себе служит для разрыва непрерывности опыта. В любом случае, только что вылупившийся цыпленок, если он не наследует никакого опыта и мог получить мало чего ценного для руководства в яйце, попадает в ситуацию, которая из-за количества и разнообразия предоставляемых данных вполне может показаться нам ошеломляющей. Если мы представим себя в таком положении, когда зрительные, слуховые, двигательные ощущения, прикосновения и давления обрушиваются на девственный опыт, мы задаемся вопросом, как бы мы начали; как мы могли бы принять решение о первом шаге к сведению этого многообразия и разнородности к чему-то вроде единства и порядка. И, возможно, мы задаемся вопросом, как мы сами сделали начало, когда были розовыми новорожденными младенцами.

Если можно сказать без парадокса, мы никогда не делали начала. Начало было сделано за нас. Ибо мы привычно ассоциируем себя с центрами управления и рассматриваем свои тела, как свои часы, как «наши», а не «мы». Мы заводим телесные часы и время от времени переводим их стрелки; но мы не создавали их, и они уже шли, когда наследственность вручила их нам через прилавок рождения. Первый шаг к сведению кажущегося хаоса сенсорного опыта к чему-то вроде порядка обусловлен не выбором сознанием того или иного элемента для выделения среди остальных, а выдвижением на первый план определенных способов поведения условиями органической жизни. Дифференциация поля зрения у цыпленка осуществляется не каким-либо сознательным решением сосредоточить внимание на этом извивающемся червяке, а через врожденную реакцию, которую он вызывает. Это служит не только для того, чтобы личинка четко выделялась среди окружения, но и для того, чтобы подчеркнуть двигательную группу, вызванную к энергичному действию посреди других двигательных ощущений, и, в быстрой последовательности, сделать акцент на ощущении вкуса, внезапно вышедшем на первый план.

И, как мы видели, органические эффекты на этом не заканчиваются. Функциональное действие трех сенсорных центров таким образом приводится в действие. Но они являются составными частями одной нервной системы. Прямая стимуляция каждого из них нервными импульсами от глаза, двигательных органов и клюва дает временное преобладание определенным сенсорным данным, которые называются презентативными. Но отдельные центры связаны друг с другом. И с этого момента, на последующих стадиях опыта, прямая стимуляция зрительного центра косвенно приводит в действие два других, так что презентация через зрение вызывает репрезентации двигательной группы и вкуса. Следовательно, чувственности недостаточно для руководства; должно быть согласие (consentience), включающее присутствие нескольких элементов. Но эти элементы не следует рассматривать как отдельные, кроме как в нашем анализе; они образуют составные части сливающейся ситуации в целом, о которой, по-видимому, только и осознает цыпленок, без анализа деталей.

Именно потому, что цыпленок является действующим предприятием, когда сознание достигает зрелости и начинает брать на себя управление — именно потому, что широкий спектр врожденного поведения является частью органического наследия — ранние стадии приобретения опыта протекают так быстро и гладко. Животному не нужно создавать и формировать ранние сознательные ситуации; оно должно только принять их. Ему не нужно сначала наводить порядок в множестве сенсорных данных, обрушивающихся на сознательные центры; оно должно только принять к сведению существующий среди них порядок. Ему не нужно мучительно учиться координировать эфферентные импульсы, направляющиеся к многим мышцам, участвующим в каком-то простом ответе; оно должно быть только чувствительным к ответу в целом. Ему не нужно выбирать ассоциацию той, этой и другой группы данных внутри сливающейся ситуации; органическое поведение предоставляет ему готовые предопределенные последовательности — последовательности, которые на протяжении поколений получали решительное одобрение естественного отбора. Врожденные тенденции, которые оно унаследовало, но не приобрело, определяют все его самое раннее поведение, определяют, какие элементы в сенсорном комплексе должны быть выдвинуты в сознании на первый план, определяют, каким образом эти данные должны быть ассоциированы; определяют, фактически, какие характерные точки в развивающихся ситуациях должны четко выделяться из остальных и как эти характерные точки должны быть сгруппированы и связаны соединительными нитями ассоциации и сливаться в эффективные целые.

И если у сравнительно беспомощного человеческого младенца врожденные способы реагирования кажутся менее организованными, чем у цыпленка, если наблюдается больший процент случайных и, по-видимому, бесцельных движений, если органическое управление телесным хозяйством менее определенно упорядочено условиями наследственного завещания, если больше материнского руководства и опеки; все же данные предоставляются по существу аналогичным образом. Ситуации действительно суждено стать более сложными, различия, возникающие в сознании, более многочисленны, слияние и ассоциация включают более широкий диапазон и последовательность характерных точек; требуется больше времени, чтобы ознакомиться с транзакциями бизнеса, ведущегося в гораздо большем количестве центров: но, по крайней мере на ранних стадиях, данные того же рода и подчеркиваются тем же способом. Презентация и репрезентация играют аналогичную роль; и главное различие заключается в том, что менее стереотипное врожденное поведение дополняется некоторым руководством, вероятно, гораздо меньшим, чем принято считать, со стороны тех, кто с любовью заботится о ходе развития младенца.

Здесь не может быть предпринято попытки проследить даже в общих чертах (контурах, которые в любом случае должны быть воображаемыми и предположительными) последовательность ситуаций, которая знаменует собой ход психического развития на его ранних стадиях. Пример, однако, может послужить для того, чтобы показать, как упражнение врожденных тенденций может привести к новой ситуации и привести к дальнейшему развитию поведения.

Я держал несколько молодых цыплят в своем кабинете в импровизированном загоне, выстланном газетой, края которой были загнуты вверх и закреплены, образуя хрупкие, но достаточные удерживающие стенки. Одна из маленьких птиц, недельного возраста, стояла возле угла загона, энергично и настойчиво клюя что-то, что оказалось номером на странице загнутой газеты. Затем он переключил свое внимание и усилия на угол бумаги, как раз в пределах его досягаемости. Схватив его, он потянул за него, сгибая газету вниз и таким образом делая пролом в стенке загона. Через него он вышел в более широкий мир моего кабинета. Я восстановил бумагу, как было раньше, поймал птицу и поместил его обратно рядом с местом его прежних усилий. Он снова клюнул в угол бумаги, потянул его вниз и сбежал. Затем я посадил его как можно дальше от этого места. Вскоре он обошел и вернулся к тому же углу, повторил свое предыдущее поведение и снова совершил побег.

Теперь здесь унаследованная тенденция клевать мелкие объекты привела, через оттягивание бумаги, к новой ситуации, которой было воспользовано. Маленькая драма состояла из двух сцен, которые можно достаточно описать как «угол загона» и «открытый путь», что и составило последовательность в опыте. Впоследствии первая сцена была снова разыграна в презентативных терминах, и за этим последовала сначала репрезентация сцены II с ее ассоциированным поведением, а затем презентативное повторение этой сцены. Мы можем принять это как образец природы сознательной ситуации, которая эффективна для руководства. Мы видели природу элементов (сенсорные данные, включая в качестве существенных те, что поставляются самим поведением, с приятным или болезненным тоном), которые входят в такую ситуацию; мы видели, что они обязаны своим первичным происхождением прямой презентации, но что они могут быть впоследствии введены косвенно в репрезентативной форме; мы видели, что ситуация в целом является результатом слияния данных. Остается только вопрос, как ощущаемая ситуация влияет на поведение. И на этот вопрос, к сожалению, мы можем дать лишь скудный и неполный ответ. Все, что мы можем сказать, это то, что связи, по-видимому, каким-то образом устанавливаются между центрами сознательного контроля и центрами врожденного ответа; и что через эти каналы ответное поведение может быть либо сдержано, либо усилено (в целом или частично), в зависимости от тона, неприятного или приятного, который наполняет ситуацию. Как это осуществляется, мы не знаем полностью.

III. — Более поздние фазы психического развития

Может вызвать некоторое удивление, что в нашем кратком обсуждении ранних стадий психического развития ничего не было сказано о перцептах и концептах, ничего об абстракции или обобщении. Это упущение вызвано не только желанием избежать тонкостей технической психологической номенклатуры. Оно отчасти обусловлено желанием не предрешать сложный вопрос интерпретации. Время от времени между психологами из противоборствующих лагерей происходят оживленные словесные перепалки по поводу того, способны ли животные формировать абстрактные и общие идеи; а необученные прихлебатели околачиваются на окраинах схватки, производя много шума холостыми выстрелами. Спорный вопрос отчасти сводится к определениям технических терминов; отчасти, когда по этому пункту достигается согласие, — к интерпретации, которую следует придать определенным способам поведения. На первый взгляд ничто не кажется проще, чем сказать, что мы подразумеваем под абстрактной идеей или общей идеей. Мы думаем о цвете, который является одновременно абстрактным и общим: абстрактным, потому что сам по себе он является особым качеством видимых объектов, «отслоенным», так сказать, от других качеств, таких как твердость и вес, форма и размер; общим, потому что он включает в себя много разных цветов в одной группе. Глядя на книжные полки, мы видим том с красным корешком. Мы пренебрегаем формой, содержанием, надписями; именно цвет является тем, что нас непосредственно занимает, что формирует важную особенность в текущей мыслительной ситуации; и это, в силу этой ситуации, абстрагируется от остального. Но цыпленок нескольких дней от роду мог приобрести опыт общения с несколькими видами гусениц, очень похожими по форме и размеру; из которых один вид имеет оранжево-черные кольца. И в то время как других жадно хватают, гусениц этого вида не трогают. Не размер или форма являются эффективным элементом в ситуации; это своеобразная окраска гусениц пестрянки. Теперь, оправдывает ли эффективность этого качества в стимуле вывод о том, что цыпленок формирует абстрактную идею цвета? Это явно зависит от нашего определения абстрактной идеи и от наших выводов относительно природы разума цыпленка.

Собака дремлет на коврике и слышит шаги на крыльце снаружи. Ее поведение сразу показывает, что это входит в сознательную ситуацию. Более того, существует заметная разница в зависимости от того, имеют ли шаги знакомый ритм поступи хозяина, хорошо известное шарканье неугомонного подмастерья мясника или это незнакомый звук. Эти различные ситуации, без сомнения, тонко различаются. Предположим, что ситуация момента вводится странными шагами. Это, кажется, предполагает человека; но это не может быть какой-то конкретный человек, поскольку он пока невидим и является незнакомцем. Формирует ли тогда собака общую идею человека? Делает ли это серна, когда, прыгая через снежное поле, она внезапно останавливается, учуяв отдаленные следы альпиниста? Делаете ли это вы, когда слышите блеяние невидимого ягненка на лугу за вон той стеной? Здесь, опять же, ответы, которые мы даем на эти вопросы, зависят отчасти от точного значения термина «общая идея»; отчасти от нашей интерпретации того, что происходит в уме соответствующего существа. Мы стремились до сих пор скорее избежать, чем ответить на эти вопросы. Мы, кажется, находимся на безопасной почве, пока довольствуемся тем, что говорим, что оранжевый и черный цвета гусеницы пестрянки, странные шаги или след альпиниста входят в качестве эффективных элементов в непосредственную сознательную ситуацию.

Но когда мы переходим к высшим фазам психического развития, мы уже не можем полностью игнорировать такие вопросы. Когда мы имеем дело с интеллектуальными человеческими существами, не может быть сомнений в том, что они, по крайней мере, способны формировать с определенным намерением и с четкой целью как общие, так и абстрактные концепции. И как они приходят к этим концепциям? Путем пересмотра ряда прошлых ситуаций, анализируя их, намеренно распутывая и изолируя для целей своего мышления определенные элементы, которые они содержат, и классифицируя эти абстракции по родам и видам — то есть на более широкие и узкие группы. Первичная и ближайшая цель этого процесса — достичь схемы мышления, с помощью которой можно объяснить схему природы, данную в опыте. И, несомненно, в основе этой первичной цели лежит намерение направлять будущее поведение в соответствии с рациональной схемой, которая таким образом достигается. Человека иногда описывают как существо par excellence, которое смотрит вперед и назад. Все его величайшие достижения обусловлены его способностями к рефлексии и предвидению.

Какую долю в процессе, кратко обозначенном в последнем абзаце, занимает символика речи, является предметом многих дискуссий. Не заходя так далеко, чтобы утверждать, что самые зачатки рефлексивного мышления необъяснимы без ее помощи, можно принять как очевидно истинное, что слова являются большим подспорьем. Их можно рассматривать как интеллектуальные колышки, на которые мы вешаем результаты абстракции и обобщения. Можно сказать, что мы часто мыслим образами или картинками, а не словами, но чем более абстрактно и обще наше мышление, тем больше оно зависит от символических элементов.

Мы можем сказать, таким образом, что высшие фазы психического развития характеризуются тем фактом, что ситуации содержат продукты рефлексивного мышления, предположительно отсутствующие на более ранних стадиях; они далее характеризуются новой целью или концом сознания, а именно — объяснить ситуации, до сих пор лишь принимаемые такими, какими они даны в презентации или репрезентации; они требуют преднамеренного внимания к отношениям, которые имеют силу среди различных элементов последовательных ситуаций; и они включают, насколько это касается поведения, намеренное применение идеальной схемы с целью рационального руководства. Мы будем следовать за д-ром Стаутом, называя эту более позднюю стадию психического развития идеаторной стадией; а более простые ситуации, рассмотренные в предыдущем разделе, — принадлежащими к перцептивной стадии.

Следует заметить, что мы не пытаемся определить, где именно в шкале органического существования должна быть проведена граница между перцептивной и идеаторной стадиями психического развития. Мы, безусловно, очень далеки от утверждения, что одна не порождает другую в ходе эволюции, которая является упорядоченной и прогрессивной. Мы лишь противопоставляем рациональное руководство эффективного сознания в его лучшем проявлении более раннему эмбриональному состоянию, из которого оно возникло путем естественного генезиса. Делая это, мы были вынуждены сделать некоторые ссылки на трудности технической номенклатуры. И необходима некоторая дальнейшая ссылка, чтобы наша точка зрения не была понята превратно.

Мы будем рассматривать эти абстрактные и общие идеи как продукты намеренной цели, направленной на специальную задачу выделения одного и классификации другого; мы зарезервируем термин «рациональный» для поведения, которое направляется в соответствии с идеальной схемой или продуманным планом действий; в то время как для поведения, в руководство которым, по-видимому, не внесли вклад никакая рефлексия и обдумывание, мы зарезервируем термин «интеллектуальный». Если, например, отказ цыпленка от гусеницы пестрянки является прямым результатом опыта через репрезентацию в новой ситуации определенных элементов, введенных во время развития подобной ситуации, мы назовем это интеллектуальным актом. Но если у нас есть основания предполагать, что ситуация рефлексивно рассматривается цыпленком в отношении идеального и более или менее определенно задуманного плана действий, который (возможно, смутно) формируется в его уме, мы будем рассматривать это как в той или иной степени рациональное. И так же в других случаях поведения животных. Теперь, что касается контроля, посредством которого сознание эффективно в руководстве поведением, необходимо, в свете этих соображений, различать его интеллектуальное и рациональное проявление. И это важно, поскольку мы обычно говорим о контроле в последнем смысле применительно к человеческому поведению. Интеллектуальный контроль (на перцептивной плоскости) обусловлен прямым действием результатов опыта без вмешательства какой-либо обобщенной концепции или идеала. При рациональном контроле (на идеаторной плоскости) такие концепции и идеалы оказывают контролирующее влияние. Если, чтобы отучить мальчика сосать палец, мы даем ему горькое алоэ, мы полагаемся на интеллектуальный контроль через непосредственные эффекты опыта; но если его побуждают отказаться от привычки, потому что это по-детски, он в той или иной степени осуществляет рациональный контроль. То, что мы называем самоконтролем, относится к этому типу. Нужно провести лишь одно различие. Интеллектуальное поведение, основанное на прямой ассоциации, полученной через предыдущий опыт, мы будем приписывать импульсу; но для рационального поведения, являющегося результатом рефлексии и обдумывания, мы стремимся установить мотив. В человеческих делах наши мотивы относятся к определенным категориям, каждая из которых предполагает идеальную схему: пруденциальную, эстетическую, этическую или иную. Действовать по мотиву, а не по импульсу — значит действовать обдуманно, потому что мы судим, что действие является целесообразным, пристойным или правильным, в зависимости от обстоятельств. Если, таким образом, мы противопоставим низшие перцептивные стадии психической эволюции высшим идеаторным фазам, то первая включает поведение, обусловленное импульсом; но из нее исключено поведение, обусловленное мотивом.

IV. — Эволюция сознания

Происхождение сознания, подобно происхождению материи или энергии, по-видимому, находится за пределами научной дискуссии. Появление эффективного сознания на сцене жизни действительно, кажется, оправдывает веру в предшествующее существование чувственности как простого сопровождения органического поведения. Ex nihilo nihil fit (из ничего ничего не происходит). И поскольку эффективное сознание должно, согласно этому принципу, развиться из чего-то, разумно предположить, что это «что-то» — предсуществующая чувственность. Опять же, мы можем предположить, что эта чувственность является сопутствующим явлением всех жизненных процессов или только некоторых. Но у нас нет критерия, с помощью которого мы могли бы надеяться определить, какая из этих альтернатив более вероятна.

Мы, однако, по-видимому, во всяком случае имеем доказательства того, что когда эффективное сознание действительно выходит на сцену и играет свою роль в руководстве поведением, его прогресс, в технической терминологии, отмечен той дифференциацией сознательных элементов и той интеграцией этих дифференцированных элементов, которые, по-видимому, являются коррелятами дифференциации и интеграции нервных систем. Таким образом, предположительно, происходит прогрессивное развитие упорядоченной сложности в сознательных ситуациях, результатом которых является контролируемое или направляемое поведение. И когда это достигает определенной стадии — какой именно стадии, определить труднее всего — отношения, поначалу имплицитные в сознательных ситуациях, по мере того как они естественно возникают в ходе опыта, начинают становиться эксплицитными с рассветом рефлексии. Намеренная абстракция и обобщение, для которых данные предоставляются повторяющимся подчеркиванием в опыте характерных черт в последовательных ситуациях, поставляют новые элементы для более высокоразвитых ситуаций рациональной жизни. Идеальные схемы и планы действий, продукты рефлексии и предвидения, формируются в уме и входят в сознательную ситуацию. И интеллектуальное животное, до сих пор существо импульса, направляемое только приятным или болезненным тоном, который окрашивает опыт, становится рациональным существом, способным судить, насколько его собственное поведение и поведение других соответствует идеалу.

Если бы нас попросили охарактеризовать в кратчайших возможных терминах стадии эволюции сознания, мы бы сказали, что на первой стадии мы имеем сознание как сопровождение; на второй — сознание как проводник; на третьей — сознание как судью. И если бы нас принудили применить отличительные термины к этим трем, мы бы приняли термин Сент-Джорджа Миварта «согласие» (consentience) для промежуточной фазы и говорили бы о простой чувственности на первой стадии; о согласии на второй; и о сознании, с ограниченным значением, на третьей и высшей стадии. Такое различие в терминах, однако, является советом совершенства, и мы не будем пытаться сохранить его на следующих страницах, где слово «сознание» будет использоваться в широком смысле.

С момента публикации «Происхождения видов» Дарвина эволюционисты разделились на две секции, когда обсуждается сознание в более узком смысле. Члены первой утверждали, что, хотя физическая и, возможно, низшая ментальная природа человека является результатом эволюционного процесса, его высшие ментальные атрибуты имеют другое происхождение. Члены второй секции настаивали на том, что высшие, не менее чем низшие, характеристики разума человека были эволюционированы. Несколько странно, что натуралисты, принимающие последнюю позицию, нередко проявляют нетерпение, когда предпринимается какая-либо серьезная попытка обсудить ее с точки зрения психологии. Однако становится все более очевидным, что обсуждение отношения животного разума к человеческому, если оно должно стать предметом научного исследования, должно проводиться по психологическим линиям теми, кто посвятил годы изучению этого предмета. В этой работе будет предпринята такая попытка, и поведение животных будет рассматриваться как предшественник человеческого поведения и как предоставляющее доказательства тех зачатков, из которых могли развиться отчетливо человеческие ментальные атрибуты.

ГЛАВА III ИНСТИНКТИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ

I. — Определение инстинктивного поведения

Вероятно, существует немного предметов, которые дали бы больше материала для удивления и благочестивого восхищения, чем инстинктивные дарования животных. «Я смотрю на инстинкт», — писал Аддисон в одном из своих изящных эссе, — «как на принцип гравитации в телах, который не объясняется никакими известными качествами, присущими самим телам, ни какими-либо законами механики, но как на непосредственное впечатление от первого Двигателя и Божественной Энергии, действующей в существах». [21] Подобным образом Спенс сказал: «Мы можем назвать инстинктами животных те способности, внедренные в них Творцом, посредством которых, независимо от обучения, наблюдения или опыта и без знания конечной цели, они все одинаково побуждаются к выполнению определенных действий, способствующих благополучию индивида и сохранению вида». [22] Согласно таким взглядам, инстинкт — это конечный принцип, естественный генезис которого находится за пределами объяснения. Но подобные взгляды в то время, когда были написаны эти отрывки, считались применимыми не только к поведению животных, но и к их структуре. Развитие оленьего рога или крыла насекомого также рассматривалось как «непосредственное впечатление от первого Двигателя и Божественной Энергии, действующей в существах». Этот взгляд, однако, ни в случае структуры, ни в случае поведения не является тем, которого придерживается современная наука. Это, действительно, выражение мнения относительно метафизики инстинкта. Оставляя вопрос о конечном происхождении точно там, где он стоял во времена Аддисона и Спенса, современная наука стремится проследить естественные антецеденты всех природных явлений и рассматривает структуру и поведение одинаково как продукты эволюции, пытаясь объяснить способ их генетического происхождения в терминах прогрессивной наследственности.

Опуская, следовательно, все ссылки на проблемы, которые, как бы важны они ни были, находятся за пределами научного исследования, [23] мы можем взять за основу для дальнейшего обсуждения определение Спенса, согласно которому инстинкты животных — это те способности, посредством которых, независимо от обучения, наблюдения или опыта и без знания конечной цели, они все одинаково побуждаются к выполнению определенных действий, способствующих их собственному благополучию и сохранению вида.

Давайте сначала рассмотрим отнесение инстинктивных действий к способности (faculty), посредством которой животные, как говорят, побуждаются к их выполнению. Пейли также определял инстинкт как «склонность (propensity) до опыта». И, несомненно, в популярном представлении принято приписывать инстинктивные акты какой-то такой сознательной причине. Но для настоящего времени будет удобнее рассматривать инстинктивное поведение с объективной точки зрения, как оно представлено нашему наблюдению; затем мы можем перейти к дальнейшему рассмотрению сознательных сопутствующих явлений, которые могут быть выведены. С объективной точки зрения, следовательно, мы можем согласиться с профессором Гроосом, который говорит [24], что «идея сознания должна быть жестко исключена из любого определения инстинкта, которое должно иметь практическую пользу», поскольку «всегда рискованно в научном исследовании допускать гипотезу, которая не может быть проверена эмпирически». В этом мы имеем поддержку д-ра и миссис Пекхэм, чьи исследования жизненных циклов пауков и ос являются образцами тщательного и терпеливого исследования. «Под термином «инстинкт», — говорят они, — «мы помещаем все сложные акты, которые выполняются до опыта и подобным образом всеми членами одного пола и расы, оставляя в стороне как несущественный в данный момент вопрос о том, сопровождаются они сознанием или нет». [25]

Можно сказать, однако, что некоторая ссылка на сознательный аспект инстинктивного поведения подразумевается утверждением, что акты выполняются без обучения или опыта. Но ссылка в настоящее время является полностью отрицательной. Мы можем сказать, как результат наблюдения, что инстинктивные акты выполняются при таких обстоятельствах, которые исключают возможность руководства в свете индивидуального опыта и делают в высшей степени невероятным существование какой-либо идеи о цели, которая должна быть достигнута. Но это очень отличается от позиции утверждения наличия положительной способности или склонности, которая побуждает животное к выполнению определенных действий. Это то, что с наблюдательной точки зрения является ненужным. Ибо отнесение данного типа наблюдаемого поведения к «склонности» так вести себя или к «способности» так себя вести не более полезно, чем отнесение развития любого данного типа структуры к «потенциальности» так развиваться. Мы можем, следовательно, без потери точности упростить определение Спенса, заявив, что инстинктивное поведение независимо от обучения и опыта и способствует благополучию индивида и сохранению вида.

Давайте далее рассмотрим положение, которое утверждает, что инстинктивное поведение предшествует опыту. Это хорошо согласуется с различием, проводимым ныне биологами между врожденными и приобретенными признаками. Оно относит их к первой категории и подразумевает, что органический механизм, посредством которого они становятся возможными, имеет зародышевое происхождение. Это, однако, не является общепризнанным. Профессор Вундт, например, подходя к предмету с точки зрения, предоставляемой изучением человека и высших животных, придает термину более широкое значение и определяет инстинкт так, чтобы включить приобретенные привычки. «Движения», — говорит он [26], — «которые первоначально следовали за простыми или сложными волевыми актами, но которые стали полностью или частично механизированными в ходе индивидуальной жизни или родовой эволюции, мы называем инстинктивными действиями». В соответствии с этим определением инстинкты делятся на две группы. Те, «которые, насколько мы можем судить, были развиты в течение жизни индивида и в отсутствие определенных индивидуальных влияний могли бы остаться полностью неразвитыми, могут быть названы приобретенными инстинктами». Они стали инстинктивными через повторение. «Отличаться от этих приобретенных человеческих инстинктов должны другие, которые являются врожденными (connate)». Теперь, не может быть сомнений в том, что поведение, ставшее привычным через частое повторение, часто в народной речи описывается как инстинктивное. Мы слышим, как говорят, что опытный велосипедист управляет своей машиной инстинктивно. И слово аналогично используется во многих подобных случаях. Но мы найдем способствующим точности и ясности мысли подчеркивание различия между тем, что приобретено в ходе жизни, и тем, что является врожденным в расе. И для этой цели мы будем рассматривать поведение, которое «стало механизированным в ходе индивидуальной жизни», как обусловленное приобретенной привычкой, резервируя термин «инстинктивный» для такого поведения, которое независимо от индивидуального опыта. Мы будем, короче говоря, в такой степени принимать определение Спенса.

В этом определении, как и в определениях большинства натуралистов, по-видимому, далее подразумевается, что инстинктивное поведение является относительно определенным по своему виду, хотя оно, несомненно, подвержено такой вариативности, какая обнаруживается в структуре и организации животных. Г-н Ратгерс Маршалл, однако, в недавней работе [27] протестует против любого такого вывода и настаивает, что «эта изменчивость настолько широка, что определенность реакции ни на мгновение не может быть использована как дифференциальный признак в отношении инстинкта, не сужая наше представление о границах инстинкта образом, который следует оплакивать». «Действия», — говорит он, — «связанные с подготовкой к самозащите, те, что связаны с защитой молодых, со строительством гнезд, с миграцией и т. д., — эти действия, безусловно, должны быть классифицированы как инстинктивные; и все же они чрезвычайно изменчивы и непредсказуемы в деталях; все, что мы можем предсказать, — это общая тенденция варьирующих действий, которые возникают из варьирующих стимулов при варьирующих условиях и которые функционируют для какой-то определенной биологической цели».

Затем г-н Маршалл переходит к аргументации, что мы «вправе говорить об этических инстинктах, о патриотических инстинктах, о благожелательных инстинктах и об артистических инстинктах»; и таким образом подводит к позиции, которая будет далее разработана в его работе, что в человеке существует религиозный инстинкт, который выполнил функцию биологической ценности в развитии нашей расы. Теперь, здесь опять же есть много в популярном употреблении слов «инстинкт» и «инстинктивный», что дает поддержку, насколько она стоит, очень широкой концепции г-на Маршалла о диапазоне инстинкта. Снова и снова мы слышим, с кафедры и в других местах, о религиозном инстинкте; мы слышим также о благожелательных, патриотических и артистических инстинктах, и о многом другом. Но то, что мы пытаемся определить, — это тип поведения, который, как таковой, предшествует обучению и опыту. Можем ли мы утверждать, что патриотическое и религиозное поведение соответствует такому типу? Является ли оно бесспорно врожденным, а не приобретенным? Если мы вынуждены дать отрицательные ответы на эти вопросы, мы должны рассматривать концепцию инстинкта г-на Маршалла (включающую многообразные тенденции, которые имеют биологическую ценность) как слишком широкую и слишком расплывчатую, чтобы быть полезной нам на этой стадии нашего изучения поведения животных.

Что же тогда мы будем понимать под фразой Спенса, что инстинкт включает выполнение «определенных действий»? И насколько мы будем принимать ее? Мы будем принимать ее как подразумевающую такую определенность поведения, которая делает инстинктивные акты восприимчивыми к научному исследованию, и в этом смысле будем принимать ее с некоторой модификацией формулировки. Мы будем свободно признавать, однако, существование вариаций инстинктивного поведения, аналогичных вариациям в структуре животных. Именно возникновение таких вариаций делает естественный отбор инстинктивных способов поведения мыслимым. Мы также допустим некоторую, нет, много вариаций в деталях. Возьмем, например, два случая, которые приводит г-н Маршалл, — строительство гнезд и миграция. Оба включают не просто простой ответ на данный стимул, а сложную последовательность действий. В деталях может быть много вариаций даже среди членов одного вида. И все же, можно ли сомневаться в том, что поведение в целом является в каждом случае относительно определенным? Можем ли мы даже сказать, что оно удивительно определенно? Можем ли мы даже пойти дальше и утверждать, что только при допущении, что любой данный инстинктивный акт относительно определен, мы можем рассматривать его как предмет для научного исследования и можем надеяться отличить его от других способов поведения?

Следующий пункт для рассмотрения в определении Спенса, который мы взяли за наш текст, — это его характеристика инстинктивных актов как «способствующих благополучию индивида и сохранению вида». Здесь г-н Маршалл с нами, ибо он тоже делает акцент на том факте, что инстинктивное поведение имеет отношение к определенной биологической цели. Но говоря, что биологическая цель является объективным признаком инстинкта [28], он, по-видимому, ошибается. Потому что, во-первых, существуют другие «объективные признаки», и потому, во-вторых, этот объективный признак не ограничен инстинктивным поведением. Согласно Спенсу, дальнейшей характеристикой инстинктивных актов является то, что они независимы от обучения или опыта; и это служит для дифференциации их от других способов поведения, которые также подчинены биологической цели. Интеллектуальное поведение, не менее чем то, которое мы называем инстинктивным, имеет отношение к биологической цели. Многие интеллектуальные акты, например, имеют своей целью благополучие индивида; многие способствуют сохранению расы; они несут, ничуть не меньше, чем инстинктивные акты, «объективный признак», который г-н Маршалл считает характерным для инстинкта. И если мы обратимся к его субъективному критерию — отсутствию какой-либо концепции биологической цели, которой служит поведение, — позиция г-на Маршалла столь же несостоятельна. Существуют тысячи приобретенных способов поведения, зависящих от обучения или опыта, в которых нет, на субъективной стороне, насколько мы можем судить, никакой концепции биологической цели, которая должна быть достигнута. Что может животное на ранних стадиях интеллекта знать о биологических целях? Субъективный критерий г-на Маршалла применяется точно так же к широкому спектру интеллектуального поведения, как и к инстинктивным действиям.

Принимая, следовательно, утверждение Спенса о том, что когда животные ведут себя инстинктивно, они выполняют, без знания конечной цели, определенные действия, способствующие их собственному благополучию и сохранению вида, мы должны принимать его в связи с предыдущим ограничением, помня, что они также выполняются без обучения и опыта.

Дальнейший пункт для очень краткого рассмотрения предлагается фразой, в которой Спенс говорит, что животные все одинаково побуждаются к выполнению определенных действий. Как она стоит, она слишком всеобъемлюща и обща. Тем не менее, нам требуется некоторое явное изложение фактов, которые он имел в виду, когда писал слова «все одинаково». И мы находим его с достаточной точностью в определении д-ра Пекхэма, где он включает в категорию инстинктивного поведения «все сложные акты, которые выполняются до опыта и подобным образом всеми членами одного пола и расы». Это ставит врожденное поведение в один ряд с морфологической структурой как предмет для сравнительного рассмотрения.

Остается еще один вопрос. Что мы будем понимать под «сложными актами»? Во-первых, хорошо ограничить термин «инстинктивный» координированными действиями; и это подразумевает присутствие нервных центров, посредством которых осуществляется координация. Мы таким образом исключаем органическое поведение растений, поскольку нет доказательств в растительном царстве координирующих центров. Во-вторых, координация является, как мы видели, врожденной, а не приобретенной в ходе индивидуального опыта. Молодые водоплавающие птицы, и действительно молодые цыплята, как только они рождаются и оправились от шока рождения, могут плавать с определенной координацией движений ног. Здесь определенность не только врожденная, но и connate (врожденная при рождении), если мы используем последний термин для инстинктивной деятельности, которая выполняется при рождении или очень вскоре после него. С другой стороны, молодые ласточки не могут летать при рождении; они тогда слишком незрелы, и их крылья недостаточно развиты. Но когда им около трех недель от роду, и крылья достигли функционального размера и силы, маленькие ласточки могут летать с значительным, если не совершенным мастерством. Координация является врожденной, ибо она не приобретается в ходе индивидуального опыта; но она не является connate, поскольку она не проявляется при рождении или вскоре после него. Термин «отсроченный» (deferred) может быть применен к таким врожденным видам деятельности, которые таким образом осуществляются, когда животное претерпело определенное количество дальнейшего развития после рождения.

В-третьих, принято различать такие рефлекторные действия, которые уже были кратко проиллюстрированы [29], и инстинктивное поведение. Однако отнюдь не легко, если вообще возможно, провести четкую и решительную линию разграничения. Инстинкт действительно был хорошо описан г-ном Гербертом Спенсером как сложное рефлекторное действие; следовательно, различие между инстинктивным и рефлекторным поведением в значительной степени сводится к их относительной сложности. Казалось бы, однако, что в то время как рефлекторный акт — такой как отдергивание стопы спящего ребенка, когда щекочут подошву, — является ограниченным и локализованным ответом, вовлекающим конкретный орган или определенную группу мышц, и инициируется более или менее специализированным внешним стимулом; инстинктивное поведение является ответом животного в целом и вовлекает сотрудничество нескольких органов и многих групп мышц. Частично инициируемое внешним стимулом или группой стимулов, оно также, по-видимому, определяется отчасти, в большей степени, чем рефлекторное действие, внутренними факторами, которые вызывают беспокойство или дистресс, более или менее выраженный, если они не находят своего нормального инстинктивного удовлетворения. Этот пункт, однако, может быть более плодотворно обсужден в связи с сознательным аспектом инстинкта. Если, таким образом, мы скажем, что рефлекторные акты — это локальные ответы врожденного типа, обусловленные специализированными стимулами, в то время как инстинктивные виды деятельности — это вопросы более общего поведения, обычно вовлекающие большую меру центральной (в противоположность локальной или ганглионарной) координации и обусловленные более широко распространенными эффектами стимулов, в которых сотрудничают как внешние, так и внутренние факторы, мы, вероятно, приблизимся настолько, насколько это возможно, к различению, которое мы ищем. Но следует помнить, что есть случаи, в которых различие едва ли может быть поддержано.

Мы теперь в состоянии определить инстинктивное поведение как включающее те сложные группы координированных актов, которые при своем первом возникновении независимы от опыта; которые способствуют благополучию индивида и сохранению расы; которые обусловлены сотрудничеством внешних и внутренних стимулов; которые подобным образом выполняются всеми членами одной и той же более или менее ограниченной группы животных; но которые подвержены вариации и последующей модификации под руководством опыта.

II. — Инстинктивное поведение у насекомых

Поскольку инстинктивное поведение, по определению, независимо от опыта, и поскольку животные, которые действуют инстинктивно, также во многих случаях способны действовать интеллектуально, ясно, что, помимо наследственных вариаций, мы должны ожидать найти приобретенные модификации инстинкта. Как говорил Юбер о пчелах, их инстинктивная процедура часто указывает на «маленькую дозу суждения». Действительно, чрезвычайно трудно, как вопрос наблюдения, отличить наследственную вариацию от приобретенной модификации. Ибо роль, которую играют эти два фактора в любом данном поведении, может быть определена только в том случае, если известна вся история жизни индивида и если есть возможности для сравнения ее с полными историями жизни других членов его расы. А это редко возможно.

Эти соображения должны приниматься во внимание, когда мы переходим к краткому изучению некоторых инстинктивных способов поведения у насекомых.

Исследования д-ра и миссис Пекхэм об инстинктах и привычках одиночных ос были описаны в томе [30], достойном того, чтобы быть поставленным рядом с «Воспоминаниями» Фабра. Их описания, кажется, светятся теплым солнечным светом и наполнены свежим воздухом, который обеспечил условия, при которых проводились наблюдения. Мы можем только сожалеть, что при извлечении из их ярких страниц некоторых характерных фактов естественная деликатность и изящество их изложения должны быть потеряны. Ибо мы можем дать только сухой скелет, который они облекли плотью живых деталей. Они перечисляют следующие первичные способы инстинктивного поведения:—

1. Жаление.

2. Принятие определенного вида пищи.

3. Метод атаки и захвата добычи.

4. Метод переноски добычи.

5. Подготовка гнезда, а затем захват добычи, или наоборот.

6. Способ внесения добычи в гнездо.

7. Общий стиль и местоположение гнезда.

8. Плетение или неплетение кокона и его специфическая форма, когда он создается.

Когда молодая Pelopœus выходит из куколочной оболочки и прогрызает себе путь из грязевой ячейки, с вялыми и дряблыми крыльями, она реагирует на прикосновение хорошо направленными движениями брюшка с уколами жала, столь же совершенными, как у взрослой особи. Здесь явно нет возможности для того, чтобы обучение или опыт предоставили какое-либо интеллектуальное руководство. Жаление — это инстинктивный акт. И это акт, который широко используется при захвате добычи, которая послужит пищей для молодых, — он имеет биологическую цель. Но осам разных видов не нужно учиться на опыте, на какую добычу нападать. Это также инстинкт, что они берут свой надлежащий запас пищи: одни — гусениц, другие — пауков, третьи — мух или жуков. Настолько глубоко укоренилось наследственное предпочтение, что ни один грабитель мух никогда не берет пауков, и захватчик пауков не переключится на гусениц или жуков. Некоторые придерживаются нескольких видов или родов, в то время как Philanthus punctatus охотится главным образом или исключительно на пчел рода Halictus.

Романс [31] полагал, что способ жаления и парализации своей добычи может «справедливо считаться самым замечательным инстинктом в мире». Пауки, насекомые и гусеницы жалятся, говорит он, «в их главные нервные центры, в результате чего жертвы не убиваются сразу, а становятся неподвижными; затем они переносятся в нору и, продолжая жить в своем парализованном состоянии в течение нескольких недель, становятся доступными в качестве пищи для личинок, когда те вылупляются. Конечно, необычный факт, который подлежит объяснению, — это точное анатомическое, не говоря уже о физиологическом, знание, которое, по-видимому, демонстрируется насекомым при жалении только нервных центров своей добычи». Эймер [32] думал, что «абсолютно невозможно, чтобы животное пришло к своей привычке иначе, чем путем размышления над фактами опыта». «В начале», — говорит он, — «она, вероятно, убивала личинок, жаля их где угодно, а затем помещала их в ячейку. Плохие результаты этого проявились; личинки гнили, прежде чем могли послужить пищей для личинок ос. Тем временем мать-оса обнаружила, что те личинки, которых она ужалила в определенные части тела, были неподвижны, но все еще живы, и тогда она пришла к выводу, что личинки, ужаленные таким особым образом, могут дольше сохраняться в неизменном виде как живая неподвижная пища».

Поскольку эти осы, сделав запасы в своих гнездах и отложив яйцо на одну из жертв, закрывают гнездо раз и навсегда и больше не проявляют интереса ни к нему, ни к его содержимому, возможности для приобретения того опыта, на который полагался Эймер, по крайней мере в нынешнем положении дел, не представляется. Однако как его объяснение, так и затруднение Романса основаны на следующих предположениях: во-первых, что жертвы инстинктивно или по привычке жалятся в основные нервные центры; во-вторых, что при таком ужаливании они не погибают, а остаются парализованными в течение недель; и в-третьих, что удивительно определенное и тонкое инстинктивное поведение находится в прямой связи с единообразным результатом длительного паралича и последующего сохранения пищи в свежем виде. Но тщательные наблюдения и эксперименты доктора Пекхэма показывают, что у американских ос жертвы, хранящиеся в гнездах, столь же часто бывают мертвыми, как и живыми; что те, которые лишь парализованы, живут разное количество дней, некоторые дольше, некоторые меньше; что личинки ос процветают на мертвых жертвах, иногда высохших, иногда подвергающихся разложению, так же хорошо, как и на живой парализованной добыче; что нервные центры жалятся без предполагаемого единообразия; и что в одних случаях паралич, а в других смерть наступает, когда жертвы ужалены в части, далекие от каких-либо нервных центров. «Мы полагаем, — говорит он, — что основная цель ужаливания состоит в том, чтобы преодолеть сопротивление и предотвратить побег жертв, а попутно некоторые из них погибают, а другие парализуются».

Если, следовательно, как, вероятно, будет показано, эти выводы окажутся в целом верными для этой интересной группы насекомых, то тайна «точных анатомических, не говоря уже о физиологических знаниях, которые, по-видимому, демонстрируют» эти осы, окажется нашим собственным вымыслом. Она рассеивается в свете более полных и глубоких исследований.

Рис. 11. — Одиночная оса жалит гусеницу (по Пекхэму).

Однако из сказанного не следует полагать, что поведение в акте ужаливания является совершенно неопределенным. Напротив, каждый вид действует относительно определенным образом с некоторыми вариациями или модификациями метода. Philanthus punctatus, например, жалит пчел, которыми питается, под шею, и этот укол сразу становится смертельным. Доктор Пекхэм далее отмечает, что ему удавалось заставить ос жалить только тогда, когда они охотились; те, которые еще не начали запасать гнезда, не обращали на пчел никакого внимания. Это пример того внутреннего фактора, о котором упоминалось в предыдущем разделе. Маршаль наблюдал, что Cerceris ornata проводит концом брюшка по нижней поверхности груди пчелы и наносит укол в сочленение сегментов — то есть туда, куда может проникнуть жало. Это действие не подразумевает никаких физиологических знаний. В целом она начинает с шеи. Пауков обычно, но не всегда, жалят в брюшную поверхность. Приведем лишь еще один пример: доктор Пекхэм наблюдал в трех случаях процедуру Ammophila urnaria, которая охотится на гусениц и часто после ужаливания кусает шею в нескольких местах; этот процесс называется малаксацией. В трех наблюдаемых случаях поимки, когда все гусеницы были одного вида и одинакового размера, уколы наносились в брюшную поверхность около средней линии, между сегментами. В первом случае было нанесено семь уколов по краям (всего тринадцать сегментов), средние сегменты остались нетронутыми, и малаксация не применялась. Во втором случае снова было нанесено семь уколов, но в передние и средние сегменты, с последующей легкой малаксацией. В обоих этих случаях первые три укола были нанесены в определенном порядке: последовательно позади третьего, второго и первого сегментов. В случае с третьей гусеницей был нанесен только один укол, между третьим и четвертым сегментами — то есть в положение первого укола в других случаях, — и после этого единственного укола последовала длительная малаксация. Из пятнадцати исследованных запасенных гусениц некоторые прожили всего три дня, другие немного дольше, в то время как немногие проявляли признаки жизни по прошествии двух недель. Более чем в одном случае вторая из двух гусениц, запасенных в каждом гнезде, погибала и меняла цвет до того, как первая была полностью съедена. Личинка в таких обстоятельствах поедала ее с хорошим аппетитом, а затем плела кокон, как будто ничего неприятного не произошло.

Рис. 12. — Одиночная оса тащит гусеницу в свое гнездо (по Пекхэму).

Способ переноски добычи у этих ос инстинктивен и относительно единообразен. Ammophila urnaria хватает гусеницу около переднего конца своими мандибулами и несет или тащит ее под ногами, двигаясь вперед. Обычно, но не всегда, она делает это брюшной поверхностью вверх. Pompilus хватает своего паука где придется, но всегда тащит его по земле, двигаясь задом наперед. Oxybelus зажимает свою муху задними ногами; Bembex — второй парой. Каждая работает на свой манер, относительно единообразный для каждого вида.

Общий стиль гнезда, способ его строительства и метод закрытия всегда выполняются, говорит доктор Пекхэм, каждым видом схожим образом, не в деталях, но вполне одинаково в широком смысле. Вариация или модификация всегда присутствует, но тенденция к отклонению от гнезда определенного типа не является чрезмерной. Некоторые роют в земле изогнутые туннели, с одной или несколькими камерами или без них. Другие бурят гниющую древесину; третьи используют соломинки или делают туннели в стеблях ежевики; в то время как осы-строители строят ячейки, в которых хранят пищу и откладывают яйцо. Оно иногда откладывается на первую, иногда на последнюю, иногда на промежуточную жертву, но обычно в одном и том же месте и положении. Ammophila, например, откладывает его на бок шестого или седьмого сегмента — то есть примерно в среднем положении.

Некоторые виды сначала ловят добычу, а затем делают гнездо, в котором она будет погребена. Другие сначала подготавливают гнездо, а затем несут или тащат в него добычу — часто со значительных расстояний — совершенно не обращая внимания на то, что кажется нам более подходящим методом из двух в конкретных обстоятельствах. И способ, которым жертва затаскивается в гнездо, также является делом наследственности. Каждый способ характерен для соответствующего вида и был бы важной частью любого определения животного, основанного на его способах поведения. Например, Sphex помещает своего кузнечика прямо у входа в гнездо, в которое затем входит сама, прежде чем затащить добычу за усики. Когда оса была в норе, Фабр отодвинул жертву на небольшое расстояние; оса вышла, принесла кузнечика ко входу, как и раньше, и вошла во второй раз. Это повторялось около сорока раз, каждый раз с тем же результатом, пока терпение натуралиста не иссякло, и настойчивая оса не затащила добычу внутрь своим подобающим образом. Она должна поместить кузнечика близко к отверстию; затем она должна спуститься и осмотреть гнездо, а после этого должна затащить его вниз. Ничто меньшее, чем выполнение этих действий в определенном порядке, не удовлетворяет ее инстинктивный импульс.

В личном письме, из которого он любезно разрешил мне процитировать, доктор Пекхэм говорит: «Мы недавно провели несколько экспериментов с этой осой (Sphex ichneumonea). Сначала мы позволяем ей занести добычу без помех, чтобы увидеть, насколько она верна традициям своих предков, и наблюдать ее нормальные методы. На следующий день, когда она поместила своего кузнечика прямо у отверстия гнезда, и пока она была внизу, мы оттащили его на небольшое расстояние. Она вышла, и мы оба повторяли наши операции четыре раза — она сбегала в гнездо, всегда после того, как устанавливала кузнечика в нужное положение, а мы так же регулярно оттаскивали его. В пятый раз она изменила свой план, схватила его за голову и попятилась с ним в гнездо. На следующий день, при четвертой попытке, она оседлала его и вошла с ним в гнездо головой вперед; а на четвертый день, при восьмой попытке, она попятилась с ним внутрь, как во второй день». Эти интересные наблюдения показывают, что оса обладает достаточным интеллектом, чтобы изменить свою процедуру в соответствии с необычной ситуацией. «Последовательная необходимость», как ее называют, оказывает мощное влияние, но не является абсолютной.

Фабр отмечает случай подобной последовательной необходимости у пчелы-каменщицы Chalicodoma. Если во время того, как пчела запасает свое гнездо медом и пыльцой, структура будет разрушена, она иногда вскрывает завершенную ячейку и, сделав это, продолжает приносить больше запасов, хотя ячейка уже содержит достаточное количество пищи; и только когда она завершает излишнее запасание, она откладывает яйцо и запечатывает ячейку. Так же, когда ячейка удаляется на ранней стадии строительства и заменяется другой завершенной ячейкой, уже частично заполненной запасами, пчела, вместо того чтобы просто принять новую ячейку, продолжает строить, пока ячейка не превысит обычную высоту на одну треть; тогда, и только тогда, она переходит в должном порядке к следующему этапу инстинктивной процедуры — запасанию ячейки.

Из наших общих знаний о природе животных мы должны ожидать, что найдутся паразитические формы, готовые воспользоваться материалом, запасенным такими насекомыми, как одиночные осы и пчелы-каменщицы. Говорят, что Chalicodoma обеспечивает питание личинкам около шестнадцати незваных гостей. Паразитическая пчела (Stelis nasuta) вскрывает закрытую ячейку и, отложив свои яйца, снова запечатывает ее раствором. Поскольку ее яйца и личинки развиваются быстрее, чем у пчелы-каменщицы, они первыми обслуживаются запасом провизии, в то время как законный владелец лишается своего наследства. В результате любопытного акта, который кажется нам чем-то вроде возмездия, эти паразитические личинки иногда становятся добычей другого паразита, также перепончатокрылого насекомого по имени Monodontomerus, личинки которого питаются потомством обеих пчел. Другой род того же семейства, Leucopsis (рис. 13, F), также преуспевает в протыкании своим яйцекладом, в подходящем месте, стенок ячейки Chalicodoma и подвешивает свое любопытное крючковатое яйцо (рис. 13, G) на нежный кокон, внутри которого лежит куколка. Фабр находил в некоторых случаях до пяти таких паразитических яиц на одном коконе. Но он никогда не находил более одной личинки в любой исследованной им ячейке. Ниже приводится краткое изложение его выводов и умозаключений. Из паразитического яйца вылупляется крошечная изогнутая личинка с относительно большой головой и мандибулами, снабженная рядом щетинок, которые помогают ей в передвижении (рис. 13, H). Однако она не сразу нападает на личинку пчелы, а совершает ряд экскурсий, цель которых — добраться до любых других паразитических яиц и уничтожить их. Это не наблюдалось непосредственно, но яйца оказывались уничтоженными, и при данных условиях, по-видимому, не было другого способа уничтожения. Личинка, сделав это, меняет кожу и принимает новую форму, лишенную щетинок, с очень маленькой головой и крошечными мандибулами (рис. 13, I). В этой новой форме она нападает на личинку Chalicodoma, делая очень маленький надрез, через который соки хозяина передаются гостю без дальнейшего повреждения личинки. Интересно отметить, что если факты описаны точно и выводы верны, то с двумя типами инстинктивного поведения связаны два различных типа структуры. Существо не может иметь сознательного контроля над своим структурным развитием, и нет оснований предполагать, что оно имеет какой-либо контроль над своим инстинктивным поведением.

Рис. 13. — Личинки насекомых. A, B — Sitaris; C, D, E — Argyromœba; G, H, I — Leucopsis; F — имаго Leucopsis (по Фабру).

Специализация структуры и инстинктивного поведения в соответствии с определенной последовательностью жизненных условий еще более примечательна у другого из многих паразитов, которых Chalicodoma невольно трудится кормить. На этот раз это муха (Argyromœba), которая откладывает крошечное яйцо снаружи ячейки. Из этого яйца вылупляется тонкий нитевидный червь длиной едва ли в одну двадцатую дюйма (рис. 13, C). У него есть три пары длинноватых щетинок около переднего конца и одна еще более длинная пара на заднем конце. Они помогают ему ползать по стенке ячейки. Его маленькая голова вооружена короткими жесткими щетинками. Много дней он бродит по поверхности ячейки, вставляя свою щетинистую голову в каждую крошечную щель и трещину. В течение всего этого долгого периода он не получает ни крошки, ни глотка. Вероятно, многие из них никогда не преуспевают в нахождении щели, через которую они могли бы проникнуть внутрь, но те, которым удается пробраться, претерпевают изменения, теряют свои щетинки и развивают крошечный сосательный рот, через который содержимое личинки поглощается в их раздувающиеся тела (рис. 13, D). Когда они полностью вырастают, они совершенно беспомощны и неспособны выбраться из ячейки, в которой теперь заключены. Месяцами они лежат в покое, но следующей весной переходят в состояние куколки, сильно отличающееся от состояния большинства мух. Относительно большая голова вооружена сильными шипами; средняя область несет щетинки, направленные назад; задний конец имеет короткие шипы (рис. 13, E). Прикрепляясь последними к внутренней части ячейки, она наносит своей бронированной головой повторяющиеся удары по стенам своей тюрьмы, пока наконец не будет сделан пролом, достаточно расширенный, чтобы образовать подходящий выход. Затем шкурка куколки лопается, и имаго насекомого выходит и улетает. На каждой стадии жизни существует теснейшая связь между структурой и поведением, и каждая одинаково приспособлена к биологической цели, о которой существо никогда не имело возможности получить какой-либо опыт.

Чрезвычайно многообразны способы, которыми насекомые таким образом заботятся о будущем потомства, которое они никогда не увидят. Antherophagus живет в цветах и, как полагают, хватает своими мандибулами шмелей, которые затем невольно несут паразитического жука в гнезда, где только и были найдены личинки. Личинки нашего обыкновенного майского жука (Meloë) паразитируют на пчеле Anthophora. Он откладывает свои десять тысяч яиц без видимой разборчивости; но активная молодая личинка инстинктивно хватает и прикрепляется к любому волосатому объекту. Тысячи должны сбиться с пути. Их находили на волосатых жуках, мухах и пчелах не того рода. Некоторые, однако, таким образом прикрепляются к одному подходящему виду и переносятся Anthophora в ее гнездо, где они немедленно съедают яйцо, которое она откладывает. Нетрудно представить себе, как этот не полностью развитый инстинкт мог бы быть далее усовершенствован естественным отбором через выживание тех самок, которые откладывали свои яйца в местах обитания пчелы-хозяина. И такой прогресс в инстинктивном поведении виден у другого и более редкого жука — Sitaris. Ее яйца откладываются в августе около входа в гнездо Anthophora. В сентябре они вылупляются, образуя личинок, которые зимуют группами до следующей весны. Затем они становятся активными (рис. 13, A) и прикрепляются к волосатым объектам. Находясь рядом с гнездом Anthophora, возрастает шанс их прикрепления к этой пчеле. Шанс все еще далек от хорошего, ибо если бы это было так, мы не обнаружили бы, что Sitaris откладывает целых две тысячи яиц. Тем не менее, на этих основаниях мы можем предположить, что ее шанс на выживание примерно в пять раз лучше, чем у Meloë, которая откладывает десять тысяч яиц. Личинка, как говорят, обычно прикрепляется к самцу пчелы, который вылупляется раньше своей подруги, и переходит на самку в брачный период; но в любом случае она в конечном итоге соскальзывает на яйцо, которое та откладывает. Оно составляет пищу личинки в течение остальной части этой стадии ее существования. Затем она линяет и принимает новую форму, способную питаться медом (рис. 13, B); и после дальнейших изменений становится куколкой, а затем принимает состояние имаго.

В этих случаях преимущество полностью на стороне паразита. Но есть случаи тесной связи между насекомыми и цветковыми растениями, где инстинктивное поведение дает взаимную выгоду. Юкка — это род американских лилейных растений с крупными бледными ароматными цветами; и они зависят для оплодотворения от инстинктивного поведения маленькой соломенно-желтой моли из рода Pronuba. Как раз когда растение юкки цветет летом, мотыльки выходят из своих коконов. Они спариваются; и самка затем летит к цветку, собирает комочек пыльцы с пыльников, переходит к другому цветку, протыкает пестик своим острым яйцекладом, откладывает яйца среди семяпочек и, наконец, метнувшись к рыльцу, запихивает комочек пыльцы в его воронкообразную конечность (рис. 14). Если цветок не оплодотворен таким образом, семяпочки не развиваются; и если семяпочки не развиваются, личинки, вылупившиеся из яиц моли, умирают от голода. Семяпочек достаточно, чтобы обеспечить пищей личинок и оставить остаток для продолжения рода юкки.

Рис. 14. — Цветок юкки и мотылек.

Привлекается ли самка мотылька к цветку зрением или обонянием, мы не знаем. И находит ли самец самку в случае мотылька юкки с помощью запаха, мы не в состоянии утверждать с уверенностью. Однако было показано, что у некоторых мотыльков [33] какой-то запах, испускаемый самкой, является привлекающим стимулом, воздействующим на органы чувств, расположенные на усиках самца. К самкам, заключенным в непрозрачный сосуд, над горлышком которого была завязана марля, самцы слетались в большом количестве; но когда был перевернут прозрачный стеклянный сосуд и вокруг горлышка был набит песок, чтобы предотвратить выход воздуха изнутри, самцы не прилетали, хотя заключенные самки были хорошо видны. Если усики самцов были удалены или покрыты шеллаком, мотыльки не замечали самок, даже находясь вблизи них. Каким образом неповрежденный самец узнает о направлении, откуда исходит запах, мы не знаем — возможно, путем дифференциальной стимуляции в усиках, при этом мотылек инстинктивно поворачивается в сторону большей стимуляции. Таким образом, будет видно, что в случае поведения мотылька юкки — поведения, которое существенно для биологической цели размножения, — существует много деталей, о которых мы не осведомлены. Но для нашей текущей цели важно заметить, что процедура самки не может быть результатом имитации; не может она быть и результатом индивидуально приобретенного опыта; ибо метод процедуры не изучается постепенно, а выполняется без видимых колебаний в первый и единственный раз, когда представляется подходящий случай. Мало того, что мотылек не обращает внимания на своих личинок, они расположены так, что она ни в коем случае не могла бы путем наблюдения установить, что только если семяпочки оплодотворены, ее потомство процветает. Она никак не может знать, какой эффект оказывает запихивание пыльцы на рыльце, или вообще оказывает ли оно какой-либо эффект. И все же поколение за поколением эти мотыльки собирают пыльцу с пыльников и несут ее на рыльце. Слова Спенса «без знания конечной цели» вполне оправданы в этом случае, как и в других случаях типично инстинктивного поведения.

III. — Инстинктивное поведение молодых птиц

Поскольку птиц многих видов легко выводить в инкубаторе и выращивать в условиях, которые не только предоставляют возможности для наблюдения, но и исключают родительское влияние, их изучение имеет особые преимущества. Можно с некоторым приближением к точности отличить инстинктивные факторы от приобретенных в их поведении. [34]

Рис. 15. — Плывущий новорожденный цыпленок.

Беспомощные птенцы таких птиц, как голуби, сойки и дрозды, вылупляются в беспомощном состоянии и требуют постоянного и усердного удовлетворения своих элементарных органических потребностей. Большинство их инстинктов относятся к отсроченному типу. Но фазаны, ржанки, камышницы, домашние цыплята и утята, наряду со многими другими, активны вскоре после рождения и проявляют способности к сложной координации при малой практике или полном отсутствии практики необходимых движений конечностей. Они ходят и балансируют телом так скоро и так хорошо, что показывают нам, что этот способ действий является врожденным и не должен постепенно приобретаться под руководством опыта. Молодые водоплавающие птицы плавают аккуратными и упорядоченными гребками в самый первый раз, когда их осторожно помещают в воду. Даже маленькие цыплята в возрасте одного-двух дней могут хорошо плавать. Доктор Торндайк, который обращает внимание на этот факт [35], по-видимому, принимает точку зрения, предложенную доктором Бэшфордом Дином, что эти движения — не плавание, а только бег. Я внимательно наблюдал за действием через стеклянные стенки резервуара и сравнивал его с действием молодой камышницы. В обоих случаях оно совершенно схоже по типу, и этот тип, по-видимому, отличается от типа бега, хотя, возможно, трудно различить их. В любом случае, действие «рука за рукой» хорошо скоординировано и сильно отличается от простого возбужденного барахтанья. Цыплята в возрасте двадцати шести часов, взятые прямо из ящика инкубатора, до того как они приняли пищу, направились прямо к стенке резервуара и попытались выбраться. Они постепенно погружались глубже из-за намокания пуха, но могли держаться на плаву от двух до трех минут. Я проводил наблюдения за цыплятами разного возраста от двадцати четырех часов до месяца и во всех случаях обнаружил схожие результаты; но у более старших птиц хлопанье крыльями и более энергичные действия заставляют их быстрее пропитываться водой. Наблюдается некоторое видимое беспокойство с криками; но меньше, чем можно было бы ожидать при данных обстоятельствах. Для целей вышеприведенной иллюстрации у мистера Чарльза Уимпера был перед глазами мой набросок движений ног и мгновенные фотографии плывущих цыплят, за которые я обязан своему коллеге мистеру Джорджу Бребнеру. Я не наблюдал поведения взрослой курицы, когда ее помещают в воду. Доктор Торндайк говорит: «нет энергичного инстинкта грести к берегу», она «будет некоторое время бесцельно плавать и лишь очень медленно доберется до берега». Но миссис Фостер Вуд сообщает мне, что видела, как курица прыгнула в пруд вслед за своим выводком утят и переплыла на другую сторону, расстояние в двадцать футов.

Ныряние у водоплавающих птиц также является инстинктивным способом поведения; и это, очевидно, более сложная процедура, чем плавание, более далекая от рефлекторного действия. И тщательные наблюдения поставили вне сомнения тот факт, что полет также инстинктивен. Ласточка, например, взятая из гнезда в условиях, которые делали практически достоверным, что она никогда еще не поднималась на крыло, демонстрировала направленный полет и пыталась сесть на подходящий выступ. Конечно, полет обычно является отсроченным инстинктом и не выполняется до тех пор, пока крылья не достигнут подходящего состояния развития. Инстинктивный ответ, который, возможно, можно рассматривать как одну из его начальных стадий, наблюдается у совсем молодых цыплят. Если их поместить в корзину и быстро опустить в ней на фут или два, цыпленок вытянет свои кожистые и едва оперившиеся крылья. Но хотя, исходя из обычных условий развития, полет у птиц является отсроченным инстинктом, в исключительных случаях он может быть врожденным. Большеноги (Megapodes) австралийского региона вылупляются из крупных яиц в теплой земле или песке и не опекаются родителями. Эти птицы настолько хорошо оперяются, что могут летать в день, когда вылупляются из яйца. Доктор Вустер, копая в одном из их холмов, предпринял безуспешную попытку схватить только что вылупившегося птенца; но он пролетел несколько род в густой кустарник, и это несмотря на тот факт, что он, вероятно, никогда раньше не видел дневного света.

Рис. 16. — Птенец большенога, показывающий хорошо развитые крылья. (Из книги доктора Р. Боудлера Шарпа «Чудеса мира птиц».)

Не следует полагать, что, приводя полет в качестве примера инстинктивного поведения у птиц, мы утверждаем, что это только так и ничего более на протяжении всей жизни. Вывод, который следует сделать из фактов наблюдения, скорее состоит в том, что инстинкт обеспечивает общий план поведения, который интеллектуальное приобретение, усиливая здесь и сдерживая там, совершенствует и направляет к более тонким результатам. Мало кто стал бы утверждать, что непревзойденное мастерство, проявляющееся в полностью развитом полете в его лучшем виде, — стремительное пикирование сокола, зависание пустельги, кружение стрижей в летнем воздухе, быстрый бросок и внезапная остановка колибри, легкий взмах чайки, нисходящее скольжение аиста — что все это во всем их изысканном совершенстве инстинктивно. Грубый, но достаточный контур действий наследственен; но многообразные грации и тонкости совершенного полета обязаны интеллектуальному мастерству, порожденному практикой и опытом.

Существует много маленьких идиосинкразий и особых черт полета, которые, вероятно, инстинктивны — такие, которые позволяют орнитологу или спортсмену распознать летящую птицу на расстоянии. И то же самое верно для других способов поведения. Наблюдатель за молодыми птицами не может не заметить и не быть впечатленным многими из них. То, как маленькая камышница использует свои крылья, карабкаясь по любой грубой поверхности, очень характерно; так же, как и манера, в которой цыпленок цесарки бежит назад, а затем в сторону под прямым углом, когда кто-то пытается его поймать. Если внезапно испугать, камышницы и цыплята разбегаются и прячутся; ржанки падают и приседают, прижимая подбородки к земле; фазаны стоят неподвижно и молча. Знание повадок птиц позволяет с достаточной точностью предсказать, как каждый вид будет вести себя в данных обстоятельствах. То, что действия всегда точно одинаковы, нельзя сказать с уверенностью; но то, что поведение настолько относительно определенно, что легко узнаваемо, можно утверждать уверенно. То, что камышница будет дергать хвостом, что цыпленок будет купаться в песке, что фазаны и куропатки будут скрести землю, что сойка будет совершать определенные действия в ванне, что чистка пуха будет выполняться особыми способами — камышницы, например, выжимают воду своеобразным образом, — и что все эти и многие другие способы поведения будут представлены относительно определенными способами: все это, заимствуя фразу доктора Пекхэма, настолько характерно для нескольких групп птиц, что они были бы важной частью любого определения, основанного на поведении. И не может быть сомнений, что они инстинктивны. Они могут, конечно, казаться тривиальными и обыденными, едва ли заслуживающими особого внимания, но они служат для того, чтобы показать, в скольких деталях органическая наследственность закладывает фундамент для будущего поведения и предоставляет группы данных для использования эффективным сознанием.

Чтобы показать инстинктивную природу такого поведения, будет достаточно следующих примеров. Один из выводка птенцов камышницы проявил однажды, и только однажды, в возрасте одной недели, зачаточную тенденцию купаться в неглубокой жестяной емкости с водой, которая была помещена в их вольер, но вскоре прекратил; и действие не повторялось, хотя он и другие с удовольствием стояли в воде. Пять недель спустя один из выводка был отнесен к ручью. Он спокойно прошел через сравнительно спокойную воду у края; но когда он достиг части ручья, где вода текла быстро и разбивалась о гальку, он остановился, нырнул и принял тщательную ванну, окуная голову глубоко под воду, стряхивая воду на спину, взъерошивая перья и ведя себя самым характерным образом. Каждый день после этого он делал то же самое, с энергией, которая возрастала до третьего утра, а затем оставалась постоянной. Та же птица несколько недель спустя плавала в узкой части ручья с крутыми берегами по обе стороны, когда ее испугал жесткошерстный щенок. Она нырнула вниз, впервые в жизни; и через несколько секунд ее голова показалась, едва выглядывая над водой под берегом.

Через десять дней после получения двух птенцов сойки я поместил в их клетку неглубокую жестяную емкость с водой. Они не обратили на нее внимания, никогда раньше не видя воды; ибо их кормили в основном размоченной пищей. Вскоре один из них запрыгнул в нее, привлеченный ли водой или случайно, сказать трудно, присел в ней, согнув ноги, и сразу начал взъерошивать перья, как это делают такие птицы, когда купаются, хотя его грудь едва касалась воды. Другой схватил емкость клювом, а затем клюнул воду, таким образом намочив клюв. Он тоже взъерошил перья похожим образом, хотя находился снаружи емкости и вовсе не в воде. Чуть позже первый снова вошел в емкость и окунул грудь глубоко в воду; за этим последовало много хлопанья и брызг. Птица приняла хорошую ванну, как и другая вскоре после этого, а затем провела полчаса в тщательной чистке, с частым хлопаньем крыльев, при этом перья хохолка постоянно поднимались и опускались, выражая эмоциональное состояние.

Теперь, в этих случаях было бы невозможно сказать, выполнялось ли поведение манерой, характерной для вида, до опыта и независимо от имитации, на основе просто случайных наблюдений. Но в этих случаях была известна вся история жизни соответствующих особей; и можно с уверенностью утверждать, что поведение было наследственным, а не приобретенным каким-либо постепенным процессом обучения. Более того, в каждом случае, по-видимому, были такие доказательства, какие может дать наблюдение, что внутренние эмоциональные факторы взаимодействовали с прямыми внешними стимулами в определении природы поведения. Способствуют ли такие действия благополучию особи настолько, чтобы быть решающим преимуществом, сказать трудно. Некоторые стали бы утверждать, что купание практикуется птицами просто ради удовольствия, которое оно, по-видимому, доставляет; другие настаивали бы, что это средство избавления от докучливых и предположительно вредных паразитов, к атакам которых птицы особенно подвержены.

Рис. 17. — Молодая кукушка выбрасывает птенца лугового конька. (Из наброска миссис Хью Блэкберн в «Птицах из Мойдарта».)

Одним из самых замечательных инстинктов молодых птиц является инстинкт кукушки, которая выбрасывает яйца и птенцов из дома своего приемного родителя. Миссис Хью Блэкберн нашла гнездо, которое содержало два яйца лугового конька, помимо яйца кукушки. При более позднем посещении «коньки оказались вылупившимися, но не кукушка. При следующем посещении, которое было через интервал в сорок восемь часов, мы нашли молодую кукушку одну в гнезде, а обоих молодых коньков лежащими на берегу, примерно в десяти дюймах от края гнезда, но вполне живыми после того, как их согрели в руке. Их вернули в гнездо рядом с кукушкой, которая барахталась, пока не подсунула спину под одного из них, после чего она попятилась прямо вверх по открытой стороне гнезда и сбросила конька со своей спины на край. Затем она встала совершенно прямо на ноги, которые были широко расставлены, с когтями, крепко зафиксированными на полпути вниз по внутренней стороне гнезда, среди переплетающихся волокон, из которых было соткано гнездо, и, разведя крылья в стороны и назад, она локтями вытолкнула конька прямо за край, настолько далеко, что его барахтанье унесло его вниз по берегу, а не обратно в гнездо. Поскольку становилось поздно, а кукушка не сразу принялась за работу над другим птенцом, я вернула выброшенного и пошла домой. Вернувшись на следующий день, обоих птенцов нашли мертвыми и холодными, вне гнезда». [36] Здесь у нас есть определенный отчет очевидца, который сделал набросок молодой кукушки, которая была голой, слепой и едва могла держать голову. И ее отчет, сам по себе подтверждающий отчет, данный Дженнером в 1778 году, подтверждается отчетом доктора Джона Хэнкока [37], который был свидетелем выбрасывания птенца лесной завирушки, который «был переброшен через край гнезда в точности так, как проиллюстрировано миссис Блэкберн». Процедура, несомненно, инстинктивна.

Звуки, издаваемые молодыми птицами, достаточно определенны, чтобы быть легко узнаваемыми, и поддаются классификации. У домашних цыплят можно различить по крайней мере шесть нот. Во-первых, нежная «пищащая» нота, выражающая удовлетворение. Дальнейшая низкая нота, двойной звук, по-видимому, указывает на крайнее удовлетворение и удовольствие. Очень характерна и отчетлива нота опасности — звук, который трудно описать, но легко узнать. Если шмель, черный жук, большой червь, кусок сахара — что-либо странное и крупноватое — брошено цыплятам, эта нота опасности слышится сразу; и она служит для того, чтобы привести других в состояние настороженности, хотя это, возможно, результат опыта. Затем есть чирикающий звук, выражающий, по-видимому, состояние легкого недовольства текущим положением дел. Он обычно прекращается, когда бросаешь немного зерна или даже стоишь рядом с ними. Крайнее недовольство отмечается более резким, пронзительным писком, когда кто-то хватает их против их желания. Наконец, есть пронзительный крик большего бедствия, когда, например, их плавательные способности подвергаются критическому испытанию. У фазанов нежная «пищащая» нота удовлетворения, более пронзительный крик бедствия и нота опасности, родословно похожая, но видово отличная от ноты цыпленка, рано дифференцируются. Жалобная нота куропатки издается шесть или семь раз в быстрой последовательности, за которой следует пауза. Нота ржанки высокая и очень похожа на знакомый крик взрослой птицы, которому она обязана своим популярным названием «пивит». Так же и цесарка в пуху издает с первых же нот звуки, весьма характерные для своего вида, в то время как ее нота опасности не отличается от ноты цыпленка или фазана. Писк утят сравнительно монотонный, и, по-видимому, нет определенной ноты опасности. У птенцов камышницы, даже в первый день, хорошо выражены две ноты — призывная нота, более низкая по высоте, чем у цыпленка, и довольно резкая и хриплая, и «твит, твит» удовольствия, что-то вроде довольной ноты канарейки. Позже дифференцируются пять или шесть нот, самая характерная из которых — резкое «крек, крек», когда маленькая птица по какой-либо причине возбуждена. Она издается в приседающей позе, с головой, откинутой назад, и крыльями, удерживаемыми наружу и вперед, машущими туда-сюда очень характерным образом. То, что это имеет суггестивную ценность для других птенцов камышницы, показано ее отчетливо инфекционным эффектом; если одна птица имеет причину издать ноту и принять позу, другие следуют ее примеру. Будучи явно инстинктивными по способу возникновения, в то время как они, по-видимому, хорошо показывают сотрудничество внутреннего эмоционального фактора, их биологическая ценность, по-видимому, заключается в их суггестивном эффекте на других членов выводка. Они образуют элементарную, но достаточную социальную связь.

Если эти ноты дают доказательства зачаточного социального фактора, то инстинкт клевания является отчетливо индивидуалистическим. Цыплята клюют с значительной, но не полной точностью прицеливания практически по всему, что подходящего размера на подходящем расстоянии; но именно через опыт они узнают, что выбрать для еды, а что отвергнуть или оставить нетронутым. Движущиеся объекты, однако, клюются более охотно, чем те, которые неподвижны; и инстинктивный ответ, по-видимому, стимулируется, если постучать по земле рядом с объектом или переместить его карандашом, имитируя действие курицы. И это еще более выражено у фазанов и куропаток. Ржанки хватают маленьких червей с жадностью, которая выглядит как унаследованный ответ на вид естественной пищи. Фазаны и куропатки также, по-видимому, особенно подвержены влиянию червей, и когда один из них хватает червя в первый раз, он трясет его и бросает о землю. Цыплята в возрасте недели или десяти дней также хватают крупноватую муху или пчелу с рывком и терзают ее на земле, отбрасывая в сторону, прежде чем снова приблизиться. И такие птицы, по-видимому, проявляют инстинктивную тенденцию убегать с такими сокровищами, как гусеницы или маленькие черви. Камышниц поначалу нельзя заставить брать пищу с земли. Ее приходится держать над ними, после чего они приседают, с головой и шеей, отведенными назад, открывая клювы больше, как беспомощные птенцы гнездовых птиц; но они также бьют вверх по объекту — эти способы поведения, несомненно, коррелируют с тем, как мать-камышница обычно кормит своих птенцов из клюва в первые дни жизни. Беспомощные птенцы, такие как молодые сойки, просто открывают рты, широко разевая их, чтобы их покормили. И многие будут отвечать таким образом на такую ноту, как низкий свист, что легко можно увидеть у ласточек. Но в более позднем возрасте такие птицы проявляют инстинктивные способы реакции более сложного типа. Сойке, например, предложили майского жука, она сразу схватила его клювом и попыталась поставить на него ногу. Затем она спрыгнула на пол своей клетки, уронила жука, схватила его снова, когда он пополз прочь, и после двух или трех попыток проглотила его, подбрасывая с кончика клюва в горло. Это был первый раз, когда она взяла пищу с земли или проглотила ее таким образом.

В целом, по-видимому, существует много унаследованной определенности координации и некоторая тенденция отвечать определенным образом на специфические стимулы. То, что в этом отношении нет больше дифференциации, чем показывают наблюдения, вероятно, связано с тем фактом, что родительские птицы предоставляют в естественных условиях много руководства в выборе пищи. Поскольку одиночная оса безошибочно хватает свою подходящую пищу, поскольку она инстинктивно отвечает на специфические стимулы, не было бы причин, почему птицы не должны проявлять схожую инстинктивную дифференциацию. Но нужно помнить, что в случае осы нет родительского руководства; насекомое более полно зависит от инстинкта, чем птица, чьим нуждам курица усердно служит.

На первый взгляд удивительно, что такие птицы, как цыплята и фазаны, не клюют инстинктивно неподвижную воду. Когда неглубокий сосуд с водой был помещен среди маленьких цыплят, несколько из них неоднократно пробегали через воду, но не обращали на нее внимания. Затем, примерно через час, один из них, стоя в сосуде, клюнул свои пальцы и сразу поднял голову и свободно пил с характерным действием. Другой впоследствии клюнул пузырек у края, а затем он тоже пил. На самом деле, лучший способ заставить их пить — это разбросать немного зерен пищи в емкости; они клюют зерна, которые бросаются им в глаза, и попутно находят воду, и прикосновение воды в клюве сразу ведет к характерному ответу и врожденно определенному поведению. То, что вид неподвижной поверхности сам по себе не достаточен, чтобы вызвать это поведение, вероятно, снова связано с тем фактом, что в природе курица направляет их и клюет воду, когда они следуют ее примеру.

Один факт, который необходимо постоянно иметь в виду, заключается в том, что унаследованным является инстинктивная координация, часто связанная с определенным стимулом, а не инстинктивное знание. Цыпленок клюет зерно, когда оно на подходящем расстоянии, не потому, что инстинкт обеспечивает его знанием, что это нечто, что нужно схватить и проверить, а потому, что он не может не делать этого. Он так организован, что этот стимул производит этот результат через органическую координацию, которая независима от сознательного знания или опыта. Насколько определенна унаследованная координация, показывают многие наблюдения. Молодой фазан, всего несколько часов от роду, был взят из ящика инкубатора и плотно удерживался, пока кусочек яичного желтка двигался перед его глазами с помощью тонкого пинцета. Он не клевал его, но следовал движениями головы за каждым движением объекта в узком кругу. Простым, как кажется это действие, оно представляет собой яркий пример скоординированных движений, точно связанных с движениями в поле зрения, все это выполнено без какой-либо возможности обучения или практики и менее чем через полчаса после того, как птица была взята из ящика инкубатора и впервые увидела дневной свет. Психологи иногда ломают голову над вопросом, как и какими шагами поле зрения и поле движения приводятся в связь друг с другом; но в таком случае, как этот, проблема перестает быть преимущественно психологической. Связь чисто органическая; сознательные данные сгруппированы с самого начала. У молодых соек поначалу не было такой координации; и когда они начали через несколько дней (около двенадцати или четырнадцати) следовать за объектом головой и глазом, движения поначалу были дергаными. Но неделю спустя, когда я провел пищу по кругу диаметром в фут перед их клеткой, она следовала плавно и равномерно. Здесь потребовалось определенное количество обучения и практики, отсутствовавшее в случае с фазаном. И трудно сказать, какая доля конечного результата была приобретенной, какая доля наследственной; но, вероятно, поведение в основном инстинктивно, хотя несколько отсрочено.

Можно привести еще один пример, возможно, даже более тривиальный в глазах некоторых людей. Утенок нескольких часов от роду будет чесать бок своей головы. Правда, он может опрокинуться в процессе из-за недостаточных способностей к балансу, ибо одновременное выполнение балансирования на одной ноге и хорошего чесания другой — дело нелегкое. Но пусть ни наше знакомство с таким поведением, ни какая-либо наблюдаемая и смехотворная неудача со стороны утенка не ослепляют нас перед фактом, что это врожденная активность, и притом немалой сложности, указывающая на определенную органическую связь. Местное раздражение запускает движения задней конечности той стороны, через которые как раз это конкретное место чешется в отсутствие какой-либо предыдущей практики, какого-либо обучения локализации места. Не может быть сомнений, что такие унаследованные координации, будь то совершенные с самого начала или с отсроченным совершенством и некоторой помощью от приобретения, предоставляют готовые данные сознанию, которые являются в высшей степени полезными в руководстве последующим поведением. Двухдневный цыпленок с помощью этой инстинктивной координации хорошо выполняет ряд действий, которые, если бы ей пришлось сознательно изучать их все, вероятно, были бы еще наполовину освоены, когда она была бы кожистой старой курицей.

Все наше рассмотрение инстинктивного поведения было основано на предположении, уже в некоторой степени оправданном, что опыт не наследуется. Если он наследственен, как получается, что цыплята не проявляют узнавания неподвижной воды, которая должна была быть знакома опыту поколения за поколением птиц? Как получается, что они даже не кажутся узнающими своего естественного родителя и защитника, курицу? Два цыпленка десяти дней от роду были отнесены во двор, откуда были получены яйца, из которых они вылупились, и были помещены примерно в двух ярдах от курицы, которая кудахтала над своим выводком. Они не были в испуганном состоянии, ибо стояли на моей руке и ели зерно с нее, скребя ладонь. Но на кудахтанье курицы они не обращали никакого внимания вообще. Те же результаты были получены с другими цыплятами тринадцати дней от роду. Было ли это связано, как предполагал Сполдинг, с потерей инстинктивного ответа, который, возможно, присутствовал в более раннем возрасте? По-видимому, нет. Ибо цыпленок был отнесен в возрасте двух с половиной дней к своей собственной матери, у которой было три цыпленка. Они следовали за ней повсюду и сразу бежали к ней, когда она кудахтала и клевала землю. Маленький незнакомец, однако, не обращал внимания, и не проявлял никакой тенденции ни идти к курице, ни следовать за тремя цыплятами, будучи намеренно выращенным в одиночестве. Когда курица взяла свой маленький выводок под крыло, незнакомец был помещен близко к ней. Она кудахтала и казалась обеспокоенной, чтобы привлечь и приветствовать маленького товарища, схватив овсяную шелуху и бросив ее перед ним; но он оставался равнодушным, уходя прочь и стоя на солнечном свету. Примерно через сорок минут он казался более склонным пойти с другими цыплятами, но все еще игнорировал существование курицы. Естественная инстинктивная тенденция, по-видимому, с самого начала состоит в том, чтобы прижиматься под что угодно; и вот курица, предоставленная природой для этой цели. Через опыт цыплята привыкают к ее суетливым повадкам, как они привыкают к повадкам такого приемного родителя, как автор этих страниц. Тем не менее, хотя, по-видимому, нет инстинктивного знания курицы как их естественного защитника, и хотя я не видел никакого наблюдаемого ответа на кудахтающий звук, это не должно приниматься как обязательно подразумевающее, что нет инстинктивного ответа на какие-либо из ее способов поведения. Есть такой ответ на ее клевание земли; вероятно, есть такой ответ на ее ноту опасности; и может быть много других таких инстинктивных способов поведения, связанных с ее действиями. Насколько далеко они простираются, может быть установлено только терпеливым наблюдением; и такое ответное поведение не должно подразумевать никакого инстинктивного знания, порожденного унаследованным опытом.

Теперь мы можем обобщить некоторые общие выводы, которые можно сделать на основе наблюдений за инстинктивным поведением у молодых птиц.

То, что передается по наследству, по сути является двигательной реакцией или последовательностью таких реакций. Таким образом, описание инстинкта как сложного рефлекторного действия, данное г-ном Гербертом Спенсером, является оправданным.

Они часто демонстрируют весьма точные и хорошо скоординированные наследственные координации.

Они вызываются стимулами, общий тип которых довольно определен, и в некоторых случаях могут представлять собой реакцию на конкретные объекты.

Они также, как правило, проявляются в условиях, которые заставляют нас предполагать наличие внутреннего фактора, эмоционального или иного.

По-видимому, нет никаких доказательств существования унаследованных знаний или опыта.

IV. Сознательный аспект инстинктивного поведения

В нашем определении инстинктивного поведения была опущена любая прямая отсылка к наличию состояний сознания. Однако некоторыми авторами тот факт, что оно сопровождается сознанием, рассматривается как отличительная черта инстинкта. Романс предварял свое определение словами: «Инстинкт — это рефлекторное действие, в которое привнесен элемент сознания». И он подчеркивал сознательный аспект, когда говорил: «Термин охватывает все те способности разума, которые связаны с сознательным и адаптивным действием, предшествующим индивидуальному опыту». Профессор Вундт также придает некоторое значение сознательному сопровождению инстинктивной деятельности, которая, по его словам, «отличается от собственно рефлексов тем, что они сопровождаются эмоциями в уме и что их выполнение регулируется этими эмоциями». Определения других авторов выражают или подразумевают наличие сознания в различных формах и степенях, кульминацией чего является гипотеза об унаследованных знаниях. Дуглас Сполдинг, например, сказал, что «животные могут забыть инстинктивные знания, которым они никогда не учились!»

Теперь, исключение из нашего определения прямой отсылки к сознательному аспекту не должно пониматься как подразумевающее, что инстинктивное поведение является лишь вопросом бессознательного автоматизма; или даже что бесполезно обсуждать, сколько сознания может присутствовать, какого оно рода и как распределено. Все, что это подразумевает, — это то, что количество, природа и распределение сознания не могут быть легко включены в определение, целью которого является помочь нам отличить определенные наблюдаемые типы поведения от других. Одним словом, данное определение является биологическим и объективным, и его следует принимать или отвергать без ущерба для таких психологических соображений, к которым мы теперь должны кратко перейти.

Первое, что мы должны решить, — это что именно мы должны включить, с психологической точки зрения, в понятие инстинкта. Ибо мы можем придерживаться либо более широкого, либо более узкого взгляда на этот вопрос; и то, какой из них мы примем, будет иметь большое значение для наших выводов. Давайте сначала разберемся с более узким. Мы сказали выше, что наследственным в инстинктивном поведении является координация. Теперь, такая координация движений в законченный и соответствующий акт обусловлена точно градуированным распределением эфферентных нервных импульсов к соответствующим мышцам, так что эти мышцы могут быть вызваны к сокращению в должном порядке и каждое в нужной степени. Но эфферентные нервные импульсы как таковые и способ их распределения нервными центрами, по всей вероятности, бессознательны, в то время как сокращение мышц — чисто органическое дело. Если, следовательно, мы сузим наше представление об инстинкте так, чтобы включить только координированный акт сам по себе, исключая всякую отсылку как к стимулам, которые являются его предшественниками, так и к эффектам в сознании, которые может произвести его выполнение; и если данные для сознания во всех случаях поставляются через афферентные каналы; тогда, по-видимому, нет иного выхода, кроме заключения, что инстинктивное поведение как таковое может быть, и, вероятно, является, полностью вне индивидуального сознания. Следует отметить, однако, что с этой точки зрения только инстинктивная координация сама по себе может справедливо рассматриваться как независимая от потока опыта.

Теперь, во-первых, удобно расширить наше представление настолько, чтобы включить в понятие инстинктивного поведения, в его сознательном аспекте, не только координированный акт, но и данные, которые его выполнение предоставляет сознанию. Может даже показаться, что мы здесь пытаемся провести различие там, где нет реальной разницы. Физиологическое различие, однако, не только ясно и неоспоримо, но и вполне легко понимаемо. Для иллюстрации давайте возьмем случай намеренного действия, например, взгляд от слов, которые мы читаем, на часы. Эфферентные импульсы проходят по нескольким двигательным нервам к шести мышцам, с помощью которых движется каждый глаз, и к мышцам аккомодации внутри глаза. Эти мышцы приводятся в должным образом скоординированную активность, благодаря которой наше зрение фокусируется на циферблате часов. Это одна часть физиологической процедуры — та, с помощью которой достигается намеченный результат. Но есть вторая часть, легко отличимая от первой. Когда глаза движутся, афферентные сообщения поступают внутрь от мышц или глазниц и их окрестностей; и именно эти входящие импульсы предоставляют данные сознанию, сообщая нам, что движения происходят или были осуществлены. Нервы, участвующие в последней части, совершенно отличаются от тех, что участвуют в первой части, и они направляются к областям мозга, расположенным иначе, чем те, откуда исходили эфферентные импульсы. Так происходит во всех случаях движения; эфферентные нервы приводят мышцы в действие; афферентные нервы приносят информацию о том, что движения выполнены. Именно через последние данные несомненно предоставляются сознанию.

Но в случае любого сложного действия — а, как мы видели, инстинктивное поведение часто бывает удивительно сложным — информация о том, что действие началось, поступает до того, как поведение завершено. Практически мы можем сказать, что любая данная стадия выполнения и сознание, которое она вызывает, одновременны; ибо, хотя строго говоря, одно немного отстает от другого, все же они настолько близки по времени, что мы можем пренебречь интервалом между ними. Таким образом, мы можем справедливо рассматривать ощущаемое выполнение инстинктивного акта как способное привнести важные элементы в сознательную ситуацию.

Но инстинктивное поведение не только привносит важные элементы в сознательную ситуацию, оно также вызывается стимулами, которые сами по себе предоставляют не менее важные элементы. Исключение их из любого рассмотрения инстинкта в его сознательном аспекте сделало бы трактовку проблемы настолько неполной, что она была бы совершенно неудовлетворительной с психологической точки зрения. Можем ли мы поверить, что когда камышница нырнула, как никогда раньше не ныряла, при виде жесткошерстного щенка, яркий опыт этого странного и тревожащего нарушителя не вошел в сознательную ситуацию и не стал ее заметной чертой? Если мы вообще собираемся рассматривать сознательный аспект, мы должны попытаться охватить ситуацию в целом. И на этих основаниях мы можем еще больше расширить наше представление, чтобы включить, с психологической точки зрения, не только само поведение и его эффекты в сознании, но также стимулирующие условия, при которых оно приводится в действие. Если, следовательно, мы примем эту позицию и согласимся использовать термин «инстинкт» для наших текущих целей в широком смысле, мы можем теперь перейти к очень краткому рассмотрению природы элементов, которые входят в инстинктивную ситуацию.

Во-первых, существуют внешние стимулы, воздействующие на один или несколько органов чувств и тем самым вызывающие сознание; и во-вторых, существуют внутренние факторы, имеющие своим источником состояние тела или его частей и органов. Удобно рассматривать их вместе, чтобы мы могли увидеть, какие отношения они имеют друг к другу. Оба, по-видимому, присутствуют и взаимодействуют в большом количестве инстинктивных актов. В поведении, связанном с питанием, например, внутренний элемент голода взаимодействует с внешним представлением соответствующей пищи или добычи. Так же обстоит дело и с инстинктами, связанными с продолжением рода. Рассматривая вопрос в целом, мы можем рассматривать внутренние факторы того типа, с которым мы сейчас имеем дело, как порождающие желание или потребность, переходящую в некоторых случаях в состояние влечения. Сами по себе такие состояния сознания в своем зарождении чрезвычайно неопределенны; ибо желание может быть сделано определенным в опыте только через его соответствующее удовлетворение. Во многих случаях инстинктивного поведения неопределенное желание и конкретный и должным образом связанный стимул, по-видимому, ведут, без предвидения и по слепому импульсу, к выполнению тех действий, которые принесут непредвиденное удовлетворение. И как только это удовлетворение будет достигнуто, последующие желания или потребности подобного характера больше не будут неопределенными; и будущее поведение того же рода не будет после этого полностью инстинктивным, ибо оно никогда больше не сможет быть предшествующим опыту или независимым от него.

Однако, если допустить, что ощущаемая потребность того или иного рода, поначалу неопределенная, но тем не менее реальная, присутствует во многих случаях как стимул к инстинктивному поведению, является ли она во всех случаях необходимым фактором? Можем ли мы сказать, что это отличает инстинктивное действие от просто рефлекторного? На этот вопрос, в силу природы дела, чрезвычайно трудно ответить. Но не заходя так далеко, чтобы сказать, что рефлекторное действие можно безошибочно отличить от инстинктивного поведения по отсутствию каких-либо таких внутренних факторов, мы можем, пожалуй, во всяком случае, зайти так далеко, чтобы дать предварительное согласие с тем взглядом, что в инстинкте эти желания и ощущаемые потребности входят в сознательную ситуацию таким образом и в такой степени, которые являются в достаточной мере отличительными — что, по-видимому, является позицией, принятой профессором Вундтом.

Существует, однако, дальнейшая связь между внешним стимулом и этими внутренними факторами, которая, по-видимому, имеет немаловажное значение. Стимул усиливает потребность или может в некоторых случаях вызвать ее к существованию. Точно так же, как запах из кухни может привести нас к осознанию того, что нам нужно удовлетворение, которое вскоре будет представлено за столом, так и вид самки весной может вызвать в груди годовалого воробья потребность, имеющую источник в морфологических и физиологических изменениях, которая подталкивает его к ухаживанию, ведущему к должному удовлетворению. Популярное внимание, действительно, было так естественно привлечено к внутренним потребностям или желаниям, с которыми мы сейчас имеем дело, что они получили почти исключительную монополию на термин «инстинкт», который, таким образом, часто начинает рассматриваться как связующее звено между стимулом и актом. Вид мыши, например, как говорят, вызывает инстинкт кошки, который удовлетворяется тем, что она бросается на нее. И так получается, что, в то время как биолог фиксируется на инстинктивном акте как на существенной черте, психолог склонен рассматривать импульс, который побуждает к действию, как более центральный и характерный элемент. Мы здесь пытаемся объединить обе эти точки зрения.

Чтобы подойти ближе к отношениям, которые существуют между внешними и внутренними элементами, представляется, что когда стимул вызывает или усиливает желание или потребность, это, вероятно, осуществляется эфферентными импульсами, которые вызывают тоническое действие органов или частей, о чем животное становится сознательным через афферентные сообщения, поступающие от них в сенсорные центры; почти так же, как запах из кухни воздействует на слюнные и другие железы и приводит органы пищеварения в состояние ощущаемой готовности к выполнению своих функций. Но это может иметь и другие, более косвенные последствия. Когда камышница нырнула, чтобы спастись от назойливого щенка, ее сердцебиение, вероятно, было затронуто; у нее, возможно, было неприятное ощущение пустоты в желудке; дыхание было коротким и затрудненным; и она испытывала мурашки по коже и вокруг корней перьев. Таковы, мы можем предположить, были сопровождения или источники эмоционального состояния страха или тревоги. И они, по-видимому, входили с немалой яркостью в сознательную ситуацию в момент инстинктивного действия. Во всех тех случаях, когда поведение связано с таким эмоциональным состоянием, как гнев или страх, внешний стимул, по-видимому, производит широко распространенные эффекты на железы, органы дыхания, сердце и кровеносные сосуды, кожу и другие части, а также более прямой ответ в продуктивном действии. И все это должно входить в сознательную ситуацию, внося значительный вклад, как мы увидим далее, в эмоции в их инстинктивном происхождении.

Сказанного теперь достаточно, чтобы с достаточной ясностью указать на вид сотрудничества и взаимной связи, которая существует между внешними и внутренними факторами в сознательной ситуации, ведущей к инстинктивному поведению. Мы видели, что, не исключено, некоторое органическое побуждение всегда присутствует в большей или меньшей степени. Но вопрос остается в том, является ли что-то вроде определенного и конкретного внешнего стимула во всех случаях необходимым фактором.

Когда хищная личинка жука-плавунца, Dytiscus, перестает питаться и, заползая во влажную землю у края пруда, делает полую ячейку, чтобы погрузиться в свой куколочный сон, не кажется, что существует какой-либо четко определенный стимул из внешнего мира, который можно было бы назвать инициирующим поведение, о смысле которого личинка не может иметь никакого представления. Какая-то внутренняя потребность, по-видимому, побуждает существо к этому необходимому, но пока неизвестному курсу действий; и это, по-видимому, составляет, если не единственный, то по крайней мере преобладающий элемент в сознательной ситуации. У здоровых молодых птиц и других животных после отдыха сна наблюдается некоторая бодрость и избыток духа, которые, по-видимому, ведут к характерным действиям: танцам, хлопанью крыльями, беготне туда-сюда короткими быстрыми рывками и так далее. Несомненно, в таких случаях присутствуют внешние стимулы и в некоторой степени способствуют производимым эффектам; но они не кажутся конкретизированными настолько, чтобы можно было сказать, что именно этот или тот четко определенный стимул необходим для возникновения наблюдаемого поведения. В случае миграции также внутренний фактор — природа которого нам неизвестна — вероятно, так же силен, если не сильнее, чем любое влияние извне. Поэтому, хотя мы можем сказать, что некоторые внешние факторы часто, не исключено, всегда, вносят свой вклад, мы должны добавить, что наблюдение не позволяет нам во всех случаях определить их с какой-либо степенью точности; и, далее, что побуждения изнутри кажутся в некоторых инстинктивных актах наиболее важными элементами в сознательной ситуации.

Теперь остается только обратить внимание на тот факт, что эффекты поведения, по мере того как животное становится сознательным выполнения соответствующих актов, служат для завершения и придания определенности сознательной ситуации. Сознание, однако, вероятно, получает информацию о чистых результатах прогресса поведения, а не о мельчайших и отдельных деталях мышечного сокращения. Эти чистые результаты, таким образом, войдя в ситуацию презентативно, впоследствии восприимчивы к репрезентативному воспроизведению, когда повторение определенных ярких элементов служит для воспроизведения существенных черт ситуации, опыт которой был получен в предыдущем случае. Следовательно, как уже отмечалось, только первое выполнение инстинктивного действия можно описать как предшествующее опыту. Второй раз действие совершается животным, которое имело возможность получить опыт в предыдущем случае. И тогда оно может быть выполнено с отличием, с некоторой приобретенной модификацией выполнения. Повторением слегка модифицированного поведения вводятся эффекты привычки, и таким образом приобретенные особенности действия закрепляются как индивидуальные черты. Мы не должны забывать, что во многих случаях так называемое инстинктивное поведение, как оно представляется наблюдению, утратило из-за модифицированного повторения свою первоначальную чистоту типа. Акты, которые мы видим, часто являются совместными продуктами наследственности и индивидуального приобретения, причем унаследованная координация была дополнена или иным образом изменена через опыт.

Даже в случае самого первого проявления такого отсроченного инстинкта, как ныряние камышницы, хотя та организованная последовательность актов, которая составляла поведение в целом, никогда ранее не происходила, хотя не было постепенного обучения тому, как погружаться под поверхность и плавать под водой, все же многие из составляющих актов часто повторялись; опыт уже был получен в отношении большей части деталей, тогда впервые объединенных в инстинктивную последовательность. Так что если мы различаем инстинкт как врожденный и привычку как приобретенную, мы не должны упускать из виду тот факт, что существует постоянное взаимодействие во многих случаях между инстинктом и привычкой, и что первое выполнение отсроченного инстинкта может быть осуществлено в тесной и неразрывной связи с привычками, которые к данному периоду жизни уже были приобретены. Инстинкт дает контурный набросок поведения, к которому опыт добавляет цвет и оттенение. Что преобладает в законченной картине, зависит от статуса животного. У низших и менее интеллектуальных типов контур выделяется ясно, так как почти нет оттенения, чтобы отвлечь наше внимание от четких твердых линий, начертанных наследственностью; но у высших и более интеллектуальных животных искусный карандаш опыта добавил так много деталей и переплел с более слабым контуром так много новых и искусно введенных штрихов, что первоначальный набросок едва различим, если мы внимательно не наблюдали с самого начала постепенное развитие картины.

V. Эволюция инстинктивного поведения

Можно предположить, что факт эволюции общепризнан. Вопрос о ее методе, однако, все еще открыт для обсуждения. Возможно, что, как утверждают некоторые биологи, существует присущая органическим существам тенденция эволюционировать в определенных направлениях независимо от их отношения к окружающей среде. Но вряд ли вероятно, что инстинктивное поведение в основном обусловлено какой-либо такой присущей тенденцией — о природе которой мы в любом случае знаем мало. Откладывая это в сторону, следовательно, у нас есть две гипотезы: во-первых, что инстинкты являются результатом естественного отбора; во-вторых, что они обусловлены наследованием приобретенных привычек. Эти два взгляда мы теперь перейдем к рассмотрению.

Мы видели, что профессор Вундт различает два класса инстинктивных актов: во-первых, те, которые являются приобретенными или стали полностью или частично механизированными в ходе индивидуальной жизни; во-вторых, те, которые являются врожденными или были механизированы в ходе родовой эволюции. «Законы практики», — говорит он, — «достаточны для объяснения приобретенных инстинктов. Возникновение врожденных инстинктов делает необходимым вспомогательную гипотезу. Мы должны предположить, что физические изменения, которым подвергаются нервные элементы, могут передаваться от отца к сыну... Предположение о наследовании приобретенных диспозиций или тенденций неизбежно, если должна существовать какая-либо непрерывность эволюции вообще. Мы можем сомневаться в степени этого наследования; мы не можем подвергать сомнению сам факт».

Теперь, применение термина «инстинкт» как к приобретенному, так и к врожденному поведению, по-видимому, предрешает вопрос об их генетической связи. И поскольку у нас есть хорошо признанный термин «привычки» для действий, выполнение которых становится автоматическим из-за частоты повторения, мы можем заменить этот термин или фразу «привычные действия» на «приобретенные инстинкты» профессора Вундта. Модифицируя, следовательно, его утверждение в соответствии с этим использованием, факт, который, по его словам, мы не можем подвергать сомнению, заключается в том, что приобретенные привычки наследуются как врожденные инстинкты. Это мнение давно поддерживалось: Г. Х. Льюис рассматривал инстинктивные действия как переданные привычки, от которых интеллект, через который они были первоначально приобретены, отпал. Дарвин полагал, что такое наследование является фактором эволюции инстинктивного поведения. Романс различал инстинкты, обусловленные этим способом происхождения, как «вторичные», резервируя термин «первичные» для тех, которые приписываются естественному отбору, и описывая те, в которых оба фактора взаимодействуют, как «инстинкты смешанного происхождения». Покойный профессор Эймер из Тюбингена, идя дальше, чем Дарвин или Романс, почти полностью вернулся к тому, что мы можем назвать ламаркистской интерпретацией. «Я описываю как автоматические действия», — говорит он, — «те, которые, первоначально выполняемые сознательно и добровольно, в результате частой практики начинают выполняться бессознательно и непроизвольно... Такие приобретенные автоматические действия могут наследоваться. Инстинкт — это унаследованная способность, особенно унаследованная привычка». В своем обсуждении предмета Эймер не делает прямого намека на первичные инстинкты; но он приписывает отпавшему интеллекту некоторые из тех, которые были классифицированы Романсом как первичные, и его тенденция состоит в том, чтобы относить все инстинкты к одному и тому же источнику. «Каждая птица», — говорит он, — «должна с того самого момента, как она высиживает свои яйца, сделать вывод, что молодые также будут произведены из яиц, которые она отложит впоследствии, и этот опыт должен был быть унаследован как инстинкт». Почему в первом случае она должна делать вывод из наблюдения, если она наследует инстинктивное знание, не проясняется. Но наша текущая цель — указать, а не критиковать позицию Эймера. Он утверждает, что «первоначальные прародители кукушки, когда они начали откладывать свои яйца в другие гнезда, действовали по размышлению и замыслу». О поведении роющих ос и их союзников, которые обеспечивают своих молодых парализованной, но живой добычей, он восклицает: «Какое чудесное приспособление! Какой расчет со стороны животного должен был быть необходим, чтобы обнаружить его!» Об инстинктах рабочих пчел он замечает: «Отбор здесь не мог иметь большого влияния, так как рабочие не размножаются. Чтобы сделать эти благоприятные условия постоянными, были необходимы проницательность и размышление со стороны животных, а также наследование этих способностей». И он заключает: «Таким образом, согласно предыдущим соображениям, автоматическое действие можно описать как привычное добровольное действие; инстинкт — как унаследованное привычное добровольное действие или способность к такому действию».

Переходя теперь к противоположному концу шкалы мнений, мы обнаруживаем, что профессор Вейсман, комментируя предполагаемое наследование приобретенной привычки, говорит: «Я считаю, что это совершенно ошибочный взгляд, и я придерживаюсь того, что весь инстинкт полностью обусловлен действием естественного отбора и имеет свое основание не в унаследованном опыте, а в вариации зародышевой плазмы». Циглер и Гроос в Германии, Уитмен и Болдуин в Америке, Поултон и Уоллес в Англии либо отрицают существование вторичных инстинктов, обусловленных наследованием приобретенных привычек, либо ставят под сомнение достаточность доказательств, приведенных в поддержку такой передачи. В своем объяснении того, каким образом та унаследованная координация, которая биологически является центральным фактом в инстинктивном поведении, была эволюционирована, они полагаются в основном или полностью на принцип естественного отбора.

Каковы же были факты, которые показались Романсу достаточными, чтобы оправдать веру в существование класса инстинктов, зависящих от унаследованной привычки в своем происхождении? Он говорит нам, что приводит лишь несколько примеров «среди почти любого количества», которое он мог бы процитировать. Конечно, прискорбно, что из более чем ста пятидесяти страниц, посвященных инстинкту в его работе «Психическая эволюция животных», только три отведены вторичным инстинктам; или шесть, если включить одну, касающуюся унаследованных особенностей почерка у человека, и две, показывающие силу наследственности в области инстинкта, «будь то первичного или вторичного класса». Правда, много страниц посвящено инстинктам смешанного происхождения, но сотрудничество ламаркистского фактора здесь скорее предполагается, чем доказывается. Мы должны, однако, довольствоваться теми немногими примерами, которые действительно приведены. Их четыре. Во-первых, что пони в Норвегии используются без уздечек и обучены подчиняться голосу; и что, как следствие, была установлена расовая особенность, ибо Эндрю Найт говорит, что невозможно дать им то, что называется «ртом». Никаких деталей не приводится, и Романс не обсуждает доказательства далее. Во-вторых, у г-на Лоусона Тейта была кошка, которую научили просить еду, как терьера. Все ее котята переняли ту же привычку при обстоятельствах, которые исключали возможность подражания. Предполагая, что факты сообщены правильно, и допуская, что владельцы котят, по-видимому, знающие о материнской склонности, не приложили усилий, чтобы научить потомство такого родителя просить (а это не представляет большого труда), вряд ли можно основать научный вывод на столь слабой анекдотической основе. В-третьих, инстинктивный страх, как говорят, является унаследованным приобретением; который, в-четвертых, теряется из-за неиспользования. Но, как мы уже видели, современные исследования поставили этот вопрос о так называемом наследственном страхе перед естественными врагами на другую основу. Фазаны, куропатки, камышницы и дикие утки не проявляют страха перед спокойной собакой. Если приближаться мягко, в отсутствие родителей, молодые дикие птицы в своем гнезде проявляют мало тревоги при медленном и мягком приближении человека. Мнение г-на Хадсона уже цитировалось, но оно стоит повторения: «что страх перед конкретными врагами почти во всех случаях является результатом опыта». И нет никаких доказательств, показывающих, что в тех случаях, когда он является истинно инстинктивным, а не результатом опыта, инстинктивное поведение обязательно обусловлено унаследованной привычкой, а не естественным отбором.

Нельзя сказать, что доказательства предполагаемого способа происхождения вторичных инстинктов достаточно разнообразны и убедительны, чтобы вызвать убеждение. С другой стороны, действительно существуют некоторые доказательства, которые указывают на другой вывод. Когда инстинктивное поведение следует за сенсорным впечатлением, не только координация является наследственной, но существует унаследованная связь стимула и реакции. Так, у одиночных ос вид естественной добычи сопровождается соответствующими способами атаки. Личинка Meloë прыгает на все волосатое. У цыплят вид небольшого объекта на определенном расстоянии инициирует акт клевания. У камышниц и утят стимул воды производит движения, связанные с плаванием. И так же, во многих других примерах инстинктивного поведения, мы делаем вывод из наблюдаемых фактов, что стимул и реакция имеют органическую связь, основанную на наследственных звеньях в нервной системе. Теперь, если бы такая связь была обусловлена унаследованной привычкой, мы ожидали бы, что они будут установлены везде, где опыт, к которому они относятся, был постоянным на протяжении многих поколений. Как же тогда получается, что цыпленок инстинктивно не реагирует соответствующим поведением на вид воды? Как получается, что молодые птицы инстинктивно не избегают пчел, ос и тошнотворных гусениц? Если эффекты предкового опыта наследственны, можно было бы ожидать, что в этих случаях связь между стимулом и реакцией — связь, которая переходит в приобретенную привычку — стала бы врожденной; что привычное поведение давно стало бы инстинктивным. Но этого, по-видимому, не происходит. И что касается неиспользования, вызывающего потерю инстинкта, как получается, что молодые цыплята плавают с хорошо упорядоченными движениями ног, хотя плавание не является актом, который привычно выполняется членами их расы?

Что же тогда альтернативная гипотеза естественного отбора может выдвинуть в объяснение этих фактов? Согласно этой гипотезе, инстинктивные акты имеют биологическую ценность в такой степени, что они стали врожденными благодаря сохранению адаптивных вариаций. Но если это так, почему цыпленок не реагирует инстинктивно на вид того, что так существенно для его существования, как вода для питья? В ответ на этот вопрос можно предположить, что в естественных условиях курица учит всех своих цыплят клевать воду и тем самым защищает их от элиминирующего влияния, которое дает начало естественному отбору, в отсутствие которого привычка пить в ответ на вид воды, хотя и приобретаемая каждым последующим поколением птиц, не стала инстинктивной и врожденной. Или, чтобы взглянуть на дело с несколько иной точки зрения, материнские инстинкты курицы защищают ее цыплят от любого устранения в этом отношении; и в отсутствие такого устранения привычка не была унаследована как инстинкт. Но хотя курица может вести своих молодых клевать воду, она не может научить их, как выполнять сложные движения рта, горла и головы при собственно питье. В этом вопросе, следовательно, ее собственная инстинктивная процедура не защищает их от воздействия того устранения, которое ведет к выживанию при естественном отборе. Те цыплята были бы устранены, которые, клюя воду, не смогли отреагировать на стимул сложным поведением, вовлеченным в питье, оставляя выживать тех, у которых реакция была врожденно установлена. Таким образом, казалось бы, что когда естественный отбор исключен, привычка не стала врожденно связанной со зрительным стимулом; но когда естественный отбор находится в действии, реакция была таким образом связана со стимулом воды в клюве. Откуда мы можем сделать вывод, что сотрудничество естественного отбора является существенным фактором в эволюции инстинктивного поведения.

Существуют, однако, случаи инстинктивного поведения, которые могут показаться слишком тривиальными и неважными, чтобы быть подверженными влиянию естественного отбора. Существует бесчисленное множество мелких идиосинкразий поведения, которые кажутся истинно инстинктивными, которые легко узнаваемы как отличительные черты, но которые вряд ли можно рассматривать как имеющие достаточную биологическую ценность, чтобы определить, должны ли существа, у которых они развиты, выжить или быть устранены в борьбе за существование. Во многих случаях, однако, они служат скорее для того, чтобы отличить детальный способ поведения, чем его биологическую цель или назначение. У разных видов естественный отбор может определять выживание тех, чье инстинктивное поведение отвечает биологической потребности. Относительно неважные детали, слегка различающиеся у каждого вида, являются лишь дополнениями; и поскольку естественный отбор имеет дело с каждым видом или межпоколенческой группой отдельно, существенное поведение может в каждом случае нести с собой связанные различия в манере. Мы должны помнить также, что, как в вопросе структуры, так и в вопросе поведения, именно животное в целом отбирается для выживания; и до тех пор, пока целое адаптировано к обстоятельствам жизни, связанные различия формы или манеры могут участвовать в выживании, не делая многого для его определения. В любом случае эти маленькие инстинктивные черты, если они настолько тривиальны, что кажутся малоценными с биологической точки зрения, представляются слишком неважными, чтобы быть интеллектуально приобретенными как привычки.

Давайте теперь рассмотрим один или два случая инстинктивного поведения, которые подпадали бы под категорию Романса инстинктов смешанного происхождения, частично обусловленных естественным отбором, частично наследованием приобретенной привычки. У городской ласточки есть обычай строить гнезда под карнизами. Покинув предковые скалистые места обитания, она была приведена к использованию домов, которые построил человек. Это имеет весь вид того, что обусловлено интеллектуальной модификацией предкового инстинкта; но насколько модификация стала через наследственность врожденной вариацией, мы не знаем. Интеллект, который, как говорят, позволил ласточке прошлого принять этот метод гнездования, все еще действует. Птенцы, выращенные под карнизами, имели бы возможности для приобретения опыта, который мог бы привести их к строительству при схожих обстоятельствах. Гнездо и карниз были бы связаны в сознательной ситуации. Не были бы обязательно исключены и эффекты естественного отбора. Можно предположить, что в открытой местности, вдали от скальных укрытий, те ласточки, у которых была врожденная тенденция строить в укрытиях домов, выращивали бы свои выводки и передавали бы эту тенденцию; в то время как те, у которых она отсутствовала, либо уходили бы в другое место, либо вообще не смогли бы вырастить выводки. В отсутствие более полных знаний об истинно инстинктивной природе поведения и о способе его генезиса, мы в значительной степени находимся во власти догадок. Но в любом случае влияние устранения не обязательно исключено, и поэтому нет оснований отрицать, что естественный отбор был сотрудничающим фактором в эволюции инстинктивного поведения, если таковое имеется.

Хорошо известно, что чибис будет имитировать действия раненой птицы, с целью, как кажется, отвлечь нарушителей от своего гнезда. И такая тактика не ограничивается этой птицей, и даже не одним или двумя видами. Она обща, несомненно, с различиями в деталях, для таких разных птиц, как тетерева, голуби, ржанки, пастушки, шилоклювки, утки, коньки, овсянки и славки. Допуская, что поведение истинно инстинктивно, оно представляет собой очень красивый предмет для споров между трансмиссионистами и их критиками. «Если мы ищем, в качестве примера», — может воскликнуть трансмиссионист, — «инстинкт, который несет следы своего интеллектуального, а следовательно, приобретенного происхождения, этот прием притворства раненой предоставляет все, что мы можем только требовать». «Какой способ инстинктивного поведения», — может спросить селекционист, — «может быть приведен, который более очевидно полезен для вида? Разве это не именно та процедура, на которой естественный отбор, если он вообще является фактором, должен зафиксироваться и увековечить через устранение неудач? Те птицы, которые благодаря врожденной вариации поведения действовали таким образом, безусловно, позволили бы своему потомству избежать уничтожения врагами, и они выжили бы, чтобы увековечить инстинкт».

Давайте расширим позицию трансмиссиониста немного дальше. Экстремист, типа представленного Эймером, возможно, настаивал бы, что чибис рассуждает так: «Если я притворюсь раненой, потащу свое крыло и буду порхать по земле, вместо того чтобы улететь, я привлеку к себе внимание нарушителя и заставлю его предположить, что меня будет легко поймать; и если я таким образом заманю его прочь, мои малыши будут спасены, и моя цель достигнута». Таким образом, можно сказать, могла бы рассуждать птица, а затем придать практический эффект своему рассуждению. Но не приписываем ли мы здесь чибису способности к рассуждению, выходящие за рамки способностей самых интеллектуальных птиц? Не предполагаем ли мы актерскую силу и осознание эффектов на других своего показа, которым многие человеческие актеры могли бы позавидовать?

«Но не могла ли птица», — могут возразить в ответ, — «обнаружить по опыту, без какого-либо сложного процесса абстрактного рассуждения, что трюк эффективен?» В любом случае это был бы опыт, опасно приобретенный. Допуская, что у птицы есть ум попробовать трюк, немного переигрывания, немного слишком сильная хромота крыла, и она сама схвачена и убита; немного недоигрывания, и трюк не удается — ее выводок найден и уничтожен. Не кажется ли вероятным, что такой опыт был бы дорого куплен, что неудача означала бы либо смерть родителя, либо смерть потомства? И не ясно ли, что естественный отбор таким образом вводится в любом случае? И не может ли селекционист уместно спросить: «Если естественный отбор таким образом вводится как фактор, почему останавливаться на полпути между двумя гипотезами? Почему не сделать дальнейший шаг — тот, с помощью которого все трудности, сопровождающие интеллектуальное приобретение и биологическую передачу, одинаково избегаются — признав, что естественный отбор осуществляет, повсюду, свое влияние на врожденные вариации, а не на приобретенные модификации поведения?»

Существует, однако, способ, которым, когда естественный отбор действует, интеллект может служить для поощрения врожденных вариаций требуемой природы и направления. Мы должны помнить, что приобретенные привычки, с одной стороны, и врожденные вариации инстинктивного поведения, с другой стороны, оба работают, в своих разных сферах, к одной и той же цели — приспособлению к условиям жизни. Если, следовательно, приобретенная аккомодация и врожденная адаптация достигают этой цели разными методами, выживание может быть лучше всего обеспечено их сотрудничеством. И чем более тщательным будет сотрудничество, тем лучше шанс на выживание. Было бы явное преимущество в борьбе за существование, когда унаследованные тенденции независимого происхождения совпадали по направлению с приобретенными модификациями поведения; явное невыгодное положение, когда такие унаследованные тенденции были такого характера, что препятствовали или отвлекали действие интеллекта. Таким образом, любые наследственные вариации, которые совпадают по направлению с модификациями поведения, обусловленными приобретенной привычкой, были бы поддержаны и поощрены; в то время как такие вариации, которые происходили по другим и расходящимся линиям, имели бы тенденцию к устранению. Профессор Марк Болдуин, который независимо предположил такую связь между модификацией и вариацией, применил к процессу термин «Органический отбор»; но его также можно описать как естественный отбор совпадающих вариаций.

Можно настаивать, следовательно, что если естественный отбор принят как мощный фактор в органической эволюции, и если не могут быть приведены хорошие случаи, в которых естественный отбор не может играть никакой роли, а привычка все же стала инстинктивной, мы можем принять какой-то такой взгляд, как вышеизложенный. Все еще веря, что существует некоторая связь между привычкой и инстинктом, мы можем рассматривать связь как косвенную и разрешающую, а не прямую и передающую. Мы можем рассматривать некоторые привычки как приобретенные модификации, которые поощряют те вариации, которые совпадают по направлению и которые идут на создание инстинкта.

Чистый результат изучения инстинктивного поведения приводит нас к заключению, что его эволюция идет параллельно с эволюцией структуры животного. Это, пожалуй, лучше всего видно в случае тех насекомых, у которых типичные инстинктивные акты выполняются личинками совершенно иной формы и структуры, хотя они являются стадиями развития одного и того же вида. Это иллюстрируется в случаях Sitaris, Argyromœba и Leucopsis, которые были кратко описаны. Вероятно, что во всех случаях инстинктивного действия естественный отбор был сотрудничающим фактором. Не заходя так далеко, чтобы утверждать вместе с профессором Вейсманом «вседостаточность естественного отбора», мы можем повторить слова профессора Грооса и сказать: «Тем не менее, мы не знаем никакого принципа, кроме принципа отбора, и мы должны идти так далеко, как он нас приведет. Абсолютное знание таких явлений недостижимо». И в этом заключении мы имеем поддержку д-ра Пекхэма, который говорит: «Мы нашли их [инстинктивные акты одиночных ос] на всех стадиях их развития и убеждены, что они прошли через многие степени от простого к сложному, под действием естественного отбора. Действительно, мы находим в них прекрасные примеры выживания наиболее приспособленных».

ГЛАВА IV ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ

I. Природа интеллектуального поведения

Такое животное, как только что вылупившаяся птица или насекомое, только что освободившееся из куколки, является функционирующим организмом, живым существом. Оно является носителем удивительно сложного автоматического механизма, способного, под инициирующим влиянием стимулов, выполнять инстинктивные акты. Но если бы это было все, мы имели бы не более чем хитроумно созданную и саморазвивающуюся автоматическую машину. То, что существо делает инстинктивно вначале, оно делало бы всегда, возможно, немного более плавно, по мере того как органический механизм привыкал бы к своей работе — точно так же, как паровой двигатель работает более плавно, когда он поработал некоторое время; но в остальном действие продолжалось бы без изменений. Инстинктивное поведение оставалось бы немодифицированным на протяжении всей жизни. Цыпленок, однако, или имаго насекомого — это нечто большее. Оно предоставляет доказательства аккомодации поведения к меняющимся обстоятельствам. Оно действует так, что заставляет нас предположить наличие центров интеллектуального контроля, через действие которых автоматическое поведение может быть модифицировано в соответствии с результатами опыта. Когда, например, молодой цыпленок идет к божьей коровке и клюет ее, подобную которой он никогда раньше не видел, поведение может быть чисто инстинктивным; и так же, когда он подобным образом хватает личинку осы. Даже когда он отвергает божью коровку или проглатывает личинку, это может быть непосредственно обусловлено неприятной стимуляцией в одном случае и приятной в другом. Но когда после нескольких попыток цыпленок оставляет божьих коровок в покое, в то время как он хватает личинок осы с повышенной энергией, он предоставляет доказательства отбора, основанного на индивидуальном опыте. И такой отбор подразумевает интеллект почти в его простейшем выражении. Мы можем сказать, следовательно, что, в то время как инстинктивное поведение предшествует индивидуальному опыту, интеллектуальное поведение является результатом и продуктом такого опыта. Это различие, по-видимому, достаточно ясно; и оно основано на фактах наблюдения. Но мы не должны упускать из виду, что, хотя логическое различие вполне ясно, приобретенные модификации поведения, которые мы называем интеллектуальными, предполагают врожденные способы реакции, которые направляются к более тонким результатам. Мы можем сказать, тогда, что там, где эти врожденные способы реакции принимают форму инстинктивного поведения, предоставляется общий план действия, который интеллект конкретизирует таким образом, чтобы произвести аккомодацию к условиям существования.

Мы уже откровенно признали, что в нынешнем состоянии наших знаний мы не знаем с какой-либо определенностью, как осуществляется интеллектуальная модификация поведения. Но представляется вероятным, что от всех частей автоматически работающего органического механизма сообщения поступают в центры сознательного контроля, и что в соответствии с чистым результатом всех этих сообщений и прошлым опытом, который они вызывают, другие сообщения выходят к автоматическим центрам и, проверяя их действие здесь и усиливая его там, придают новое направление результирующему поведению. Если это так, сознание, связанное с центрами контроля, подобно человеку, который сидит в центральном офисе и направляет работу некоторой организованной системы в соответствии с информацией, которую он постоянно получает; который посылает сообщения, чтобы проверить активность в определенных направлениях и сделать ее более эффективной и энергичной в других.

Можно сказать, однако, что интеллектуальное руководство, по крайней мере в таких простых случаях, как выбор съедобной личинки и отвержение тошнотворной божьей коровки, само по себе определяется инстинктивными симпатиями и антипатиями. Все молодые цыплята, по-видимому, находят личинок осы съедобными, а божьих коровок — наоборот; и это точно такой же результат наследственности, как и инстинктивный акт клевания. Поскольку, следовательно, наследственность определяет, что должно быть выбрано, а что отвергнуто — поскольку симпатии и антипатии сами по себе инстинктивны — любое существенное различие между врожденным и приобретенным поведением кажется эфемерным.

Теперь, если мы применяем к аффективным качествам психических состояний — приятному тону или его противоположности, которые характеризуют такие состояния — термин «инстинктивный», мы делаем это в отношении более широкой психологической концепции инстинкта, а не в соответствии с более узким биологическим принятием термина. Ибо симпатии и антипатии составляют часть условий, при которых происходит поведение, а не элементы в координированной реакции как таковой. Следовательно, предпочтительнее применять к этим наследственным качествам термин «врожденный», а не термин «инстинктивный». Но, отказываясь от этого различия, верно, что такие приятные или неприятные качества сенсорных результатов стимулов являются частью наследственного оснащения животного и не приобретаются в ходе индивидуального опыта. Что же тогда приобретается? Какую роль играет опыт в развитии интеллектуального поведения? Давайте рассмотрим случай цыпленка и божьей коровки и посмотрим, поможет ли он нам ответить на эти вопросы. Цыпленок стимулируется к инстинктивной реакции клевания небольшим движущимся объектом. Это первая сцена маленькой драмы. Во второй сцене божья коровка схвачена, сенсорные центры неприятно стимулированы, и насекомое брошено или отброшено в сторону с признаками отвращения. Давайте допустим, что эта неприязнь с ее характерной реакцией также инстинктивна. Нет наследственной связи между сценой 1 и сценой 2. После интервала занавес поднимается на акт ii. Персонажи те же, что и в первой сцене предыдущего акта. Но действие драмы другое. Цыпленок не хватает божью коровку. Почему? Потому что существует приобретенная связь между сценами 1 и 2 предыдущего акта. Цыпленок получил опыт тошнотворного характера насекомого, и этот опыт влияет и модифицирует его поведение. Существенно новой чертой, следовательно, является установление связи, которая не предоставляется через наследственность. Чтобы выразить различие в краткой форме, мы можем сказать, что инстинкт зависит от того, как нервная система построена через наследственность; в то время как интеллект зависит от того, как нервная система развита через использование.

Предполагая, что животное способно получать опыт и приобретать новые нервные связи в ходе индивидуального опыта, следует, что, как уже указывалось, инстинктивное поведение в своей логической чистоте представлено только в первом выполнении любого данного координированного акта. Ибо после этого животное получило опыт его выполнения; и это больше не может соответствовать определению инстинкта, согласно которому он характеризуется как «предшествующий опыту». С другой стороны, интеллектуальное поведение не может быть представлено при первом возникновении любого действия, так как нет предшествующего опыта о нем, в свете которого оно могло бы направляться. Это логическое различие можно выразить, сказав, что инстинктивное поведение всегда предшествует опыту, в то время как интеллектуальное поведение всегда следует за опытом. Когда, однако, инстинктивная процедура продолжается на протяжении всей жизни практически немодифицированной или лишь мало модифицированной, мы все еще можем классифицировать ее под инстинктом, так как наследственные связи все еще являются преобладающими факторами. И там, где последняя часть инстинктивной последовательности модифицируется опытом, полученным в первой части, мы все еще можем назвать модификацию интеллектуальной, как бы мал ни был интервал времени, подразумеваемый словом «последующий». Как бы ни было остро логическое различие, поведение животных в основном является совместным продуктом, и называем ли мы его инстинктивным или интеллектуальным, зависит от того, преобладает ли наследственный или приобретенный фактор.

Переходя теперь к рассмотрению некоторых дальнейших характеристик интеллектуального поведения, мы можем прежде всего отметить то, что д-р Чарльз Мерсье в своей работе «Нервная система и разум» называет четырьмя критериями интеллекта. Интеллект, говорит он, проявляется, во-первых, в новизне приспособлений к внешним обстоятельствам; во-вторых, в их сложности; в-третьих, в их точности; и, в-четвертых, в таком обращении с обстоятельствами, которое позволяет извлечь из них максимальную выгоду.

Рис. 18. — Листовая трубка березового трубковерта.

Однако если мы собираемся рассматривать их по отдельности как критерии интеллекта, каждый из них должен служить для дифференциации интеллектуального поведения от инстинктивного. Но это не так. Точность приспособления нельзя считать критерием интеллекта, поскольку многие инстинктивные действия удивительно точны. Ни один помощник бакалейщика не сворачивает бумажный кулек с большей точностью, чем это делает березовый трубковерт (Rhynchites betulæ), сооружая листовую трубку, в которую откладываются ее яйца. Изогнутые разрезы постоянной формы делаются по обе стороны от центральной жилки и имеют «как раз ту форму, которая необходима для создания перекрытий при сворачивании и для удержания их в свернутом состоянии с минимальной тенденцией к разворачиванию» [49], в то время как кончик листа сворачивается во вторую, меньшую воронку, которая вставляется внутрь, чтобы закрыть отверстие первой после того, как яйца были отложены. «Яйца вылупляются в этом темном месте, каждое дает начало безглазой личинке, которая в конечном итоге покидает воронку и уходит в землю... Следовательно, жук не может считаться когда-либо видевшим воронку и, безусловно, никогда не был свидетелем ее строительства, хотя, появившись на свет, он почти немедленно принимается за работу по созданию воронок по сложной и совершенной системе», характерной для данного вида. Это лишь один пример инстинктивной точности из множества тех, что можно было бы привести. Таким образом, мы можем сказать, что, хотя, когда действие иным образом показано как интеллектуальное, точность является критерием достигнутого уровня интеллекта, все же нельзя сказать, что это критерий, служащий для различения интеллектуального и инстинктивного поведения.

Мы также не можем рассматривать кажущееся предвидение (которое иногда выдвигается в качестве критерия интеллекта) как нечто особо характерное для интеллектуальных актов, рассматриваемых объективно при изучении поведения животных. Ибо, как нам уже приходилось показывать, существует множество инстинктов, которые демонстрируют поразительную степень того, что можно назвать «слепым предвидением» — например, инстинктивная забота о благополучии еще не родившегося потомства, которое мать никогда не увидит, и инстинктивная подготовка к неизвестному будущему существованию в случае личинок насекомых.

Более того, сложность приспособления также не является отличительной чертой интеллекта в противоположность инстинкту. Мы приводили примеры, которые свидетельствуют о большой сложности инстинктивного поведения. Строительство и заполнение гнезд у одиночных ос, а также их методы захвата и транспортировки насекомых или пауков, которыми они питаются, достаточно сложны. Точно так же обстоит дело с поведением личинки Sitaris, которая прикрепляется к пчеле-самцу, переходит на самку, а затем соскальзывает на отложенные ею яйца; и так же обстоит дело с юкковой молью, которая собирает пыльцу с пыльников, переносит ее на рыльце, а затем откладывает яйца среди семяпочек. Эти случаи также показывают, что с обстоятельствами можно обращаться таким образом, чтобы извлечь из них максимальную выгоду. Было бы трудно интеллектуально улучшить способ обращения с обстоятельствами, проявляющийся во многих привычных формах инстинктивного поведения.

Остаются новизна приспособления и проявляемая индивидуальность. И здесь мы, по-видимому, имеем обоснованные критерии интеллектуального поведения. Способность совершать действия в специальном приспособлении к новым обстоятельствам и индивидуальность, проявляющаяся при работе со сложными условиями изменчивой среды, — это, по-видимому, отличительные черты интеллекта. С другой стороны, в инстинктивном поведении, по-видимому, нет выбора; животное побуждается к их стереотипному выполнению через импульс, как по суровой необходимости; они настолько далеки от новизны, что выполняются каждой подобной особью вида и выполнялись их предками на протяжении поколений; и при выполнении инстинктивного акта животное, кажется, обладает не большей индивидуальностью или оригинальностью, чем кусок должным образом заведенного часового механизма.

Признавая, таким образом, что поведение проявляется как интеллектуальное благодаря тому, что существуют свидетельства извлечения пользы из опыта, мы можем сказать, что уровень, достигнутый интеллектом, определяется сложностью приспособления, его точностью, проявленной индивидуальностью, степенью раскрытого предвидения и тем, что оно таково, чтобы извлечь из обстоятельств максимальную выгоду. Многие из этих моментов, однако, одинаково хорошо служат для обозначения уровня инстинктивного поведения.

II. — Интеллектуальное поведение у насекомых

Как мы видели, именно среди высших беспозвоночных, особенно у насекомых, можно найти некоторые из наиболее примечательных и сложных инстинктов. Существует, однако [50], тенденция приписывать поведение насекомых исключительно инстинкту, без достаточных доказательств того, что ни подражание, ни обучение, ни интеллектуальное научение не играют здесь никакой роли. Возможно, это пережиток старомодного взгляда на то, что все действия низших животных совершаются по инстинкту, тогда как действия людей следует рассматривать как рациональные или интеллектуальные. В популярных статьях и лекциях, например, мы часто встречаем, что некоторые или все из следующих видов деятельности муравьев приписываются инстинкту: распознавание членов того же гнезда; способности к общению; содержание тлей ради их сладких выделений; сбор яиц тлей в октябре, выведение их в гнезде и перенос весной на маргаритки, которыми они питаются, для выпаса; рабовладение и содержание рабов, что в некоторых случаях является настолько древней привычкой, что поработители не способны даже прокормить себя; содержание насекомых в качестве вьючных животных, например, вида клопов для переноски листьев; содержание жуков и т. д. в качестве домашних питомцев; привычки личной гигиены, когда один муравей чистит другого, а тот чистит его в ответ; привычки к играм и отдыху; привычки хоронить мертвых; хранение зерна и откусывание прорастающего корешка для предотвращения дальнейшего прорастания; привычки, описанные д-ром Линсекумом и в значительной степени подтвержденные д-ром Маккуком, о том, что техасские муравьи подготавливают расчистку вокруг своего гнезда, а шесть месяцев спустя собирают «муравьиный рис», вид травы, которую они особенно любят, даже, по словам Линсекума, разыскивая и высевая зерно, которое даст этот урожай; сбор другими муравьями травы для удобрения почвы, на которой впоследствии вырастает вид грибка, которым они питаются; военная организация эцитонов Центральной Америки; и так далее. Теперь описание привычек муравьев составляет одну из самых интересных глав в естественной истории. Но классифицировать их все как иллюстрации инстинкта — это пережиток старомодного метода рассмотрения.

Выразим это иначе. Предположим, что интеллектуальный муравей стал бы наблюдать за поведением людей, как оно проявляется в одном из наших больших городов или в сельскохозяйственном районе. Видя такое огромное количество рутинной работы, происходящей вокруг него, не рисковал бы он рассматривать все это как свидетельство наследственного инстинкта? Не нашел бы он трудным получить удовлетворительные доказательства формирования наших привычек, того факта, что эта рутинная работа должна в какой-то степени быть изучена? Не сказал бы он (возможно, не совсем без доли истины): «Я не вижу абсолютно ничего в обучении детей этих людей, что подготовило бы их к их жизненной работе. Обучение их детей не имеет более очевидного отношения к деятельности их дальнейшей жизни, чем кормление наших личинок — к обязанностям муравьиной жизни. И хотя мы должны помнить, — мог бы он продолжить, — что эти крупные животные не обладают тем преимуществом, которым обладаем мы, внезапно просыпаясь, как при новом рождении, к своим полным способностям, все же, по мере того как они становятся старше, то один, то другой из их отложенных инстинктов раскрывается и проявляется. Они впадают в рутину жизни с небольшим обучением или вовсе без него, как только наступает период, соответствующий различным инстинктам. Если обучение этому и существует, то оно пока ускользает от нашего наблюдения. И тот интеллект, который проявляет их деятельность (а многие из них действительно демонстрируют замечательную адаптацию к единообразным условиям жизни), по-видимому, является скорее наследственным, чем современным; как это видно из того факта, что многие адаптации направлены скорее на прошлые условия жизни, чем на те, что существуют сейчас. В присутствии новых чрезвычайных ситуаций, к которым их инстинкты их не приспособили, эти бедные люди часто оказываются в полной растерянности. Мы не можем не заключить, следовательно, что, хотя инстинкт и проявляется в несколько иных и менее благоприятных условиях, он занимает в психологии человека столь же большое место, как и в психологии муравья, в то время как их интеллект гораздо менее безошибочен и, следовательно, заметно уступает нашему».

Конечно, взгляды, приписываемые здесь муравью, весьма абсурдны. Но намного ли они абсурднее взглядов тех, кто, основываясь на имеющихся у нас в настоящее время данных, приписывает все разнообразные виды деятельности муравьев инстинкту? Возьмем случай с эцитонами, или муравьями-солдатами, или муравьями-жнецами, или муравьями, о которых говорят, что они держат клопов в качестве вьючных животных: имеем ли мы достаточно доказательств, чтобы утверждать, что эти формы поведения являются чисто инстинктивными, а не интеллектуальными; что все разнообразные маневры муравьев-солдат, например, проявляются в полной мере без какого-либо обучения или подражания, без научения и без интеллекта со стороны каждой особи в армии.

То, что в некоторых случаях существует нечто очень похожее на тренировку или воспитание муравья, когда он выходит из состояния куколки, становится вероятным благодаря наблюдениям М. Фореля. Как говорит Романс [51], «молодой муравей, по-видимому, не приходит в мир с полным инстинктивным знанием всех своих обязанностей как члена социального сообщества. Его водят по гнезду и «обучают знанию домашних обязанностей, особенно в случае с личинками». Позже молодых муравьев учат различать друзей и врагов».

Нам достаточно взвесить доказательства, представленные такими наблюдателями, как Фабр и д-р Пекхэм, чтобы увидеть, что среди одиночных ос и пчел-каменщиц поведение, хотя и основанное на инстинкте, в значительной степени модифицируется интеллектом. Забота, с которой выбирается место для туннельного гнезда в земле, свидетельствует о чем-то большем, чем инстинкт. Ниже приводится слегка сокращенное изложение наблюдений д-ра и миссис Пекхэм за одной из одиночных ос (Aporus fasciatus) [52]. «Мы работали однажды на дынном поле, когда увидели одну из этих маленьких ос, идущую задом наперед и волочащую паука. Она дважды оставляла его на земле, пока кружила вокруг в течение минуты, но вскоре перенесла его на один из больших дынных листьев и оставила там, пока сама проводила долгое и тщательное изучение местности, скользя близко к земле среди лоз; наконец, она зашла под лист близко к земле и начала копать. После того как ее голова была глубоко в земле, мы отломили лист, чтобы увидеть ее метод работы. Она продолжала в течение десяти минут, не замечая изменений, а затем, не кружась, улетела навестить своего паука. Когда она попыталась вернуться к своей норе, было очевидно, что какой-то ориентир отсутствует. Снова и снова она зигзагами металась от паука к месту гнездования, двигаясь по своего рода тропинке среди лоз от листа к листу, от цветка к цветку, но, достигнув места, она не узнала его. Наконец, мы положили лист обратно на его место над отверстием, после чего она сразу же вошла внутрь и возобновила свою работу, продолжая ее еще десять минут. В этот момент она внезапно изменила свои действия и начала засыпать сделанную ею нору. Затем она взглянула на паука, выбрала новое место и начала копать снова. Эта нора также была засыпана; она еще раз посмотрела на паука и начала строить гнездо в новом месте. Это, в свою очередь, было вскоре заброшено, как и четвертое. Пятое начало было сделано под листом, который лежал близко к земле, но после двадцати минут работы это место также было заброшено и начато шестое. Это, однако, был окончательный выбор, и после сорока пяти минут, потраченных на копание, оно было завершено».

Рис. 19. — Одиночная оса, использующая камень, чтобы утрамбовать землю над своим гнездом (по Пекхэму).

Это описание показывает степень кажущейся привередливости, которая совершенно несовместима с гипотезой о том, что поведение является чисто инстинктивным. Не менее привередливы некоторые осы при временном закрытии норы камнем или комочком земли, причем операция повторяется несколько раз с разными крышками, прежде чем насекомое, по-видимому, остается довольно; в других случаях нора скрывается путем принесения земли в таком количестве, чтобы сделать это место неотличимым от остальной части поля. Но в одном случае, наблюдаемом д-ром Пекхэмом, интеллектуальное действие зашло так далеко, что, по-видимому, потребовало использования инструмента, причем такое же поведение независимо наблюдалось в том же роде (Ammophila) д-ром С. У. Уиллистоном из Канзасского университета. «Именно здесь, — пишет д-р Пекхэм [53], — нужно рассказать историю одной маленькой осы, чья индивидуальность выделяется в нашем сознании более отчетливо, чем у всех остальных. Заполняя свое гнездо, она опускала голову в него и откусывала рыхлую землю по бокам, позволяя ей падать на дно норы, а затем, после того как накопилось некоторое количество, утрамбовывала ее головой. Затем снаружи приносилась земля и вдавливалась, а затем еще откусывалось по бокам. Когда, наконец, заполнение сравнялось с уровнем земли, она принесла к этому месту некоторое количество мелких зерен грязи и, подобрав в жвалы маленький камешек, использовала его как молоток, утрамбовывая их быстрыми ударами, делая тем самым это место таким же твердым и прочным, как окружающая поверхность. Прежде чем мы успели оправиться от нашего изумления этим представлением, она бросила свой камень и приносила еще земли, и через мгновение мы увидели, как она снова подобрала камешек и снова утрамбовала им землю на месте. Еще раз весь процесс был повторен, а затем маленькое существо улетело».

Здесь мы имеем интеллектуальное поведение, поднимающееся до уровня, который некоторые назвали бы рациональным. Ибо можно считать, что этот акт дает свидетельство восприятия отношения используемых средств к достигаемой цели и некоторого общего представления о цели. В этом разделе, который посвящен описанию поведения, основанному на наблюдении, психологическое объяснение обсуждаться не может. Подобные признаки преднамеренного действия можно считать подтвержденными иногда сложными «изучениями местности», которые, по-видимому, совершают эти насекомые, — «заботой, которую проявляют осы, чтобы ознакомиться с окрестностями своих гнезд». Sphex, например, которая частично сделала, а затем забросила несколько гнезд, оставила их без какого-либо изучения местности; но когда она завершила гнездо в подходящем месте, она провела «самое тщательное и систематическое изучение окрестностей. Она летала взад и вперед среди растений, сначала узкими кругами вблизи поверхности земли, а затем все более широкими кругами по мере того, как поднималась выше в воздух, пока, наконец, не взяла прямой курс и не исчезла вдали». Другой вид (Cerceris deserta) «имеет привычку делать несколько полукругов перед гнездом, а затем, поднявшись немного выше, несколько раз полностью облетать его». Метод действий, по-видимому, настолько нормален для вида, что, вероятно, основан на инстинктивной базе. Д-р и миссис Пекхэм, комментируя свои наблюдения, говорят [54]: «Если осмотр объектов вокруг гнезда не производит впечатления на осу или если он не запоминается, она не должна испытывать неудобств и сбиваться с пути, когда сорняки и камни убираются, а поверхность земли разравнивается; но именно это и происходит». Для удобства наблюдения они «иногда осторожно сдвигали преграждающие объекты в сторону, но даже такое незначительное изменение сбивало осу с курса и затрудняло ей поиск своего сокровища». Там, где осы образуют несколько гнезд на небольшом участке земли, как в случае с Bembex, каждая знает и возвращается в свою собственную нору, что было доказано д-ром Пекхэмом, который пометил насекомых и их гнезда краской.

Так же обстоит дело и с добычей. В ходе своих наблюдений за Pompilus Фабр убрал паука, которого оса поместила на пучок растительности, прежде чем она сделала свое гнездо. Поскольку она работала под поверхностью, она не могла видеть, что происходит над землей или куда был переложен паук на расстояние около двадцати дюймов от своего прежнего положения. Выйдя из гнезда, оса направилась прямо к первоначальному месту, некоторое время искала вокруг него, затем совершила дальнейшие экскурсии и обнаружила паука. Слегка изменив его положение и поместив его на другой пучок растительности, она вернулась к своим подземным трудам, дав наблюдателю возможность снова переместить паука. Пять раз Фабр повторял операцию, и каждый раз оса возвращалась к тому месту, где она в последний раз оставила свою добычу.

Тот же наблюдатель записывает некоторые интересные эксперименты с пчелой-каменщицей Chalicodoma. Глиняные гнезда исследуемого вида были прикреплены к камням на берегах Роны. Когда гнездо было частично построено, а пчела улетела за новым материалом, Фабр переместил камень в новое положение, близко расположенное и легко видимое с первоначального места. Пчела направилась прямо к тому месту, где было гнездо, обыскала ближайшие окрестности, улетела и вернулась к тому же месту, чтобы продолжить поиски. Если она натыкалась на свое собственное гнездо в его новом положении, она не узнавала его как свое, а оставляла после осмотра. Но если камень с гнездом другой пчелы, находящимся примерно на той же стадии строительства, помещался в положение, занимаемое ее собственным, она принимала его. И когда два гнезда, расположенные близко друг к другу, оба наполовину построенные, были переставлены, каждая пчела без колебаний принимала гнездо, которое занимало положение, где было ее собственное гнездо. Может показаться странным, что при столь хорошо выраженной общей памяти на местность распознавание конкретного камня и гнезда оказывается недостаточным. Это может быть связано с тем, что так называемые сложные глаза являются органами, участвующими в зрении на местность, в то время как простые глазки имеют дело с деталями на очень близком расстоянии, и что только первые дают необходимые данные для распознавания; только с их помощью возникает сознательная ситуация, которая обеспечивает руководство в поведении. И в этой ситуации незначительные изменения, которые для нас делают его «все тем же, но с отличием», делают его уже не тем же самым для существа с более ограниченным интеллектом — вероятно, неспособного проанализировать ситуацию и увидеть, что тождественность перевешивает различие. Как бы то ни было, неспособность пчелы распознать свое собственное гнездо в обстоятельствах, столь чуждых ее опыту, как перемещение на новое место, можно сравнить с тем, что я наблюдал в случае с колюшками. Гнездо было построено в круглой стеклянной банке, которая стояла у окна. В аквариуме росла некоторая водная растительность, и гнездо было построено со стороны окна. Эксперимент был проведен путем поворота большой банки на прямой угол. Самец колюшки искал свое гнездо в старом направлении со стороны окна — то есть в том же положении по отношению к падению света. Поиск, конечно, был безрезультатным, и в этом положении было начато новое гнездо. Вскоре старое гнездо было обнаружено, а затем энергично разрушено точно так же, как гнездо соперника разрывается на части и разбрасывается. Здесь новое падение света и новое направление теней, по-видимому, полностью трансформировали визуальную ситуацию.

Возвращаясь к насекомым, вероятно, что способность к возвращению домой не является результатом врожденного таинственного инстинкта, зависящего от какого-то чувства направления, о котором мы не имеем знаний, а основана на опыте, полученном во время их полетов туда и обратно — что, одним словом, она интеллектуальна, а не инстинктивна. Эксперименты Фабра поначалу, казалось, предполагали некое магнитное влияние, к которому пчелы были чувствительны; ибо когда крошечный магнит прикреплялся к пчеле, когда она начинала свой обратный путь, насекомое ошибалось; но в качестве контрольного эксперимента он прикрепил кусочек соломинки вместо магнита, с аналогичными результатами. Некоторые наблюдения Фабра и д-ра Бете [55] трудно согласовать с гипотезой о том, что при возвращении домой руководство осуществляется благодаря приобретенному знакомству с местностью. Но, с другой стороны, эксперименты лорда Эйвбери и Романса, по-видимому, подтверждают этот взгляд. Романс обнаружил, что когда пчел увозили вглубь страны из их улья недалеко от морского побережья, а затем выпускали, они возвращались со значительных расстояний, поскольку вся местность была знакома; но когда их увозили к морскому побережью, где окружающие их объекты были незнакомы (поскольку морское побережье — это не то место, где можно найти цветы и нектар), пчелы, хотя и находились недалеко от улья, были в замешательстве и теряли дорогу. Д-р и миссис Пекхэм, в результате своих чрезвычайно тщательных наблюдений, по-видимому, не сомневаются, что возвращение домой одиночных ос обусловлено опытом местности; а об общественной осе, Polistes fusca, они говорят [56]: «Мы видели, как молодые рабочие особи совершали неоднократные изучения местности, когда они впервые начинали отваживаться улетать из дома, но поскольку они занимают одно и то же гнездо все лето, они, конечно, становятся все более и более знакомыми со своими окрестностями, пока не становятся настолько хорошо с ними знакомы, что могут найти дорогу без малейшего труда. Мы не сомневаемся, что у них, как и у одиночных ос, эта способность не является инстинктивной, а есть прямой результат индивидуального опыта».

На интересных страницах работ, в которых д-р и миссис Пекхэм описывают свои исследования, есть много наблюдений, показывающих, что осы способны интеллектуально извлекать пользу из опыта, который их инстинктивное поведение ставит их в положение приобрести. Унаследованные тенденции и способности прокладывают путь для приобретенной модификации и приспособления поведения. Ловить и парализовать пауков, копать и подготавливать туннельное гнездо и переносить добычу в гнездо — все это обеспечивает инстинктивную основу; но когда наблюдатели говорят нам, что они «несколько раз видели, как осы расширяли свои норы, когда попытка демонстрировала, что паук не влезает», и даже однажды без попытки, когда был принесен необычно громоздкий паук, здесь есть нечто большее, чем инстинкт; здесь есть интеллектуальное приспособление к особым обстоятельствам, данным в опыте. Предположительно интеллектуальной является привычка, часто наблюдаемая у одного вида Pompilus, и иногда у другого, подвешивать парализованного паука в развилке ветвящегося стебля, обычно фасоли или щавеля, где он будет в безопасности от хищничества муравьев. Однажды д-р Пекхэм, желая увидеть точный способ, которым жалят жертву, заменил неповрежденного паука тем, которого оса парализовала [57]. «Согласно привычке своего вида, когда угрожает опасность, он вел себя совершенно тихо, и когда оса вернулась, он висел там, неподвижный, как кусок мертвой материи; но она не притронулась к нему; она обыскала все это растение, а затем несколько других рядом с ним, постоянно возвращаясь, чтобы снова посмотреть на нужное место. Через пять минут она улетела в сторону леса, чтобы поймать другого паука. Почему она полетела в лес? Почему она не взяла того, что висел там на виду? Это не могло быть связано с тем, что мы трогали паука, так как когда в других случаях мы брали парализованного, осматривали его, а затем возвращали осе, она принимала его без колебаний... Через сорок минут она вернулась с другим пауком, но вместо того, чтобы нести его в гнездо, она повесила его на растение фасоли неподалеку, а затем принялась копать новую нору в нескольких дюймах от первой. Глупая маленькая оса, какая трата труда! Поистине, если ты наделена энергией сверх своих собратьев, ты лишь скудно наделена разумом».

Рис. 20. — Пауки, помещенные одиночными осами в развилки ветвящихся стеблей (по Пекхэму).

Здесь мы имеем рутину инстинкта — нормальный способ охоты и захвата добычи, нормальную процедуру принесения паука, а затем создания гнезда, преобладающую над любой тенденцией к инициированию интеллектуальных улучшений. Это, однако, не должно нас удивлять, в нас самих сила привычки часто бывает столь сильна. Не должны мы чувствовать удивления и по поводу кажущейся глупой терпимости, которую некоторые из этих ос проявляют в присутствии паразитов. Bembex, которая не запасает и не закрывает свою ячейку, а приносит постоянные запасы пищи своим личинкам, не беспокоится присутствием в ячейке личинок паразитической мухи Miltogramma. Она могла бы, мы думаем, легко очистить свое гнездо от этих незваных гостей, но она продолжает приносить запасы, хотя паразиты могут поглотить все это и оставить ее собственных личинок погибать. Она адаптирует свою процедуру к новым условиям, будучи неспособной знать, что она кормит врагов своего рода.

Теперь сказано достаточно, чтобы показать степень и ограничения интеллекта таких насекомых, как одиночные осы. Будет замечено, что приобретенные модификации поведения происходят в тесной связи с унаследованным генеральным планом инстинктивной процедуры. У нас будет повод отметить ту же связь в нашем обсуждении социального поведения в следующей главе. И мы рассмотрим влияние интеллекта на инстинкт, прежде чем завершим эту главу.

III. — Некоторые результаты эксперимента

Нет необходимости приводить резюме занимательных анекдотов, иллюстрирующих интеллектуальное поведение у высших животных. Такие анекдоты слишком часто являются результатом случайных наблюдений неподготовленных наблюдателей; и интерпретация, придаваемая фактам, часто показывает недостаток психологической проницательности. Это не тот материал, из которого состоит наука. Что необходимо, так это систематическое наблюдение, проводимое, насколько это возможно, в контролируемых условиях. Две вещи необходимы: во-первых, отличить инстинктивное поведение, унаследованное как таковое, от приобретенных модификаций или новых отклонений, обусловленных интеллектом; и во-вторых, определить метод и диапазон интеллектуальной процедуры. Эти проблемы могут быть решены в их полноте только при полном знании жизненной истории соответствующего животного. Но они могут быть атакованы в деталях путем систематического изучения конкретных способов поведения и путем исследования их способа происхождения. Чтобы это можно было сделать с некоторым приближением к точности, необходимо прибегнуть к эксперименту, который позволяет проводить наблюдение в контролируемых условиях.

Чтобы установить, например, насколько строительство гнезда является инстинктивным у птиц, г-н Джон С. Баджетт вывел птенца зеленушки под канарейкой. Следующей осенью он купил птицу в клетке, самца, вероятно, того же года, а следующей весной выпустил пару в большой вольер, предоставив такие материалы, как веточки, корешки, сухая трава, мох, перья, овечья шерсть и конский волос. Самка вскоре начала строить, самец не принимал участия в работе, и закончила свое гнездо за несколько дней. При тщательном сравнении было обнаружено, что оно напоминает гнездо дикой зеленушки во всех деталях, будучи сделанным из шерсти, корней и мха, выстланным конским волосом. Второе гнездо, которое построила вольерная зеленушка, также было вполне нормальным.

В случае со снегирем, которого вырастил г-н Баджетт, получив его в возрасте нескольких недель, первое гнездо состояло из сухой травы с небольшим количеством шерсти и волос, но без корешков или веточек. Второе, которое она построила, было, однако, вполне типичным, сделанным из тонких веточек и корней и выстланным конским волосом; как и третье гнездо.

Вполне возможно, хотя и крайне маловероятно, что снегирь использовал свой трехнедельный опыт, полученный в гнезде, из которого он был взят. Но г-н Дженнер Вейр описывает [58] наблюдения за канарейками, в которых этот источник опыта исключен. «Обычно, — говорит он, — у любителей канареек принято вынимать гнездо, построенное родительскими птицами, и помещать на его место войлочное гнездо, а когда птенцы вылупляются и становятся достаточно взрослыми, чтобы их можно было брать в руки, помещать в ящик второе чистое гнездо, также из войлока, убирая другое. Но я никогда не знал, чтобы выращенные таким образом канарейки не смогли построить гнездо, когда наступало время размножения. С другой стороны, я удивлялся, видя, насколько гнезда похожи на те, что строят дикие птицы. Принято снабжать их небольшим набором материалов, таких как мох и волосы. Они используют мох для основы и выстилают более тонкими материалами, точно так же, как это сделал бы дикий щегол».

Эксперимент, таким образом, по-видимому, показывает способом и с ясностью, недостижимыми при наблюдении в естественных неконтролируемых условиях, что строительство гнезда у птиц является инстинктивным. То, что манера и метод процедуры часто модифицируются в соответствии с особыми условиями — что инстинктивный контур гнездования получает свои последние штрихи благодаря индивидуальному опыту — иногда наблюдается в природе, а чаще в полуэкспериментальных условиях одомашнивания. Так, три пары голубей в башне Уилсона в Клифтон-колледже построили свои гнезда в 1898 году, как сообщил мне г-н Х. К. Плейн, из оцинкованной железной проволоки, куски которой были оставлены в углу на вершине башни, что дает параллель поведению нетрадиционной вороны из Калькутты, упомянутой г-ном Ф. У. Хэдли [59], которая сделала свое гнездо из проволоки от бутылок из-под содовой, которую она подобрала на заднем дворе. Но даже в этом вопросе эксперимент служит для того, чтобы ясно выявить избирательное влияние, которое осуществляется интеллектом. Болтон [60] в 1792 году наблюдал пару щеглов, начинающих строить свое гнездо в его саду. Они сформировали основу из мха, травы и т. д., как обычно; но после того, как он разбросал небольшие порции шерсти в разных частях сада, они в значительной степени перестали использовать свой собственный материал и использовали шерсть. Впоследствии он дал им хлопок, и они использовали его вместо шерсти; затем он предоставил тонкий пух, и они закончили свою работу им, оставив шерсть и хлопок.

При изучении поведения диких животных в естественных условиях всегда должно быть трудно отличить врожденную основу от приобретенных элементов; ибо и те, и другие стремятся привести к рабочему приспособлению к условиям жизни, и мы редко имеем возможность проследить взаимодействие факторов, которые производят инстинктивные привычки взрослой жизни. Но при одомашнивании мы стремимся вызвать новое рабочее приспособление к условиям, навязанным человеком. Искусный дрессировщик использует естественные инстинктивные тенденции в качестве основы; и с помощью системы поощрений и наказаний направляет интеллектуальные модификации поведения по путям, продиктованным его преднамеренной целью. Условия в значительной степени являются экспериментальными, и они выявляют игру и диапазон интеллекта таким образом, который иначе ускользнул бы от нашего наблюдения. Дрессировка соколов для охоты дает хорошую иллюстрацию, поскольку их нельзя разводить в неволе, и эффекты дрессировки, следовательно, не могут быть наследственными. Цель сокольника — модифицировать врожденное инстинктивное поведение хищной птицы для целей спорта. Ее приучают к приманке сначала на коротких дистанциях, а шаг за шагом через более длинные полеты; ее учат, выхватывая приманку, пикировать на нее неоднократно, как только ее отдергивают; а затем ее тренируют на живой дичи, сначала в легких условиях, пока в конечном итоге ее можно будет выпускать на дикую птицу. И в результате хорошо обученный сокол будет следовать за своим хозяином из поля в поле, регулируя свой полет по его движениям, всегда готовый к пикированию, когда дичь вспугнута. Тот факт, что ее можно таким образом обучить для ее работы, показывает, что ее поведение пластично и может быть сформировано интеллектом. Экспериментальные условия выявляют этот факт; но в природе формирующее влияние интеллекта, по-видимому, не менее важно, хотя оно более непосредственно соответствует врожденным инстинктивным тенденциям.

То, что большая часть поведения высших животных направляется опытом, подобным тому, который играет столь большую роль в их дрессировке в экспериментальных условиях одомашнивания, общепризнано. Но каковы диапазон и пределы интеллекта животных и достигает ли он уровня рационального поведения, в ограниченном смысле термина «рациональный», — это вопросы, открытые для обсуждения, ответы на которые с большей вероятностью могут быть получены через эксперимент, чем путем случайных наблюдений.

Прежде чем привести некоторые результаты такого эксперимента, будет полезно вернуться к различению, которое было проведено во второй главе, между низшей или интеллектуальной стадией психического развития и высшей или рациональной стадией. Напомним, что рациональные процессы характеризовались тем фактом, что ситуации содержат продукты рефлексивного мышления, предположительно отсутствующего на более ранних стадиях развития; что они далее характеризовались новой целью или концом сознания, а именно — объяснить ситуации, которые на более ранней стадии просто принимаются такими, какими они даны в представлении или ре-презентации; они требуют преднамеренного внимания к отношениям, которые имеют место среди различных элементов последовательных ситуаций; и они включают, насколько это касается поведения, преднамеренное применение идеальной схемы с целью рационального руководства.

С другой стороны, животное на стадии интеллектуального поведения имеет дело с обстоятельствами своей сравнительно простой жизни, используя конкретные ситуации, которые были представлены сознанию в ходе его практического опыта. Если такое животное поместить в среду новых обстоятельств, оно должно выяснить путем процесса проб и ошибок, как с ними справиться. После более или менее длительного периода проб, направляемого только конкретным опытом, оно случайно наталкивается на способ действий, который является успешным. Успешный акт затем включается в новую ситуацию; поначалу, возможно, лишь неполно. Ассоциация в конечном итоге устанавливается повторением, посредством которого приобретается привычка делать правильную вещь соответствующим образом. Почему оно делает это, а не что-то другое, поскольку оно интеллектуально, а не рационально, оно, вероятно, ни знает, ни имеет ума обдумать. Удовлетворения от успеха достаточно для интеллекта как такового. Если обстоятельства будут модифицированы настолько, чтобы сделать конкретный способ их преодоления неэффективным, после попыток снова и снова старым способом, оно иногда наткнется на надлежащий способ преодоления трудности, и после того, как сделает это два или три раза, будет установлена новая сознательная ситуация, включающая необходимые ассоциации, и соответствующее поведение станет привычным. Но почему этот новый способ действий, а не какой-либо другой, принимается, интеллект как таковой не знает, потому что он не анализирует ситуацию и не распутывает существенные отношения. Удовлетворения от успеха снова достаточно. Одним словом, такое животное на перцептивной стадии психического развития, по-видимому, лишено способности к рефлексии. Оно, по-видимому, не демонстрирует доказательств формирования чего-либо похожего на общую схему знаний, которую оно может применить к решению конкретных проблем практического характера, включающих трудности и препятствия.

Метод интеллекта — в том смысле, в котором мы используем этот термин, — метод разнообразных проб и ошибок с использованием случайного успеха, является длительным и несколько неуклюжим процессом; но его достаточно. Теперь противопоставьте его процедуре рационального животного, такого как человек, каким он является или может быть. Когда он сталкивается с трудностью, он не довольствуется тем, чтобы встретить ее, пробуя этот путь, и тот путь, и другой путь, как попало, и полагаясь на случай, чтобы принести успех, но он рассматривает проблему во всех ее отношениях с целью установления существенной природы трудности. Для каждого предпринятого способа решения случая у него есть определенная причина. Он знает, почему он делает это, а не то. У него есть план или схема, которую он приводит в исполнение. И если она терпит неудачу, он не довольствуется, пока не выяснит, в чем заключалась неудача. Это позволяет ему спланировать лучшую схему. Он видит, почему она лучше; и если, наконец, он добивается успеха удачным попаданием, как в случайной процедуре интеллекта, он ищет причину этого. И видя, почему эта удачная попытка, в отличие от его предыдущих усилий, как раз отвечает случаю, он повторяет ее, потому что воспринимает, что именно здесь кроется существенное решение трудности. Как в случае интеллекта, так и в случае разума, как здесь различается, нынешняя процедура основана на прошлом опыте; но разум построил на заложенных таким образом основаниях упорядоченную схему и знает свои «почему» и «зачем», в то время как интеллект находится во власти случайных ассоциаций. Причину успеха он не имеет ума назначить.

Существенную разницу между двумя случаями можно выразить иначе, сказав, что интеллектуальное существо формирует сенсорные впечатления и сенсорные образы, связанные вместе узами ассоциации, объединяющиеся и сливающиеся, чтобы составить сознательную ситуацию, эффективную в поведении под направляющим влиянием удовольствия и боли; в то время как рациональное существо не только делает все это, но идет дальше. Он фиксирует свое внимание на том, как элементы в ситуации соединены и связаны; он строит идеальный каркас, на котором сенсорные впечатления располагаются или движутся упорядоченным образом. И именно эту схему, сформированную разумом и трансформирующую ситуацию, он использует при работе с трудностями.

Еще один способ выразить то же существенное различие — сказать, что интеллект имеет дело с картинками, либо непосредственно представленными чувствам, либо вызванными в ре-презентации. Если мы сформулируем вопрос таким образом, однако, мы должны помнить, что «картинки» могут быть нарисованы красками, поставляемыми любым из чувств; и что запахи, вкусы, звуки, прикосновения, давления, движения конечностей и так далее являются элементами в изображенном продукте. Имея это в виду, мы можем сказать, что интеллект имеет дело с сенсорными впечатлениями и их оживленными образами в конкретных и частных ситуациях; в то время как разум анализирует картинки и извлекает из них общие понятия, в терминах которых картинки могут быть объяснены. Например, мы представляем камень, падающий на землю; но мы объясняем это общей концепцией гравитационного притяжения. Концепция составляет часть нашей идеальной схемы знаний, которая сама по себе не является изобразимой, хотя тот или иной пример ее действия может быть представлен или ре-представлен в сенсорных образах.

Еще раз мы можем сказать — и этот взгляд на вопрос возникает естественным образом из того, что было сказано ранее, — что интеллект имеет дело с конкретными примерами и не поднимается до абстрактного и общего правила. Идеальная схема разума является результатом абстракции и обобщения. Это каркас концепций, который может быть применен к конкретным фактам, подпадающим под наблюдение, чтобы увидеть, подходит ли он и отвечает ли случаю. Интеллект должен иметь дело с фактами, как они представляются, без помощи организованной системы знаний, построенной в идеальную схему.

Теперь сказано достаточно, чтобы указать различие между методом интеллекта и методом разума. Можно, несомненно, сказать, что используемая терминология открыта для критики; ибо, с одной стороны, слова «интеллект» и «интеллектуальный» часто используются как синонимы «разума» и «рационального»; а с другой стороны, акты, не требующие ни абстракции, ни обобщения, ни применения какой-либо схемы знаний, часто называются «рациональными». Следовательно, можно утверждать, существует некоторая опасность недопонимания. Это можно признать. И если некоторое такое ограничение значения под подходящими терминами не будет принято психологами, недопонимание будет продолжаться. Более существенным, однако, чем отличительные термины, которые мы собираемся использовать, является различие метода, которое лежит в их основе. Это, я верю, обоснованно. Д-р Линдли в интересной статье «Исследование головоломок» [61] использовал это различие в своем исследовании психического развития детей и обнаружил, что процедура маленьких детей преимущественно относится к порядку «чувственных проб и ошибок», который выше был назван интеллектуальным; и он выражает мнение, что «большинство адаптаций животных находятся на этом уровне чувственных проб и ошибок».

Таков, безусловно, вывод, который следует сделать из моих собственных экспериментальных наблюдений над собаками. Часто утверждалось, что поведение собаки с палкой в зубах, когда она подходит к узкому проходу, показывает, что она сразу воспринимает природу трудности и встречает ее рациональным образом, принимая соответствующий план действий. Она протаскивает палку за один конец. Но эксперименты, которые я описал в другом месте [62], показали, что фокстерьер в возрасте четырнадцати месяцев, по-видимому, был неспособен воспринять природу трудности, которую вертикальные железные перила представляли для его прохода с палкой в зубах, и лишь несовершенно научился преодолевать ее после многих безрезультатных попыток и многих неудач. Результаты, полученные в первый день, можно процитировать, чтобы указать на характер доказательств. Собаку послали за короткой палкой в поле, и ей пришлось пройти через вертикальные перила на расстоянии около шести дюймов друг от друга. По возвращении палка зацепилась концами. Я свистнул и повернулся, как будто собираясь уйти; и собака энергично толкалась и боролась. Затем она удалилась в поле, легла и начала грызть палку, но, когда ее позвали, медленно подошла к перилам и снова застряла. После некоторых усилий она наклонила голову набок и протащила палку, короткую, через них. Погладив и подбодрив ее, я снова послал ее за ней. По возвращении она подошла к перилам с большей уверенностью, но, держа палку за середину, обнаружила, что ее проход прегражден. После некоторых усилий она бросила ее и прошла без нее. Посланная за ней снова, она просунула голову через перила, схватила палку за середину, а затем потянула изо всех сил, танцуя вверх и вниз в своих попытках осуществить проход. Поворачивая голову в своих усилиях, она, наконец, протащила палку. В третий раз она снова потерпела неудачу; снова бросила палку; и снова, схватив ее за середину, попыталась протащить ее. Затем я поместил палку так, чтобы она могла легко схватить ее за один конец и протащить через отверстие между перилами. Но когда я послал ее за ней, она прошла в поле, подобрала палку за середину и попыталась протолкнуться между перилами, преуспев после многих безуспешных попыток, наклонив голову набок.

Последующие попытки во многих случаях давали аналогичные результаты. Но следующим летом, когда я возобновил эксперименты, я смог с некоторым руководством научить его приносить длинную палку к перилам, бросать ее, а затем протаскивать палку за один конец; хотя даже тогда, если он бросал ее так, что один конец просто цеплялся за перила, он часто терпел неудачу, энергично тряся головой, бросая палку и снова хватая ее, и повторяя это поведение, пока она случайно не падала в более благоприятное положение. Он, по-видимому, не воспринимал, что, осторожно перемещая палку немного в ту или иную сторону, трудность можно было просто преодолеть с небольшим усилием. Также, когда ему давали кривую палку, которая цеплялась за перила, он не проявлял никаких признаков восприятия того, что, толкая палку и освобождая изгиб, он мог протащить палку. Каждый раз, когда изгиб цеплялся, он тянул со всей силой, хватая палку то за конец, то за середину, то рядом с изгибом. Наконец он схватил сам изгиб и рывком отломил его. Проходивший мимо человек, который остановился на пару минут, чтобы понаблюдать за происходящим, сказал: «Умная собака, сэр; он знает, где кроется загвоздка». Замечание было характерным результатом двухминутного случайного наблюдения. В течение получаса или более, в течение которых я наблюдал за собакой, он перепробовал почти все возможные способы держания и дергания палки. Таков способ поведения, основанный на интеллекте — постоянная проба и неудача, пока не будет достигнут счастливый эффект, не путем методического планирования, а случайно.

Двое моих друзей раскритиковали эти результаты и сказали, что они только показывают, насколько глупа моя собака. Их собаки действовали бы совсем иначе. Я предложил, что вопрос можно легко проверить экспериментом. Поведение собаки было в каждом случае — одна очень умный йоркширский терьер, другая английский терьер — похожим на то, что описано выше. Владелец последней был несколько раздражен, использовал резкие выражения и сказал собаке, что она могла бы сделать это совершенно хорошо, если бы постаралась.

Экспериментируя со своим фокстерьером по методу, принятому при захвате и переноске по-разному сбалансированных объектов, я использовал (1) прямую палку, центр тяжести которой был посередине; (2) кафрскую палицу, центр тяжести которой был примерно в шести дюймах от набалдашника; (3) легкий геологический молоток; и (4) более тяжелый молоток. В последнем центр баланса был близко к головке молотка. Чистым результатом наблюдений было то, что лучшее место для захвата и удержания объекта находилось в каждом случае после неопределенных проб; что после трех или четырех дней непрерывного опыта с одним (скажем, палицей), другой (скажем, палка) поначалу хватался ближе к одному концу, показывая влияние более недавней ассоциации; и что было мало указаний на то, что собака хватала любой из четырех сразу в нужном месте, то есть точка захвата не была четко дифференцирована в соответствии с видом объекта. В более поздних попытках я привязал кусок веревки вокруг центра баланса, но это ко времени смерти собаки не послужило верным руководством для его опыта.

То, как мой пес научился поднимать защелку садовой калитки и таким образом выпускать себя наружу, служит хорошим примером интеллектуального поведения. Железная калитка снаружи моего дома удерживается защелкой, но открывается под собственным весом, если защелку поднять. Всякий раз, когда фокстерьер хотел выйти, он приподнимал защелку затылком и тем самым освобождал калитку, которая распахивалась. Теперь вопрос в любом подобном случае заключается в следующем: как он научился этому трюку? В данном конкретном случае на вопрос можно ответить, поскольку за ним внимательно наблюдали. Когда его выставляли за дверь, он, естественно, хотел попасть на дорогу, где его многое искушало — возможность побегать, другие собаки, которых можно было обнюхать, возможно, кошки, которых можно было погонять. Он с нетерпением смотрел сквозь перила на низкую парапетную стену, показанную на иллюстрации, и в свое время случайно взглянул под защелку, приподняв ее головой. Он убрал голову и посмотрел в другую сторону, но калитка уже распахнулась. Это было счастливое событие, возникшее из естественных склонностей собаки. Но связь между взглядом именно туда и открытой калиткой со свободным проходом на дорогу несколько косвенная. Слияние презентативных и репрезентативных элементов в сознательную ситуацию, эффективную для управления поведением, произошло не сразу. После десяти-двенадцати попыток, в каждой из которых выход осуществлялся быстрее и с меньшим количеством взглядов в ненужные места, фокстерьер научился идти прямо и без колебаний в нужное место. В данном случае поднятие защелки было, несомненно, найдено случайно, и трюк стал привычным только благодаря повторяющейся ассоциации в одной и той же ситуации случайного действия и счастливого избавления. Однако, будучи твердо установленным, это поведение оставалось неизменным на протяжении всей оставшейся жизни собаки, около пяти-шести лет.

Рис. 21. — Фокстерьер поднимает защелку калитки.

Мистер Э. Дж. Шеллард наблюдал [63] действие аналогичного значения у шотландской борзой, которое «поначалу казалось результатом мышления», но при более внимательном наблюдении было ясно видно, что оно является результатом интеллекта в ограниченном смысле этого термина. Собака освободила рычажную защелку двери во двор. «Сначала она поднимала лапы к двери и яростно скребла, проявляя различные признаки нетерпения. Ее царапины, которые простирались от верха двери вниз и по всей площади, таким образом, неизбежно в какой-то момент достигали ручки защелки, которая при этом с силой ударялась вниз, а сама защелка поднималась вверх. Затем дверь открывалась под весом собаки, наваливающейся на нее. Собака всегда открывала дверь таким образом с того времени, как этот случай был впервые замечен, и до тех пор, пока она не ушла, в течение периода около трех лет. По истечении этого периода дверь открывалась не легче, чем в начале. Ее лапы ударяли по разным частям двери, и она никогда, по-видимому, не проявляла никакой степени суждения при локализации своих ударов, а тот факт, что ее лапы ударяли по ручке защелки, был необходимым результатом, при условии, что у собаки было достаточно терпения и сил, чтобы продолжать».

Можно кратко описать еще один или два эксперимента с моим фокстерьером. Я наблюдал за его поведением, когда твердый каучуковый мяч бросали к стене, стоящей под прямым углом к его траектории. Сначала он следовал за ним прямо до стены, а затем обратно, когда тот отскакивал. Пока мяч двигался с такой скоростью, что был лишь немного впереди него, он следовал тем же курсом. Но когда его бросали сильнее, так, чтобы встретить его на отскоке, когда он бежал к стене, он научился, что таким образом может схватить его, когда тот летит к нему. И, воспользовавшись полученным таким образом случайным опытом, он приобрел привычку — хотя долгое время с некоторой неуверенностью в реакции — замедляться, когда объект его преследования достигал стены, чтобы дождаться его отскока. Опять же, когда мяч бросали так, чтобы он отскакивал под широким углом от поверхности, сначала — когда скорость была такой, что мяч оставался чуть впереди него — он следовал его курсу. Но когда скорость увеличивалась, он научился срезать путь вдоль третьей стороны треугольника, чтобы поймать объект на некотором расстоянии от стены. Третья серия экспериментов была проведена там, где прямой угол был образован встречей двух поверхностей. Одна сторона угла, левая, прорабатывалась день или два. Сначала мяч преследовался напрямую. Затем был выбран короткий путь, чтобы встретить его отклоненный курс. На четвертый день этот метод был хорошо закреплен. На пятый день мяч бросили так, чтобы он ударил в другую, правую сторону угла и, таким образом, отклонился в противоположном направлении. Собака последовала старым курсом (короткий путь влево) и была полностью сбита с толку, обыскивая ту сторону, затем более широко, и не могла найти мяч в течение одиннадцати минут. При повторении эксперимента трижды в тот день были получены аналогичные результаты. На следующий день мяч бросили прямо перед ним, чтобы он ударил справа от угла, и он был преследован и пойман. Этот курс соблюдался в течение трех дней, и затем он научился срезать путь вправо. На следующий день мяч был послан, как и в первый раз, влево, и собака снова была сбита с толку. Мне не удалось добиться того, чтобы он связал заданную разницу начального направления с результирующей разницей отклонения.

Здесь я могу упомянуть, что всякий раз, когда он искал мяч, который потерял из виду на дороге, он бежал вдоль желоба сначала с одной стороны, а затем с другой. Друг, который однажды гулял со мной, расценил это как ясный случай рационального вывода. «Собака знает, — сказал он, — последствия выпуклой кривизны дороги так же хорошо, как и мы». Однако я убежден (наблюдая за его повадками со щенячьего возраста), что этот метод поиска постепенно утвердился на основе практического опыта. Никакого логического вывода с его стороны для интерпретации фактов не требуется; и мы не должны предполагать его наличие, если только доказательства не заставляют нас это сделать.

Д-р Э. Л. Торндайк в монографии «Интеллект животных», опубликованной в качестве приложения к Psychological Review (июнь 1898 г.), полностью описал и тщательно обсудил ряд интересных экспериментов. Субъектами (можно, увы! почти сказать жертвами) некоторых из них были тринадцать котят или кошек в возрасте от трех до восемнадцати месяцев. Его метод исследования будет изложен его собственными словами.

«После значительного предварительного наблюдения за поведением животных в различных условиях я выбрал в качестве своего общего метода тот, который, будучи простым, обладает несколькими другими заметными преимуществами, помимо тех, что сопровождают эксперимент любого рода. Он заключался просто в том, чтобы помещать голодных животных в вольеры, из которых они могли выбраться с помощью простого действия, такого как потягивание за петлю шнура, нажатие на рычаг или наступление на платформу. Животное помещали в вольер, еду оставляли снаружи на виду, а его действия наблюдали. Помимо записи его общего поведения, особое внимание уделялось тому, как ему удавалось совершить необходимое действие (в случае, если ему это удавалось), и велась запись времени, которое он проводил в ящике перед выполнением успешного рывка, царапанья или укуса. Это повторялось до тех пор, пока животное не формировало идеальную ассоциацию между чувственным впечатлением от внутренности этого ящика и импульсом, ведущим к успешному движению. Когда ассоциация была таким образом совершенна, время, затрачиваемое на побег, было, конечно, практически постоянным и очень коротким».

«Если, с другой стороны, через определенное время животное не преуспевало, его вынимали, но не кормили. Если после достаточного количества попыток ему не удавалось выбраться, случай записывался как случай полной неудачи. Было опробовано достаточно различных способов побега, чтобы быть уверенным в том, что изучается ассоциация в целом, а не ассоциация определенного рода импульса. Было взято достаточно животных с каждым ящиком или загоном, чтобы быть уверенным, что результаты не связаны с индивидуальными особенностями. Ни одно из использованных животных не имело предварительного знакомства с какими-либо механическими приспособлениями, с помощью которых открывались двери. Насколько это было возможно, животные содержались в состоянии равномерного голода, который был практически полным голодом».

Рис 22. — Клетка, использованная в экспериментах профессора Торндайка.

К монографии д-ра Торндайка мы должны отослать тех, кто желает получить подробную информацию об аппаратуре и процедуре. Здесь достаточно будет сказать, что использованные ящики-клетки были грубо сколочены из деревянных планок и представляли собой тесные тюрьмы размером около двадцати дюймов в длину, пятнадцати в ширину и двенадцати в высоту. Девять из них содержали такие простые механизмы, как те, что описаны д-ром Торндайком в приведенном выше отрывке. Когда тянули за петлю или шнур, поворачивали кнопку или нажимали на рычаг, дверь открывалась. В другой требовалось давление на дверь, а также нажатие на рычажную защелку. В одной клетке от котенка требовались два простых действия: потянуть за шнур и отодвинуть кусок доски; а в других требовались три действия. В тех ящиках, из которых побег был более трудным, некоторым кошкам не удавалось выбраться. Время, затраченное на тщательное изучение трюка с ящиком теми, кому это удалось, представлено в виде серии кривых, существенной особенностью которых является графическое выражение постепенного уменьшения интервала времени между заключением и побегом в последовательных попытках. Это показано на рис. 23, который построен на основе некоторых данных д-ра Торндайка. В некоторых случаях кошек выпускали из ящика, когда они (1) вылизывались или (2) чесались.

Рис. 23. — Диаграмма, показывающая время, затраченное котенком на побег из клетки в двадцати четырех последовательных экспериментах.

Д-р Торндайк комментирует результаты своих экспериментов следующим образом:—

«Помещенная в ящик кошка проявляет явные признаки дискомфорта и импульс к побегу из заточения. Она пытается протиснуться через любое отверстие; царапает и кусает прутья или проволоку; высовывает лапы через любое отверстие и царапает все, до чего дотягивается; она продолжает свои усилия, когда натыкается на что-то свободное и шаткое: она может царапать вещи внутри ящика. Она не обращает особого внимания на еду снаружи, а кажется, просто инстинктивно стремится выбраться из заточения. Энергия, с которой она борется, необычайна. В течение восьми или десяти минут она будет непрерывно царапать, кусать и протискиваться.... Кошка, которая царапает весь ящик в своей импульсивной борьбе, вероятно, зацепит шнурок, петлю или кнопку так, чтобы открыть дверь. И постепенно все другие неуспешные импульсы будут вытеснены, а конкретный импульс, ведущий к успешному действию, будет закреплен возникающим удовольствием, пока после многих попыток кошка, будучи помещенной в ящик, не будет немедленно царапать кнопку или петлю определенным образом.... Начиная, таким образом, со своего запаса инстинктивных импульсов, кошка наталкивается на успешное движение и постепенно связывает его с чувственным впечатлением от внутренности ящика, пока связь не станет совершенной, так что она выполняет действие, как только сталкивается с чувственным впечатлением.... Предыдущий опыт имеет значение для быстроты, с которой кошка формирует ассоциации. После выхода из шести или восьми ящиков с помощью различных видов действий общая склонность кошки царапать свободные предметы внутри ящика усиливается, а ее склонность протискиваться через отверстия и кусать прутья ослабевает; соответственно, она будет быстрее усваивать ассоциации по общему направлению старых. Ассоциации между вылизыванием или чесанием и побегом устанавливаются аналогичным образом, и наблюдалась заметная тенденция к уменьшению действия, пока оно не становится лишь следом вылизывания или чесания. После того как кошка привыкает выполнять действие вскоре после того, как ее поместили внутрь, она начинает делать это все менее энергично. Вылизывание вырождается в простой быстрый поворот головы с одним или двумя движениями вверх и вниз с высунутым языком. Вместо сильного чесания кошка быстро машет лапой вверх и вниз в течение мгновения».

Такие эксперименты, проведенные по другому методу, дают результаты, согласующиеся с моими собственными. Условия, однако, несколько неестественны, что я считаю в некоторых отношениях недостатком. Но нам нужны эксперименты по разным методам — чем больше, тем лучше, — и если результаты, которые они дают, согласуются, их правильность станет более вероятной. Следует надеяться, что д-р Торндайк разработает дальнейшие эксперименты, в которых (1) условия будут несколько менее напряженными и стесненными, в то время как субъекты будут находиться в более нормальном состоянии спокойствия (нельзя ли избежать «полного голода»?), и (2) будет больше возможностей для проявления рационального суждения, если предположить, что такая способность существует. Чтобы установить отсутствие предвидения в действиях кошек, безусловно, необходимо организовать дело так, чтобы связи были ясно открыты — более того, даже очевидны — для глаза разума. Похоже, что это соображение не было достаточно взвешено д-ром Торндайком.

Была проведена серия экспериментов, чтобы выяснить, было ли полезным обучение (в форме выполнения животным процедуры, необходимой для данного действия). Вывод заключается в том, что такое обучение не имеет никакого влияния. Те, у кого есть опыт обучения животных выполнению трюков, вероятно, согласятся здесь — хотя некоторые дрессировщики выражают иное мнение. Однако важно тщательно различать показ животному того, как выполняется трюк, и либо стимулирование его внимания, либо предоставление вспомогательного руководства (например, случайные удары хлыстом дрессировщика, когда он хочет, чтобы выступающая лошадь встала на колени), либо создание подходящих условий, результаты которых временно входят в ассоциативный комплекс. Если последнее исключить, то практика дрессировщиков, я полагаю, подтверждает общий результат экспериментов. Д-ру Торндайку так и не удалось заставить животное изменить свой способ выполнения действия на его собственный. Не смог и я, после неоднократных попыток, изменить способ, которым мой пес поднимал защелку калитки. Он делал это затылком. Я не мог заставить его делать это (более изящно) мордой.

Можно сказать, что замечательные подвиги дрессированных животных подразумевают наличие способностей более высокого порядка, чем те, которые д-р Торндайк и я готовы признать на основе наших экспериментов. Мистер П. Г. Хамертон много лет назад описал [64], как в его собственном доме ловко обученная собака приносила в правильном порядке буквы, которые составляли английские или немецкие эквиваленты обычных французских слов, и делала другие удивительные вещи. Но владелец собаки (М. дю Руй) признал, что между ними существовало средство раппорта, которое он не был готов разглашать. Именно потому, что дрессировщик должен подводить к случайным переживаниям и использовать их, требуется такое длительное терпение и забота. Животное — лишь инструмент, на котором играет его ловкий дрессировщик; инструмент удивительного интеллекта, но лишенный высшей рациональной способности. Организованная схема принадлежит хозяину, а не его послушному рабу. Рациональное существо могло бы не делать более удивительных вещей, но оно училось бы им быстрее и менее утомительным методом. Как бы то ни было, ловкая дрессированная собака почти ничего не создает сама и повторяет снова и снова одно и то же стереотипное поведение, которое — если часто наблюдать за представлением — затрагивает глубоким чувством отсутствия рациональной спонтанности.

Поэтому, как я сейчас полагаю, я не вижу причин отказываться от позиции, временно занятой. Использование случайного опыта без формирования и применения организованной схемы знаний, по-видимому, является преобладающим методом интеллекта животных.

С этой точки зрения, тогда, мы можем видеть в инстинктивном поведении и многообразных автоматических актах животных средство обеспечения опыта правильного рода и на выгодных линиях. Мы можем видеть в игровых инстинктах молодых особей тренировочную площадку для более серьезных дел животной жизни — тема, развитая профессором Гроосом. Мы можем видеть в подражательной тенденции — врожденной склонности следовать примеру слепо и поначалу неразумно — дальнейшее средство обеспечения тех полезных элементов опыта, которые интеллект находит столь полезными. И мы можем видеть в интеллекте, который может извлекать выгоду из случайных событий, возникающих этими различными путями, все, что достаточно для простых нужд животного существования.

При некоторых расхождениях во мнениях у д-ра Торндайка и у меня много общего в выводах, к которым мы независимо пришли относительно метода и пределов интеллекта животных. Мы, по-видимому, в основном согласны в убеждении, что метод интеллекта животных заключается в том, чтобы извлекать выгоду из случайного опыта без рационального предвидения, и что если такой опыт не приобретается индивидуально, данные, необходимые для интеллектуального прогресса, отсутствуют. В то время как в наших попытках осознать общую природу сознания животных существует близкое сходство в подходе. В моем «Введении в сравнительную психологию» много места уделено анализу психологии навыка, «чтобы мы могли сделать вывод о том, что происходит в умах животных»; и я сказал: «Когда я играю в трудную игру в теннис или когда я веду яхту круто к ветру в неспокойном море, «я» совсем не стремится стать фокусным. Следовательно, хотя я являюсь самосознающим существом, я не всегда самосознаю. И, по-видимому, когда я наименее самосознаю, я ближе всего к состоянию животного на стадии простого чувственного опыта. Я воодушевлен чувством приятного существования, все мое существо покалывает от чувственной жизни. Я ощущаю, или осознаю, свою собственную жизнь и сознание необычайно тонким образом. Опыт ярок и непрерывен. Таким я считаю состояние сознательного, но еще не самосознающего животного».

Поэтому я могу сердечно поддержать выводы д-ра Торндайка, выраженные в следующих отрывках:—

«Тот, кто наблюдал за жизнью кошки или собаки в течение месяца или более в тестовых условиях, получает, или воображает, что получает, довольно определенное представление о том, на что похожа интеллектуальная [разумная] жизнь кошки или собаки. Это больше всего похоже на то, что мы чувствуем, когда сознание содержит мало мыслей о чем-либо, когда мы чувствуем чувственные впечатления в их первом намерении, так сказать, когда мы чувствуем свое собственное тело и импульсы, которые мы ему придаем. Иногда человек получает это животное сознание, например, во время плавания. Человек чувствует воду, небо, птиц наверху, но без мыслей о них или воспоминаний о том, как они выглядели в другое время, или эстетических суждений об их красоте; человек не чувствует идей о том, какие движения он совершит, но чувствует, как он их совершает, чувствует свое тело целиком. Самосознание угасает. Социальное сознание угасает. Значения, ценности и связи вещей угасают. Человек чувствует чувственные впечатления, имеет импульсы, чувствует движения, которые он совершает; вот и все».

И после иллюстрации из такой игры, как теннис, д-р Торндайк добавляет: «Наконец, элементы ассоциаций не изолированы. Поток мыслей ни одного теннисиста не заполнен свободно плавающими представлениями о каких-либо из десятков тысяч чувственных впечатлений или движений, которые он видел и совершал на теннисном корте. Тем не менее, в то время достаточно сознания, острого сознания чувственных впечатлений, импульсов, чувств своих телесных актов. Так и с животными. Сознания достаточно, но такого рода».

Можно сказать, что между методом интеллекта и методом полностью развитой рациональной процедуры существует широкий разрыв, который должен был быть преодолен в ходе ментальной эволюции. Несомненно. И, утверждая, что методы животного преимущественно интеллектуальны, я далек от того, чтобы догматично утверждать, что ни у каких животных нет даже зачатков рациональной схемы. Признаки этого, действительно, в настоящее время не кажутся ясно раскрытыми экспериментом. Но экспериментальное развитие предмета все еще находится в зачаточном состоянии. Нам, вероятно, придется дождаться дальнейших результатов, которые должны стать итогом терпеливого и хорошо направленного изучения детей. Человеческий ребенок действительно переходит в ходе своего индивидуального развития от интеллектуальной к рациональной процедуре. Здесь есть мост, который переходит каждый ребенок. Когда мы будем знать больше о стадиях этого развития, мы будем в состоянии применить результаты, полученные при изучении детей, в аналогичной области изучения животных. До тех пор мы должны сохранять спокойствие и основывать наши предварительные выводы на результатах систематического исследования, а не на результатах случайных наблюдений и анекдотов.

IV.— Эволюция интеллектуального поведения

В этом разделе не может быть предпринято попытки проследить последовательные стадии эволюционного прогресса интеллекта от его низших к высшим развитиям. Действительно, сомнительно, накопила ли сравнительная психология к настоящему времени достаточный объем данных, чтобы сделать такую задачу выгодной или даже возможной. И чем ниже уровень интеллекта, с которым мы имеем дело, тем менее надежны скудные психологические данные, которые мы можем получить. Интерпретировать ментальные процессы, сопровождающие действия даже высших животных, — трудная задача, требующая тщательного психологического анализа. Еще труднее задача сделать вывод о психологической основе действий низших животных.

Трудно сказать, где в иерархии животного прогресса можно впервые проследить зачатки интеллекта. У членистых животных, таких как насекомые, пауки и ракообразные, есть множество доказательств интеллекта относительно высокого уровня. Но даже в их случае как трудно осознать природу их опыта — получить какое-либо адекватное представление об их ментальных процессах! Мы неизбежно вынуждены описывать их психологию в самых общих чертах. Так же обстоит дело и с формами, еще более низкими по шкале интеллекта. Многие моллюски, несомненно, извлекают выгоду из опыта. Но можем ли мы ясно представить себе природу и способ приобретения этого опыта? То, как морские блюдечки возвращаются к шрамам на скале, которые образуют их дома, по-видимому, показывает, что они приобрели практически адекватный опыт своего ближайшего окружения. Романс цитирует [65] некоторые из более ранних наблюдений, которые были расширены профессором Эйнсвортом Дэвисом [66]. Я сам исследовал этот вопрос несколько лет назад в заливе Мьюпс близ Лалворта в Дорсетшире. Принятый метод [67] заключался в том, чтобы удалить морских блюдечек со скалы и прикрепить их на различных расстояниях от их шрамов. Это можно сделать без труда или вреда для моллюска, если ловить их, когда они движутся. Но нужно убедиться, что они только покидают или возвращаются в свои надлежащие дома, а не взяты в разгар более длительного странствия, так как в этом случае их особые шрамы не могут быть отмечены. Небрежность в этом вопросе исказила мои более ранние наблюдения, которые поэтому исключены из следующей таблицы:—

Number removed.Distance in inches.Number returned.
In 2 tides.In 4 tides.Later.
25621——
2112135—
21181062
3624113

Из-за характера поверхности скал удаление морского блюдечка на расстояние двух футов почти неизменно требовало размещения их на дальней стороне угла. И хотя некоторые возвращались через такой угол, большинство — нет.

В большинстве случаев особи, которые не смогли вернуться к своим соответствующим шрамам, занимали новые позиции; и в нескольких случаях, когда их впоследствии перемещали на расстояние нескольких дюймов от этой новой позиции, они возвращались к ней. Их возвращение к шраму наблюдалось во многих случаях, и курс был довольно, но не совсем прямым. Одно морское блюдечко преодолело расстояние в десять дюймов по несколько изогнутому курсу чуть менее чем за двадцать минут. В другом случае морскому блюдечку на обратном пути пришлось пройти между двумя другими, что потребовало поднятия раковины на некоторую высоту, чтобы миновать одно из них. Достигнув шрама, они крутятся и поворачиваются, чтобы плотно сесть в нормальное положение, которое постоянно. Когда они подходят не той стороной, они довольно быстро поворачиваются на 180 градусов, чтобы встать в положение. Одно наблюдалось совершающим короткую экскурсию от шрама и возвращающимся к нему под спокойной водой. Но, как правило, они, по-видимому, остаются неподвижными, когда погружены в воду, перемещаясь по большей части, когда прилив только что отступил.

Наибольшее расстояние, на которое я наблюдал морское блюдечко от его дома, составляло двадцать два дюйма. Но я находил их на расстоянии трех футов от их шрамов — то есть от тех, к которым они подходили идеально. Это было на большой плоской поверхности.

Когда они движутся, щупальца выступают за пределы раковины и продолжают касаться и слегка прилипать к скале. Достигнув шрама, они осторожно ощупывают его щупальцами. Путем иссечения этих щупалец профессор Дэвис пришел к выводу, что не с их помощью морское блюдечко находит путь обратно к своему конкретному шраму. Но я склонен подвергнуть сомнению эти результаты. Во всяком случае, для решения этого вопроса необходимы дальнейшие наблюдения и эксперименты.

Улитки также возвращаются в особые темные углубления или щели в стене после своих кормовых экскурсий. Такое поведение у моллюсков дает доказательства чего-то большего, чем инстинкт. В народной речи мы сказали бы, что существует память о местности. И в любом случае трудно интерпретировать факты без предположения, что животные сознательны и что репрезентативные состояния вызываются через посредство презентативных чувственных впечатлений. Но как трудно, если не невозможно, сформировать что-то вроде удовлетворительного представления о рудиментарных ментальных процессах морского блюдечка!

Наиболее высокоразвитыми моллюсками являются головоногие. У них длинные чувствительные подвижные руки, которыми они ощупывают и захватывают свою добычу. «Теперь Шнайдер наблюдал, — пишет д-р Стаут [68], — как очень молодой осьминог схватил рака-отшельника. Рак-отшельник покрывает раковину, в которой он поселяется, жалящими зоофитами. Ужаленный ими, осьминог немедленно отпрянул и позволил своей добыче ускользнуть. Впоследствии наблюдалось, что он избегает раков-отшельников. Более старые животные того же вида ловко ухитрялись вытащить краба из его дома, не будучи ужаленными». Такие случаи дают доказательства извлечения выгоды из опыта через упражнение интеллекта.

Тщательные наблюдения Дарвина за тем, как дождевые черви затаскивают листья в свои норы, по-видимому, показывают, что эти аннелиды действуют разумно и обращаются с листьями разных форм разными способами. Листья сосен, состоящие из двух иголок, растущих из общего основания, почти неизменно затаскивались путем захвата этой базальной точки соединения; в то время как листья липы в 79 процентах исследованных случаев затаскивались за верхушку; только в 4 процентах — за основание; и в оставшихся 17 процентах — путем захвата некоторой промежуточной части. С другой стороны, листья рододендрона, у которых базальная часть пластинки часто уже апикальной, в 66 процентах наблюдений затаскивались за более узкое основание. Треугольники из бумаги в большинстве случаев захватывались за верхушку. Комментируя свои наблюдения, проведенные с большой осторожностью в экспериментальных условиях, Дарвин говорит [69]: «Поскольку черви не руководствуются особыми инстинктами в каждом конкретном случае, хотя и обладают общим инстинктом затыкать свои норы, и поскольку случай исключен, следующим наиболее вероятным выводом кажется то, что они пробуют разными способами затаскивать объекты и в конце концов преуспевают каким-то одним способом»; то есть они извлекают выгоду из опыта, основанного на методе проб и ошибок. Но Дарвин добавляет, что полученные им доказательства показывают, «что черви не пытаются привычно затаскивать объекты в свои норы многими разными способами». И он, по-видимому, приписывает им почти рациональную способность справляться с обстоятельствами в свете общих концепций. «Если черви, — говорит он, — способны судить, либо до затаскивания, либо после того, как затащили объект близко к отверстиям своих нор, как лучше его затащить, они должны приобрести некоторое представление о его общей форме. Это они, вероятно, приобретают, касаясь его во многих местах передним концом своих тел, который действует как осязательный орган. Может быть полезно помнить, насколько совершенным становится чувство осязания у человека, родившегося слепым и глухим, каковыми являются черви. Если черви обладают способностью приобретать некоторое представление, пусть даже грубое, о форме объекта и своих нор, как это, по-видимому, имеет место, они заслуживают того, чтобы их называли разумными; ибо тогда они действуют почти так же, как действовал бы человек в подобных обстоятельствах».

Такая способность воспринимать отношение формы листа или другого объекта к форме норы, по-видимому, недоступна дождевому червю. Можно считать более вероятным, что дождевой червь наследует инстинктивную склонность затаскивать объекты особыми способами и что это подвержено некоторой модификации под влиянием опыта, без формирования чего-либо столь психологически сложного, как общее понятие, пусть даже грубое. В любом случае поведение дождевых червей при закрытии своих нор, по-видимому, дает указания на нечто большее, чем инстинкт — на то извлечение выгоды из результатов опыта, которое характеризует интеллектуальную процедуру. Больше этого мы сказать не можем.

Профессор Уитмен [70] сделал несколько интересных наблюдений над пиявкой Clepsine. «Поместите животное, — говорит он, — в неглубокую тарелку с плоским дном и оставьте его на несколько часов или на день, чтобы дать ему время привыкнуть к месту и успокоиться на дне. Затем, соблюдая величайшую осторожность, чтобы не трясти тарелку и не дышать на поверхность воды, посмотрите на Clepsine через слабую увеличительную линзу и посмотрите, что произойдет, когда поверхности воды коснутся кончиком иглы, удерживаемой вертикально над спиной животного. Если эксперимент проведен правильно, будет видно, что дыхательные волнообразные движения (если такие движения происходят) внезапно прекращаются и что животное слегка расширяет свое тело и прижимается к стеклу. Подождите несколько мгновений, пока животное, восстановив свое нормальное спокойствие, снова возобновит свои дыхательные движения. Затем позвольте игле опуститься сквозь воду, пока кончик не коснется дна тарелки на некотором расстоянии от края тела. Снова движения прекратятся, и животное прижмется к стеклу с несколько расширенным телом. Теперь медленно толкайте иглу по направлению к пиявке и заметьте, как игла почти соприкасается с тонким краем тела, что часть, ближайшая к игле, начинает медленно отступать перед ней. Это поведение показывает удивительную остроту тактильной чувствительности, малейшее прикосновение к воде кончиком иглы ощущается сразу.... Если бы ее спину потерли щеткой или ручкой препаровальной иглы, чтобы проверить ее чувствительность к прикосновению, внешний вид, вероятно, был бы таким, как у нечувствительности и безразличия к обращению. Более внимательное рассмотрение, однако, показало бы, что плоть животного была более жесткой, чем обычно, и что поверхность была покрыта многочисленными жесткими, коническими возвышениями, дермальными папиллами или бородавками, которые в нормальном состоянии покоя настолько низкие и тупые, что едва видны. Было бы видно, что животное, хотя и неподвижное, находится в состоянии активного сопротивления нападению.... У Clepsine есть другой и совершенно иной метод сохранения спокойствия. Животное сворачивается (головой вперед и брюшной стороной внутрь) в твердый шар, внешне пассивный, свободный катиться или падать туда, куда его могут направить гравитация или потоки воды.... Если случайно у животного есть яйца, оно не бросит их, чтобы спастись таким образом.... Этот вид, следовательно, имеет два совершенно различных и своеобразных способа сохранения спокойствия и, таким образом, избегания своих врагов. Если у животного нет яиц или если у него есть молодые особи, оно может принять любой способ побега, в то время как если у него есть яйца, у него нет иного выбора, кроме как оставаться спокойным над ними.... Акт сворачивания в пассивный шар может быть выполнен (а) по принуждению, как когда это его последний выход в самообороне; (b) при более мягком провоцировании, как один из трех курсов поведения, как когда место отдыха поворачивается к свету и предлагается выбор между тем, чтобы оставаться спокойным на месте, уползать на досуге или свернуться в шар и упасть на дно; (c) или, наконец, без особого внешнего стимула, а скорее по внутреннему мотиву, нормальной потребности в отдыхе и тенистом уединении, по-видимому, очень сильной у Clepsine после того, как она наелась крови своего хозяина-черепахи».

Профессор Уитмен справедливо рассматривает акт сворачивания в шар как инстинктивный и обусловленный естественным отбором. Но он не берется обсуждать вопрос о том, сколько интеллекта, если таковой имеется, может быть у Clepsine. И, действительно, это нелегкий вопрос для определения. Дифференциальная реакция в зависимости от того, есть ли у животного яйца или нет, предполагает интеллект; но это может быть инстинкт, варьирующийся в зависимости от условий стимуляции, внешней и внутренней. Различное поведение, которое можно наблюдать в разных случаях, когда камень поворачивают к свету, снова предполагает интеллект, но опять же может определяться непосредственно условиями стимуляции. Побуждаемый наблюдениями д-ра Уитмена, я попытался определить, привыкнет ли пиявка к частой мягкой стимуляции щеткой из верблюжьей шерсти и перестанет ли реагировать в обстоятельствах, за которыми не последовало никаких вредных последствий. Но хотя я склонен думать, что это так, наблюдения не были такими, чтобы быть удовлетворительными и убедительными. Если интеллект присутствует, мы, по-видимому, находим его в раннем и рудиментарном состоянии.

Наблюдение, должны мы признаться, по-видимому, дает мало указаний на условия, при которых интеллект впервые появляется в животном мире. И если мы обратимся к общим соображениям, которые в лучшем случае дают неопределенное руководство, мало света проливается на этот предмет. Если мы примем уже указанную точку зрения [71], что нервные центры, которые участвуют в сознательном контроле, порожденном опытом, независимы от тех, которые первично участвуют в нормальном рефлекторном действии, мы, возможно, сможем поверить, что простейшая нервная система, достойная этого имени, содержит оба эти элемента и что в ходе эволюции нервных систем в более и более высоких градациях происходят pari passu дальнейшая дифференциация этих элементов и прогрессирующая интеграция рефлекторных и контрольных центров в тесно связанное и эффективное целое. Не то чтобы какое-либо выражение фактов, если таковые имеются, в терминах формулы эволюции добавляло что-то к нашему знанию органического modus operandi. Мы мало знаем о сокровенной физиологии нервов даже высших беспозвоночных. Мы видим достаточные доказательства контроля поведения в свете индивидуального опыта. О каком-либо детальном знании относительно того, каким образом осуществляется этот контроль, мы, по-видимому, не обладаем более чем грубыми начальными фазами.

Когда мы сравниваем, однако, несколько градаций интеллекта, которые предполагает наблюдение, и когда мы наблюдаем сознательное развитие более интеллектуальных животных, мы, по-видимому, находим доказательства роста системы опыта, поначалу в очень тесном контакте с унаследованными способами процедуры, но постепенно приобретающей больше независимости и свободы. Увеличение диапазона и сложности поведения влечет за собой не только увеличение диапазона и сложности опыта, но также — что, возможно, даже более существенно для эффективного прогресса — большее единство и более тесную связь в хорошо сплоченное целое. И с этим большим единством и более тесной связью идет то, что можно назвать конденсацией опыта путем устранения деталей и выживания существенных черт, неоднократно подчеркиваемых. Это аналогично в развитии интеллекта обобщению и абстракции, которые играют столь важную роль в развитии разума. Это дает, по сути, данные, которые рефлексия использует в целенаправленной и намеренной конденсации и концентрации знаний на более высокой стадии ментального развития.

Устранение деталей и выживание характерных черт хорошо известно нам по знакомым фактам памяти. Мы видели тысячи овец и волов, ни одна из которых, вероятно, не похожа на другую во всех своих внешних деталях, представленных зрению. Но мы помним, как выглядит овца или вол, и многие из нас могут сформировать визуализированный образ любого из этих животных. Это, однако, не репрезентативный образ какой-либо конкретной овцы или вола. Это то, что психологи называют родовым образом. Это похоже на составную фотографию, сделанную путем наложения на одну и ту же пластину ряда индивидуальных образов, так что характерные черты, которыми обладают все, четко выделяются благодаря их совпадению на пластине, в то время как отличительные детали представлены лишь смутно. Так память сохраняет существенное, общее для многих впечатлений, в то время как отличительные детали теряются и исчезают, устраняемые забывчивостью. И так в опыте, который интеллект практически использует, чистые результаты тысячи конкретных впечатлений конденсируются в одном эффективном образе.

Конденсация опыта также осуществляется путем устранения, под руководством сознания, тех способов поведения, которые неэффективны — процесс, к которому профессор Марк Болдуин применяет фразу «Функциональный отбор». Поначалу существует тенденция к избыточному производству относительно бесполезных действий. Многообразные случайные движения человеческого младенца, хотя их неточность делает ребенка ужасно беспомощным, дают широкий запас пластичного материала, который интеллект может направить к его надлежащему использованию. И длительный период обучения у ребенка коррелирует с непревзойденным диапазоном комбинаций и рекомбинаций обильного пластичного материала. Наследственное наследие, хотя оно содержит меньше черновиков для определенных и специфических целей, чем ставится в заслугу животному, богатому инстинктивным дарованием, дает гораздо больший общий фонд, из которого интеллект может черпать для разнообразных целей более свободного финансового существования разумного существа.

Относительно беспомощные молодые особи многих высших млекопитающих также демонстрируют много избыточного производства кажущихся бесцельными движений. Но из них интеллект выбирает те, которые ценны для целей жизни — те, которые опыт доказывает эффективными. Эти — относительно немногие — дают моторные впечатления, которые путем повторения выделяются в опыте, в то время как остальные выпадают из памяти и устраняются из опыта, так же как они устраняются из практического исполнения. Это большое приобретение. Моторный опыт становится родовым; составной образ, который сохраняется, является чистым результатом эффективного поведения; и все, что ценно в приобретениях ранней жизни, конденсируется в управляемых пределах.

Этот процесс придания родовой формы конкретным элементам расширяющегося опыта оказывает заметное влияние на развитие сознательных ситуаций, в свете которых поведение интеллектуально направляется. Это не хозяин, держащий этот хлыст или этот мяч, что подсказывает собаке прятки или беготню; это родовая ситуация с взаимозаменяемыми деталями. Это не та, эта или иная ранее не виденная кошка, что сразу определяет ситуацию для фокстерьера; конкретное животное никогда не входило в его прошлый опыт: именно выполнение существенных условий родового образа является оперативным в поведении. Опыт животных должен неизбежно стать в значительной степени родовым путем устранения несущественного и выживания в репрезентативном сознании характерных элементов во многих слегка разнообразных ситуациях.

Сформулированные в терминах этой концепции, знакомые явления мимикрии объясняются тем фактом, что мимикрирующая форма достаточно хорошо согласуется с родовым образом, чтобы нести то же самое предполагаемое значение. Как хорошо известно, модель во многих случаях была доказана как несъедобная или вредная, в то время как мимик сам по себе ни то, ни другое. Журчалка, Eristalis, имитирует трутня. И было высказано мнение, что это не может быть истинным случаем мимикрии, поскольку трутень безвреден, хотя самки и «бесполые» пчелы обладают жалами. Но я убедился в ходе экспериментов с молодыми птицами, что (1) после опыта с пчелами трутней избегают, и (2) что после аналогичного опыта журчалок также оставляют нетронутыми. Следовательно, кажется, что все три попадают в один и тот же родовой образ, причем точки сходства перевешивают различия в деталях — как это, действительно, бывает со многими мужчинами и женщинами.

Такие примеры мимикрии относятся к тому, что известно как «тип Бейтса» — названный так в честь Г. У. Бейтса, который в 1861 году обсуждал его возникновение среди амазонских насекомых в свете теории естественного отбора. Существуют, однако, определенные группы насекомых, которые, хотя сами по себе «защищены», обладают общими предупреждающими цветами, заставляя их напоминать друг друга. Они иногда классифицируются под заголовком «Мюллеровская мимикрия» — названная так в честь Фрица Мюллера, который в 1879 году впервые предложил объяснение фактов, основанное на теории естественного отбора. Он предположил, что такое взаимное сходство выгодно для обеих защищенных форм, поскольку оно уменьшает количество тех, которые убиваются молодыми птицами и другими животными, пока они учатся на опыте, что есть, а что оставить. Ибо, как результат тщательного наблюдения, мистер Фрэнк Финн заключает, «что каждая птица должна отдельно приобретать свой опыт и хорошо помнит то, чему она научилась», — вывод, с которым, как уже было сказано, мои собственные наблюдения полностью согласуются. Поэтому существует определенное количество уничтожения даже хорошо защищенных форм молодыми и неопытными птицами. Если, следовательно, две такие формы напоминают друг друга, приобретение опыта тем самым облегчается и количество уничтожения уменьшается, при условии, что обе попадают в один и тот же родовой образ. Сторонники естественного отбора, действительно, не едины в принятии этого объяснения, и дальнейшее наблюдение, несомненно, необходимо. Не исключено, однако, что общая защитная окраска, такая как полосатость желтого и черного, наблюдаемая у таких разных форм, как гусеница обыкновенного медведицы и имаго осы, является взаимно полезной. Следующий эксперимент был проведен с молодыми цыплятами. Полоски оранжевой и черной бумаги были наклеены под стеклянными пластинками, и на них был помещен корм, смоченный хинином. На других простых пластинках был предоставлен корм, смоченный водой. Молодые птицы вскоре научились избегать горького корма, а затем не прикасались к простому корму, если его предлагали на полосатой пластинке. И эти птицы, за исключением двух случаев, отказывались прикасаться к гусеницам медведицы, которые были новыми для их опыта. Им не приходилось, как другим птицам, учиться на конкретных попытках, что эти гусеницы неприятны. Их опыт был уже получен через полосатые стеклянные пластинки; или так казалось. Я также обнаружил, что молодые птицы, которые научились избегать гусениц медведицы, оставляли ос нетронутыми. Такие наблюдения должны быть повторены и расширены. Но они, по-видимому, показывают, что один аспект теории Мюллера не лишен некоторых фактов в поддержку его; и, насколько они идут, они дают доказательства того, что черная и оранжевая полосатость, независимо от конкретной формы, может составлять направляющую родовую черту в сознательной ситуации.

Можно сказать, что родовая конденсация опыта, указанная здесь, подразумевает формирование общих и абстрактных идей, и что мы не можем перед лицом доказательств принять диктум Локка о том, что абстракция — это «превосходство, которого способности животных отнюдь не достигают». Романс утверждал [72], что «все высшие животные имеют общие идеи «хорошо для еды» и «нехорошо для еды» совершенно отдельно от любых конкретных объектов, для которых любое из этих качеств является характерным», и он процитировал с одобрением утверждение Леруа [73], что лиса «будет видеть ловушки, когда их нет; ее воображение, искаженное страхом, будет создавать обманчивые формы, к которым она будет прикреплять абстрактное понятие опасности». Согласно таким взглядам, животные формируют концепты; а концепты принадлежат сфере рационального мышления. Не в моих намерениях вдаваться в подробности психологических различий. Многие психологи, однако, стремятся различать, с одной стороны, преобладание благодаря естественному акценту определенных качеств, таких как пригодность для пищи, и, с другой стороны, намеренную изоляцию этих качеств для целей мышления и рационального объяснения. Абстракцию они рассматривают как преднамеренный процесс, применяемый с рациональным намерением к материалу, предоставляемому опытом и рефлексией. Обобщение, тоже, они рассматривают как преднамеренное и осуществляемое с таким же намерением. Результат — не просто составной или родовой продукт, а нечто более тонкое и менее зависимое от чувств. «Все деревья, виденные мной до сих пор, — сказал Нуаре, — оставляют в моем воображении смешанный образ, своего рода идеальное представление дерева. Совершенно иным является мой концепт, который никогда не является образом». Концепт «дерево» — это преднамеренный синтез абстрактных качеств, намеренно изолированных и рекомбинированных в соответствии с общими отношениями, которые существуют между ними.

Если мы примем это различие, если мы будем рассматривать абстракцию и обобщение как преднамеренные ментальные процессы, осуществляемые с рациональным намерением обнаружения отношений явлений с целью их объяснения и рекомбинации их существенных черт в идеальной схеме мышления, мы, вероятно, признаем вместе с Джоном Локком, что это превосходства, которых способности животных отнюдь не достигают. Но мы тем не менее увидим, что преобладание определенных характерных черт в опыте благодаря повторяющемуся акценту в ассоциации с естественными потребностями и развитие родовых вместо просто конкретных репрезентаций дадут соответствующий материал для абстракции, с одной стороны, и обобщения — с другой. Интеллект поставляет эмбриональные ментальные структуры, из которых под оживляющим влиянием рациональной цели могут быть развиты абстрактные и общие идеи.

Существенными чертами эволюции интеллекта представляются, таким образом, во-первых, развитие контролирующих нервных центров, посредством которых ответное действие рефлекторных автоматических или инстинктивных центров может быть проверено, дополнено или модифицировано; во-вторых, повышенная дифференциация и интеграция этих контрольных центров с расширением диапазона и сложности опыта в тесном контакте с практическими потребностями; в-третьих, конденсация и концентрация опыта путем формирования родовых продуктов через повторяющийся акцент, порожденный повторяющимися ситуациями, имеющими определенные характерные черты в общем, хотя и различающимися в деталях; и в-четвертых, повышенная пластичность поведения, особенно в ранней жизни, позволяющая животному эффективно справляться с окружающей средой, гораздо менее простой, чем та, на которую более стереотипное инстинктивное поведение приспособлено по наследству реагировать. И эта эволюция интеллектуального поведения прокладывает себе путь к, хотя как таковая она не может достичь, следующей фазы ментальной эволюции, в которой данные, поставляемые интеллектом, обрабатываются с новой целью для высших целей в рациональном мышлении, которое стремится объяснить явления и выстроить идеальную схему их отношений и взаимосвязей.

Можно отметить еще два момента. Во-первых, именно в ранние, пластичные дни или месяцы жизни интеллект накладывает свой отпечаток на поведение животного, придавая ему характерные черты. Взрослая жизнь во многом определяется тем, что было заложено в юности, а старость становится стереотипной из-за привычек. Во времена прогресса характер вида определяется пластическими возможностями молодых особей. Именно среди них проявляется действие отбора, приводящее к выживанию тех, чей интеллект способен формировать поведение в соответствии с новыми обстоятельствами более широкой жизни.

Во-вторых, такой отбор интеллектуальных особей предполагает выживание тех, в высших мозговых центрах которых имеется пространство для более широкого и разнообразного взаимодействия посредством ассоциативных волокон. Это подразумевает избирательное выживание особей с более крупным и тонко организованным мозгом. Вероятно, как недавно указал профессор Рэй Ланкестер, млекопитающие и рептилии прошлого с их смехотворно малым мозгом были существами инстинкта с ограниченной способностью к интеллектуальному контролю. Их жизнь была простой, а их враги и конкуренты не были лучше оснащены высшими мозговыми центрами, чем они сами. Стереотипного инстинктивного поведения было достаточно, чтобы они могли постоять за себя и соответствовать требованиям монотонной и не прогрессирующей жизни. Сила без хитрости на какое-то время сделала этих крупных животных хозяевами положения. Однако среди существующих ныне животных, чьи скелеты указывают на аналогичное зоологическое положение, нет ни одного, демонстрирующего столь слабое развитие мозга. И мы можем справедливо заключить, что тот факт, что эти огромные существа не оставили прямых потомков, можно рассматривать как доказательство важности и ценности в эволюции той мозговой ткани, которая является органической основой интеллекта. Высший мозг содержит потенциал того опыта, без которого эволюция интеллектуального поведения у любого вида позвоночных животных невозможна.

V.— Влияние интеллекта на инстинкт

Мы видели, что отношение инстинкта к интеллекту по сути является отношением врожденного поведения к приобретенному. Мы также видели, что, согласно ламаркистской интерпретации, то, что было приобретено в течение жизни, может передаваться по наследству, и, таким образом, интеллектуальное поведение одного поколения может стать инстинктивным и врожденным в следующем. Однако на пути принятия этой интерпретации стоят серьезные биологические трудности; более того, существует мало или вовсе нет доказательств предполагаемой передачи потомству каких-либо приобретенных структурных или поведенческих модификаций. Поэтому мы пришли к выводу, что инстинктивное поведение развивалось путем отбора адаптивных вариаций зародышевого происхождения, а влияние интеллекта ограничивалось поддержкой совпадающих вариаций, то есть тех врожденных вариаций, которые совпадают по направлению с приобретенными модификациями поведения, обусловленными интеллектом. Очевидно, что при такой интерпретации влияние интеллекта на инстинкт является более косвенным и менее простым, чем это подразумевается ламаркистской гипотезой. Интеллект и инстинкт в значительной степени независимы, хотя между ними существует постоянное взаимодействие. Теперь нам предстоит рассмотреть природу этого взаимодействия, и для этого мы должны указать на связь приобретенных модификаций с наследственной основой конституции животного.

Основной факт заключается в том, что ткани организма подвержены определенным структурным изменениям в течение индивидуальной жизни в зависимости от степени функциональной нагрузки, приходящейся на них. Утолщенная кожа рабочего, увеличенные и окрепшие мышцы атлета, приобретенная гибкость жонглера — это привычные примеры. Менее привычные случаи наблюдаются при ненормальных условиях. Если по какой-либо причине одна почка медленно разрушается, другая постепенно увеличивается, чтобы взять на себя возросшую работу по выведению продуктов распада; когда после травмы у собаки удаляют большую берцовую кость, меньшая кость утолщается, чтобы выдержать дополнительную нагрузку; иногда образуются новые суставные поверхности там, где кости были сломаны, а естественные суставы повреждены.

Можно сказать, что нормальное развитие любой структуры зависит от должной степени ее использования. Но поскольку в ходе напряженной жизни любой орган время от времени подвергается ненормальной нагрузке, он должен быть приспособлен к тому, чтобы отвечать на сверхнормативные требования к своей силе и функциональной активности. Если бы, например, сердце и легкие не могли справиться с резко возросшей нагрузкой на свою энергию из-за необычного и тяжелого напряжения, наступил бы коллапс, а возможно, и смерть, если бы такое напряжение было настоятельно востребовано в особых обстоятельствах. И ясно, что многие дикие животные нередко оказываются в таких обстоятельствах, которые подвергают их мышечные структуры и функциональную активность органов кровообращения и дыхания нагрузке, близкой к пределу их выносливости. Хищник часто не смог бы добыть свою жертву, если бы его организация не была способна к трудной и продолжительной погоне; преследуемая жертва не выжила бы, чтобы дать потомство, если бы стала жертвой первого преследователя из-за неспособности выдержать усилие, необходимое для спасения. Именно так, мы можем полагать, посредством естественного отбора поддерживается достаточно высокий уровень силы и функциональной выносливости. Неудачи в этих отношениях постоянно устраняются. Трудно осознать, какое огромное напряжение испытывает организм птицы во время миграционного перелета. Осенью наши берега покидает примерно в десять раз больше птиц, чем возвращается следующей весной. Какая часть из них отсеивается в процессе миграции, мы не знаем; но мы можем быть уверены, что возвращаются только те, кто приспособлен выдержать суровое испытание физической выносливости, чтобы вырастить потомство, которое в значительной степени унаследует такую же крепость конституции.

Таким образом, два фактора определяют пределы эффективности органов тела — наследственность и использование. И эти два фактора взаимодействуют таким образом, что можно сказать: либо должное использование является необходимым условием эффективного развития наследственных способностей, либо наследственность служит условием их эффективного развития через использование. Но хотя они тесно связаны, так что каждое может рассматриваться как обусловленное другим, они, если мы принимаем точку зрения, что приобретенные признаки не передаются как таковые, настолько независимы, что использование ничего не добавляет к наследственному запасу, а неиспользование ничего из него не вычитает. Действительно, трудно представить, как при любом подходе отсутствие обусловливающего фактора нормального использования может быть эффективной причиной положительного уменьшения баланса в банке наследственности. И ламаркистским мыслителям не удалось представить свою концепцию этого вопроса в ясном свете рабочей гипотезы.

Степень того, что мы можем назвать «модифицируемостью» путем использования, сильно различается в разных органах и тканях. Зубы плотоядных и рога оленей можно привести в качестве структур, в которых обусловливающее влияние использования является относительно неважным фактором. С другой стороны, нервная система, с которой мы здесь в первую очередь имеем дело, является среди всех структур животных той, в которой приобретенное может достигать наибольшего значения в успешном ведении жизни; природа и диапазон поведения служат показателем степени модифицируемости в этом отношении.

Мы уже видели, что инстинктивное поведение — это прежде всего вопрос первого случая, когда совершается какое-либо действие, и что многие инстинктивные акты подвержены последующей модификации в свете опыта, полученного во время первых выполнений. Диапазон такой модификации варьируется как у разных животных, так и в отношении различных способов поведения у одного и того же животного. Чем более фиксирован и глубоко укоренен инстинкт, тем менее охотно интеллект получает над ним контроль, чтобы направить поведение в новые русла лучшего приспособления к обстоятельствам. М. Фабр описывает, как Sphex, одна из одиночных ос, инстинктивно затаскивает свою добычу, кузнечика, в нору за усики. Когда их отрезали, оса затащила кузнечика за челюстные придатки; но когда и они были удалены, она, по-видимому, оказалась неспособной к дальнейшему приспособлению к необычным обстоятельствам. Казалось бы, легким и очевидным применением интеллекта было бы схватить добычу за одну из передних лапок. Но этого сделано не было, и кузнечик был оставлен. Интеллект, по-видимому, не был способен справиться с изменившимися условиями, представленными искалеченным кузнечиком. Тем не менее, имела место некоторая модификация нормального инстинктивного поведения; и, как показал д-р Пекхэм, ее может быть больше, чем отметил Фабр. Давайте предположим существование животного, каждый акт которого инстинктивен, чье все поведение размечено строго наследственными линиями, и никакие новые отклонения не приобретаются в ходе индивидуальной жизни. Этот крайний случай послужил бы примером того, что мы можем назвать полностью стереотипным поведением. С другой стороны, давайте предположим существование животного без наследственной определенности реакции, каждый акт которого интеллектуален, чье все поведение является результатом индивидуального приобретения. Этот антитетический крайний случай послужил бы примером того, что мы можем назвать полностью пластичным поведением. Однако сомнительно, чтобы любой из этих крайних типов встречался в природе. То, что мы находим при изучении поведения животных, — это некое промежуточное состояние, в котором взаимодействуют оба фактора, с преобладанием либо стереотипного инстинктивного ответа, с одной стороны, либо пластичного интеллектуального приобретения, с другой. И в последнем случае, по мере того как такое поведение приближается к своим идеальным пределам, мы имеем максимальную модифицируемость в условиях индивидуальной жизни.

Эволюция интеллекта как такового идет параллельно с эволюцией пластичного поведения; и эта пластичность диктуется разнообразием и сложностью условий жизни — разнообразием и сложностью, требующими множества тонких модификаций ответа, чтобы поведение могло приспособиться к изменчивым требованиям разнообразных обстоятельств. Для удовлетворения постоянных и относительно фиксированных условий достаточно стереотипных инстинктивных ответов; и устранение путем естественного отбора тех особей, которые не могут отвечать фиксированными способами посредством специально адаптивного поведения, имеет тенденцию делать наследственные каналы нервного взаимодействия определенными. Таким образом может развиться унаследованная система немалой сложности, примеры которой мы видели при изучении инстинктивного поведения. Но существенным условием успешного функционирования такой системы является постоянство среды, к которой адаптировано инстинктивное поведение. Полностью стереотипное поведение в своем теоретическом совершенстве находится в точном соответствии с обстоятельствами. Там, где инстинкты лишь относительно совершенны, дальнейшая адаптация обеспечивается через врожденную вариативность и выживание особей, у которых поведение лучше адаптировано к сравнительно неизменным обстоятельствам. Это одна линия эволюции. Но эволюция интеллекта идет по независимым линиям прогресса. Оба, однако, являются результатом функциональной активности одной и той же нервной системы, они совместно определяют поведение, они взаимодействуют не только в ходе индивидуальной жизни, но и в процессе эволюции, и оба они подвержены действию естественного отбора, который может определить, какая линия будет преобладать — инстинкт или интеллект будет доминировать в поведении.

Если нужно дать ответ на вопрос, что имеет приоритет в ходе эволюции поведения — инстинкт или интеллект, можно утверждать, что с теоретической точки зрения позиции инстинкта сильнее. Однако, если брать животных такими, какими мы их находим на самом деле, они дают бесчисленные примеры поведения, сначала инстинктивного, но впоследствии модифицированного в большей или меньшей степени в соответствии с уроками опыта. Давайте сначала предположим, что среда медленно меняется или изменилась каким-то определенным образом. Такое изменение, конечно, было бы относительным и могло бы быть вызвано либо новыми условиями, воздействующими на животное, либо тем, что само животное в процессе расширения своей жизни попадает под их влияние. Старый инстинкт уже не вполне приспособлен к изменившимся обстоятельствам. Если изменение было достаточно значительным и произошло несколько внезапно, вариации инстинкта могли не появиться достаточно быстро, чтобы позволить животному достичь адаптации путем постепенного процесса естественного отбора. Если бы животное зависело только от инстинкта, оно в этих обстоятельствах было бы устранено. Но если бы интеллект был способен модифицировать поведение, чтобы соответствовать новым условиям, это устранение было бы предотвращено. В последующих поколениях интеллект постоянно модифицировал бы поведение таким же образом и в определенном направлении. Тем временем происходили бы врожденные вариации в разных направлениях. Те из них, которые были направлены против того, что диктуется интеллектом, имели бы тенденцию препятствовать приспособлению и делать его менее эффективным; но те, которые совпадали по направлению, способствовали бы приспособлению и делали его более эффективным. Особи, у которых вариации инстинкта имели тенденцию противодействовать интеллекту, были бы устранены; в то время как те, у которых совпадающие вариации помогали и содействовали интеллектуальной модификации, выжили бы. Таким образом, интеллект прокладывал бы путь вдоль линий, за которыми следовали бы врожденные вариации. И в течение ряда поколений новый инстинкт достиг бы полностью адаптивного уровня, и дальнейшая модификация интеллектом стала бы ненужной, если только среда не продолжала бы меняться еще больше. Индивидуальное приспособление поведения таким образом определяло бы направление инстинктивной вариации; и все же на протяжении всего процесса, строго говоря, не было бы никакой передачи интеллектуально приобретенных характеристик поведения.

Но хотя при постоянных и единообразных изменениях среды конечным результатом была бы лишь направленная вариация исходного инстинкта, при более изменчивых и неопределенно меняющихся обстоятельствах результат был бы иным. Высшие животные демонстрируют интеллектуальную пластичность, которая позволяет им соответствовать требованиям более сложной среды, в которую поднялась их более широкая жизнь; ибо эволюция поднимает животное из более узких в прогрессивно более широкие сферы деятельности и поведения, так что его среда становится относительно более сложной. Здесь стереотипное поведение было бы скорее помехой, чем преимуществом. Победителем в жизненной борьбе стало бы то животное, поведение которого наиболее быстро и наиболее верно модифицировалось для удовлетворения конкретных потребностей — то, в котором уроки опыта наиболее оперативно использовались в эффективном действии. Неизбежной тенденцией эволюции интеллекта должно быть разрушение стереотипных способов поведения и растворение инстинкта. Естественный отбор, который в единообразной и постоянной среде ведет к выживанию относительно фиксированных и определенных способов ответа, в среде, представляющей широкий спектр возможностей, ведет к выживанию пластичного приспособления через интеллект. Дело не в том, что интеллект оказывает какое-либо прямое влияние, подрывающее наследственные основы инстинкта, ибо приобретенная пластичность как таковая не наследуется; скорее, когда стереотипное и пластичное сталкиваются друг с другом в борьбе за существование в более широкой, свободной и разнообразной жизни высших животных, пластичное выживает, а стереотипное уступает.

Как бы ни были несовершенны наши нынешние знания о том, каким образом устанавливаются нервные связи, подразумеваемые психологическими ассоциациями, не может быть сомнения, что они приобретаются в ходе индивидуальной жизни; это модификации нервной структуры, обусловленные особым способом использования в условиях опыта. Здесь, следовательно, в случае нервной системы, как и в случае упомянутых ранее органов тела, два взаимодействующих фактора определяют пределы эффективности — наследственность и использование. Точно так же, как сердце и легкие должны унаследовать способность выдерживать ненормальную нагрузку, если животное хочет избежать устранения во времена необычного напряжения, так и нервная система должна унаследовать некоторый резерв силы для эффективного решения необычных обстоятельств путем интеллектуального приспособления, если животное не хочет стать жертвой таких обстоятельств. Другими словами, во времена обостренной конкуренции выживут те животные, которые могут использовать резервный фонд интеллектуального приспособления, в то время как глупые неудачники будут устранены. Мы можем назвать этот резервный фонд интеллектуального приспособления, эту унаследованную способность справляться с особо трудными обстоятельствами по мере их возникновения, врожденной способностью. По самой своей природе она должна быть неопределенной, ибо должна нести в себе способность справляться с непредвиденными комбинациями сил окружающей среды путем новых комбинаций результатов опыта. Ее отличительным признаком является пластичность, в отличие от стереотипной фиксированности типичного инстинкта. И сопровождает ее эволюцию, вероятно, как мы видели, растворение ее антитезы — инстинкта. Таким образом мы можем объяснить тот факт, что человек с его огромным запасом врожденных способностей имеет так мало стереотипных инстинктов.

Но растворение инстинктов не является полным. В унаследованной психической конституции остаются остатки. И их мы называем врожденными тенденциями и склонностями. Они отличаются от типичных инстинктов тем, что определенность ответа была утрачена. Они диктуют общее направление действия, но конкретное применение в поведении обусловлено интеллектуальным приспособлением. О них обычно говорят как об инстинктивных; и их способ происхождения оправдывает использование прилагательного в сочетании с термином «склонности». Но следует помнить, что поведение, к которому они ведут, не является как таковое полностью инстинктивным; это совместный продукт инстинкта и интеллекта, где общее направление обусловлено инстинктивной склонностью, а способ применения направляется интеллектом.

Существует, однако, другой способ, которым аналогичные склонности могут быть укоренены в психической конституции, не как остаточные следы старых инстинктов, а как врожденные зачатки, поощряемые новыми привычками. Хорошо известным и привычным фактом является то, что частое повторение интеллектуального приспособления в определенных четких линиях порождает привычки, которые настолько имитируют инстинкты, что их обычно описывают в народной речи как инстинктивные. Профессор Вундт действительно помещает их в категорию «приобретенных инстинктов» — использование, которое мы считаем неудовлетворительным, поскольку оно имеет тенденцию маскировать различие между врожденными и приобретенными факторами в поведении, и поскольку у нас есть хорошо определенный термин «привычки» для действий, ставших в значительной степени автоматическими из-за повторения. Ламаркистские мыслители рассматривают привычку как мать инстинкта, предполагая, что приобретенный автоматизм одного поколения может передаваться, чтобы стать врожденным в последующем поколении. Этот вывод мы предварительно отвергаем, считая базовое предположение в настоящее время недоказанным. Но хотя мы не можем принять точку зрения, что привычка является матерью инстинкта, мы считаем не невероятным, что привычка может быть кормилицей врожденных склонностей. Помня, что подобные привычки приобретаются животными одного и того же вида на протяжении ряда последующих поколений, и предполагая, что врожденные вариации постоянно происходят во многих направлениях, кажется вероятным, что некоторые из этих вариаций будут совпадать по направлению с приобретенными привычками. Таким образом возникла бы врожденная склонность к выполнению привычных действий; и если бы они имели достаточное значение в ведении жизни, чтобы быть подверженными действию естественного отбора, те животные, у которых такие склонности были врожденными, выжили бы, тогда как те, у которых таких склонностей не существовало, были бы устранены. Однако нет необходимости развивать эту концепцию дальше, поскольку она согласуется с той, которая уже обсуждалась при рассмотрении влияния интеллекта на поощрение отклонения инстинкта при меняющихся обстоятельствах. Тогда мы рассматривали, как привычка может привести к врожденному изменению старого инстинкта; здесь мы имеем дело с развитием новой склонности.

Сказанного достаточно, чтобы проиллюстрировать некоторые способы, которыми инстинкт и интеллект взаимодействуют в эволюции поведения. Такое взаимодействие дополнительно иллюстрируется в социальной жизни животных, которая будет рассмотрена в следующей главе.

ГЛАВА V СОЦИАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ

I.— Имитация

Характерной чертой социального поведения является то, что оно в значительной степени определяется поведением других членов социального сообщества. У всех животных, которые спариваются, существует временное или более длительное влияние друг на друга особей, которые объединяются для продолжения своего рода; а у тех, которые заботятся о своем потомстве, существует социальное отношение родителей и потомства. Некоторые из этих взаимных отношений будут обсуждаться в их эмоциональных аспектах в следующей главе. Здесь мы рассмотрим более общие факторы, которые служат для определения курса социальной эволюции.

Среди них обычно числится имитация. М. Тард говорит: «La société c’est l’imitation». Но это слово, как и многие другие, которые используются одинаково в народной речи и в более или менее технических дискуссиях, несет в себе довольно широкий спектр значений и некоторыми авторами используется в более широком, а другими — в более узком смысле. Так, профессор Марк Болдуин [74] говорит, что «всякая органическая адаптация в меняющейся среде является феноменом биологической или органической имитации», под которую, следовательно, подпадает органическое поведение простейших и растений. С другой стороны, профессор Э. Л. Торндайк, хотя и признает у низших животных «некоторые псевдоимитационные или полуимитационные явления», пришел на основании экспериментов, которые будут рассмотрены ниже, к выводу, что животные, столь высоко стоящие на лестнице жизни, как кошки и собаки, не могут формировать новые ассоциации под влиянием имитации. «Кажется несомненным, — говорит он [75], — из этих экспериментов, что животные были неспособны сформировать ассоциацию, ведущую к действию, после того как видели, как другое животное или животные выполняют это действие в определенной ситуации». Перед лицом столь, казалось бы, разнообразного использования необходимо показать, в каких пределах и с какими оговорками это слово может с пользой использоваться здесь для обозначения фактора в социальной эволюции.

Использование профессором Марком Болдуином термина «имитация» может быть понято только в его связи с гипотезой органической и ментальной эволюции, которую он развивает с немалым мастерством и блеском [76]. Он рассматривает процессы жизни как приводящие к великой двойственной адаптации, обусловленной расширениями и сокращениями — первые представляют нарастающую, вторые — убывающую жизненную силу; и он утверждает, что все специальные адаптации обеспечиваются новым захватом полезных стимулов, достигнутым экспансивными движениями, направленными наружу. «Среди вариаций в органических формах, — говорит он, — легко увидеть, что некоторые из них могли бы реагировать таким образом, чтобы оставаться в контакте со стимулом, захватывать его и, таким образом, продолжать реагировать на него снова и снова — точно так же, как наше ритмическое действие при дыхании поддерживает организм в жизненном контакте с кислородом воздуха. Эти организмы получат всю пользу или вред от повторения или настойчивости стимула, или от своих собственных реакций, снова и снова; и самоочевидно, что полезные стимулы — это те, которые должны поддерживаться таким образом, и что организмы, которые делали это, выжили бы. Организмы, которые реагировали таким образом, чтобы удерживать вредные стимулы, с другой стороны, этим же процессом помогали бы природе убивать самих себя. Если это правда, выжили бы только те организмы, которые имели вариацию удержания полезных стимулов в том, что я назвал, говоря об имитации в другом месте, «круговым способом» реагирования... Итак, когда мы подходим к рассмотрению филогенеза и онтогенеза вместе, мы обнаруживаем, что если под организмом мы понимаем нечто обладающее сократимостью или раздражимостью, чей цикл движений поддерживается каким-то видом питательного процесса, поставляемого средой — абсорбция, химическое действие атмосферного кислорода и т. д. — и чье существование находится под угрозой опасностей контакта и тому подобного, первое, что нужно сделать, это обеспечить регулярное снабжение питательных процессов и избегать этих контактов. Но организм не может делать ничего, кроме как двигаться, в целом или в некоторых своих частях. Итак, если одно из таких существ должно быть более приспособленным к выживанию, чем другое, это должно быть существо, которое своими движениями обеспечивает больше питательных процессов и избегает больше опасных контактов. Но движения к источнику стимуляции удерживают стимуляцию, а движения от контактов разрывают контакты; вот и все. Природа отбирает эти организмы; как она могла бы поступить иначе?»

«Таким образом, обнаруживается «круговая» активность; жизненные процессы, приводящие к усиленным движениям, посредством которых, в свою очередь, стимуляции жизненных процессов поддерживаются в действии». Но когда ребенок имитирует, сам воспроизводя «копию», заданную для имитации, реакция, на которую нацелено имитационное внушение, — это та, которая будет воспроизводить стимулирующее впечатление и, таким образом, стремиться к самоподдержанию. Стимул запускает моторный процесс, который стремится воспроизвести стимул и через него — снова моторный процесс. Это «круговая активность». Таким образом, «мы способны реконструировать теорию адаптации таким образом, чтобы показать, что этот вид органического отбора через движение и этот вид имитационного отбора через сознание — одно и то же. Органическая имитация и сознательная имитация — каждая является круговым процессом, стремящимся поддерживать определенные стимуляции и избегать других — вот одна вещь»; и к этой одной вещи г-ном Болдуином применяется общий термин «имитация».

Это расширенное использование признается автором как своего рода инновация. Но если его гипотеза верна, это не должно быть препятствием для ее принятия. Однако два важных вопроса должны получить удовлетворительные ответы. Во-первых, является ли всякая органическая адаптация в меняющейся среде круговым процессом — феноменом органической имитации? Во-вторых, стремится ли всякая сознательная имитация воспроизвести инициирующий стимул?

Профессор Болдуин говорит об органической имитации и сознательной имитации как о «каждой являющейся круговым процессом, стремящимся поддерживать определенные стимуляции и избегать других». Теперь можно согласиться с тем, что тенденцию поддерживать или повторять определенные стимуляции можно рассматривать как «круговой процесс». Но можно ли так рассматривать избегание или неповторение других? Большая часть как наследственных адаптаций, так и приобретенных приспособлений поведения направлена на это избегание или неповторение вредных стимулов. Инстинктивное отстранение цыпленка от агрессивного животного так же адаптивно, как и повторное прижимание под теплое крыло матери. Избегание противных гусениц киноварной бабочки является таким же приспособлением к конституции среды, как и повторное схватывание съедобных личинок. Даже на низких ступенях жизни животных наблюдения д-ра Дженнингса над инфузориями-туфельками, по-видимому, показывают, что удержание благоприятной стимуляции обусловлено не ее прямым влиянием, а является косвенным результатом реакции на относительно неблагоприятную стимуляцию, которая возникает, когда инфузория-туфелька удаляется из более удовлетворительного окружения. Благоприятная среда обеспечивается через избегание неблагоприятной. Поэтому, если мы не исключим адаптивное избегание из категории адаптаций, мы не можем рассматривать всю органическую адаптацию в меняющейся среде как феномен органической имитации, обусловленный круговым процессом, стремящимся к восстановлению стимуляции.

Переходя ко второму вопросу — стремится ли всякая сознательная имитация воспроизвести инициирующий стимул? — мы не можем безоговорочно дать утвердительный ответ. Это правда, что когда ребенок более или менее успешно воспроизводит звук, который падает на его ухо, предоставляется похожий звуковой стимул, который может круговым процессом побудить к возобновлению усилий и привести к еще более успешному воспроизведению. Но когда ребенок профессора Болдуина в возрасте от девяти до десяти месяцев имитировал определенные движения губ, не было никакого воспроизведения инициирующего визуального стимула. Цыпленок, видя, как его товарищи убегают или приседают, последует их примеру; и это обычно называют имитационным действием; но здесь нет воспроизведения инициирующего стимула. Очень многое из поведения, которое обычно приписывается имитации, производит в сознании эффекты, совершенно отличные от эффектов исходной стимуляции. Только выбирая свои примеры, можно найти в них доказательства в пользу «кругового процесса» профессора Болдуина.

Поскольку, следовательно, этот круговой способ активности не является ни характеристикой всей сознательной имитации, ни отличительным признаком всякого адаптивного органического действия, основания, на которых профессор Болдуин основывает свое расширенное использование термина, представляются ошибочными. И в этом использовании мы не можем следовать за ним.

Переходя теперь к совершенно иному утверждению профессора Торндайка — что животные, даже столь высоко стоящие, как кошка и собака, не имитируют в смысле формирования ассоциации, ведущей к действию, после того как видели, как другое животное выполняет действие определенным образом, — мы можем сначала описать некоторые из его остроумных экспериментов, разработанных для того, чтобы подвергнуть этот вопрос проверке наблюдением в контролируемых условиях [77].

Эксперименты с цыплятами проводились несколькими способами. Их, например, помещали в загоны, из которых в каждом случае «был только один возможный путь к бегству, чтобы увидеть, научатся ли они ему быстрее, когда другой цыпленок проделает это несколько раз перед их глазами. Метод заключался в том, чтобы дать некоторым цыплятам их первую попытку с возможностью имитации, а вторую — без, в то время как другим давали первую попытку без, а вторую — с. Если отношение среднего времени первой попытки к среднему времени второй меньше в первом классе, чем во втором, мы можем найти доказательства такого влияния имитации. Хотя имитация, возможно, не способна заставить животное сделать то, чего оно иначе бы не сделало, она может заставить его сделать быстрее то, что оно рано или поздно сделало бы в любом случае. На самом деле, отношение намного больше. Это связано с тем, что цыпленок, находясь в загоне с другим цыпленком, не страдает от дискомфорта одиночества и поэтому не пытается выбраться. Так что другой цыпленок, которого постоянно сажают к нему, чтобы научить его выходу, на самом деле продлевает его пребывание внутри. Этот фактор разрушает ценность этих количественных экспериментов, и я не настаиваю на них как на доказательстве против имитации, хотя они, конечно, не предлагают никаких доказательств в ее пользу», — говорит г-н Торндайк.

Цыплят в возрасте от шестнадцати до тридцати дней также помещали в ящики, из которых выход был открыт для них такими действиями, как клевание двери, наступление на платформу или клевание кнопки. Метод эксперимента заключался в том, чтобы посадить цыпленка внутрь, оставить его на шестьдесят-восемьдесят секунд, затем посадить другого, который знал действие, и после того, как он его выполнил, позволить обоим выбраться. Никакие случаи не учитывались, если имитатор явно не видел, как другой делает это. Примерно после каждых десяти таких шансов научиться действию имитатора оставляли одного на десять минут. Из тринадцати табулированных случаев только один раз действие было выполнено, несмотря на широкую возможность для имитации. «У меня нет колебаний, — добавляет г-н Торндайк, — в том, чтобы объявить это действие наступления на платформу результатом простой случайности, и я уверен, что любой, кто наблюдал за экспериментами, согласился бы».

Чтобы проверить влияние, если таковое имеется, имитации у кошек, был принят следующий метод. Ящик был устроен с двумя отделениями, разделенными проволочной сеткой. «Большее из них имело переднюю часть из деревянных прутьев с дверцей, которая открывалась, когда веревку, натянутую поперек верха, кусали или скребли. Меньшее было закрыто досками с трех сторон и проволочной сеткой с четвертой. Через сетку кошка внутри могла видеть, как та, которую нужно имитировать, тянет веревку, выходит через открывшуюся дверь и ест рыбу снаружи. Когда кошку сажали в это отделение, верх которого был накрыт большим ящиком, она вскоре оставляла попытки проскрестись через сетку, успокаивалась и более или менее наблюдала за действиями, происходящими в другом отделении. Таким образом, этот аппарат можно было использовать для проверки способности к имитации. Кошку, не имевшую опыта выхода из большого отделения, сажали в закрытое; другой кошке, которая делала это легко, позволяли проделать представление с вытягиванием веревки, выходом и поеданием рыбы. Велась запись количества раз, когда она это делала, и количества раз, когда имитатор четко фиксировал на ней свои глаза... После того как имитируемая кошка проделывала это несколько раз, другую сажали в большой отсек одну, и отмечалось время, которое ей требовалось, прежде чем потянуть за веревку, и внимательно наблюдалось ее общее поведение. Если ей не удавалось сделать это за пять, десять или пятнадцать минут, ее выпускали и не кормили. Весь этот эксперимент повторялся несколько раз. По времени, затраченному имитатором на побег, и по наблюдению за тем, как он это делал, мы можем решить, играла ли имитация какую-либо роль... Никто, я уверен, кто видел поведение кошек, не стал бы утверждать, что на их поведение хоть сколько-нибудь повлияло то, что они видели. Когда они все-таки нажимали на веревку, действие выглядело точно так же, как случайный успех обычного эксперимента с ассоциацией. Но, помимо этих личных наблюдений, у нас есть в безличных записях времени достаточные доказательства отсутствия имитации». Описаны также некоторые наблюдения над собаками. Из них следует, что три особи, на которых проводились эксперименты, не смогли научиться способу выхода из клетки, наблюдая, как убегает другая собака. Одной из них также позволили видеть, как другая собака выпрашивает мясо 110 раз. Но она никогда не пыталась имитировать ее и таким образом получить кусок мяса в качестве награды. Поэтому «кажется несомненным, — говорит г-н Торндайк, — что мы должны отказаться от имитации как априорного объяснения любого нового интеллектуального действия. Сказать, что собака, которая открывает ворота, например, не обязательно должна была додуматься до этого, если она видела, как другая собака делает то же самое, — это значит предложить вместо одного ложного объяснения другое, столь же ложное. Имитация в любой форме — слишком сомнительный фактор, чтобы предполагать его без доказательств».

Профессор Торндайк придерживается мнения, что обезьяны, вероятно, имитируют способами, выходящими за рамки способностей собак и кошек; но на момент написания он не подтвердил свое мнение аналогичными экспериментами. Если это так, то, возможно, окажется, что они являются разумными существами в более узком смысле, определенном в предыдущей главе этой работы. Ибо кажется, что вид имитации, который эксперименты г-на Торндайка во многом опровергают, — это то, что мы можем назвать рефлексивной имитацией. Кошка, не имеющая опыта выхода, та, которая пыталась выбраться из ящика случайными усилиями во многих направлениях и потерпела неудачу, видит, как другая кошка выполняет действие, приобретенное таким образом, и ничему не учится от этого зрелища. Это, несомненно, доказывает, что кошка ни в каком смысле не уловила природу проблемы перед собой, не имела представления о том, где именно заключается трудность, не имела ума увидеть, что действие другой кошки восполняет недостающие звенья в ее собственном предыдущем поведении. Сомнительно, чтобы такие недостающие звенья могли быть восполнены таким образом при отсутствии каких-либо способностей к рефлексии. Кошка неспособна сформировать ассоциацию, ведущую к соответствующему действию, после того как видела, как другое животное выполняет действие определенным образом, отчасти потому, что она не может осознать причину своей предыдущей неудачи и увидеть, что действие другого дает необходимую подсказку. Вся суть интерпретации поведения животных через случайный опыт заключается в том, что должен быть случайный опыт, на котором можно строить. Кошка не может получить его, наблюдая сколь угодно пристально, если она не снабжена рациональным, а также сенсорным глазом. Действие вытягивания веревки было достигнуто успешной кошкой путем постепенного устранения многих неудач; это дифференцированное действие, не имеющее места в предыдущем опыте котенка. Оно никогда не входило в сознательную ситуацию и не может быть предоставлено по желанию нерациональным существом.

Как говорит сам г-н Торндайк, «никакая кошка не может сформировать ассоциацию, ведущую к действию, если в ассоциацию не включен импульс ее собственного существа, который ведет к действию» [78]. Под «импульсом» г-н Торндайк «подразумевает сознание, сопровождающее мышечную иннервацию, помимо того чувства действия, которое приходит от наблюдения за тем, как двигаешься сам, от ощущения своего тела в другом положении и т. д. Это прямое чувство делания, в отличие от идеи сделанного действия, полученной через глаз и т. д.... Действие в этом отношении, как ощущаемое, что оно должно быть сделано или как делаемое, у животных является важной вещью, является тем, что ассоциируется, в то время как действие как сделанное, как рассматриваемое извне, является вторичным делом». Я полагаю, что под «импульсом» здесь подразумевается то, что д-р Стаут назвал бы прямым опытом, вовлеченным в конацию [79]. Если он имеет место в опыте, отличимом от опыта стимуляции и ответа, он включен в то, о чем я на предыдущей странице говорил как о сознании поведения как такового, которое, как было сказано, является существенным. И я удивлен, что г-н Торндайк предположил, что я верю, что это может быть «предоставлено по желанию» любым животным. В любом случае кажется вероятным, как результат наблюдения, что если сознание поведения определенным образом не вошло в ситуацию, как она развилась в опыте, оно не может у животных войти ни в какой последующий репрезентативный комплекс. И именно отсутствие такого сознания поведения определенным образом не восполняется видом убегающей кошки в экспериментах г-на Торндайка.

Интересные и ценные, как эти эксперименты, они открыты для критики, которой, как мы видели, открыты и другие его эксперименты — что условия являются ненормальными и стесненными. Помимо рефлексивной имитации, которую они склонны опровергать, они не способствуют тому виду сознательной ситуации, который представляется наиболее благоприятным для развития интеллектуальной имитации, основанной на наследственных тенденциях и склонностях. Именно через такую имитацию, как говорит г-н Гроос [80], «животные идеально изучают те вещи, для которых у них есть несовершенные наследственные предрасположенности». Вид ситуации, который способствует такой интеллектуальной имитации, — это тот, который включает отношение внимания и интереса, переходящее, когда они достаточно разнообразны в своем направлении, в то, что называют любопытством. Они, в своем естественном проявлении у животных, являются частями или, во всяком случае, сопровождением конативного отношения — они связаны с деятельностью и импульсивными тенденциями к поведению. Если внимание и интерес направлены на поведение другого животного, конативное отношение является отношением имитации. Мисс Романс описала, как искусно капуцин имитировал действия, необходимые для того, чтобы открыть сундук. Не кажется необходимым предполагать, что здесь иллюстрируется рефлексивная имитация. Обезьяне не нужно рассматривать ключ и замок как связанные части головоломки, которую нужно практически решить, не нужно иметь никакой свободной идеи о трудности, которую она представляет, не нужно при открывании сундука улавливать истинную природу трудности или иметь какое-либо представление о ее решении. Каждое отдельное действие капуцина, захват ключа, направление его сюда или туда и так далее, уже снабжено импульсом, о котором говорит д-р Торндайк. Внимание, само заряженное импульсом, направляет и комбинирует эти предсуществующие импульсы к новой цели. И поскольку то, что направляет внимание, является действием другого, мы называем процедуру имитационной. Но разнообразное и настойчивое усилие не отличается ни в чем существенном от усилия двухдневного цыпленка, который клюет снова и снова какое-то пятнышко, которое попадается ему на глаза, или усилия птенца сойки, который будет долго клевать какой-нибудь гвоздь или кусок проволоки в своей клетке, скручивая и поворачивая свой клюв многими и разнообразными способами. И успех в открытии сундука достигается капуцином, по-видимому, не через какое-либо реальное понимание существенного ядра практической проблемы, а через случайные результаты многих разнообразных усилий. Хотя ни у каких других животных он не развит до такой высокой степени, как у обезьян, интерес к делам других является отношением, отнюдь не редким, и дает основу для интеллектуальной имитации. Возможно, условия в экспериментах д-ра Торндайка были не лучшими для развития такого интереса к процедуре другого. И в любом случае имитация конкретного способа процедуры, достигнутого путем постепенного определения импульса, вряд ли могла бы ожидаться при отсутствии серии опытов, посредством которых это определение было достигнуто, если только кошка не была способна на то, что выше было названо рефлексивной имитацией.

Если, следовательно, мы согласимся исключить из категории имитационного поведения у животных, с одной стороны, любой «круговой процесс», который может происходить у одной и той же особи, а с другой стороны, любую рефлексивную имитацию, такую как та, что является столь важным фактором в человеческом образовании, остается увидеть, что может быть справедливо включено в эту категорию.

Вероятно, у животных имитация имеет свои основы в инстинктивном поведении, типом которого она может рассматриваться как характерно социальный. Если один из группы цыплят научится из случайного опыта пить из банки с водой, другие подбегут и будут клевать воду и, таким образом, научатся пить. Курица учит своих малышей подбирать зерно или другую пищу, клюя землю и роняя подходящие материалы перед ними, в то время как они, по-видимому, имитируют ее действие по захвату зерна. Можно заставить цыплят и фазанов клевать, имитируя действие курицы кончиком карандаша или парой тонких щипцов. Согласно г-ну Пилу, ассамцы обнаруживают, что молодые джунглевые фазаны погибнут, если их реакции клевания не будут таким образом стимулированы; и профессор Клейпол говорит мне, что это также имеет место с молодыми страусами, вылупившимися в инкубаторе. Маленький фазан и цесарка следовали за двумя старшими утятами, одним диким, другим ручным, и, казалось, ждали их клювов, клевали, когда клевали они, и руководствовались их действиями. Безусловно, гораздо легче вырастить молодых птиц, если старшие птицы подают пример еды и питья; и инстинктивные акты, такие как скрести землю, выполняются раньше, если имитация не исключена. Если группа цыплят научилась избегать гусениц киноварной бабочки, и если затем вводятся две или три особи из другой группы и начинают подбирать гусениц, другие иногда снова начинают их хватать, хотя в противном случае они оставили бы их нетронутыми. Один из моих цыплят, наткнувшись на мертвую пчелу, издал сигнал опасности или тревоги; другой на некотором расстоянии сразу издал такой же звук. Можно было бы привести ряд подобных случаев; но что впечатляет наблюдателя, когда он наблюдает за ранним развитием выводка молодых птиц, — это наличие имитационной тенденции, которая иллюстрируется многими маленькими способами, которые нелегко описать в деталях. Вероятно, однако, что эти имитационные тенденции или склонности не являются полностью неопределенными. Молодые птицы имитируют не любые действия, а поведение определенных специфических типов, имитация которых была укоренена через действие естественного отбора.

Какое обобщение, следовательно, можно сделать из этой несколько неопределенной группы фактов, к которой можно было бы добавить многие другие подобного значения из наблюдений за молодыми млекопитающими? Каково их отношение к инстинктивной процедуре в целом? По-видимому, они характеризуются особым отношением внешнего стимула к ответу. Когда этот стимул предоставляется поведением другого животного, и ответное поведение, которое он инициирует, похоже на то, которое предоставляет стимул, такое поведение может быть названо имитационным. Цыпленок издает сигнал опасности; это стимул, под воздействием которого другой цыпленок издает похожий сигнал, и мы говорим, что один имитирует другого. Такое действие может быть описано как имитационное по своим эффектам, но не имитационное по своей цели. Только с точки зрения наблюдателя такое инстинктивное поведение отличается от других способов врожденной процедуры. Оно может быть названо биологической, но не психологической имитацией. И если считать, что сущность имитации заключается в цели имитировать таким образом, мы должны найти какой-то другой термин, под которым описать факты. Это, однако, не кажется необходимым, если мы будем осторожны, чтобы квалифицировать термин «имитация» прилагательным «инстинктивная» или «биологическая». И сохранение термина служит для указания на то, что это тот запас, на который со временем прививается сознательная имитация.

Тот факт, что инстинктивная имитация ведет в естественных условиях к поведению, которое уже знакомо нам у рассматриваемого вида, мешает нам распознать влияние этого социального фактора так легко, как это могло бы быть в противном случае. Ненормальное привлекает наше внимание легче, чем нормальное, и поэтому случаи, которые обычно цитируются, — это, как правило, те, которые поражают нас как необычные, такие как имитация человеческих звуков попугаем. Но если молодые особи наследуют тенденцию имитировать определенные действия своих родителей, и если среди членов стадного вида существует такая инстинктивная имитация, которая будет стремиться поддерживать их стадность, мы имеем здесь социальный фактор в жизни животных немалой важности. Точно так же, как высший тип рефлексивной имитации имеет большую ценность в доведении человеческого ребенка до уровня взрослых, которые формируют семейную и социальную среду, так и подсознательная инстинктивная имитация низших животных приводит молодую птицу или другое существо в соответствие с членами своего собственного вида. В выводках цыплят, выращенных в экспериментальных условиях, часто есть одна или две более активные, энергичные, интеллектуальные и озорные птицы. Это лидеры выводка; остальные — их имитаторы. Их присутствие повышает общий уровень интеллектуальной активности. Уберите их, и остальные покажут менее активную, менее любознательную, менее авантюрную жизнь. Им, кажется, не хватает инициативы. Из чего можно сделать вывод, что имитация в некоторой степени дает средство подтягивания менее интеллектуальных к стандарту более интеллектуальных; и обеспечения стимула к развитию привычек, которых в противном случае не хватало бы. Когда беспородный щенок, чье развитие д-р Уэсли Миллс наблюдал и описал, был введен в общество других собак, его прогресс был, говорит он нам, «необычайно быстрым».

Инстинктивная имитация таким образом вводит в сознательную ситуацию определенные способы поведения, и если развитие ситуации в целом является приятным, будет тенденция к ее повторному развитию, под руководством интеллекта, в последующих случаях. Как и в случае других инстинктов и склонностей, через наследственность дается более или менее определенный набросок социальной процедуры, который интеллект дополнительно определяет, уточняет и формирует для более тонких результатов. Как правило, однако, интеллект не стремится сделать имитацию как таковую более совершенной. Он может усовершенствовать поведение, но не обязательно по имитационным линиям. Однако в случае песни и призывных звуков птиц, и не исключено, что звуков других животных, действительно существует предрасположенность сделать имитацию как таковую более совершенной. Факты, предоставленные такими птицами, как сорока, сойка, скворец, болотная камышевка и пересмешник, знакомы; и я в другом месте [81] дал некоторое их описание. Можно особо отметить, что мы имеем в этом случае тот круговой способ активности, на котором, как мы видели, профессор Марк Болдуин делает такой большой акцент. Профессор Торндайк, по-видимому, рассматривает явления, представленные имитирующими птицами, как своего рода загадку и как результат специализации, удаленной от общего курса ментального развития. И он говорит, что, пока мы не узнаем, есть ли у птиц, которые повторяют звуки, какая-либо тенденция к имитации в других линиях, мы не можем связать эти явления с чем-либо, найденным у млекопитающих, или использовать их с выгодой в дискуссии об имитации животных как предшественнике человеческой. Однако, исходя из того, что такая имитация является прежде всего инстинктивной и лишь вторично интеллектуальной, нет причин, по которым мы должны ожидать найти имитацию у птиц, идущую по каким-либо другим линиям, кроме тех, которые наметил наследственный инстинкт. И так далеко от того, чтобы быть неспособными использовать эти явления с выгодой в дискуссии об имитации животных как предшественнике человеческой, мы можем, возможно, увидеть в них лучшие примеры, помимо тех, что предоставлены обезьянами, той интеллектуальной имитации, которая является предвестником рациональной и рефлексивной имитации мальчика или девочки.

В случае с человеческим ребенком мы можем наблюдать три стадии в развитии вокальной имитации. Во-первых, инстинктивная стадия, когда звук, достигающий уха, служит стимулом для двигательного механизма воспроизведения звука. Во-вторых, интеллектуальная стадия, основанная на извлечении пользы из опыта. Интеллект, как мы видели, направлен на восстановление приятных ситуаций и подавление тех, которые вызывают обратные ощущения. Звуковой стимул, двигательные эффекты в поведении и результирующее воспроизведение звука сливаются в сознательную ситуацию, которая кажется приятной или неприятной в зависимости от того, напоминает ли произведенный звук исходный звуковой стимул. Если мы предположим, что сходство звуков, которые он произносит, со звуками, которые он слышит, само по себе является источником приятного удовлетворения (а это, безусловно, так и есть), интеллект, без помощи какой-либо высшей способности, обеспечит приспособление и сделает имитацию все более совершенной. И это, по-видимому, та стадия, которой достигает пересмешник или попугай. Но ребенок вскоре идет дальше. Он размышляет о результатах, которых достиг; сначала смутно, а затем более ясно осознает, что они являются имитационными; и его последующие попытки имитации уже не зависят от случайного возникновения удачных результатов, а основаны на схеме поведения, которая формируется в его сознании, являются обдуманными и намеренными и направлены на особую цель, более или менее ясно воспринимаемую как таковую. Он больше не имитирует, как попугай; он начинает имитировать, как человек, и может, благодаря изучению хороших образцов и поддержанию высокого идеала, приобрести выразительные каденции оратора.

Согласно нашей интерпретации, инстинктивная имитация является фактором широкого значения в поведении животных; интеллектуальная имитация, возникающая в тесной связи с интересом к действиям других, является сопутствующим фактором, но в настоящее время нет удовлетворительных доказательств намеренной и рефлексивной имитации у любого животного, стоящего ниже человека.

II.— Взаимообщение

Основы взаимообщения, подобно основам имитации, заложены в определенных инстинктивных способах реагирования, которые стимулируются действиями других животных той же социальной группы. Они были поддержаны естественным отбором как средство социальной связи, способствующее сохранению как индивида, так и группы.

Некоторые сведения о звуках, издаваемых молодыми птицами, уже были приведены; они кажутся инстинктивными и служат показателем эмоционального состояния в момент произнесения. Не подлежит сомнению, что во многих случаях они служат для вызова схожего эмоционального состояния и коррелирующего выразительного поведения у других птиц того же выводка. Сигнал тревоги цыпленка приведет его товарищей в состояние готовности; а резкое «крэк» молодого камышника, произнесенное в своеобразной пригнувшейся позе, часто заставит других принять такую же позу, даже если издавший предупреждающий звук может быть не виден. То, что крики выводка влияют на поведение курицы, является предметом привычного наблюдения; и то, что ее сигнал опасности заставляет их немедленно пригнуться или бежать к ней за защитой, не менее привычно. Никто, кто наблюдал за кошкой с котятами или овцой с ягнятами, не может усомниться в том, что на поведение таких «бессловесных животных» влияют внушающие звуки. Важные вопросы заключаются в том, как они возникают, какова их ценность и насколько далеко распространяется такое взаимообщение — если мы можем его так назвать.

Почти не вызывает сомнений то, что во всех случаях у животных в естественных условиях такое поведение имеет инстинктивную основу. Хотя эффектом может быть установление средства общения, это не является их сознательной целью с самого начала. Предположительно, это врожденные и наследственные способы эмоционального выражения, которые служат для вызова ответного поведения у другого животного — при этом взаимное действие обычно в своем первичном происхождении происходит между партнерами, между родителем и потомством или между членами одной семейной группы. И именно это взаимное действие делает его фактором социальной эволюции. Его главный интерес в связи с предметом поведения заключается в том факте, что оно показывает инстинктивные основы, на которых строятся интеллектуальные и, в конечном счете, рациональные способы взаимообщения. Ибо, какими бы инстинктивными ни были звуки вначале, входя в сознательную ситуацию и принимая участие в ассоциативном комплексе опыта, они становятся факторами социальной жизни, модифицированными и направляемыми интеллектом. К их первоначальной инстинктивной ценности как результату стимулов и как самим по себе предоставляющим стимулы для ответного поведения, добавляется ценность для сознания, поскольку они входят в те направляющие ситуации, которыми определяется интеллектуальное поведение. И если они также служат для вызова у взаимодействующих членов социальной группы схожих или родственных эмоциональных состояний, то добавляется еще одна социальная связь, поскольку таким образом закладываются основы симпатии.

«Что заставляет старую свинью хрюкать, а поросят петь и визжать?» — спросила маленькая девочка у дородного, солидного фермера. «Полагаю, они делают это ради компании, моя дорогая», — последовал простой и осторожный ответ. Судя по внешнему виду, этот фермер выглядел настолько свободным от теорий, насколько это вообще возможно для человека. И все же он кратко выразил то, что, возможно, можно считать наиболее удовлетворительной гипотезой относительно первичной цели звуков животных. Они являются средством, с помощью которого каждый указывает другим на факт своего утешительного присутствия; и они до сих пор в значительной степени сохраняют свою первичную функцию. Стрекотание кузнечиков, пение цикад, кваканье лягушек в пруду, блеяние ягнят в сумерках, мычание довольного скота, позывные мигрирующих стай птиц — все это, чем бы они еще ни были, является обнадеживающими социальными связями звука, благодарными знаками родственного присутствия. Возникая таким образом в тесной связи с примитивными чувствами социальной симпатии, они естественным образом вступали в действие с особой силой и внушительностью во времена сильного эмоционального возбуждения, и самые ранние дифференциации, как мы можем полагать, определялись по линиям эмоционального выражения. Так возникли брачные крики, самцов и самок своего вида; и родительские крики, более или менее дифференцированные на крики матери и потомства, причем более глубокая нота овцы мало чем отличается, кроме высоты и тембра, от блеяния ее ягненка, в то время как квохтанье курицы сильно отличается от писка цыпленка в пуху. Так же возникали ноты гнева и борьбы, страха и бедствия, тревоги и предупреждения. Если мы назовем это инстинктивным языком эмоционального выражения, мы должны помнить, что такой «язык» заметно отличается от «языка», в котором предложение является признанной единицей.

Однако не исключено, что посредством ассоциации в сознательной ситуации звуки, имеющие свое происхождение в эмоциональном выражении и вызывающие у других схожие эмоциональные состояния, могут приобрести новую ценность, подсказывая, например, присутствие конкретных врагов. Пример лучше всего послужит для обозначения моей мысли. «На рассвете серого утра, — говорит г-н Г. Б. Медликотт, — я занимался геологическими исследованиями у подножия холмов Мухаир в Южном Бихаре, когда внезапно произошло бегство множества свиней с края джунглей, сопровождавшееся свинячьими визгами со значением sauve-qui-peut. После короткого бега на открытом месте они снова ушли в джунгли, и через несколько минут поднялся еще один шум, но другой по звуку и действию; произошел бросок, предположительно боевых особей, к месту, где началась суматоха, и через несколько секунд из самой гущи схватки выскочил крупный леопард. Через несколько прыжков он оказался на открытом месте и стоял, оглядываясь назад и облизывая губы. Свиньи не вышли из укрытия, а продолжили свой путь. Они возвращались в свое логово после ночного кормления на равнине, причем несколько семей объединились для взаимной защиты; в то время как хищники, очевидно, ждали этого случая. Я был один и, хотя был вооружен, не хотел прочесывать местность, чтобы увидеть, была ли в обоих случаях совершена добыча. Многочисленное стадо покрывало значительное пространство, а кустарник был густым. Быстрое согласованное действие должно было в каждом случае быть начато особым криком. Я полагаю, что первым нападавшим был тигр, и случай сразу был признан безнадежным, крик побуждал к немедленному бегству, тогда как во втором случае крик был для защиты. Едва ли можно сомневаться, что в первом случае у каждой взрослой свиньи было видение тигра, а во втором — леопарда или какого-то менее опасного врага».

Если мы примем интерпретацию г-на Медликотта как в основном верную, то в данном случае мы имеем: (1) общее действие в социальном поведении, (2) общность эмоционального состояния и (3) указание на естественных врагов, не чуждых опыту стада. При единообразных условиях опыта сигналы тревоги некоторых птиц вполне могут вызывать, репрезентативно, характерные черты предыдущих ситуаций. Несомненно, у попугая звуки слов, которые они имитируют, ассоциируются с определенными объектами чувственного опыта. В следующем случае определенный звук, по-видимому, был наводящим на определенную чувственную идею у собаки. Родители-черные дрозды, которые гнездились возле дома в Клифтоне, имели обыкновение подавать сигнал тревоги, когда появлялись мародерствующие кошки. Этот звук, по-видимому, стал определенно ассоциироваться в опыте терьера с животными, присутствие которых его вызывало; и, услышав сигнал тревоги, собака выбегала в сад, по-видимому, как сообщает мне его хозяйка, в полном ожидании приятной травли. Поэтому не является невероятной гипотеза, что в ходе эволюции первоначальная ценность издаваемых звуков является эмоциональной; но что на это может быть наслоено в дальнейшем развитии указание на конкретных врагов. Если, например, крик, который побуждает к немедленному бегству среди свиней, вызывается тигром, разумно предположить, что этот крик вызовет репрезентативный родовой образ этого животного, оказывающий влияние на сознательную ситуацию. Но если второй крик, для защиты, вызывался иногда леопардом, а иногда каким-то другим менее опасным врагом, то этот крик не вызвал бы репрезентативного образа такой же определенности. Обладают ли животные способностью намеренно дифференцировать звуки, которые они издают, чтобы указывать на разные объекты, крайне сомнительно. Может ли собака лаять разными тонами, чтобы обозначить «кошку» или «крысу», в зависимости от случая? Вероятно, нет. Однако можно спросить, почему, если свинья может визжать по-разному и, таким образом, возможно, попутно указывать с одной стороны на «тигра», а с другой — на «леопарда», собака не должна лаять по-разному и, таким образом, соответствующим образом указывать на «кошку» или «крысу»? Потому что предполагается, что два разных крика у свиньи являются инстинктивным выражением двух разных эмоциональных состояний, и г-н Медликотт мог их различить; тогда как в случае с собакой мы не можем различить никакой разницы между ее лаем в одном случае и в другом, и эмоциональные состояния также не кажутся дифференцированными. Конечно, могут быть различия, которые мы не смогли обнаружить. Что, однако, можно считать невероятным, так это намеренная дифференциация звуков путем лая разными тонами с целью обозначения «кошки» или «крысы». Г-н Р. Л. Гарнер в работе, которая, к сожалению, содержит много поспешных и незрелых обобщений, выделил девять звуков, издаваемых капуцинами. Но ни один из них, насколько можно судить по приведенным данным, не является обязательно показательным для конкретного объекта. Все они могут быть эмоциональными выражениями удовлетворения, недовольства, тревоги, опасения и так далее. В любом случае, нет никаких доказательств того намеренного использования звуков для осознанной цели взаимообщения, которое включало бы проявление зачаточной рациональной способности. Те способности взаимообщения, которыми обладают животные, основаны на прямой ассоциации и относятся к «здесь и сейчас». Собака может быть способна подсказать своему товарищу тот факт, что она заметила кошку, которую можно затравить; но может ли собака рассказать своему соседу о восхитительной травле, которой она наслаждалась позавчера в саду, где живет человек с банкой из-под печенья? Вероятно, нет, как бы выразительно она ни лаяла.

Хотя некоторые анекдоты обычно интерпретируются как предоставляющие доказательства описательного взаимообщения среди животных, нам нужны решающие результаты эксперимента, прежде чем этот взгляд можно будет безоговорочно принять. Сэр Джон Лаббок, ныне лорд Эйвбери, проводил тщательные эксперименты с муравьями и обсуждает этот вопрос с присущими ему ясностью и беспристрастностью. «Многое из того, что было сказано, — пишет он, — о способностях к общению, которыми обладают пчелы и муравьи, зависит от того факта, что если одна из них в ходе своих блужданий обнаружила запас пищи, то вскоре многие другие находят путь к этому запасу. Это, однако, не обязательно подразумевает какую-либо способность описывать местоположения. Если муравьи просто следуют за более удачливым товарищем или если они выслеживают ее по запаху, дело сравнительно просто; если, напротив, другим описывается маршрут, дело становится совсем иным». Поэтому были проведены эксперименты, чтобы решить этот вопрос. Например, когда муравей возвращался от обнаруженного запаса пищи в гнездо, а затем выходил с группой других муравьев, ее поднимали на листок бумаги и переносили к пище. Последователи, таким образом лишенные своего лидера, почти во всех случаях не могли найти запас. «Я заключаю, таким образом, — говорит лорд Эйвбери, — что когда большое количество муравьев приходит к пище, они следуют друг за другом, будучи также в значительной степени направляемыми запахом. Факт, следовательно, не подразумевает какой-либо значительной способности к взаимообщению». Существуют, кроме того, некоторые обстоятельства, которые, по-видимому, усиливают этот вывод. Например, «если поместить в ящик несколько муравьев-рабов и если в одном углу предусмотреть для них темное место для отступления с некоторой землей, одна вскоре находит путь к нему. Затем она выходит снова и, подойдя к одной из других, берет ее за челюсти и несет к месту укрытия. Затем они обе повторяют тот же маневр с другими муравьями, и так далее, пока все их товарищи не будут собраны вместе. Теперь кажется трудно представить, что был бы принят столь медленный курс, если бы они обладали какой-либо способностью к описательному общению».

Лорд Эйвбери, однако, придерживается мнения, что такие насекомые могут передавать более простые идеи. Он обнаружил, например, что когда муравьев помещали к большому и маленькому запасу личинок при схожих обстоятельствах, большее количество насекомых следовало за муравьем, который обнаружил больший запас. Это, действительно, могло быть связано скорее с различием в манере поведения, чем с каким-либо намеренным общением; но остается фактом, что благодаря некоторому различию в поведении возникали внушающие эффекты на других членов сообщества.

Но хотя почти не вызывает сомнений, что поведение общественных насекомых имеет внушающую ценность для других, все же можно считать весьма сомнительным, способны ли они передавать информацию друг другу с помощью какой-либо системы языка или знаков, целенаправленно используемой как система для этой цели. Выдающийся геолог Хейг сообщил Дарвину о воздействии на муравьев раздавливания некоторых из них, когда они двигались по определенной тропе. «Как только те муравьи, которые приближались, оказывались рядом с тем местом, где лежали их мертвые и страдающие собратья, они поворачивали и бежали со всей возможной поспешностью». «Когда такой муравей, возвращаясь в испуге, встречал другого приближающегося, они всегда общались, но каждый продолжал свой путь, второй муравей продолжал свой путь к месту, где первый повернул назад, а затем следовал этому примеру». По-видимому, нет ничего, что указывало бы на то, что «общение» здесь было эффективным.

Из многих анекдотов о собаках, зовущих других на помощь или приводящих других к тем, кто их кормит или хорошо с ними обращается, мы действительно можем сделать вывод о существовании социальной тенденции и внушающих эффектов поведения, но мы не можем получить убедительных доказательств чего-либо похожего на описательное общение. И хотя домашние животные могут научиться или быть обучены ассоциировать слова, которые мы произносим, с определенными действиями или вещами, или даже, в некотором смысле, сообщать нам свои желания с помощью особых способов поведения — как в случае с пуделем лорда Эйвбери, Ваном, которого научили приносить карточки, на которых были напечатаны такие слова, как «Еда» или «На улицу», и в случае с кошкой, которая касается ручки двери, когда хочет, чтобы ее открыли, — все же все это основано на прямой ассоциации и находится в одном ряду с действием кошки г-на Торндайка, которая вылизывала или чесала себя, будучи запертой в клетке, причем такое действие вошло в ассоциативный комплекс.

Такое намеренное общение, которое можно обнаружить у животных, если, конечно, мы можем правильно его так назвать, по-видимому, возникает путем ассоциации выполнения некоторого действия в сознательной ситуации, включающей дальнейшее поведение для его полного развития. Таким образом, кошка, которая касается ручки двери, когда хочет покинуть комнату, имела опыт, в котором выполнение этого действия слилось со специфическим развитием сознательной ситуации. Случай аналогичен, когда ваша собака бросает мяч или палку к вашим ногам, желая, чтобы вы бросили их, чтобы она принесла. И в этом ключе, вероятно, может быть интерпретировано такое поведение, которое Романс описал следующим образом: «Терьер А спал в моем доме, а терьер Б лежал на стене снаружи, странная собака С пробежала внизу под стеной по общественной дороге, следуя за собачьей упряжкой. Сразу же увидев С, Б спрыгнул со стены, побежал наверх туда, где спал А, разбудил его, толкая носом решительным и внушающим образом, что А сразу понял как знак: он перепрыгнул через стену и погнался за собакой С, хотя С к тому времени была далеко вне поля зрения за поворотом дороги». Романс, вероятно, не имел в виду, что А, толкая Б, передал конкретную информацию о том, что была другая собака С, которая проследовала в определенном направлении. Это было бы описательным общением. Значение, придаваемое действию А, предположительно было схожим с тем, которое характеризует другое «значение» для интеллектуальных животных — развитие ситуации по линиям, намеченным предыдущим опытом. Тем не менее, ясно, что такое действие было бы перцептивным предшественником сознательного поведения рационального существа, которым знак определенно осознается как знак, намеренное значение которого отчетливо присутствует в мышлении. Это включает суждение относительно знака как объекта мышления; и это, вероятно, выходит за рамки способностей собаки. Ибо, как говорит сам Романс, «именно потому, что человеческий разум способен, так сказать, стоять вне самого себя и, таким образом, делать свои собственные идеи предметом своего собственного мышления, он способен к суждению, будь то в акте концепции или в акте предикации. У нас нет доказательств того, что какое-либо животное способно объективировать свои собственные идеи; и, следовательно, у нас нет доказательств того, что какое-либо животное способно к суждению».

Поэтому кажется, что звуки, издаваемые животными, и некоторые другие способы поведения могут рассматриваться как преимущественно инстинктивные акты, которые развились с биологической целью предоставления внушающих стимулов, способствующих взаимообщению между членами социальной группы. Их выполнение, однако, предоставляет данные для сознания, которые интеллект использует при руководстве поведением в соответствии с результатами опыта. И поскольку схожие акты, выполняемые социально связанными членами, во многих случаях тесно связаны с эмоциональными состояниями, возникает дальнейшая социальная связь — общность чувств — то, что, возможно, больше всего способствует общности действий и сходству социального поведения. Иногда конкретные звуки или особые акты могут посредством постоянной и единообразной ассоциации указывать на конкретные объекты, такие как естественные враги. Но не представляется убедительных доказательств какой-либо намеренной дифференциации средств общения или какого-либо использования звуков в описательных целях.

Тем не менее, точно так же, как инстинктивную имитацию, которую мы рассматривали в последнем разделе, можно рассматривать как предшественника в мире животных рефлексивной и рациональной имитации, развитие которой мы можем наблюдать у детей, так и инстинктивные способы взаимообщения могут рассматриваться как обеспечивающие основы, на которых может базироваться обдуманное и намеренное общение. И здесь имитация будет сопутствующим фактором. Мы видим на ранних стадиях развития детской речи, какую большую долю простая и прямая ассоциация занимает в этом процессе. Некоторое время, действительно, кажется, что существует это и ничего более. Но постепенно возникает осознание дальнейшего значения и цели в доселе изолированных ассоциациях. Видно, что они символизируют элементы в той зачаточно рациональной схеме мышления и вещей, которая начинает формироваться в сознании ребенка. Отношения, которые имеют силу в сознательных ситуациях повседневной жизни, начинают занимать фокус внимания, и доселе неоцененные звуки слов воспринимаются как выделяющиеся в качестве знаков для этих отношений. Конечно, отношения имплицитно присутствуют в сознательных ситуациях высших животных и младенцев. Только путем рефлексии они могут стать эксплицитными и приковать внимание. Нужно что-то, чтобы вывести их на передний план и сфокусировать на них умственный взор. И описательное взаимообщение удовлетворяет эту потребность. Если описание, даже самое простое, должно быть воспринято или представлено для восприятия другими, то отношения должны быть сделаны эксплицитными. Попробуйте описать обычную визуальную сцену или самую банальную последовательность событий и посмотрите, сможете ли вы сделать это, не прояснив для ума вовлеченные отношения. Это невозможно. Младенец или собака не могут понять простейшее возможное описание, потому что слова и суффиксы, которые указывают на отношения, не имеют значения. Слова, которые обозначают субстантивные впечатления, могут иметь внушающую ценность через прямую ассоциацию. Слово «кошка» или «крысы» может иметь для собаки очень определенную внушающую ценность; и поэтому некоторые люди воображают, что когда они говорят своей собаке: «В саду кошка», животное понимает, что они говорят. Но вполне достаточно предположить, что слово «кошка» имеет внушающую силу, а все остальное для собаки — лишь излишество звука. Когда мы разговариваем со своими четвероногими товарищами, можно ли сказать, что они понимают из того, что мы говорим? Возможно, около двадцати слов имеют для собаки определенно внушающую ценность, каждое ассоциируется с каким-то простым объектом или действием. «На улицу», «вниз», «вверх», «гулять», «печенье», «кошка», «принеси» и так далее вызывают соответствующие ответы. Даже с ними тон более внушителен, чем артикуляция, и в каждом слове характерная черта является главным ориентиром. Когда я говорил «Виски», например, своему фокстерьеру, он сразу садился и просил; не потому, что его вкусы были такими же испорченными, как у его хозяина, а потому, что звук «иски», общий как для «Виски», так и для «бисквита», был тем, что имело для его ушей внушающую ценность.

В статье о «Речи детей» г-н С. С. Бакмен демонстрирует животную стадию в зачаточной речи человеческого младенца. Мы не можем здесь обсуждать, а тем более критиковать его статью. Один или два примера послужат иллюстрацией того, как инстинктивные звуки могут служить основой для последующей речи. Он рассматривает «ма» как прежде всего сильное выражение эмоционального состояния. «Если ребенку требуется внимание, он издает самый громкий шум, который может произвести; размыкание губ и открывание рта в максимально возможной степени при выдохе полного объема воздуха производит звук «ма»». Сначала звук, по-видимому, имеет ценность простого выражения эмоционального состояния. «Но если младенцу требуется внимание, это его мать, которую он хочет, и от которой он получает это внимание; поэтому «ма» очень скоро начинает распознаваться как зов матери, и, путем дальнейшего шага в развитии, как имя матери». Здесь, если мы примем интерпретацию, мы имеем переход от испускания звука как выражения эмоции к использованию звука из-за его ассоциации с конкретным объектом чувственного опыта для указания на этот объект. Аналогично, согласно г-ну Бакмену, с «ках». Сначала «сильный знак недовольства чем-либо неприятным на вкус», он переходит, как нам говорят, в символ плохого; отсюда κακός; и, возможно, сужается до особо оскорбительного κάκκη. «Да» и «та» рассматриваются как звуки узнавания, причем первый в конечном итоге ассоциируется с отцом, второй — с незнакомцами. Это кажется несколько гипотетичным, но, признавая точность интерпретации г-на Бакмена, эти звуки также иллюстрируют переход от выражения эмоции к звукам, указывающим на конкретные объекты опыта.

Однако, сколь интересны ни были бы такие наблюдения за животной стадией звукопроизводства у человеческого младенца, они не затрагивают решающего периода в развитии языка. Г-н Бакмен, действительно, рассматривает как удивительно догматичное утверждение профессора Макса Мюллера о том, что «единственный великий барьер между животным и человеком — это язык»; и он говорит нам, что «в языке домашней птицы более двенадцати различных слов», на которое утверждение, в свою очередь, выдающийся лингвист, которого он критикует, мог бы сказать что-то пикантное. Несомненно, различие во мнениях сводится к определению слова «язык». Но если, как сейчас общепринято, предложение, а не слово является отличительной единицей в языке, и связка в какой-либо форме, эксплицитной или имплицитной, является стержнем предложения, то самая мудрая курица, вероятно, неспособна к языку. Слово становится элементом языка — словом в собственном смысле — только тогда, когда оно принимает на себя роль части речи, то есть составного элемента во взаимосвязанном целом. Животное «слово», если нам угодно так его называть, — это изолированный кирпич; дюжина или даже пара сотен таких кирпичей не составляют здание. Язык, собственно говоря, — это построенная структура, будь то дворец или только хижина; куриный язык или обезьяний язык — это, в лучшем случае, насколько мы сейчас имеем доказательства, необработанная куча кирпичей. Именно потому, что язык является выражением части схемы мышления, он указывает у говорящего на обладание рациональной душой, способной воспринимать и символизировать отношения вещей, как они отражены в мышлении.

В этом заключается практическая ценность, для человеческого прогресса в умственном развитии, языка как средства описательного взаимообщения. Он делает эксплицитными отношения, в противном случае лишь имплицитные, и выводит их на передний план; и поскольку эти отношения являются материалом, из которого строится знание — без осознания которого достижение любой сложной идеальной схемы невозможно — важность описательного взаимообщения вряд ли можно переоценить. И хотя нет убедительных доказательств его возникновения среди животных, все же мы имеем у них инстинктивную и интеллектуальную основу, на которой в должное время эволюции оно может быть надежно основано.

III.— Социальные сообщества пчел и муравьев

Помимо человеческих обществ, наиболее примечательные социальные сообщества животных встречаются среди насекомых, особенно у муравьев, пчел, ос и термитов. Правда, у млекопитающих мы находим такие сообщества, как стая обезьян, стадо скота, стая волков, косяк морских свиней, так называемые «лежбища» тюленей и колонии «луговых собачек» и бобров; и что среди птиц существуют аналогичные сообщества. Несомненно, временная или постоянная ассоциация многих особей в таких случаях является преимуществом для вида и приносит взаимную выгоду участникам. Но ни в одном из этих случаев разделение труда не доведено до такой высокой степени, как среди общественных насекомых. И именно благодаря такому разделению труда социальное сообщество достигает своего высшего выражения.

Несколько примечательным фактом является то, что у человека, где мы находим социальное разделение труда, доведенное до высокой степени совершенства и осуществляемое с большой точностью приспособления к тем обстоятельствам, которые цивилизация сделала чрезвычайно сложными, нет органической дифференциации структуры среди взаимодействующих индивидов; тогда как на столь низкой ступени лестницы жизни, как колониальный полип Hydractinia, который часто встречается растущим на раковинах, занятых раками-отшельниками, существует по крайней мере три вида дифференцированных особей: питательные полипы с ртом и щупальцами; безротые чувствительные члены; и другие, чья единственная обязанность — размножение. Но эти дифференцированные особи в колониальных зоофитах соединены у своих оснований общим телом; и разделение труда является продуктом органической эволюции и, вероятно, в какой-либо степени не определяется и не направляется сознанием. Мы можем сказать, таким образом, что разделение труда у зоофита является полностью физическим, тогда как у человека оно является преимущественно сознательным или психическим; как и связь между отдельными членами колонии. Промежуточное положение между этими крайностями занимают общественные насекомые. У них нет физической связи, ибо каждый индивид является отдельным и обособленным; социальная связь в некоторой степени сознательна в условиях их воспитания; и разделение труда частично сознательно, хотя, вероятно, в значительной степени основано на инстинктивных фундаментах, и частично является результатом органической дифференциации структуры, наблюдаемой у репродуктивных членов и у бесплодных рабочих, как это показано на примере обычного лесного муравья (Рис. 24). В некоторых случаях сами рабочие могут быть разделены на разные касты.

Рис. 24. — Лесной муравей. 1, Королева; 2, самец; 3, рабочий (по Шипли).

Так много было написано — и хорошо написано — о социальной жизни сообществ насекомых, что здесь будет достаточно указать на некоторые проблемы, которые возникают, когда мы пытаемся интерпретировать способы поведения, которые были тщательно изучены. У медоносной пчелы мы имеем хорошо известную дифференциацию структуры на трутней или эффективных самцов, королев или откладывающих яйца самок и рабочих или неэффективных самок, у которых развитие репродуктивных органов остановлено или модифицировано. С этими структурными различиями коррелируют отчетливые способы поведения. Когда рой пчел покидает улей, он обычно состоит из старой королевы-матери и определенного количества рабочих, которые являются ее потомством. Когда они нашли новые помещения или были благополучно размещены в условиях одомашнивания, рабочие заняты изготовлением ячеек, в которых королева может откладывать свои яйца и в которых может храниться пища. Делая это, пчелы действуют сообща, и хотя математическая точность формы и размера ячеек была сильно преувеличена, соты, которые получаются, являются очень красивым и хорошо адаптированным продуктом взаимного сотрудничества в совместном труде. И хотя интеллект может, при особых обстоятельствах, модифицировать метод процедуры, почти не вызывает сомнений, что строительство сот в первую очередь обусловлено унаследованным инстинктом. Ячейки, однако, не все одного размера, те, что для трутней, несколько больше, чем ячейки, в которых выращиваются рабочие, в то время как гораздо более крупные и иначе сформированные ячейки готовятся для будущих королев. Если, следовательно, инстинктивно — как это, по-видимому, в основном и есть — поведение идет по разным линиям, непосредственные причины которых, внутренние или внешние, мы не можем точно определить.

Репродуктивное поведение откладывания яиц у королевы-матери также инстинктивно. Считается, что трутни развиваются из яиц, от которых королева-пчела удерживает оплодотворяющую жидкость, которую она сохраняет в течение месяцев или лет после брачного полета, храня ее в специальном резервуаре. И размер и форма ячейки трутня могут поставлять стимул, через который определяется ее поведение в этом отношении. Но она откладывает схожим образом оплодотворенные яйца как в ячейки рабочих, так и в ячейки королев; и в этих двух случаях стимулирующие условия должны быть разными.

Когда яйца были отложены, а личинки вылупились, рабочие пчелы принимают на себя новые обязанности — кормление и уход за молодыми. Они едят мед и пыльцу, которые частично перевариваются и поставляются в виде кашицы личинкам в таких количествах, что они кажутся купающимися в ней; но через короткое время смесь меда, пыльцы и воды заменяется этой кашицей. Говорят, что личинки трутней кормятся кашицей в течение более длительного периода, чем рабочие; и личинка королевы, несомненно, получает гораздо больше этой кашицы — или, возможно, еще более богатого питательного продукта, иногда называемого маточным молочком — и, действительно, снабжается ею на протяжении всей личиночной жизни. Обычно считается, что это усиленное кормление является причиной развития королевы, и что если личинки королевы погибают, обычные личинки рабочих выкармливаются и производят королев, ничем не отличающихся от тех, что развились в королевских ячейках. Ясно, если это так, что поведение кормилиц определяет различие между будущими королевами и рабочими пчелами — то есть фертильными и стерильными самками. В любом случае, кормление молодых членами того же сообщества является фактом, который следует особо отметить. Обычно говорят, что семья — это зародыш, из которого возникает социальное сообщество; и можно добавить, что сбор пищи или распределение пищи в той или иной форме составляет разницу между семьей, которая держится вместе, и семьей, которая рассеивается.

Когда личинки были накормлены, каждая по-своему, рабочие запечатывают ячейки крышечками из пыльцы и воска; личинки плетут коконы, переходят в стадию куколки, а затем превращаются в совершенных пчел, которые прогрызают путь через крышечку и занимают свое место в улье. Эти молодые пчелы теперь становятся кормилицами, в то время как более старые пчелы отправляются за границу, чтобы принести мед и пыльцу, которые будут храниться в некоторых ячейках. Но когда выходит королева, ее первое действие — обойти другие королевские ячейки, разорвать их и ужалить до смерти беспомощных обитателей. Тем временем старая королева могла увести излишек населения в рое, и новая королева правит вместо нее. Праздные трутни также выходили из своих ячеек; и когда молодая королева отправляется в свой брачный полет, за ней следуют трутни, она спаривается с одним из них и возвращается потенциальной матерью тысяч. Пока есть изобилие пищи, бесполезные трутни терпятся; но когда наступает нехватка, они изгоняются, а яйца, личинки и куколки трутней, как говорят, уничтожаются.

В работах Юбера и других должным образом изложены дальнейшие чудеса жизни улья, некоторые хорошо подтвержденные, другие более или менее сомнительные. Но здесь было сказано достаточно, чтобы показать, что социальное сообщество пчел представляет проблемы поведения животных, которые достаточно трудны для объяснения. Насколько поведение инстинктивно? Насколько оно обусловлено индивидуально приобретенным опытом? Вынуждены ли мы признать рациональный фактор? Если да, то является ли он, подобно человеческому разуму, результатом обобщения опыта отношений явлений? Или существуют черты психологии насекомых, которые отличаются от любых, о которых у нас есть знания из первых рук? На эти вопросы легче ответить, чем их задать. Как и в случае с миграцией птиц, так и в случае с социальной жизнью пчел, есть многое, в чем честность заставляет нас признаться в нашей неспособности удовлетворительно объяснить.

Так же обстоит дело и в социальной жизни муравьев. Среди этих насекомых самцы и совершенные самки имеют крылья, хотя эти придатки могут быть впоследствии сброшены. У некоторых видов, однако, есть также бескрылые самцы или самки, способные осуществлять репродуктивную функцию. Рабочие бескрылы и часто бывают двух или трех видов, различающихся по форме и внешнему виду, а в некоторых случаях играющих разные роли в социальной экономике. Существует также, в некоторых случаях, отдельный класс большеголовых муравьев-солдат; так что дифференциация структуры среди стерильных самок доведена у муравьев дальше, чем у пчел. Их гнезда обычно состоят из сложной системы камер и проходов, либо построенных из сосновых иголок, как у нашего обычного лесного муравья, либо выдолбленных в земле или в дереве, или иногда построенных из бумагоподобного материала, или сформированных из свернутых листьев. Говорят, что обычный муравей в Восточной Азии (Œcophylla smaragdina) «образует укрытия на листьях деревьев, скручивая края листьев и соединяя их вместе.... Совершенный муравей не имеет материала, с помощью которого можно скрепить края, которые он скручивает; его личинка, однако, обладает железами, которые секретируют запас материала для формирования кокона, и муравьи используют личинок для достижения своей цели». Это недавно было подтверждено г-ном Э. Г. Грином, правительственным энтомологом в Ботанических садах в Перадении, Цейлон. «Он видел, как муравьи буквально держали личинок в своих ртах и использовали их как прядильные машины. Чтобы выяснить, что будет сделано, некоторые листья были намеренно разделены г-ном Грином. Края листьев были быстро сближены муравьями, и около часа спустя маленькие белые личинки были замечены проходящими взад и вперед через щели, сделанные в стенах укрытия. Непрерывная нить шелка исходила изо рта личинки и использовалась для исправления повреждения». Это замечательный акт, по-видимому, интеллектуального поведения. Но когда мы помним, как много времени муравьи проводят, перенося своих личинок, это вряд ли акт, о котором можно утверждать, что он не мог возникнуть в результате случайного опыта.

В некоторых случаях два разных рода встречаются в одном гнезде, с отдельными камерами и проходами, как в случае с муравьем-грабителем (Solenopsis) и муравьем-рабом (Formica fusca). Отверстия, через которые входят первые, слишком малы, чтобы позволить вход вторым, «поэтому грабитель получает легкую жизнь за счет более крупного вида», ибо «они совершают набеги в детские и уносят личинок в качестве пищи».

В нескольких случаях основание новой колонии было тщательно изучено. Блокманн успешно наблюдал формирование новых гнезд Componotus ligniperdus в Гейдельберге. «Он обнаружил под камнями, весной, много примеров самок, либо одиноких, либо сопровождаемых только несколькими яйцами, личинками или куколками. Далее, он успешно заставил изолированных самок начать гнездование в неволе и наблюдал, что муравей, который впоследствии становится королевой, сначала выполняет сама все обязанности гнезда. Начав с того, что делает небольшую нору, она откладывает несколько яиц, и когда они вылупляются, кормит и ухаживает за личинками и куколками: первые экземпляры последних, которые становятся совершенными насекомыми, являются рабочими всех размеров и сразу берут на себя обязанности по уходу за молодыми и кормлению матери, которая, будучи таким образом освобожденной от обязанностей по уходу и обеспечению пищей, в то время как за ней самой ухаживают и ее кормят, становится настоящей королевой-муравьем. Таким образом, кажется установленным, что в случае этого вида разделение труда, обнаруживаемое в сложном сообществе, сначала не существует, а коррелирует с увеличением численности общества. Дальнейшие наблюдения за ростом одного из этих зарождающихся сообществ, а также за временами и условиями, при которых впервые появляются различные формы индивидов, составляющих полное общество, представляли бы значительный интерес».

Королева не откладывает, как в случае с пчелой, свои яйца в отдельные ячейки, где за ними ухаживают кормилицы. Яйца, которые откладываются в камерах гнезда, подвергаются частому вылизыванию кормилицами; личинки, кроме того, перемещаются с места на место, чтобы подвергаться необходимым условиям влажности и температуры. Их тщательно чистят, и после того, как они перешли в стадию куколки, выходящие насекомые освобождаются от тонкой покрывающей кожицы. И не только муравьи усердно кормят своих молодых; те, кто отправился и напился сладких соков, кормят тех, кто остался позади. Форель взял несколько экземпляров Componotus ligniperdus, «и запер их без пищи на несколько дней, а затем снабдил некоторых из них медом, окрашенным берлинской лазурью; будучи очень голодными, они питались так жадно, что через несколько часов их задние части тела были раздуты до трехкратного размера по сравнению с предыдущим. Затем он взял одного из этих объевшихся индивидов и поместил его среди тех, кого не кормили. Насыщенный муравей был сразу исследован прикосновениями других муравьев и окружен, и у него начали просить пищу. Он ответил на требования, покормив маленькую особь из своего рта, и когда этот малыш получил хороший запас, он, в свою очередь, передал часть его другим особям; в то время как первоначальный сытый также снабжал других, и таким образом пища была быстро распределена. Эта привычка получать и давать пищу имеет величайшее значение в истории жизни муравьев». Она обеспечивает основу или отправную точку содержания тлей, создания рабов, любопытного развития муравьев-медоносов и в некоторых случаях ассоциации с муравьями других насекомых.

Рис. 25. — Жук, выпрашивающий пищу у муравья (по Васманну).

Некоторые из этих насекомых, которых существует много видов, принадлежащих к нескольким отрядам, являются паразитическими; другие кажутся враждебными, и все же способны поддерживать себя в гнезде; другие просто живут бок о бок с муравьями, которые, по-видимому, не являются ни враждебными, ни дружелюбными к ним. В некоторых из этих случаев биологическая цель ассоциации неизвестна, в то время как в других муравей служит моделью, которую имитирует ассоциированное насекомое. Так, в гнезде индийского муравья (Sima rufa-nigra) встречаются маленькая оса и паук, которые в некоторой степени по форме и более заметно по окраске имитируют своих хозяев. «Где бы вы ни нашли этот вид в каком-либо количестве, — говорит г-н Ротни, — если вы понаблюдаете несколько минут, вы увидите имитирующего паука, Salticus, бегающего среди муравьев, которых он очень близко напоминает по внешнему виду, гораздо больше в жизни, чем в зафиксированных экземплярах, помещенных рядом; я видел многих на самых дружеских началах с муравьями, хотя я никогда не видел, чтобы они входили в их норы.... Они, я бы сказал, единственные друзья, которые есть у муравья, за исключением песочной осы, нового вида Rhinopsis, описанного с тех пор г-ном Кэмероном, которая также очень близко имитирует муравья и которую, впервые наблюдая среди рабочих, я принял за самца». Но есть некоторые жуки, которые не только терпятся, но и кормятся муравьями, с которыми они живут. В случае родов Atemeles и Lomechusa, которые всегда встречаются в гнездах муравьев или рядом с ними, добрые услуги являются взаимными, ибо жуки «имеют участки желтых волосков, и они секретируют некоторое вещество с вкусом, приятным для муравьев, которые время от времени облизывают жуков. С другой стороны, муравьи кормят жуков; они делают это путем срыгивания пищи, по просьбе жука, на их нижнюю губу, откуда она затем берется жуком. Жуки во многих своих движениях точно напоминают муравьев, и их способ просить пищу, путем поглаживания муравьев определенными способами, вполне муравьиный. Настолько взаимна дружба, что если муравей нуждается в пище, жук в свою очередь срыгнет для блага своего хозяина. Молодые жуки выращиваются в гнездах муравьями, которые ухаживают за ними так же тщательно, как и за своими собственными молодыми. Жуки, однако, любят личинок муравьев в качестве пищи и, действительно, поедают их в очень значительной степени, даже когда их собственные молодые получают пищу от муравьев. Васманн (которому мы обязаны большей частью наших знаний по этому предмету) придерживается мнения, что муравьи едва ли различают личинок жуков и своих собственных молодых; один неудачный результат для жука следует из этого, а именно, что в стадии куколки лечение, которое подходит для личинок муравьев, не согласуется с личинками жуков. Муравьи имеют привычку выкапывать своих сородичей, вынимать их и чистить во время их метаморфоза: они делают это также с личинками жуков, с фатальными результатами; так что только те, кому посчастливилось быть забытыми муравьями, завершают свое развитие».

Тли, или растительные вши, уступают просьбам муравьев, которые гладят их своими усиками, испуская каплю сладкого и вязкого секрета, и кажется, что ласка муравья является естественным стимулом для испускания капли. Однако муравьи не только отправляются на поиски тлей в их естественные места обитания, они приносят их в окрестности гнезда и могут даже заключать их, построив стену из земли вокруг и над ними. Юбер заявил, что муравьи собирали яйца тлей и ухаживали за ними в своих гнездах, и точность этого наблюдения была показана лордом Эйвбери и другими. «Яйца тлей откладываются в начале октября на кормовом растении насекомого. Они не приносят прямой пользы муравьям, однако они не остаются там, где были отложены, где они были бы подвержены суровости погоды и бесчисленным опасностям, но приносятся в гнезда муравьями и ухаживаются ими с величайшей заботой в течение долгих зимних месяцев до следующего марта, когда молодые особи выносятся и снова помещаются на молодые побеги маргаритки». Д-р Маккук заметил, что муравьи, возвращающиеся с деревьев, на которых изобиловали тли, кормили других возле гнезд, и он рассматривал это как случай разделения труда, когда собиратели добывали пищу для кормилиц, которые оставались в гнезде или рядом с ним.

Дальнейшее разделение труда, доведенное до крайностей, которые кажутся почти абсурдными, встречается у муравья-медоноса в Соединенных Штатах и Мексике. Сок, которым питаются эти муравьи, получается из дубового галла. Собиратели отправляются ночью и возвращаются, раздутые сладкой жидкостью, и, накормив обычных рабочих в гнезде, по-видимому, сбрасывают остаток своего запаса в живые медовые горшки, которые остаются в гнезде и сохраняют пищу до тех пор, пока она не потребуется членам сообщества. Их брюшки чудовищно раздуты, они никогда не покидают гнездо и, по-видимому, образуют отдельную касту, чья функция — пассивно накапливать запасы резервной пищи для сообщества. Как ни странно, такое же своеобразное социальное устройство встречается у разных родов, живущих так далеко друг от друга, как Мексика, Австралия и Южная Африка.

Рис. 26. Медовый муравей.

Несомненно, в некоторых случаях разделение труда не ограничивается особями одного вида, но в гнездо вводятся другие виды для выполнения определенных функций, что порождает так называемое рабство среди муравьев. Это доведено до крайности у европейского вида Formica rufescens, самцы и матки которого не выполняют никакой работы, в то время как единственная функция рабочих — захват рабов более мелкого вида Formica fusca. В связи с этим специализированным типом инстинктивного поведения «даже их строение тела претерпело изменения; их жвалы лишились зубцов и превратились в простые щипцы — смертоносное оружие, конечно, но бесполезное, кроме как на войне. Они утратили большую часть своих инстинктов: свое искусство — то есть способность к строительству; свои домашние привычки — ибо они не заботятся о собственном потомстве, все это делают рабы; свое трудолюбие — они не принимают участия в обеспечении ежедневных запасов; если колония меняет местоположение своего гнезда, хозяев переносят в новое рабы; более того, они даже утратили привычку питаться... Я долгое время наблюдал за гнездом этого вида, но никогда не видел, чтобы кто-то из хозяев питался. Я держал изолированные экземпляры неделями, давая им раба на час или два в день, чтобы тот чистил и кормил их, и в этих условиях они оставались в полном здравии, тогда как без рабов они погибли бы за два-три дня».

В этом вопросе у разных видов мы наблюдаем последовательные стадии развития инстинктивного поведения, которое так далеко зашло у Formica rufescens. У наших английских муравьев вида Formica sanguinea рабов меньше, и они менее зависимы от них; они могут сами добывать пищу и кормиться, а во время миграции переносят своих рабов — которые относятся к тому же виду, что и в другом случае, — вместо того чтобы быть переносимыми ими. В гнездах обычного рыжего лесного муравья (Formica rufa) иногда встречаются несколько рабов. Лорд Эвбери считает вероятным, что они развиваются из личинок или куколок, изначально взятых в качестве пищи, которые случайно достигли зрелости в гнезде своих захватчиков.

Здесь можно отметить еще один эпизод из общественной жизни муравьев, хотя, если бы позволило место, можно было бы привести и многие другие. Листорезы Америки прокладывают пути от своих гнезд к подходящим деревьям, чтобы добывать небольшие фрагменты листьев, похожие на монетки, которые они несут в жвалах, за что и получили название муравьев-зонтиков. Эти пути иногда проходят под землей; мистер Маккук измерил один из них, который проходил на глубине около 18 дюймов под поверхностью на протяжении 448 футов, а затем продолжался еще 185 футов до дерева, которое муравьи обдирали. Весь путь от гнезда до дерева был почти идеально прямой линией. Фрагменты листьев хранятся в гнезде в больших количествах, и долгое время оставалось неясным, с какой целью их собирали. Проблему решил Альфред Мёллер, который обнаружил, что листья, измельченные и пережеванные специальной группой рабочих внутри гнезда, образуют подходящий материал, в котором разветвляются и процветают нити грибка. Этот грибок муравьи заботливо выращивают, заставляя его давать особую измененную форму роста, не встречающуюся в других условиях, в виде белых скоплений, названных Мёллером «кольрабиевыми комочками». Они составляют основную пищу муравьев, а губчатая масса из земли и листьев называется грибным садом. «Если гнездо вскрыть и грибной сад разбросать, муравьи собирают его как можно быстрее, особенно молодые части, затрачивая на это столько же усилий, сколько на личинок. Они также как можно скорее прикрывают его, чтобы защитить от света».

Опять же, можно спросить в отношении общественной жизни муравьев, как и в отношении жизни пчел: насколько их сложное поведение является инстинктивным? Насколько оно обусловлено имитацией? Какую роль играет интеллект и при каких условиях приобретения? Является ли разум, в ограниченном смысле этого слова, фактором развития поведения? Я не могу ответить на эти вопросы и придерживаюсь мнения, что требуется еще много детальных наблюдений, прежде чем мы сможем делать что-то большее, чем просто строить догадки по этому поводу. Многое, безусловно, сделано, но еще больше остается для будущих исследований.

Условия, в которых осуществляется большая часть поведения, по-видимому, указывают на сильные инстинктивные тенденции, которые придают наследственную направленность социальному поведению. Д-р Бете, действительно, заходит так далеко, что рассматривает поведение как почти полностью инстинктивное, предоставляя мало доказательств той модифицируемости реакций, которая указывает на интеллектуальное руководство. В результате тщательного эксперимента он показывает, что поведение муравьев по отношению к друзьям и врагам является прямой реакцией на запах. Враги, вымытые выделениями членов гнезда, воспринимаются как друзья, несмотря на их другой цвет, размер и общий вид. По запаху они также следуют за другими и находят обратный путь к гнезду; это, по его словам, не результат психического процесса, а реакция сложного рефлекторного механизма. Как результат тщательного наблюдения, выводы д-ра Бете представляют большую ценность и интерес. Но он, кажется, заходит слишком далеко, отказывая муравьям в какой-либо способности к интеллектуальному приспособлению к обстоятельствам. Если мы признаем интеллект, то факт, что насекомые появляются в сообществе, находящемся в полной социальной активности, способствовал бы имитационному или интеллектуальному усвоению подобных способов действий. Трудно различить долю, приходящуюся на эти два фактора, которые вполне могут взаимодействовать. И если естественный отбор оказывает свое влияние через устранение тех, кто не вписывается в социальное поведение, то для выживания совпадающих вариаций открываются широкие возможности. Если позволить себе поспекулировать, представляется вероятным, что взаимодействие инстинкта и интеллекта, при более полных знаниях, окажется достаточным для объяснения фактов, без привлечения известного, но здесь маловероятного фактора рациональности или каких-либо факторов, неизвестных в других областях психологии.

Некоторые интересные наблюдения лорда Эвбери иногда приводятся в качестве доказательства того, что муравьям не хватает интеллекта, но (если мы примем уже проведенное различие) они скорее показывают отсутствие разума. «Я поместил пищу, — говорит он, — в фарфоровую чашку, на стеклянную пластинку, окруженную водой, но доступную для муравьев по мостику, состоящему из полоски бумаги длиной две трети дюйма и шириной одну треть. Поместив муравья (Formica nigra) из одного из моих гнезд к этой пище, она начала уносить ее, и постепенно несколько друзей пришли ей на помощь. Когда около двадцати пяти муравьев были так заняты, я слегка сдвинул бумажный мостик, чтобы оставить щель такой ширины, что муравьи не могли перебраться через нее. Они подходили к краю и изо всех сил пытались перебраться, но им не приходило в голову подтолкнуть бумажный мостик, хотя расстояние было всего около одной трети дюйма, и они легко могли бы это сделать. После попыток в течение примерно четверти часа они оставляли это занятие и возвращались домой. Я повторял это несколько раз. Затем, подумав, что бумага — это вещество, к которому они не привыкли, я попробовал то же самое с кусочком соломинки длиной в один дюйм и шириной в одну восьмую дюйма. Результат был тот же. Опять же, я помещал частицы пищи близко к гнезду и прямо над ним, но соединенные с ним только проходом длиной в несколько футов. В этих обстоятельствах было бы очевидной экономией времени и труда сбросить пищу на гнездо или, во всяком случае, спрыгнуть с ней вниз, чтобы сэкономить один путь. Но хотя я часто проводил этот эксперимент, мои муравьи никогда не прибегали ни к одному из этих способов. Я устроил все так, что стекло, на котором была помещена пища, было поднято всего на одну треть дюйма над гнездом. Муравьи пытались дотянуться вниз, и расстояние было настолько малым, что иногда, если другой муравей проходил внизу как раз в тот момент, когда один из них тянулся, верхний мог наступить ему на спину и таким образом спуститься; но это происходило лишь случайно, и им не приходило в голову сбрасывать частицы вниз, и, что меня очень удивило, они не прыгали вниз сами. Затем я поместил кучу земли близко к стеклу, но как раз на таком расстоянии, что они не могли дотянуться. Любому муравью было бы совсем нетрудно, сдвинув частицу земли на четверть дюйма, сделать мостик, по которому можно было бы добраться до пищи, но эта простая уловка не приходила им в голову».

Теперь, когда мы помним, что метод интеллекта заключается в том, чтобы извлекать пользу из случайного опыта, в то время как метод разума — с предвидением и намерением адаптировать средства к целям, мы увидим, что сдвинуть соломинку даже на четверть дюйма или сделать мостик из частиц земли потребовало бы рациональных, а не просто интеллектуальных способностей. Случайный опыт не предоставил бы необходимых данных для использования интеллектом, когда повторение установило ассоциацию в сознательной ситуации. Признавая, что муравьи были интеллектуальны, но не рациональны, нельзя было ожидать, что они преодолеют трудности, какими бы простыми они нам ни казались, которые лорд Эвбери поставил на их пути. Если бы они были преодолены, этот факт было бы труднее объяснить, чем использование каменного орудия песочной осой, поскольку к этому легче прийти путем случайного опыта. И то, что показывают эти ценные эксперименты, в которых требуется еще больше, заключается в том, что муравей, вероятно, самый интеллектуальный из всех насекомых, не имеет права считаться рациональным существом.

IV. — Животная традиция

Во взаимодействии между инстинктом и интеллектом, которое, когда дальнейшая детальная работа отсеет и очистит наши знания о психологии сообществ животных, может оказаться достаточным для объяснения хорошо установленных фактов, животная традиция, вероятно, должна быть признана имеющей немалое значение. Когда новорожденный муравей или пчела, или молодой зверь или млекопитающее рождаются в сообществе, где определенные способы поведения уже в полном разгаре, имитационная тенденция типа «следуй за лидером» может привести к тому, что они будут следовать традиционным привычкам. Говорят, что молодые муравьи следуют за старшими рабочими по гнезду и «обучаются знанию домашних обязанностей, особенно в случае с личинками». С другой стороны, мы видели, что в некоторых наблюдаемых случаях матка муравьев является единственной отправной точкой нового сообщества, и что разделение труда следует за увеличением численности вновь сформированной социальной группы; так что в таких случаях, какую бы роль ни играла традиция на более поздних фазах социальной жизни, она не может дать достаточного объяснения разделения труда в ранней истории сообщества. Нам, однако, нужна более полная информация относительно дальнейшей истории жизни таких сообществ в естественных условиях и о том, насколько они остаются самодостаточными без какого-либо включения старших членов из соседних гнезд. В случае с пчелами, где старая матка улетает с роем, может быть большая преемственность традиций. Но насколько это является необходимым фактором в социальном развитии, в настоящее время является предметом догадок. В стаде млекопитающих и стае птиц, и во всей семейной и социальной жизни в этих классах животных, пример старших, без какой-либо имитации высшего рефлексивного типа, едва ли может не оказывать влияния на поведение молодых, которые, как можно предположить, склонны следовать путями, ставшими традиционными для вида. Профессор Уэсли Миллс говорит нам, что щенок-метис, за психическим развитием которого он внимательно наблюдал, показал «необычайно быстрый» прогресс, когда был введен в общество других собак и, таким образом, подвергся влиянию собачьей традиции.

Насколько это влияние распространяется в сообществах животных — насколько оно является необходимым или даже важным способствующим фактором в развитии определенных способов поведения — в настоящее время в значительной степени является предметом спекуляций. И единственное оправдание для спекуляций в науке состоит в том, что они могут открыть нам глаза на способы влияния, диапазон и пределы эффектов которых могут быть подвергнуты проверке тщательным наблюдением и, по возможности, экспериментом. В данном случае именно неопределенность имеющихся у нас доказательств, а не их отсутствие, стоит на пути любого плодотворного обсуждения проблемы с доказательной точки зрения. И эта неопределенность отчасти объясняется тем, что потребность в наблюдении не осознается, поскольку этот фактор в поведении животных не был выделен с достаточной ясностью. Поэтому стоит уделить немного места рассмотрению отношения этой традиции к инстинкту и интеллекту с целью фокусировки наблюдения на фактах, с помощью которых она может быть далее прояснена.

Во-первых, вероятно, что, как и в других способах поведения животных, традиционная процедура основана на инстинктивной базе. Это должна быть имитационная тенденция широкого типа «следуй за лидером», указанная в первом разделе этой главы. И это дало бы широкие инстинктивные основы, которые были бы обязаны своим наследственным характером тому факту, что при естественном отборе выживали бы те особи в сообществе, которые следовали адаптивному поведению своих товарищей, в то время как те, которые не справлялись в этом отношении, устранялись бы как более или менее изолированные аутсайдеры, стоящие в стороне от социальной жизни. В качестве иллюстрации мы можем взять гипотетический случай, основанный, однако, на наблюдении. Преподобный С. Дж. Уитми, миссионер на Самоа, полагает, что зубчатоклювый голубь этих островов (Didunculus strigirostris) «вероятно, был напуган во время ночлега или инкубации нападениями кошек и искал безопасности на деревьях. Узнав из частого повторения испуга, что земля — опасное место, он приобрел привычку строить гнезда, ночевать и кормиться на высоких деревьях; и эта привычка сейчас действует на сохранение этой интересной птицы, которая несколько лет назад была почти вымершей». Теперь, в этом случае, молодые птицы, которые следовали примеру тех, кто на опыте приобрел эту привычку, имели бы больше шансов на выживание, чем те, кто, не сделав этого, был пойман спящим на земле. В качестве дальнейшей иллюстрации мы можем взять случай двух видов крыс, найденных мистером К. М. Вудфордом на одном из Соломоновых островов. Эти два вида рассматриваются мистером Олдфилдом Томасом как слегка измененные потомки одного родительского вида с адаптациями, обусловленными тем фактом, что из этого исходного вида некоторые перешли к наземному, другие — к древесному образу жизни. Так, Mus rex живет на деревьях, имеет широкие подушечки на лапах и длинный, шероховатый, вероятно, полухваткий хвост; в то время как Mus imperator живет на земле, имеет меньшие подушечки и короткий гладкий хвост. Насколько разные способы поведения у этих двух видов могли быть поощрены влиянием традиции, мы не знаем; но не исключено, что такое влияние было бы сопутствующим фактором в процессе сегрегации, и что с течением времени каждая форма адаптировалась к своей особой среде через устранение тех особей, которые не находились в гармонии с условиями своей жизни.

Такой случай — признанно гипотетический в интерпретации, приданной фактам, — может помочь нам увидеть, как общая инстинктивная тенденция «следуй за лидером» могла стать специализированной в определенных существенных линиях расового поведения, и как при естественном отборе совпадающие вариации в линии традиционных действий могли становиться все более определенно унаследованными как, сначала, сильные инстинктивные тенденции, а в конечном итоге — более стереотипные способы инстинктивного поведения. Это, действительно, могло быть способом происхождения некоторых социальных инстинктов.

Возвращаясь, однако, к стадии, где общая инстинктивная тенденция «следуй за лидером» лишь частично или неполно специализирована вдоль определенных линий поведения, мы имели бы на этой стадии определенные наследственные тенденции к действию, зависящие от стимулов, предоставляемых поведением других, но нуждающиеся для своего направления к более тонким результатам и более адекватному и высокосовершенному исполнению в игре интеллекта и удовлетворении зарождающихся социальных импульсов. В экономике улья или гнезда, несомненно, существуют инстинктивные тенденции и предрасположенности; но есть также нечто большее, чем органическая наследственность с ее переданными способами поведения, аналогичными унаследованной форме и структуре тела или его частей. Сознание оказывает направляющее влияние. Насекомое не независимо от опыта, но способно извлекать пользу из уроков этой плодородной матери всего интеллектуального поведения. Однако нет необходимости настаивать на том факте, что такие насекомые — нечто большее, чем инстинктивные автоматы, но направляются в своем поведении результатами опыта. Многие внимательные наблюдатели делают акцент на этом; если, конечно, они не идут дальше и не претендуют на наличие у социального насекомого высшей рациональной способности. «Когда мы видим, — говорит лорд Эвбери, — муравейник, населенный тысячами трудолюбивых обитателей, выкапывающих камеры, формирующих туннели, прокладывающих дороги, охраняющих свой дом, собирающих пищу, кормящих молодых, ухаживающих за своими домашними животными — каждый из которых усердно выполняет свои обязанности, и без путаницы, — трудно полностью отказать им в даре разума; и предыдущие наблюдения подтверждают мнение, что их умственные способности отличаются от способностей человека не столько по роду, сколько по степени».

Если термин «разум» здесь принят в широком смысле, а не в более узком, указанном ранее, этот отрывок, вероятно, будет одобрен большинством тех, кто уделял какое-либо внимание этому предмету. Даже те, кто рассматривает «разум» в более ограниченном понимании термина как находящийся вне любой схемы эволюции, поскольку он отличается по роду, а не только по степени, вероятно, отказали бы в этой способности муравьям. В любом случае отрывок выражает убеждение внимательного и необычайно непредвзятого наблюдателя, что действия муравьев включают сознательное руководство в свете индивидуально приобретенного опыта.

И все же поведение различных видов муравьев, каждого по-своему, удивительно постоянно — настолько постоянно, что, говоря словами д-ра Пекхэма в другом контексте, оно характерно для вида и было бы важной частью любого определения насекомого, основанного на его привычках. И некоторая часть этого постоянства может быть обусловлена традицией, хотя большая его часть может быть результатом сильных инстинктивных тенденций, которые интеллект направляет к сходным целям, потому что условия сходны в последовательных поколениях социальных насекомых.

С точки зрения наблюдения, однако, особенно трудно различить роль, которую играет традиция как психологическое влияние, от той, которую играет то, что мы выше описали как инстинктивную имитацию. В нашем изучении других способов инстинктивного поведения мы можем изолировать особь или группу молодых особей и наблюдать, насколько определенные действия выполняются до какого-либо опыта. Так, цыплята ведут себя определенными инстинктивными способами в условиях, которые исключают их обучение у курицы или других старших птиц, — так что традиция не может действовать. Но там, где речь идет о социальном поведении, такие методы наблюдения обязательно исключаются, поскольку изоляция предполагает отсутствие социального фактора. И если определенные инстинктивные акты требуют для своего надлежащего выполнения стимула подобного выполнения другими, что это, как не форма инстинктивной традиции; и как нам отличить ее от интеллектуальной традиции, где психологический фактор имеет более свободную игру и осуществляет руководство над исполнением? В нынешнем состоянии наших знаний мы можем лишь предположить, как нечто маловероятное, что традиция проходит через три фазы: первая, в которой она инстинктивна; вторая, в которой она становится интеллектуальной благодаря удовлетворению, которое надлежащее выполнение традиционных актов вызывает в сознании; и третья, в которой, по крайней мере у человека, она принимает рациональную форму и приводится в соответствие с идеальной схемой, продуктом концептуального мышления и размышления над данными, которые были обобщены и рассмотрены в их надлежащих отношениях к схеме, принимающей определенную форму в уме. Начала ли традиция переходить в третью или рациональную стадию в социальных сообществах насекомых или бобров, среди млекопитающих или грачей среди птиц, мы не знаем. Может быть, это так, но, вероятно, развитие вдоль этих линий не было доведено далеко. По-видимому, у муравья, грача и бобра что-либо похожее на идеальную схему мышления, основанную на размышлении, если она и существует, пока еще чрезвычайно неопределенно.

Но даже предполагая, что ни одно животное еще не поднялось выше второй или интеллектуальной стадии, тем не менее важно осознать, что мы имеем здесь, в жизни животных, основы, на которых может быть возведено то, что, возможно, можно рассматривать как одну из характерных черт человеческого прогресса. Эта характеристика — перенос эволюции от организма к среде, передаваемой из поколения в поколение. Таким образом, человек, «пользуясь традицией, способен овладеть приобретениями своих предков в той точке, где они их оставили». Таким образом, «он медленно накопил и организовал опыт, который почти полностью утрачивается с прекращением индивидуальной жизни у других животных». Но он способен делать это благодаря расширению, уточнению и закреплению той инстинктивной и интеллектуальной традиции, которая начинает принимать форму в сообществах животных.

V. — Эволюция социального поведения

«Животные многих видов, — говорил Дарвин, — социальны; каждый должен был заметить, как несчастны лошади, собаки, овцы и т. д., когда они отделены от своих товарищей. Самая распространенная взаимная услуга у высших животных — предупреждать друг друга об опасности. Каждый охотник знает, как трудно приблизиться к животным в стаде или группе. Дикие лошади и крупный рогатый скот, я полагаю, не подают никаких сигналов опасности; но отношение любого из них, кто первым обнаруживает врага, предупреждает остальных. Кролики громко топают по земле задними лапами в качестве сигнала; овцы и серны делают то же самое передними лапами, издавая также свист. Многие птицы и некоторые млекопитающие выставляют часовых. Вожак группы обезьян действует как таковой и издает крики, выражающие как опасность, так и безопасность. Социальные животные оказывают друг другу много маленьких услуг: лошади покусывают, а коровы лижут друг друга; обезьяны ищут друг у друга внешних паразитов и, как говорят, удаляют колючки и репьи. Социальные животные взаимно защищают друг друга. Быки-бизоны в Северной Америке при опасности загоняют коров и телят в середину стада, в то время как сами защищают внешнюю сторону. Среди бабуинов старые самцы выходят вперед для атаки. Волки охотятся стаями; а пеликаны рыбачат сообща.

«Часто предполагалось, — продолжает Дарвин, — что животные в первую очередь стали социальными и что они чувствуют себя вследствие этого некомфортно при отделении друг от друга и комфортно, пока они вместе; но более вероятным представляется взгляд, что эти ощущения были сначала развиты для того, чтобы те животные, которые выиграли бы от жизни в обществе, были побуждены жить вместе, точно так же, как чувство голода и удовольствие от еды были, несомненно, сначала приобретены для того, чтобы побудить животных есть. Чувство удовольствия от общества, вероятно, является расширением родительских и сыновних привязанностей, поскольку социальный инстинкт, по-видимому, развивается благодаря тому, что молодые долго остаются со своими родителями; и это расширение можно отчасти приписать привычке, но главным образом естественному отбору. У тех животных, которые выигрывали от жизни в тесной ассоциации, особи, которые получали наибольшее удовольствие от общества, лучше избегали различных опасностей; в то время как те, которые меньше всего заботились о своих товарищах и жили уединенно, погибали в больших количествах. Каким бы сложным образом ни возникло чувство симпатии, поскольку оно имеет большое значение для всех тех животных, которые помогают и защищают друг друга, оно было усилено посредством естественного отбора; ибо те сообщества, которые включали наибольшее число наиболее симпатизирующих членов, процветали бы лучше и выращивали наибольшее число потомства».

Невозможно улучшить это емкое описание выдающихся фактов и краткое объяснение в терминах гипотезы естественного отбора. Можно, пожалуй, утверждать, что по этой гипотезе происхождение социального состояния через биологическую ассоциацию особей, вероятно, ни предшествовало, ни следовало за развитием психической связи, возникающей из чувства удовлетворения и комфорта, доставляемого социальной жизнью, но что оба возникли pari passu. Если связь была изначально инстинктивной, ее интеллектуальное продолжение могло быть осуществлено только через удовольствие, которое несло с собой социальное поведение, и дискомфорт от отделения от сообщества. Никакие инстинктивные акты не повторялись бы настойчиво под руководством индивидуального опыта, если бы этот опыт оказался горьким, а не сладким. Животное с подавленными инстинктами — это животное с неудовлетворенными импульсами; его биологические и психологические тенденции одинаково невыполнены. То, что видел Дарвин и хотел подчеркнуть, однако, заключалось в том, что психическая связь сознательного удовлетворения была необходимым предварительным условием продолжения и дальнейшей эволюции социальности; и что без интегрирующих уз симпатии любое продвижение социального развития было невозможно.

В двух способных и интересных статьях в журнале Nineteenth Century о «Взаимной помощи среди животных» князь Кропоткин дает полезное и достаточно подробное резюме главных фактов, касающихся социальных отношений, которые наблюдались в животном мире — включая, возможно, некоторые довольно апокрифические примеры, — и борется с утверждением Хаксли о том, что «помимо ограниченных и временных отношений семьи, гоббсовская война каждого против всех является нормальным состоянием существования» среди животных и первобытных людей. «Жизнь в обществах, — говорит князь Кропоткин, — не является исключением в животном мире. Это правило, закон природы, и он достигает своего полного развития у высших позвоночных. Те виды, которые живут уединенно или только небольшими семьями, относительно немногочисленны, и их число ограничено». «Жизнь в обществах позволяет самым слабым насекомым, самым слабым птицам и самым слабым млекопитающим сопротивляться или защищаться от самых страшных птиц и хищных зверей; она позволяет долголетие; она позволяет виду выращивать свое потомство с наименьшей тратой энергии и поддерживать свою численность, хотя и при очень низкой рождаемости; она позволяет стадным животным мигрировать в поисках новых мест обитания. Поэтому, полностью признавая, что сила, быстрота, защитная окраска, хитрость и выносливость к голоду и холоду, которые упоминаются Дарвином и Уоллесом, являются качествами, делающими особь или вид наиболее приспособленными при определенных обстоятельствах, мы утверждаем, что при любых обстоятельствах социальность является величайшим преимуществом в борьбе за жизнь... Наиболее приспособленные, таким образом, — это наиболее социальные животные, и социальность представляется главным фактором в эволюции, как прямо, обеспечивая благополучие вида при уменьшении траты энергии, так и косвенно, способствуя росту интеллекта». И, резюмируя свой аргумент, князь Кропоткин говорит: «Мы видели, как мало видов животных живут изолированной жизнью и как бесчисленны те, которые живут в обществах, либо для взаимной защиты, либо для охоты и накопления пищи, либо для выращивания своего потомства, либо просто для наслаждения жизнью сообща. Мы также видели, что, хотя между разными видами или даже разными племенами одного и того же вида идет немало войн, мир и взаимная поддержка являются правилом внутри племени или вида; и что те виды, которые лучше всего умеют объединяться и избегать конкуренции, имеют лучшие шансы на выживание и дальнейшее прогрессивное развитие. Они процветают, в то время как несоциальные виды приходят в упадок».

Князь Кропоткин, однако, кажется, заходит в своем аргументе слишком далеко. Утверждение, что наиболее приспособленные — это наиболее социальные животные, что социальность представляется главным фактором в эволюции и что несоциальные виды приходят в упадок, вряд ли будет принято без оговорок зоологами. Какие у нас есть основания говорить, что одиночные осы менее приспособлены, чем социальные осы? У каждого есть приспособленность согласно своему роду. Можно ли утверждать, что несоциальный тигр менее приспособлен, чем социальный шакал? И можно ли сказать, что тигры, которые, как сообщается, буквально кишат на Яве и Суматре, являются примером упадка несоциального вида? Серьезно ли утверждается, что ястреб, которого могут успешно атаковать несколько трясогузок, менее приспособлен, чем его более социальные нападающие? И являются ли несоциальные хищные птицы вымирающими видами? Такие вопросы можно задавать десятками. И ответ в каждом случае заключается в том, что социальные и несоциальные одинаково приспособлены к своим состояниям жизни. Фактически, можно было бы утверждать, с не меньшей, если не с большей убедительностью, что социальность — это устройство природы, позволяющее более слабым, а следовательно, сами по себе менее приспособленным, сопротивляться атакам и посягательствам более сильных и индивидуально более приспособленных. Обсуждая возможности человеческого происхождения, Дарвин сказал: «Что касается размера тела или силы, мы не знаем, происходит ли человек от какого-то сравнительно небольшого вида, как шимпанзе, или от такого же мощного, как горилла. Мы должны, однако, иметь в виду, что животное, обладающее большими размерами, силой и свирепостью, которое, подобно горилле, могло защитить себя от всех врагов, возможно, не стало бы социальным; и это наиболее эффективно сдержало бы приобретение высших умственных качеств, таких как симпатия и любовь к своим ближним. Следовательно, для человека могло быть огромным преимуществом произойти от какого-то сравнительно слабого существа».

Зоологи, опять же, вряд ли примут без вопросов утверждение князя Кропоткина о том, что «жизнь в обществах не является исключением в животном мире, а является правилом, законом природы». Многие будут утверждать, с другой стороны, что жизнь в обществах с чем-то вроде разделения труда или с взаимной помощью (а это редко заходит далеко), является, если брать животный мир в целом, сравнительно редким явлением, хотя и не менее примечательным там, где оно существует. И, во всяком случае, кажется несколько экстравагантным говорить, что социальность — главный фактор в эволюции. Несомненно, можно было бы правдоподобно утверждать, что человеческое общество является, с точки зрения человека, высшим продуктом эволюции; что в достижении этой цели социальность была ведущим фактором; и что, очевидно, ведущий фактор в эволюции высшего продукта может быть справедливо назван главным фактором в эволюции. Но князь Кропоткин, по-видимому, имеет в виду, что социальность — главный фактор не только в этой эволюции, но и во всей органической, или, по крайней мере, во всей животной эволюции. В этом он получит поддержку лишь немногих зоологов. Некоторой экстравагантностью утверждений он ослабил свой собственный аргумент, который в остальном не лишен слабых мест. Законные выводы из поведения животных заключаются в том, что сотрудничество в некоторых случаях является фактором эволюции успешного вида, что в прогрессе человечества оно было важным фактором, придающим силу существу, слабому в зубах и когтях, и что этот фактор сосуществовал и продолжает сосуществовать с фактором конкуренции, в отсутствие которого раса была бы утянута на более низкие уровни эффективности бременем слабых.

Профессору Альфреду Эспинасу мы обязаны лучшим и наиболее полным обсуждением социальной жизни животных, и к его работе читатель может быть отослан для тщательного и, по большей части, непредвзятого рассмотрения явлений. Вместе с другими, кто уделял серьезное внимание этому предмету, он видит в семье отправную точку более высокой и всеобъемлющей социальной группы, или «peuplade». Князь Кропоткин, действительно, кажется, борется с этим взглядом; но расхождение мнений более кажущееся, чем реальное. Он говорит нам, что антропология «установила вне всякого сомнения, что человечество не начинало свою жизнь в форме маленьких изолированных семей. Далеко не будучи примитивной формой организации, семья является очень поздним продуктом человеческой эволюции... Общества, группы или племена — не семьи — были, таким образом, примитивной формой организации человечества и его самых ранних предков». И в поддержку своих взглядов он приводит сексуальный коммунизм, который, как говорят, встречается у самых низших дикарей, и кратко прослеживает развитие моногамии и генезис семейного идеала, как мы его понимаем. Можно сразу признать, что по всей вероятности человечество не имело своего происхождения в маленьких изолированных семьях. Если мы не признаем этого, мы должны принять альтернативную гипотезу, что человек произошел от несоциального предка. Ибо хотя биологическая семья является отправной точкой сообщества, из этого, конечно, не следует, что везде, где есть такая сплоченность между родителями и потомством, чтобы сформировать временную семейную группу, должно со временем возникнуть социальное сообщество. У таких несоциальных хищников, как тигр, временная связь семейной жизни сильна, пока она длится. Но хотя человечество, по-видимому, возникло из дочеловеческой расы, которая уже достигла некоторой степени социальной сплоченности, остается вопрос — каково было происхождение этой социальной группы? И на этот вопрос князь Кропоткин, вместе с Дарвином и Эспинасом, вероятно, ответил бы без колебаний, что первобытный зародыш социального сообщества лежал в длительной сплоченности группы родителей и потомства. У несоциальных животных семья разделяется и распадается до того, как потомство спаривается. Но если семья продолжает оставаться сплоченной, спаривание потомства даст начало непрерывности сплоченности, обнаруживаемой в стаде, или группе, или племени. Ибо новые семейные группы будут постоянно возникать до того, как старые семейные группы перестанут быть ассоциированными. Таким образом, было бы предоставлено больше возможностей для традиции, чем среди несоциальных животных.

Как же тогда можно сказать, что «далеко не будучи примитивной формой организации, семья является очень поздним продуктом человеческой эволюции»? Используя слово «семья» в смысле, несколько отличном — нет, широко отличном — от того, в котором оно используется в биологической дискуссии. В последнем употреблении сексуальный коммунизм не исключен; А., Б. и В., Г. могут иметь потомство в этом сезоне; А., Г. и В., Б. в следующем сезоне. В каждом сезоне есть семейные группы с обменом партнерами. Это, однако, не соответствует нашей концепции семьи, как она реализована в цивилизации. В этом, по сути, заключается существенное различие между человеческой и животной семьей. Одно — это реализованный идеал; другое — просто естественное явление. Даже в случае моногамных животных спаривание на всю жизнь, вероятно, не является поведением в соответствии с идеалом, а обусловлено тем фактом, что инстинктивные тенденции приняли это направление. С другой стороны, в моногамных сообществах человечества, к сожалению, есть свидетельства того, что в некоторых случаях идеал недостаточно силен, чтобы предотвратить предположительно наследственные тенденции в направлении коммунизма.

Основа человеческого социального поведения, несомненно, прослеживается в социальном поведении животных, в унаследованных тенденциях к сотрудничеству и взаимной помощи, в узах симпатии, возникающих через удовлетворение импульсов к такому поведению, и, возможно, в некоторой степени, во влиянии традиции. Однако не до тех пор, пока эта традиция не становится, через описательную коммуникацию, более непрерывной и более эффективной; не до тех пор, пока идеал взаимной помощи и социального поведения в целом не принимает форму и не становится общим для племени; не до тех пор, пока более или менее реализованные концепции одного поколения не передаются, чтобы стать средой, в которой воспитываются последующие поколения; не до тех пор, действительно, пока человек сознательно и рефлексивно не стремится к улучшению своей среды в соответствии со стандартами, рационально задуманными и преднамеренно приведенными в исполнение; пока новый режим цивилизованного прогресса, в другом месте неизвестный в природе, не принимает определенную форму. При этом режиме устранение неудач через естественный отбор, хотя оно может быть не полностью вытеснено, играет подчиненную роль; наряду с органической непрерывностью, которая обусловлена физической наследственностью, идет непрерывность традиции через социальное наследование.

Человеческая цивилизация — это воплощение разума, продукт размышления, реализация идеалов, задуманных лидерами человечества. Все это формирует среду каждого из нас. И именно эта среда претерпевает прогрессивную эволюцию и воздействует на рациональные способности тех, кто подчинен ее формирующему влиянию. Нет достаточных доказательств чего-либо подобного в социальных сообществах животных. Это, конечно, должно быть принято просто как выражение мнения. Но на гипотезе, что животные являются рациональными существами, способными к размышлению, трудно понять, почему они остаются на столь низком уровне социальных достижений. Отсутствие способностей к описательной интеркоммуникации часто приписывается как причина их сравнительно непрогрессивного состояния; но это можно рассматривать как признак, а не как причину их недостатка разума в более ограниченном смысле термина. Мы не можем, однако, вдаваться в многократно оспариваемый вопрос, является ли разум продуктом языка или язык — результатом разума. Возможно, самая безопасная позиция — предположить, что рациональность и истинная речь являются в значительной мере разными аспектами одного эволюционного движения — речь возникает из таких предшествующих способов коммуникации, которые рассматривались во втором разделе этой главы; разум развивается из интеллекта, который поставляет его необходимые данные. Иногда говорят, что, несмотря на свои способности к речи, дикари в своих социальных отношениях показывают мало продвижения по сравнению с сообществами животных. Но, безусловно, такие утверждения должны делаться в забвении того факта, что обычаи дикарей почти неизменно указывают на присутствие и господство идеалов, которые озадачивают нас своей причудливостью и тем фактом, что они кажутся противоречащими диктатам интеллекта и обусловленными мотивами и концепциями, природу и силу которых нам трудно оценить. Переход от интеллектуального социального поведения к рациональности, которая приняла такие странные аспекты среди существующих дикарей, произошел где-то в какое-то время в прошлом; и стадии ее эволюции скрыты от нашего взора. Все, что мы можем сказать, это то, что можно проследить в поведении животных некоторые инстинктивные тенденции и интеллектуальные способы приспособления к социальным обстоятельствам, вместе с зародышами имитации, интеркоммуникации и традиции, а также установлением уз симпатии, без которых последующие стадии эволюции были бы немыслимы.

ГЛАВА VI ЧУВСТВА И ЭМОЦИИ

I. — Импульс, интерес и эмоция

Любое обсуждение поведения животных должно в значительной степени иметь дело с тем, что называется конативным аспектом сознания. «Состояния, обозначаемые такими словами, как жажда, томление, стремление, старание, усилие, желание, пожелание и воля, — говорит д-р Стаут в своем замечательном «Руководстве по психологии», — имеют одну общую характеристику. Во всех них есть присущая тенденция выйти за пределы самих себя и стать чем-то другим. Эта тенденция — не только факт, но и опыт; и особый способ быть сознательным, который составляет этот опыт, называется конацией». Тесно связанным с этой конацией является импульс, который д-р Стаут определяет как «любую конативную тенденцию, поскольку она действует своей собственной изолированной интенсивностью, отдельно от своего отношения к общей системе мотивов. Действие по импульсу, таким образом, противопоставляется действию, которое является результатом размышления и обдумывания». В интерпретации, которую мы отстаивали, животные — это по существу существа импульса, а не в значительной степени, если вообще, рефлексивные агенты. И их импульсы могут быть связаны либо с их унаследованным и врожденным поведением, либо с тем, которое обусловлено приобретенным опытом. Другими словами, их импульсы могут быть широко разделены на два класса: один инстинктивный, другой приобретенный.

Д-р Стаут говорит, что конация — это не только факт, но и опыт. Теперь, во-первых, о факте. По-видимому, это коррелят в сознании поведения нервной системы при стимуляции. Давайте возьмем какой-нибудь простой случай, такой как, например, голодный цыпленок, клюющий зерно кукурузы. Это объясняется с физиологической точки зрения тем, что внутренняя и внешняя стимуляция — внутренняя от пищеварительных органов и системы, нуждающейся в пище, внешняя через глаз — порождает состояние неустойчивого равновесия в нервных центрах; и что, когда неустойчивость достигает определенной величины, нервная система разряжается в двигательные органы, цыпленок клюет, и устойчивое равновесие восстанавливается. Тенденция к разрядке каким-либо образом при стимуляции является существенной характеристикой нервной системы. Это один из фактов физиологической науки. Так же и конативная тенденция — один из фактов психологической науки; это изменение в ситуации, вызванное эффектами физиологического разряда.

Давайте здесь в скобках заметим, что физиологическая тенденция в нервной системе является эволюционным усложнением и специализированным развитием одного из фундаментальных свойств протоплазмы — того, о чем часто говорят как о раздражимости. Одной из характеристик всей живой материи является ее «взрывная» неустойчивость. Так что на самом пороге органического поведения мы имеем аналог того, что в своей развитой форме становится тенденцией нервной системы к разрядке в результате стимуляции. Конативная тенденция психолога, следовательно, имеет свои корни глубоко в элементарных зародышах всей органической жизни.

И эта конативная тенденция, говорит д-р Стаут, — не только факт, но и опыт. Вернемся к нашему голодному цыпленку, который клюет зерно кукурузы. И допустим, что в результате стимуляции возникают состояния сознания, которые мы описываем как чувство голода и вид зерна кукурузы. Нервная система теперь разряжается; и в ситуацию вводится дальнейшая группа данных, двигательное сознание фактического поведения, сенсорные данные от результатов акта, захват зерна и так далее. Ситуация, несомненно, изменилась. Но есть ли какое-либо специфическое сознание конативной тенденции как таковой? Есть ли какой-либо «особый способ быть сознательным, который составляет опыт, называемый конацией»? Трудно сказать. Поэтому мы находим различия во мнениях среди психологов относительно того, чем, с психологической точки зрения, импульс является на самом деле. Является ли он просто сознательной ситуацией до ответа? Является ли он чувством изменения от начальной к последующей фазе? Или вводятся новые данные, помимо тех, что предоставляются стимуляцией, с одной стороны, и ответом — с другой? Мы не будем пытаться решать. Не определяя его точную природу, мы можем удовлетвориться самым общим утверждением, что импульс является сопутствующим фактором изменения в сознательной ситуации.

Существует, однако, использование термина, относительно которого, кажется, необходимо выразить протест. Импульс некоторыми рассматривается как лежащая в основе причина конативной тенденции. Теперь наука, как таковая, не имеет абсолютно никакого отношения к лежащим в основе причинам. Если, как вопрос наблюдения и вывода, у нас есть основания полагать, что такая тенденция существует, наука просто принимает факт и стремится сформулировать условия, при которых она возникает, и проследить ее наблюдаемые или выводимые антецеденты. Несомненно, многим из нас трудно или невозможно удовлетвориться строго научной позицией, позицией безоговорочного принятия фактов природы, какими мы находим их данными в опыте. Мы говорим: вот наблюдаемая тенденция, условия и антецеденты которой описаны наукой. Но что вызывает тенденцию; что является побуждающей силой? Теперь на такие вопросы наука не может дать ответа. Наука имеет дело с явлениями и пытается рассказать нам все об их условиях и их антецедентах. Но всякий раз, когда науку спрашивают: «Какова лежащая в основе причина явлений — то, что вызывает их к бытию?», наука всегда должна давать один ответ и только один: «Откровенно говоря, я не знаю; это лежит вне моей компетенции; спросите мою сестру Метафизику». Наука не должна иметь абсолютно никакого отношения к силе как лежащей в основе причине чего-либо в этой вселенной явлений. И импульс, как побуждающая сила, которая вызывает конативную тенденцию к бытию, является метафизической, а не научной концепцией.

Нам не нужно далее обсуждать психологическую природу импульса. Действительно, то немногое, что было сказано, не было бы необходимо для нашего исследования, если бы не тот факт, что мы часто имеем повод говорить о животных как о «существах импульса» и ссылаться на их поведение как на обусловленное импульсом. Что мы подразумеваем под такими выражениями? Если мы рассматриваем конативную тенденцию как факт (что бы ни говорилось за или против того, чтобы она была также специфическим опытом), и если этот факт — тенденция сознательной ситуации развиваться определенными путями, то мы можем определить импульс с достаточной ясностью, сказав, вместе с д-ром Стаутом, что он характеризуется тем, что является нерефлексивным. Конативная тенденция, таким образом, включает две категории — импульс и волю; одна нерефлексивная, другая включает обдумывание.

Прежде чем перейти к рассмотрению того, как импульс частично определяется чувственным тоном и эмоциональными атрибутами сознательной ситуации, мы можем сначала обратить внимание на важный способ, которым результаты конативной тенденции предоставляют данные, через которые сознание достигает своего единства посреди разнообразия опыта.

Мы сказали, что импульсы могут быть широко разделены на два класса — один инстинктивный, другой приобретенный. Теперь, с точки зрения, предложенной изучением поведения, если не также, как я склонен думать, с более общей точки зрения генетического изучения психического развития, удобно начать с инстинктивного акта и сознательной ситуации, которую он подразумевает. Мы имеем здесь кусок опыта, который, если мы можем так выразиться, держится вместе; в котором опыт вещей в среде включен в тот же элементарный синтез с опытом телесных актов в органическом отношении к этим вещам. Он тесно связан, с одной стороны, с предшествующим актом внимания, сам по себе инстинктивного типа; тесно связан, с другой стороны, с результатами поведения, через которые окружающие вещи вызывают новую сознательную ситуацию и вызывают дальнейший ответ. Таким образом, не только опыт инстинктивного акта держится вместе, но и серия таких актов делает то же самое. И коалесцентная ассоциация не только связывает и группирует элементы внутри ситуации, вызванной единственным актом, но также включает элементы развивающейся ситуации, предоставляемой всей серией. Мы видим это у молодого цыпленка, где в результате опыта внимание подчеркивается там, где материал съедобен, и ослабевает там, где он тошнотворен — такие тошнотворные вещества вскоре игнорируются. Более того, многие окружающие вещи обращаются разными способами к одному и тому же ограниченному числу органов чувств, в то время как одни и те же двигательные органы реагируют разными способами в последовательных режимах инстинктивного поведения. Тот же мозг образует физическую основу разнообразных ситуаций, перекрывающихся многими способами, и получает афферентные сообщения от того же тела. Следовательно, в своем органическом единстве он предоставляет условия для лежащего в основе пласта ментального единства, среди всех разнообразий опыта; в то время как множественность сообщений, с одной стороны, от внешних вещей, а с другой стороны, от внутренних событий, закладывает основы дифференциации между внешним миром и самим собой — дифференциации, которая долго будет оставаться неявной и будет сделана явной только на гораздо более высоком уровне ментального развития. Ибо на этой ранней стадии, и, возможно, на протяжении всей жизни животных, «нет единого непрерывного «я», противопоставленного единому непрерывному миру. «Я» как целое, объединяющее настоящие, прошлые и будущие фазы, и мир как единая связная система вещей и процессов — это идеальные конструкции, построенные постепенно в ходе человеческого развития. Идеальная конструкция «я» и мира сравнительно рудиментарна у низших рас человечества, и она никогда не может быть полной. На чисто перцептивной плоскости [с которой мы сейчас имеем дело] она даже не началась». Но хотя идеальные конструкции «я» и мира, как говорит д-р Стаут, на этой стадии даже не начались, все же, как отмечает тот же автор, «животные различают в среде и рассматривают как отдельную вещь любую часть материи, которая обращается к их специфическим инстинктам и предоставляет повод для их характерных способов деятельности». И эта дифференциация специально интересных вещей друг от друга и от их относительно неинтересных окрестностей должна сопровождаться некоторой дифференциацией этих вещей от самих себя, как затронутых ими и реагирующих на них. Так что здесь, как мы видели, это имеет место в других вопросах, то, что обычно называется перцептивной жизнью животных, предоставляет грубо обтесанные материалы, из которых идеальные конструкции могут быть разработаны рациональными существами.

Мы не можем здесь пытаться сделать что-либо большее, чем просто обозначить то, каким образом перцептивный процесс у животных может обретать единство и разнообразие — единство благодаря функционированию одного и того же мозга и тела, разнообразие — благодаря различным способам функционирования и дифференцированным эффектам разнообразных видов стимуляции. Интересный для нас момент в нашем специальном исследовании заключается в том, что именно посредством поведения все это и осуществляется.

Как мы интерпретируем факты, беспокойная активность молодых особей является прежде всего биологическим фактом, и с ней следует обращаться как с органической проблемой — осложнением фундаментальной раздражимости протоплазмы. Но это также является необходимым условием для приобретения сознательного опыта; и чем больше такой активности в разнообразных формах, тем шире диапазон данных, предоставляемых сознанию. Таким образом, врожденное поведение является целью органической наследственности и отправной точкой сознательного приспособления и адаптации; это биологический результат изменчивости, предоставляющий средства для интеллектуальной модификации.

На этом закончим с некоторыми результатами конативной тенденции. Она не только обеспечивает адаптацию или приспособление к окружающей среде, но и создает условия для психического развития, благодаря которым становится возможным дальнейшее приспособление. Однако, помимо достижения биологических целей, помимо содействия выживанию в борьбе за существование, психическое развитие имеет и другой аспект. Все сенсорные данные, будь то от специальных органов чувств, от моторных процессов, участвующих в ответном поведении, или из других источников, могут, и, возможно, всегда несут в себе некоторое количество того, что называется чувственным тоном, порождая в сознании чистый результат, который мы называем удовольствием или его противоположностью. Удовольствие или удовлетворение — как бы мы ни называли то, что, хотя и является расплывчатым и неопределенным по своим очертаниям, представляет собой весьма реальный атрибут сознательной ситуации — дает свою санкцию определенным способам конации и, таким образом, может рассматриваться как психологическая цель их продолжения или повторения. Это, несомненно, отчасти является прямым дополнением к зрению, слуху, вкусу и так далее, а также к плавным и легким движениям тела и конечностей; но отчасти это обусловлено огромным массивом стимуляции, исходящей из многих частей органической системы. Кровеносные сосуды расширяются или сужаются, работа сердца усиливается или ослабляется; дыхание становится более глубоким или наоборот, и его ритм может изменяться; железы приходят в состояние активности; тонус мышц затрагивается, и может происходить либо начальное сокращение, либо расслабление. Это прежде всего органические эффекты; но они влияют на сознательную ситуацию и сами по себе пронизаны чувственным тоном. Ибо от всех затронутых частей сообщения передаются в мозг, и такие афферентные сообщения предоставляют данные сознанию. Возможно, что переживание конативной тенденции, для которой доктор Стаут и другие требуют особого места в сознании, в значительной степени обусловлено афферентными сообщениями от моторных органов, начально иннервированных в процессе подготовки к последующему поведению. В любом случае они, вероятно, формируют очень важные элементы в сознательной ситуации, предшествующей фактическому ответу. В том, что мы можем назвать моторным вниманием — состояние, хорошо иллюстрируемое кошкой в напряженной паузе перед прыжком на добычу, или нами самими, когда мы балансируем перед прыжком в воду или держим бильярдный кий в подготовке к точному удару, — эта начальная иннервация, ощущаемая через афферентные сообщения от частей, подготовленных к действию, с большой отчетливостью входит в сознательную ситуацию. В сенсорном внимании, с другой стороны, рефлекторные акты уже произошли, имея своей целью и назначением фокусировку органов чувств на объекте, который их стимулирует, так что таким образом может быть получена дальнейшая и более эффективная стимуляция. Но по мере того, как орган чувств устойчиво удерживается в фокусе и эффективно охватывает стимулирующий объект, соответствующий моторный аппарат остается в напряжении и все это время вносит данные в сознательную ситуацию.

В первичном генезисе внимание, как моторное, так и сенсорное, несомненно, является органическим и рефлекторным по своей природе. Это продукт, и бесценный продукт, биологической эволюции. Без этого как основы высшие формы внимания под сознательным руководством были бы невозможны. Ибо все эти высшие формы являются модификациями и усложнениями того, что дано в органическом наследии. Здесь, как и везде во всем диапазоне поведения, сознание лишь направляет к более тонким результатам то, что представлено ему в грубых очертаниях или в изолированных фрагментах как результат биологической эволюции. Но органические реакции предоставляют данные, которые сознание использует для того, чтобы формировать и выстраивать поведение так, чтобы достичь более высоких и сложных способов адаптации.

Чтобы привычная формулировка не привела к недопониманию, здесь следует уточнить, что, когда мы говорим, что сознание формирует и выстраивает поведение, мы не намерены подразумевать, что сознание является лежащей в основе причиной. Мы не используем термин «сознание» в метафизическом смысле. Мы имеем в виду, что сознание является выражением определенных условий, при которых направляется поведение. Поэтому вместо того, чтобы говорить, что сознание использует определенные сенсорные данные, было бы правильнее сказать, что именно сумма этих данных является психическим выражением определенных мозговых условий, при которых поведение, по сути, принимает заданный набор или направление. Таким образом, мы используем слово «сознание» не в его метафизическом смысле как лежащей в основе причины или силы, а в его научном смысле, как сопутствующее явление определенных предшествующих условий. Наши обычные способы речи с вводящей в заблуждение легкостью поддаются метафизическим допущениям, тем более коварным, что они сознательно не признаются таковыми. И не только то, что мы включаем в более широкое групповое название «сознание», но и то, что мы включаем в более узкие групповые названия, такие как «импульс», «воля», «инстинкт», «интеллект», «разум» и тому подобное, часто выполняют роль лежащих в основе причин явлений, которые, с научной точки зрения, они лишь называют.

Мы часто говорим, например, что интерес направляет поведение в ту или иную сторону. Но такой интерес не следует рассматривать как побуждающую силу; это атрибут сознательной ситуации, более или менее пронизанный чувственным тоном. Его нелегко определить; но он, по-видимому, приобретает свой отличительный характер, когда репрезентативные элементы вносят то, что доктор Стаут называет «значением», в сознательную ситуацию. Значение на ранних стадиях психического развития, однако, является лишь перцептивным, а не тем, что приходит гораздо позже — тем, что подразумевается в фразе «рациональная значимость». У цыпленка, который попробовал гусеницу обыкновенной медведицы, ситуация, вызванная видом этой личинки, имеет значение в силу фактического опыта. Но в данном случае значение не способствует поддержанию интереса, поскольку оно скорее сдерживает, чем стимулирует поведение. Поначалу, действительно, может возникнуть отталкивающий интерес отвращения. Но это проходит, и личинки вскоре игнорируются. Маленькие черви также приобретают значение, и здесь интерес является привлекательным и стимулируется заново каждый раз, когда значение подкрепляется повторением акта захвата и проглатывания.

Мы видели, что именно посредством поведения вещи дифференцируются от своего окружения и приобретают относительную независимость в опыте. Именно посредством поведения развиваются то, что мы назвали сознательными ситуациями. Вещь является центром или ядром развивающейся ситуации — тем, что запускает поведение и на что поведение направлено; или, поскольку поведение может заключаться в избегании или бегстве, нам, возможно, следует скорее сказать, что это то, к чему относится поведение. Теперь, если интерес — это чувственный тон, привязанный ко всей ситуации внимания, а ядром ситуации является вещь, то естественным образом следует, что вещь становится центром интереса. Мышь является центром поглощающего интереса для кошки, ее яйца — для птицы-матери, его подруга — для воробья весной. Товарищи являются центрами постоянного интереса для социальных животных, потому что они также являются центрами социального поведения и возникающих из него сознательных ситуаций; потому что они особым образом вызывают ситуацию внимания.

Поскольку дифференцированная вещь является таким образом центром интереса, относительно фиксированным ядром в изменяющейся сознательной ситуации, развитие которой обусловлено поведением, не может быть сомнений в том, что среди социальных животных товарищ становится особым и специализированным центром. Вокруг него развивается определенный тип поведения. По отношению к нему реакции носят совершенно отличительный характер. Мать и потомство, супруг и супруга являются взаимными центрами интереса. Для потомства родитель является общим центром интереса. Поскольку они растут вместе, то, что представляет интерес для одного, в то же время представляет интерес и для других. Подражание порождает сходство сознательных ситуаций. Во многих отношениях такая общность интересов поощряется; и благодаря этой общности интересов сознательные ситуации приобретают свой отчетливо социальный характер. Товарищ, как ядро ситуации, является не только вещью, которая реагирует совершенно особыми способами, так что он дифференцируется от других вещей как нечто, значение которого и интерес к которому являются sui generis и уникальными по типу; но он входит в другие ситуации способами, которые также являются своеобразными и характерными. Червя бросают паре цыплят, и для каждого из них он является центром интереса — ядром ситуации, включающей соответствующие способы поведения. Но в эту ситуацию для каждого из них совершенно особым и отличительным образом входит действие и поведение другого цыпленка. Ситуация усложняется введением второго центра интереса, и поведение относится к обоим центрам. Вместо того чтобы спокойно и неторопливо разбираться с червем в соответствии с его особым значением, как это делает цыпленок, когда на поле нет соперника, он бросается на него и убегает с ним в соответствии с особым значением, которое присутствие соседа в таких обстоятельствах приобрело. И это другое поведение несет с собой ощутимую разницу в сознательной ситуации, интерес к которой сосредоточен на товарище. Или возьмем случай со стадом крупного рогатого скота, которое атакует общего врага. Враг является первичным ядром ситуации, но он глубоко модифицируется присутствием товарищей, которыми определяется поведение атаки. Ситуация является социальной, а не просто индивидуальной, и социальный интерес пронизывает ее и придает ей отличительный характер.

В этом социальном интересе, вероятно, возникают зачатки — но только зачатки — чувства личности. Некоторые, действительно, заходят так далеко, что настаивают на том, что мы учимся познавать себя только через познание других. Генетический порядок, насколько вообще существует порядок, заключается, говорят они, не в том, что сначала идет «я», а затем «другой», а в том, что сначала идут мать и товарищи, а затем через них — «я». Или, выражаясь менее сомнительным образом, только через реакцию одного на другого они оба дифференцируются. Как бы то ни было, только через действие среды на организм и реакцию организма на среду в поведении опыт поляризуется на субъект и объект. Пусть будет ясно понято, что для животного, по всей вероятности, субъект и объект не различаются четко и не противопоставляются друг другу в антитезе мысли. Только на поздних стадиях психического развития «я» и мир различаются в тонком анализе как разные аспекты общего опыта, в котором оба имеют свое неразрывное бытие. Животные, и, возможно, большинство людей, никогда не беспокоятся об объекте и субъекте как о четко осознанных продуктах концепции и рефлексивного мышления. Ибо эти концепции чрезвычайно тонки. И здесь тоже внешний аспект опыта имеет приоритет, насколько вообще существует приоритет. Здоровый мальчик с момента, когда он встает утром, до момента, когда он ложится спать, живет преимущественно в объективном аспекте опыта, аспекте, который у нас в основном связан с продуктами в сознании ведущих чувств зрения и слуха. Но субъективный аспект прокрадывается, когда ему больно, когда он голоден, когда он утомлен. Он не спорит по этому поводу и не формулирует это в определенных терминах. Он просто смутно чувствует, что интерес каким-то образом сместился. Еще более смутно животное чувствует, что, помимо внешних интересов, которые побуждают девять десятых его поведения, главным образом через чувства зрения, слуха и обоняния, существуют также вопросы, в которых интерес каким-то образом сместился на его собственное тело. Ибо зачаток «я» — это по сути воплощенное «я». И, возможно, эмоции, которые звучат в системе некоторое время после того, как внешняя причина была устранена, служат в некоторой степени для помощи в этом смутно ощущаемом смещении интереса.

Какова бы ни была точная психологическая природа эмоций — а по этому вопросу было много дискуссий — можно считать несомненным, что они привносят в сознательную ситуацию элементы, которые в немалой степени способствуют энергии поведения. Они являются важными условиями энергичной и устойчивой конации. И эти элементы настолько тесно переплетены со всей ситуацией в ее импульсивном аспекте, что их распутывание в психологическом анализе представляет собой чрезвычайно трудную задачу. Я в другом месте уделил некоторое внимание рассмотрению этого вопроса. Там я следую профессору Уильяму Джеймсу в том, что рассматриваю органические эффекты, помимо моторных ощущений, как особо характерные для эмоций в их первичном генезисе. Холодный пот, сухость во рту, перехватывание дыхания, сжатие сердца, ощущение пустоты в животе, прилив или застой крови — эти и подобные им эффекты в различных видах и степенях характеризуют эмоции страха, ужаса, гнева и так далее, когда они достигают какой-либо степени интенсивности, и в значительной степени способствуют их остроте и пикантности. Эти органические эффекты можно рассматривать как часть частного и индивидуального дела тела; но в опыте они тесно сливаются с моторными эффектами, посредством которых животное должно иметь дело в практическом поведении с тем, что вызывает эмоцию.

С этой точки зрения эти органические состояния, которые вносят характерные элементы в эмоциональное сознание, обусловлены афферентными данными от сосудистой системы и висцеральных органов, точно так же, как моторное сознание обусловлено афферентными данными от частей, участвующих в открытом поведении. Но с эмоциональными состояниями также связаны определенные моторные реакции, которые мы называем их «выражением» — так тщательно обсужденные и разъясненные Дарвином, — и они, несомненно, вносят данные в сознание, которые сливаются с теми, что предоставляются висцеральными и сосудистыми элементами. Все это обычно пронизано чувственным тоном, и объект, который возбуждает эмоцию, является центром приятного или болезненного интереса. Репрезентативные элементы, по мере развития опыта, заполняют сознательную ситуацию и делают ее более сложной. И в дополнение ко всему этому, помимо моторного выражения, существует напряженное поведение бегства или атаки, или другой способ энергичного действия, который мы обычно называем результатом эмоционального состояния. Сознательная ситуация в случае разъяренного или испуганного животного, фактически ведущего себя соответствующим образом, таким образом, чрезвычайно сложна. И следует понимать, что при настаивании на важности сосудистых и висцеральных элементов эта сложность ни в коем случае не отрицается. Предполагается, что эти элементы являются существенными и что они служат для характеристики отчетливо эмоционального фактора в ситуации, что в любом случае они усиливают конативную тенденцию.

Сказанного теперь достаточно, чтобы указать — но едва ли больше, чем указать — на важность чувственного тона, интереса и эмоции в определении природы, характера и эффективной энергии сознательных ситуаций, которые возникают в ходе поведения животных. Они в значительной степени влияют и отчасти направляют ход конативной тенденции. Но они также возникают как ее следствие. В жизни животных, как и в жизни человека, успешное достижение цели, к которой стремится конация, является в высшей степени приятным. Равновесие, которое достигается после нестабильности, хотя и знаменует собой завершение текущего усилия, оставляет после себя в сознании чувство удовлетворения, которое репрезентативно входит в более поздние ситуации и помогает способствовать более напряженному усилию.

II.— Игра

«Существует две совершенно разные популярные идеи об игре», — говорит профессор Гроос в своем замечательном труде «Игра животных». «Первая заключается в том, что животное (или человек) начинает играть, когда чувствует себя особенно бодрым, здоровым и сильным; вторая — в том, что игра молодых животных служит для подготовки их к задачам более поздней жизни». Первая точка зрения, в которую последняя может быть включена попутно как результат, тесно связана с именами Шиллера, который предложил ее, и мистера Герберта Спенсера, который развил ее. Мистер Валлашек кратко и ясно выражает эту концепцию, когда говорит: «Именно избыток энергии у более высокоразвитых организмов, превышающий то, что требуется для непосредственных нужд, порождает игру всех видов, проявляясь путем подражания или повторения всех тех усилий и напряжений, которые необходимы для поддержания жизни». То, что избыток энергии часто является условием, благоприятствующим проявлению игры, вполне вероятно и, по-видимому, подтверждается наблюдением и опытом; но то, что это также является условием, благоприятствующим погоне, борьбе, спариванию и многим серьезным делам жизни животных, кажется столь же несомненным. Успех во всех этих делах в значительной степени определяется переполняющей энергией. В игре, однако, этот избыток энергии находит выход, когда нет серьезного повода для его упражнения. Но, как говорит профессор Гроос, «хотя простой избыток энергии довольно хорошо объясняет, что индивид, находящийся в состоянии избытка энергии, готов что-то делать, он не объясняет, как получается, что все особи вида проявляют именно тот специфический вид игрового выражения, который преобладает у их собственного вида, но отличается от любого другого». И если на это ответить, что специфический вид определяется повторением или подражанием тому, что мы назвали серьезными делами жизни животных, то ответ профессора Грооса заключается в том, что «концепция подражания, изложенная здесь — а именно как повторение серьезных видов деятельности, к которым индивид сам привык — не может быть применена непосредственно к первичным явлениям игры — то есть к ее первым элементарным проявлениям» до какого-либо опыта этих серьезных видов деятельности. Повторение (с разницей!) в таких случаях — это не воспроизведение того, что ранее было выполнено индивидом со всей серьезностью, а скорее появление у молодых особей наследственных способов действия — иными словами, его специфический характер таков, потому что это часть инстинктивного поведения или возникает из инстинктивных склонностей. И это центральный пункт интерпретации, разработанной с большим мастерством и откровенностью профессором Гроосом. Игра инстинктивна; и ее биологическая ценность заключается в обучении, которое она дает для последующей серьезности жизни.

Прежде чем оставить теорию избыточной энергии игры, можно упомянуть еще один момент, отмеченный профессором Гроосом. Он утверждает, что, хотя избыточная энергия является благоприятным условием игры животных (как, впрочем, и всего поведения животных), все же она не является необходимым условием. Животные часто играют, когда они смертельно устали. «Заметьте котенка, когда мимо пролетает кусочек бумаги. Разве не подтвердит любой наблюдатель утверждение, что, точно так же, как старая кошка должна быть смертельно усталой или уже сытой, если она не пытается схватить пробегающую мимо мышь, так и котенок будет прыгать за движущимся объектом, даже если он упражнялся часами и его избыточная энергия полностью исчерпана? Или понаблюдайте за игрой молодых собак, когда двое из них носились по саду, пока не вынуждены были остановиться от сильной усталости, и они лежат на земле, тяжело дыша, с высунутыми языками. Теперь один из них встает, бросает взгляд на своего товарища, и непреодолимая сила его врожденного стремления к схватке снова овладевает им. Он приближается к другому, лениво обнюхивает его и, хотя он, очевидно, лишь наполовину склонен подчиниться мощному импульсу, пытается схватить его за ногу. Тот, кого спровоцировали, зевает и медленным, усталым образом переходит в оборону; но постепенно инстинкт побеждает усталость и в нем тоже, и через несколько минут оба бешено носятся в яростном соперничестве, пока нехватка дыхания не кладет конец игре. И так продолжается с бесконечным повторением, пока у нас не складывается впечатление, что собака ждет лишь столько, сколько нужно, чтобы собрать необходимую силу, а не пока избыточная энергия не побудит ее к активности».

Переходя теперь к интерпретации игры профессором Гроосом, мы находим в ней, возможно, впервые в литературе по этому вопросу, адекватный акцент на ее биологической ценности. «Игра молодых животных», — говорит он, — «имеет свое происхождение в том факте, что некоторые очень важные инстинкты появляются в то время, когда животное в них серьезно не нуждается... Ее полезность заключается в практике и упражнении, которые она дает для некоторых из более важных обязанностей жизни, поскольку отбор [у высших животных] имеет тенденцию ослаблять слепую силу инстинкта и все больше помогает развитию независимого интеллекта как замены для него. В тот момент, когда интеллект достаточно развит, чтобы быть более полезным в борьбе за существование, чем самый совершенный инстинкт, тогда отбор будет благоприятствовать тем особям, у которых соответствующие инстинкты появляются раньше и в менее разработанных формах — в формах, которые предназначены только для практики и упражнения, — то есть он будет благоприятствовать тем животным, которые играют... Нельзя сказать, что животные играют, потому что они молоды и игривы, а скорее у них есть период молодости, чтобы играть; ибо только так они могут дополнить недостаточное наследственное обеспечение индивидуальным опытом ввиду предстоящих задач жизни».

Здесь делается некоторый акцент на том факте, что важные инстинкты появляются в то время, когда животное в них серьезно не нуждается. Это, по-видимому, подразумевает доктрину того, что биологи называют «ускорением» — что означает развитие органа или способа поведения в более ранний период у потомков, чем тот, в который он появился у предков. Таким образом, взрослый инстинкт борьбы или охоты прошлых поколений проявляется у молодых особей сегодня как игровая борьба или игровая охота. Однако остается открытым вопрос, является ли инстинктивное поведение или сознательная ситуация в одном и другом случае настолько почти идентичными, что игровую борьбу или охоту можно справедливо назвать той же самой инстинктивной процедурой, что и серьезный бой или погоню. Мы можем придерживаться мнения, вместе с профессором Гроосом, что одно является бесценной подготовкой к другому, не отождествляя их как одно и то же поведение в разных условиях. Действительно, условия настолько разные, что идентификация кажется натянутой. Вопрос, однако, можно оставить открытым, не умаляя ценности предположения профессора Грооса. И мы можем разделить подготовительное поведение в том, что обычно называют игрой, на две категории: во-первых, общая подготовка к разнообразным способам серьезных усилий в дальнейшей жизни; и во-вторых, специальная подготовка к конкретным формам этого последующего усилия. К первой категории относится то, что профессор Гроос называет экспериментированием и игрой движений, включая то, что доктор Стаут, который полностью осознает его важность, называет «манипуляцией»; ко второй — такие формы, как игровая охота и игровая борьба.

Ничто не является более характерным для молодых особей интеллектуальных животных, чем разнообразие и настойчивость их поведения, их чувствительность к стимулам многих различных видов, их беспокойство быстро меняющегося внимания и реакции, с периодическими паузами продолжительного усилия в каком-то специальном направлении. Постоянно настороже, они демонстрируют во всех своих изменчивых фазах поведение, которое мы интерпретируем как указывающее на любопытство, пытливость, любовь к озорству, разрушительность и так далее. Факты настолько знакомы каждому наблюдателю молодых животных, что нет необходимости приводить какие-либо подробные иллюстрации. Понаблюдайте за котенком на этой стадии его развития и внимательно отметьте его поведение в течение получаса; разнообразие усилий, роли, сыгранные пробой, неудачей и успехом, приобретение навыка и контроля над поведением сразу станут очевидными. Или уделите равное количество времени наблюдению за молодыми сойками, сороками или галками. Каждый выступающий кусок проволоки или кусочек дерева в их клетке дергается туда и сюда, сверху, снизу, сбоку. То один, то другой свободный объект подбирается и бросается, переворачивается, переносится, дергается, забивается, запихивается в этот угол и в тот, и с ним экспериментируют всеми возможными способами. Затем мудрая птица ложится спать и просыпается снова только для того, чтобы возобновить с новым рвением свои настойчивые и разнообразные усилия, благодаря которым она знакомится со всеми деталями своего окружения. Понаблюдайте за молодыми птицами на крыле, обретающими мастерство полета, молодыми тюленями, кувыркающимися в воде, молодыми жеребятами, резвящимися и брыкающимися на лугах. Небольшое наблюдение, по мере возможности, небольшое внимание к прогрессу в направлении адекватного опыта значения вещей, к более полному контролю и повышенной точности поведения, будь то в отношении их окружения или в силе законченного передвижения, послужит для того, чтобы донести то, что профессор Гроос включает в экспериментирование и игры движений. Он рассматривает все это как игру, поскольку она, по-видимому, не имеет серьезной цели и является просто подготовкой к более суровым реалиям взрослой жизни. А для людей, чья работа в значительной степени является принудительной, свобода и очевидная радость всего этого предполагает игру, которая приобрела для нас значение расслабления от утомительного усилия и радостного отказа от менее стесненных способов поведения. Но у молодых животных такая игра — это, в конце концов, серьезное дело их времени жизни. Ее значение для их будущего благополучия вряд ли можно переоценить.

И ее значение в значительной степени психологическое. Если мы понаблюдаем за молодым щенком или котенком, постепенно учащимся эффективно справляться с какой-то трудностью в своем расширяющемся окружении, мы увидим, что он прикладывает свои усилия поначалу несколько случайным и неопределенным образом. Это одно из тех животных, у которых интеллект был развит, чтобы заменить инстинкт и стать его более пластичной заменой. Случайные и неопределенные движения в деталях являются рефлекторными ответами на стимулы. Но в то время как в куске высокоразработанного инстинктивного поведения такие рефлексы сгруппированы в целое, которое координируется через унаследованный нервный механизм; в случае актов щенка или котенка они должны быть дополнительно скоординированы или более тщательно сгруппированы через опыт. Чтобы действовать одним способом, некоторые рефлексы должны быть проверены как избыточные и не по существу: чтобы действовать другим способом, другие рефлексы должны быть аналогично проверены; и третьим способом — еще другие. Но во всех трех некоторые рефлексы используются для разных целей. Многие сознательные ситуации содержат общие элементы; и это имеет тенденцию придавать единство развивающемуся опыту. Но они содержат также элементы и группировки, которые обеспечивают то разнообразие, без которого сознательное поведение не могло бы быть приспособлено к ним. Так что мы имеем здесь условия, при которых может происходить то, что технически называется «сопутствующая дифференциация и интеграция опыта».

И если мы говорим об инстинкте экспериментирования, мы должны помнить, что то, с чем мы имеем дело, — это скорее врожденная тенденция или инстинктивная склонность, чем определенный и относительно четкий кусок инстинктивного поведения. Он включает в себя большое количество унаследованных рефлекторных актов и, возможно, может быть справедливо назван инстинктивным в деталях. Но экспериментирование следует рассматривать скорее как ближайшую цель конативной тенденции или группы конативных тенденций, чья конечная биологическая цель — успех в обращении с окружающей средой в более суровой борьбе за существование во взрослой жизни. Тенденция унаследована и поэтому подпадает под рубрику инстинктивной склонности. Но «экспериментирование» — это групповой термин, под которым мы объединяем общее направление разнообразных способов поведения, основанных, действительно, на врожденной базе, но получающих свой отпечаток и характер от того, что приобретено в ходе опыта, который оно предоставляет. Это по сути процесс, посредством которого сознательные ситуации приобретают то, что доктор Стаут называет значением; и это особенно интересно как пример того, как интеллект формирует и переделывает ряд несвязанных рефлекторных ответов. И если, следуя профессору Гроосу, мы называем это игрой, немного трудно понять, как это можно привести в соответствие с его утверждением, что «игра молодежи зависит от того факта, что некоторые инстинкты, особенно полезные для сохранения вида, появляются до того, как животное в них серьезно нуждается». Происходит ли экспериментирование до того, как оно необходимо в экономике поведения животных? И не могли бы мы с равной правдой сказать, что игра молодежи зависит от того факта, что некоторые приобретенные привычки, особенно полезные для сохранения вида, приобретаются до того, как животное в них серьезно нуждается?

Переходя теперь к тем формам игры, которые предоставляют более специальную подготовку к конкретным формам последующего усилия, к которым относятся такие типы, как игровая охота и игровая борьба, мы можем отослать читателя к обильным примерам, так тщательно собранным профессором Гроосом. То, как котенок хлопает по пробке или мячу, заставляя его катиться, а затем набрасываясь на него, является характерным примером игры животных. Ценная как подготовка к успешному обращению с мышью, когда представится случай, это специализированная форма экспериментирования; и она более очевидно соответствует охотничьему поведению более поздней жизни, чем общее экспериментирование с какими-либо конкретными способами будущего поведения. Тем не менее, это по сути экспериментирование, с инстинктивной склонностью, устанавливающейся в более определенных каналах. Ее ценность заключается в приобретении навыка в обстоятельствах более легких, чем те, что представлены в серьезной погоне. Так же и в случае с игровыми схватками щенков или в случае с котенком, который не только показывает игровую борьбу своим братьям и сестрам, но и своей матери, которая отвечает тем, что прижимает к земле сопротивляющееся и царапающееся маленькое существо. Несомненно, существует инстинктивная склонность; большая часть деталей и некоторые группировки демонстрируют унаследованные рефлексы, обусловленные особыми способами стимуляции. Нет сомнения, что многие из этих ответов происходят аналогичным, но более выраженным образом в серьезной борьбе, и все же мы можем колебаться, прежде чем связывать себя с теорией ускорения. По крайней мере, одинаково вероятно, что игра как подготовительное поведение отличается в биологических деталях (как она почти наверняка отличается в эмоциональных атрибутах) от серьезности последующей жизни, и что она развивалась непосредственно как подготовка, как средство экспериментирования, посредством которого приобретались определенные существенные способы навыка — те животные, у которых подготовительная игровая склонность не была унаследована в должной силе и необходимом количестве, проигрывали в боях более поздней жизни и устранялись в борьбе за существование. Ибо в подготовительных схватках, ссорах и игровых боях молодых животных опыт приобретается без серьезного риска для жизни и конечностей.

Модификации биологической интерпретации игры профессора Грооса, которые мы хотели бы предложить, настолько незначительны, что можно сказать, что мы принимаем ее почти безоговорочно. Игра молодежи, мы можем настаивать, зависит от инстинктивных склонностей к экспериментированию разнообразными способами, некоторые из которых имеют более общее, а другие — более специальное значение; и ценность такого экспериментирования заключается в том факте, что оно является средством приобретения, в обстоятельствах более легких и менее опасных, чем обстоятельства более суровой жизни, опыта и навыка для будущего использования. Одним словом, игра зависит от инстинктивных склонностей, имеющих ценность в образовании.

Переходя теперь к краткому рассмотрению чувств и эмоций, которые, как мы можем предположить, сопровождают игру, мы можем поставить на первое место те, которые характеризуют, с этой точки зрения, общее экспериментирование. Мы имеем здесь быстро меняющиеся ситуации, заряженные конативным импульсом, удовлетворение которого должно приносить удовольствие — периодическое сдерживание которого, вероятно, окрашено противоположным чувством — последнее служит, через контраст, для усиления удовлетворения от окончательного успеха. Как удовольствие, так и его антитетическое состояние чувства являются прежде всего вопросами сознательной ситуации в целом, и даже в нас самих их трудно распределить при анализе. Но, безусловно, немалая доля общего продукта должна быть отнесена на счет успешного поведения, которое завершает конативную тенденцию. Действительно, именно сдерживание свободного действия является источником большого дискомфорта у молодых особей. Беспрепятственное и энергичное поведение также приносит с собой вторичные эффекты в органических процессах — более полное сердцебиение, более свободное кровообращение, более глубокое дыхание, лучшее пищеварение, более твердый мышечный тонус и так далее — которые оказывают заметное влияние на сознательную ситуацию и помогают в создании того эмоционального тона, который, возможно, нельзя назвать лучшими терминами, чем «хорошее настроение» и радость существования, так убедительно предполагаемые во время свободной игры молодежи. С другой стороны, нет более жалкого зрелища, чем то, которое представляет молодое животное, «запертое, ограниченное, стесненное», страдающее от скуки и депрессии — все его органические процессы вялые и жаждут быть ускоренными до естественной бодрости жизни, не медленно ползая по венам, а бурля полным потоком.

В психологическом аспекте игры доктор Гроос отводит, пожалуй, первое место удовольствию от обладания силой, или, как выражается Прейер, удовольствию от того, чтобы быть причиной. Мы должны быть осторожны, однако, чтобы, используя такие выражения, не показаться подразумевающими, что животные — даже совсем молодые животные — способны развлекать идеи, которые принадлежат к гораздо более поздней стадии психического развития. Говоря о «радости от способности или силы», профессор Гроос говорит: «Это чувство — прежде всего сознательное представление нам самим нашей личности, как она подчеркивается игрой... Но это больше, чем это; это также восторг от контроля, который мы имеем над нашими телами и над внешними объектами. Экспериментирование в своих простых, а также в более сложных формах, помимо своего влияния на физическое развитие, является образовательным в том, что оно помогает в формировании причинных ассоциаций... Молодой медведь, который играет в воде, собака, которая разрывает бумагу на клочки, обезьяна, которая наслаждается производством новых и грубых звуков, воробей, который упражняет свой голос, попугай, который разбивает свою кормушку — все испытывают удовольствие от энергичной деятельности, которая является, в то же время, радостью от способности чего-то достичь». Но те, кто согласен с доктором Стаутом, как и я без колебаний, в отрицании личности (за исключением очень эмбрионального состояния) и концепции причинности у животных на перцептивной стадии психической эволюции, хотя они могут найти в утверждении доктора Грооса центральное ядро истины, будут не в состоянии полностью принять его манеру представления этого. «Любая отдельная цепочка перцептивной деятельности», — говорит доктор Стаут, — «имеет внутреннее единство и непрерывность. Но там, где сознательная жизнь в основном перцептивна, отдельные цепочки деятельности относительно изолированы и не связаны друг с другом. Они не объединяются, чтобы сформировать непрерывную систему, такую, как подразумевается в концепции личности. Мы должны отказать животным в личности». К этому я бы просто добавил, что даже там, где перцептивная непрерывность у животных достигает своего максимума, она не схватывается рефлексивно как целое, и идеальная конструкция личного «я» не мыслится как антитетическая по отношению к безличному миру объектов. С тем, что доктор Стаут говорит о причинности, я полностью согласен. «Мы должны заметить», — настаивает он, — «существенную разницу, которая отделяет чисто перцептивную категорию от категории идеаторного и концептуального мышления. Перцептивная категория всегда является чисто и непосредственно практической в своем действии. Она является конститутивной формой мысли только потому, что она является конститутивной формой действия. Вопрос «Почему?» не существует для чисто перцептивного сознания. Оно не спрашивает и не может спрашивать, как это происходит, что определенная причина производит определенный эффект. Оно не пытается и не может пытаться объяснить, анализировать условия так, чтобы представить причину как основание. Оно не сравнивает различные способы действия или различные группы обстоятельств, чтобы противопоставить точные пункты, в которых они согласуются, тем, в которых они не согласуются, и таким образом объяснить, почему определенный результат должен следовать в одном случае, а другой результат — в другом случае. Причинность в этом смысле может существовать только для идеаторного сознания, и развитие идеаторного сознания в этом направлении — это развитие концептуального мышления — обобщения».

В чем же тогда заключается центральное ядро истины в утверждении профессора Грооса? В удовлетворении, которое возникает от успеха любой конативной деятельности. Мы видим, что животное, стремящееся и делающее, подпадает под нашу концепцию причины, в научном смысле этого слова — относительно постоянного и непрерывного предшественника разнообразных последующих эффектов. Мы делаем вывод, что удовольствие сопровождает удовлетворение многообразных конативных импульсов. Удовольствие принадлежит животному; концепция причинности и «я» как непрерывной личности, остающейся той же самой среди разнообразия сознательных ситуаций, принадлежит нам. Если мы будем иметь это в виду, не может быть никаких возражений против того, чтобы мы приписывали животным радость от способности или силы. Это удовольствие, полученное от той успешной конации, посредством которой животные подпадают под категорию причин в рамках нашей рациональной мысли.

В игровой борьбе и игровой охоте также возникают в более специфических формах удовольствия от успешной конации с антитетическими чувствами, сопровождающими сдержанную конацию. И они отличаются от серьезности отчасти потому, что товарищ или неодушевленный заменитель добычи является центром другой ситуации, чем та, что предоставляется врагом или естественным объектом погони; отчасти отсутствием определенных настойчивых эмоциональных состояний, которые характеризуют серьезность и серьезные дела жизни. В борьбе это гнев. И мы часто видим тенденцию к его возникновению посреди игровых боев и сразу говорим, что это становится серьезным и переходит в борьбу всерьез. Действительно, некоторый оттенок серьезности, с его более полным эмоциональным тоном, составляет часть подготовки к будущей жизни и, таким образом, подпадает под определение игры, данное профессором Гроосом. Из чего мы можем видеть, что игру нелегко отделить от других форм конации.

Краткое упоминание элемента «притворства», который доктор Гроос приписывает высшим формам игры, может быть оставлено для нашего четвертого раздела; а дальнейшее обсуждение его психологического аспекта — для заключительной главы.

III.— Ухаживание

Мы видели, что профессор Гроос рассматривает игру как практику и подготовку к серьезным делам жизни животных. Основанная на инстинктивных тенденциях, она имеет свою биологическую ценность в приобретении практического знакомства с окружающей средой и навыка в эффективном обращении с ней. Это образование в поведении, приносящее величайшую пользу ввиду борьбы за существование. Она полна удовольствия, полученного от удовлетворения врожденного импульса, успеха конативного усилия и разлитого чувства благополучия, которое сопровождает жизнь действия, свободную и нестесненную. Эта свобода и радость заставляют нас называть ее игрой; но мы не должны делать вывод, что играющее животное знает, что оно играет, или формирует какую-либо концепцию антитезы между работой и игрой, которая является продуктом позднего развития.

Делая акцент на биологической ценности определенных способов поведения, которые мы таким образом называем игрой, ценности, которая заключается в практике и подготовке, которую они дают для более серьезной работы жизни, профессор Гроос заслуживает нашей сердечной благодарности. И не менее сердечной должна быть наша благодарность, если мы обнаружим, что он в некоторой степени был предвосхищен Дарвином; ибо он систематически и тщательно разработал то, что Дарвин предложил попутно. «Ничто не является более обычным», — сказал Дарвин, — «чем то, что животные получают удовольствие от практики любого инстинкта, которому они следуют в другое время ради какой-то реальной пользы. Как часто мы видим птиц, которые легко летают, планируя и паря в воздухе, очевидно, ради удовольствия! Кошка играет с пойманной мышью, а баклан — с пойманной рыбой. Ткачик, будучи запертым в клетке, развлекается тем, что аккуратно вплетает травинки между прутьями своей клетки. Птицы, которые обычно дерутся во время сезона размножения, как правило, готовы драться во все времена; и самцы глухаря иногда проводят свой Balzen, или токовища, на обычном месте сбора в течение осени. Поэтому совсем не удивительно, что самцы птиц должны продолжать петь для собственного развлечения после того, как сезон ухаживания закончился».

В поведении ухаживания мы имеем то, что по сути является частью серьезных дел жизни животных. И включая его под рубрику «Любовные игры», профессор Гроос может показаться забывчивым по отношению к своему собственному определению игры. Он, однако, слишком ясный мыслитель, чтобы не видеть, и слишком честный экспонент, чтобы не сказать, что большая часть эмоционального поведения, обычно рассматриваемого как ухаживание, выходит за рамки его основного тезиса «являясь, строго говоря, не просто практикой, подготовительной к упражнению инстинкта, а скорее его фактическим функционированием». Но поведение несколько похожего рода наблюдается у молодых животных до того, как наступило время спаривания, и иллюстрируется как у молодых, так и у взрослых особей в обстоятельствах, отличных от тех, которые отличают то, что мы можем назвать ситуацией спаривания. Это, во всяком случае, можно рассматривать как форму экспериментирования и практики в искусстве ухаживания. На других основаниях профессор Гроос пытается оправдать включение фактического ухаживания под рубрику игры. Ибо оно также, как он думает, даже во время своего серьезного осуществления, может быть в некоторой степени искусным, включая «притворство», и поэтому игривым в несколько ином и более тонком смысле; но краткое упоминание «притворства» мы можем оставить для нашего следующего раздела.

Не может быть сомнений в том, что особые способы поведения часто характеризуют ситуацию спаривания, и что они не только иллюстрируют инстинктивную тенденцию, но из-за своей постоянности и относительной определенности составляют типы инстинктивного поведения. Они сформировали бы части любого определения вида, основанного не на структуре, а на поведении. И если животные вообще имеют чувства и эмоции — если они не являются картезианскими автоматами, которые лишь кажутся ведомыми в своих действиях сознанием — не может быть почти никаких сомнений в том, что поведение, которое характеризует сексуальную ситуацию, необычно заряжено чувственным тоном и сопровождается всеми теми дополнениями, которые отличают эмоциональное состояние, рассматриваемое широко. Этот вопрос имеет немаловажное значение в нашей интерпретации явлений, описываемых как ухаживание. Влияют ли сопровождающий чувственный тон и состояние эмоционального подъема на поведение, или оно протекало бы аналогичным образом в отсутствие каких-либо таких дополнений? Если, как мы едва ли можем сомневаться, сознание, сопровождающее ситуацию, глубоко влияет на поведение, возникает дальнейший вопрос — является ли это влияние главным образом результатом присутствия и поведения особи противоположного пола? На это, опять же, мы должны ответить, что, насколько мы можем узнать путем наблюдения, поведение, несомненно, определяется таким влиянием в серьезных делах ухаживания. И тогда возникает дальнейший вопрос — безразлично ли, каков внешний вид и поведение особи противоположного пола? Являются ли А., Б., В. и остальная часть мужского алфавита точно такими же в стимулировании аналогичным образом и в аналогичной степени сексуального импульса самки? Если мы признаем какое-либо дифференциальное влияние, и если это влияние вступает в силу при сексуальном союзе, к которому ухаживание является подготовительным, мы в той мере признаем эффективность того, что Дарвин назвал половым отбором.

Давайте, однако, прежде чем переходить к общим соображениям, представим один или два примера фактов, которые наблюдение предоставило в отношении специализированных способов поведения во время спаривания. Говоря об американских козодоях, Одюбон говорит: «Их манера полета сильно меняется в любовный сезон. Самец использует самые удивительные эволюции, чтобы дать выражение своим чувствам, проводя их с величайшей быстротой и ловкостью на глазах у своей избранной подруги или чтобы обратить в бегство соперника. Он часто поднимается на высоту ста метров и более, и его крики становятся все громче и громче по мере того, как он поднимается; затем он ныряет вниз в наклонном направлении, с полуоткрытыми крыльями, и так быстро, что кажется неизбежным, что он должен разбиться о землю. Но в нужный момент, иногда когда до нее остается всего несколько дюймов, он расправляет крылья и хвост и, поворачиваясь, снова взмывает вверх». Мистер Стрендж, цитируемый Дарвином, говорит о атласном шалашнике: «временами самец будет преследовать самку по всему вольеру, затем пойдет к шалашу, подберет яркое перо или большой лист, издаст любопытный вид ноты, поставит все свои перья вертикально, побежит вокруг шалаша и станет настолько возбужденным, что его глаза, кажется, готовы выскочить из головы; он продолжает открывать сначала одно крыло, а затем другое, издавая низкую, свистящую ноту, и, подобно домашнему петуху, кажется, подбирает что-то с земли, пока, наконец, самка не пойдет спокойно к нему».

Дарвин описывает, как у фазана аргуса «чрезвычайно развитые вторичные маховые перья ограничены самцом, и каждое из них украшено рядом из двадцати — двадцати трех глазков, каждый из которых имеет более дюйма в диаметре. Эти прекрасные украшения скрыты, пока самец не покажет себя перед самкой. Затем он поднимает хвост и расширяет свои маховые перья в большой, почти вертикальный, круговой веер или щит, который переносится перед телом. Глазки настолько затенены, что, как отмечает герцог Аргайл, они выделяются как шары, свободно лежащие в гнездах. Но когда я посмотрел на экземпляр в Британском музее, который установлен с расправленными и волочащимися вниз крыльями, я был», — добавляет Дарвин, — «сильно разочарован, ибо глазки казались плоскими или даже вогнутыми. Мистер Гулд, однако, вскоре прояснил мне этот случай, ибо он держал перья вертикально, в положении, в котором они естественно демонстрировались, и теперь, от света, падающего на них сверху, каждый глазок сразу напоминал украшение, называемое шаром и гнездом. Первичные маховые перья едва ли, если вообще, уступают по красоте вторичным, хотя маркировка совершенно иная, главным украшением является пространство, параллельное темно-синему стержню, которое по контуру образует идеальное второе перо, лежащее внутри настоящего пера. «Теперь вторичные и первичные маховые перья совсем не демонстрируются, и украшения в виде шара и гнезда не выставляются во всей полноте, пока самец не примет позу ухаживания».

Нет необходимости описывать пение птиц, которое обычно, но не всегда, находится в лучшем виде в период спаривания. Бехштейн, который держал птиц всю свою жизнь и изучал их с осторожностью, утверждает, что «самка канарейки всегда выбирает лучшего певца, и что в естественном состоянии самка зяблика выбирает того самца из сотни, чьи ноты нравятся ей больше всего».

Таким образом, мы возвращаемся к половому отбору. Если мы удовлетворены тем, что самцы определенных видов действительно ведут себя специфическими и различимыми способами в сезон размножения и в присутствии своих потенциальных подруг, вопрос заключается в том, какова, если она есть, биологическая ценность такого поведения? Что способствовало и направляло его в ходе его эволюции? Из случая с фазаном аргусом, который является лишь образцом большого класса случаев, в которых самец имеет особые украшения, мы видим, что поведение часто имеет прямое отношение к демонстрации такого оперения или, у некоторых обезьян, цветных поверхностей, так что поведение и орнаментация должны рассматриваться вместе. Суть утверждения Дарвина заключается в том, что украшения и поведение порождают ситуацию, посредством которой самка стимулируется или возбуждается принять самца; что самец, у которого они развиты лучше всего, порождает наиболее эффективную ситуацию, производит наибольшее возбуждение и поэтому имеет лучшие шансы на принятие, будучи «бессознательно предпочтенным»; и что он таким образом порождает потомство, которое наследует его украшения и способы поведения, причем такое наследование, однако, ограничено самцами. Таким образом, половой отбор вступает в силу посредством предпочтительного спаривания, посредством которого передаются определенные наследственные черты и становятся расовыми характеристиками. И это осуществляется через обращение к сознанию и, по-видимому, включает выбор — обычно выбор самки.

Как я уже отмечал в другом месте, гипотеза полового отбора часто представлялась в ложном свете из-за введения излишнего предположения о том, что, например, самка птицы должна обладать неким стандартом или идеалом эстетической ценности и что она выбирает того певца, который наиболее близок к ее представлению о том, каким должен быть певец. Дарвин иногда выражался по этому поводу неосторожно; он говорит, например, что самка ценит демонстрацию самца и приписывает ей вкус к прекрасному. Но он также четко заявляет, что «маловероятно, чтобы она сознательно размышляла; она в наибольшей степени возбуждается или привлекается самыми красивыми, или мелодичными, или галантными самцами». Это все, что действительно необходимо для теории полового отбора. Самка принимает того партнера, который своим пением или иным образом в достаточной степени возбуждает инстинкт спаривания; если другие не могут возбудить этот инстинкт, они не принимаются. Даже г-н А. Р. Уоллес, который отвергает эту теорию, за исключением ее весьма второстепенной формы, говорит, что «можно признать весьма вероятным, что самка получает удовольствие или возбуждается от демонстрации», и говорит о возможном выборе «наиболее энергичного, вызывающего и смелого самца», приводя, кроме того, несколько убедительных примеров избирательного спаривания. Лишенная всех своих ненужных эстетических излишеств, по крайней мере в той мере, в какой это подразумевает эстетический идеал или эстетический мотив, гипотеза полового отбора предполагает, что принятый партнер — это тот, который адекватно вызывает инстинкт спаривания.

Здесь д-р Гроос вносит интересный и важный вклад в эту тему. Он делает акцент на кокетстве и сопротивлении самки и иллюстрирует это примерами, взятыми из наблюдений. «Так, самка кукушки отвечает на зов своего партнера манящим смехом, который возбуждает его до крайности, но проходит много времени, прежде чем она отдается ему. За этим следует безумная погоня по верхушкам деревьев, во время которой она постоянно подзадоривает его этим насмешливым зовом, пока бедняга не доходит до исступления. Самка зимородка часто мучает своего преданного возлюбленного полдня, подлетая и подзывая его, а затем улетая. Но при этом она никогда не выпускает его из виду, оглядываясь во время полета, соизмеряя свою скорость и возвращаясь, когда он внезапно прекращает преследование. Шалашник ведет свою партнершу в погоню вверх и вниз по их искусно построенному «домику для развлечений», и многие другие птицы ведут себя подобным образом. Самец должен проявить все свое искусство, прежде чем ее сопротивление будет преодолено. Она ведет его с ветки на ветку, с дерева на дерево, пока не покажется, что дразнящая смена заигрывания сопротивлением должна содержать элемент озорной игривости».

Профессор Гроос рассматривает инстинктивное кокетство самки как наиболее эффективное средство предотвращения слишком ранней и слишком частой уступки половому влечению. Он считает вероятным, что «для сохранения вида отправление половой функции должно быть затруднено, поскольку импульс к нему настолько силен, что без некоторого сдерживания он легко мог бы стать вредным для этой цели. Эта же сила импульса, — добавляет он, — сама по себе необходима для сохранения вида; но, с другой стороны, на пути бурного потока должны быть воздвигнуты плотины, чтобы импульс не растратил себя раньше, чем он станет действенным, или чтобы матери рода не были лишены сил в ущерб своему потомству». Это берет свое начало в том общем факте, что перед любым важным двигательным разрядом обычно происходит подготовительное и постепенно нарастающее возбуждение. Но это особенно подчеркивается в связи с половым импульсом. Как писал профессор Зейглер в частном сообщении д-ру Гроосу: «У всех животных для акта спаривания необходимо состояние сильного возбуждения нервной системы, и поэтому мы обнаруживаем, что возбуждающее игровое вступление практикуется весьма повсеместно».

Таким образом, ухаживание можно рассматривать с физиологической точки зрения как средство создания необходимого количества «голода спаривания»; как средство стимулирования всей системы и облегчения общих и частных сосудистых изменений; как средство создания того состояния глубокой и взрывной нестабильности, психологическим сопутствующим или предшествующим фактором которого является властное и непреодолимое влечение. Это не только преодолевает кокетство самки, но и порождает и усиливает пыл самца — момент, на котором, возможно, профессор Гроос не делает достаточного акцента. Ибо процесс этот взаимен; и хотя самец лидирует в пылу ухаживания, этот пыл постоянно растет, пока, наконец, не преодолевает барьеры сопротивления. Ухаживание — это, таким образом, сильное и устойчивое натягивание тетивы лука, чтобы стрела могла попасть в цель, имеющую биологическое значение величайшей важности для выживания здорового и энергичного рода.

Кокетство и сопротивление самки создают условия, при которых тетива натягивается до предела. Но они также создают условия для кажущегося акта выбора. На перцептивной стадии психического развития это занимает место того размышления, которое предшествует высшему акту выбора на идеаторной стадии. Таким образом, как для психологии, так и для биологии предложение д-ра Грооса является желанным и полезным. Как сторонники полового отбора, так и критики этой гипотезы склонны были рассматривать выбор партнера у животных со слишком антропоморфной точки зрения — смотреть на него как на результат рационального размышления, взвешивания на эстетических весах относительной привлекательности того или иного претендента и прихода к определенному выводу, что один должен быть принят, потому что он ведет себя или украшен таким-то образом, в то время как другой должен быть отвергнут, потому что он не соответствует всем разумным стандартам требований. Выбор, осуществляемый самкой, если мы назовем его так, гораздо проще и наивнее. Действительно, профессор Гроос заходит так далеко, что говорит, что в его гипотезе элемент выбора полностью упраздняется. «Именно инстинктивное кокетство самки, — говорит он, — делает необходимыми все искусства ухаживания, и весьма вероятно, что самка редко или никогда не делает никакого выбора. Она не является присуждающей приз, а скорее преследуемым существом. Поэтому, точно так же, как хищный зверь имеет особые инстинкты для поиска своей добычи, пылкий самец должен иметь особые инстинкты для преодоления сопротивления самки. Согласно этой теории, выбор существует только в том смысле, что заяц в конечном итоге уступает лучшей гончей, что равносильно утверждению, что явления ухаживания сразу же относятся к естественному отбору». К этому выводу он, однако, приходит постепенно. Сначала он настаивает на том, что «было бы абсурдно утверждать, что все птичьи песни возникают в результате сознательного эстетического и критического акта суждения со стороны самки. Сознательный выбор либо самого красивого, либо самого громкого певца, безусловно, не является правилом и, вероятно, вообще никогда не встречается. Но, — добавляет он, — разве это не выбор, пусть и бессознательный, когда самка поворачивается к певцу, чей голос, будь то благодаря силе или модуляции, оказывается наиболее привлекательным? Даже если песня является прежде всего средством распознавания или приглашением со стороны самца, психологический эффект все равно должен заключаться в том, что самка следует за тем певцом, который возбуждает ее больше всего, и, таким образом, осуществляет своего рода бессознательный отбор».

Фраза «бессознательный выбор» является, однако, несколько неудовлетворительной, особенно если вспомнить, что она используется для обозначения результата прямого обращения к сознательной ситуации. Если, однако, мы скажем, что это перцептивный выбор, возникающий из импульса, в отличие от идеаторного выбора, обусловленного мотивом и волей, мы увидим, что это различие соответствует тому, которое мы проводили снова и снова и которое д-р Стаут так хорошо подчеркивает в своем «Руководстве по психологии». Но мы также провели различие между инстинктивным поведением, предшествующим индивидуальному опыту, и интеллектуальным поведением, являющимся результатом такого опыта. К какому из этих классов относится поведение самки во время ухаживания? Профессор Гроос в дальнейшем развитии своей гипотезы, по-видимому, относит его к инстинктивной категории. «Вместо сознательного или бессознательного выбора, о котором мы не знаем ничего определенного, — говорит он, — у нас есть необходимость преодоления инстинктивного кокетства у самки, факт достаточно знакомый, но до сих пор недостаточно объясненный. Тогда вопрос уже не в том, кто из многих самцов будет выбран самкой, а в том, кто обладает качествами, способными преодолеть сопротивление самки, за которой он ухаживает. Половой отбор стал бы тогда частным случаем естественного отбора».

Я не могу согласиться с профессором Гроосом в этом взгляде, который мне довольно трудно примирить с такими утверждениями, как уже процитированное, в котором он говорит, что «дразнящая смена заигрывания сопротивлением самки, по-видимому, включает элемент озорной игривости». Более вероятно, что инстинктивное кокетство и сопротивление создают условия, при которых может быть получен опыт удовольствий ухаживания. Говорят, что одна кокетка, когда ее упрекали за поведение на балу и пикнике, оправдывалась, скромно спрашивая, как иначе она могла бы получить тот широкий опыт общения с мужчинами, который был абсолютно необходим, чтобы направлять ее при осуществлении мудрого и подобающего выбора. Будем надеяться, что когда наступило роковое время, она действовала с должной осмотрительностью. Теперь же кокетство птиц дает возможность получить именно такой опыт, в свете которого может быть сделан перцептивный выбор.

Давайте помнить, что ухаживание — это, как говорил Дарвин, «продолжительное дело» и что кокетство является средством его продления. И давайте помнить, что в простых случаях, как и в более сложных вопросах, интеллектуальное осуществление выбора зависит от того, что д-р Стаут называет приобретением значения. «Цыпленок, — говорит он, — поначалу не различает, что съедобно, а что нет. Этому он должен научиться на опыте. Вначале он будет клевать и хватать всех червей и гусениц без разбора. Существует особая гусеница, называемая гусеницей киноварной моли. Когда она впервые предлагается цыпленку, он клюет ее и хватает, как и другие подобные объекты. Но как только она оказывается схваченной, он бросает ее с отвращением. Когда цыпленок видит эту гусеницу в следующий раз, он смотрит на нее с подозрением и воздерживается от клевания. Что же произошло в этом случае? Вид гусеницы киноварной моли вновь возбуждает общую диспозицию, оставшуюся после предыдущего опыта клевания ее, схватывания и выбрасывания с отвращением. Таким образом, эффект этих переживаний [то, что я назвал сознательной ситуацией] оживляется. Вид гусеницы киноварной моли приобрел значение». Возьмем теперь случай кокетливой самки птицы, которой ухаживают несколько самцов. Вид одного из них, ведущего себя согласно своей природе, в малой степени возбуждает половой импульс и эмоции. Ее сердце бьется лишь немногим быстрее от всех его выходок, ее дыхательный ритм едва затронут, ее перья, как и ее чувства, остаются сравнительно не взъерошенными. Он приобрел значение из реакции на свое присутствие; это, однако, не очень привлекательное значение. Но другой, возможно, просто из-за настойчивости, возможно, потому, что он более «энергичный, вызывающий и смелый» (она, во всяком случае, конечно, не знает почему), глубоко волнует ее органическое существо, приводит ее в восторг и разрушает барьеры ее кокетства. И он делает это потому, что является центром сознательной ситуации, которая приобрела через ее опыт его присутствия значение и интерес, которые в конечном итоге становятся непреодолимо привлекательными. Это выбор из импульса, а не результат размышления; но это выбор, который определяется эмоциональным значением сознательной ситуации. И именно повторяющееся оживление связанных с этим эмоциональных элементов порождает импульс, достаточно сильный, чтобы преодолеть ее инстинктивное кокетство и сопротивление.

И это кокетство является естественным коррелятом пыла самца, пыла, усиленного его выходками при ухаживании. Если бы самка уступала легко и сразу, поведение ухаживания никогда бы не развилось. Сверхизбыточная энергия у самца, несомненно, является благоприятным условием ухаживания, как и игры; но она не является sine quâ non, и ни в коем случае не дает и не может дать никакого руководства поведению в те самые специфические русла, в которых мы обнаруживаем его протекающим во время сезона размножения. Если половой отбор не является vera causa специфического направления, у нас в настоящее время нет другой гипотезы, которая в какой-либо степени соответствовала бы фактам. И на критику тех, кто, подобно г-ну У. Х. Хадсону, настаивает на том, что танцы, песни и воздушные эволюции у птиц наблюдаются в то время, когда непосредственное дело ухаживания не является частью ситуации, теория игры профессора Грооса дает достаточный ответ. Если ухаживание, биологическая цель которого имеет такое огромное значение, является центральной чертой в серьезном деле жизни животных; и если игра — это подготовка и практика для поведения, имеющего биологическое значение; мы должны ожидать обнаружения проявлений (с эмоциональным различием и, несомненно, многими различиями в деталях) всех тех действий, надлежащее выполнение которых в решающий час ухаживания позволит адекватно подготовленному и хорошо натренированному самцу преодолеть сопротивление самки и произвести потомство, чтобы передать свои инстинктивные и эмоциональные тенденции.

IV.— Животная «эстетика» и «этика»

В этом разделе мы рассмотрим некоторые типы поведения, которые предполагают ситуации, содержащие зачатки эстетики и этики, с целью определения, насколько это возможно, принципов, на которых они должны интерпретироваться. Это исключительно сложная тема; ибо мы пытаемся заглянуть за пределы поведения и сделать вывод о психических состояниях, которые сопровождают его и через которые оно приобретает свой отличительный характер. Трудность двояка: во-первых, потому что, как выразился д-р Стаут, «человеческий язык специально сконструирован для описания психических состояний людей, а это означает, что он специально сконструирован так, чтобы вводить нас в заблуждение, когда мы пытаемся описать работу умов, которые в какой-либо значительной степени отличаются от человеческого»; и во-вторых, потому что, цитируя того же внимательного мыслителя, «постоянная ловушка психолога — это тенденция предполагать, что акт или отношение, которые у него самого были бы естественным проявлением определенного психического процесса, должны, следовательно, иметь то же значение в случае другого. Ошибка заключается в том, чтобы брать то или иное изолированное действие отдельно от совокупности условий, при которых оно появляется. Это особенно соблазнительно, когда предметом исследования является ум животного».

Мы должны, следовательно, основывать наш метод процедуры на некотором определенном принципе. Канон интерпретации, который я предложил в другом месте, заключается в том, что мы не должны интерпретировать поведение животных как результат высших психических процессов, если его можно справедливо объяснить как результат действия тех, которые стоят ниже на психологической шкале развития. К этому можно добавить — чтобы диапазон принципа не был понят превратно, — что канон никоим образом не исключает интерпретацию конкретного акта как результата высших психических процессов, если у нас уже есть независимые доказательства их возникновения у агента. Теперь вывод, к которому мы приходим путем прямого эксперимента и критического изучения действий животных, чья история жизни нам известна, заключается в том, что большая часть их поведения — возможно, вся — обусловлена тем, что д-р Стаут называет перцептивным, в противоположность идеаторному, упражнением познания. Их поведение можно объяснить, не прибегая к гипотезе о том, что они размышляют и достигают идеальных схем в результате абстракции и обобщения, сознательно направленных на эту цель. Вместо того чтобы повторять то, что я уже сказал, я процитирую резюме д-ра Стаута о позиции, к которой он тоже пришел. «Огромный интервал, — говорит он, — который отделяет человеческие достижения, насколько они зависят от человеческого интеллекта, от достижений животных, насколько они зависят от интеллекта животных, связан с различием между перцептивным и идеаторным процессом. Деятельность животных является либо чисто перцептивной, либо, поскольку она включает идеи, эти идеи служат только для того, чтобы побуждать и направлять действие в его фактическом исполнении. С другой стороны, человек конструирует «в своей голове» с помощью цепочек идей схемы действий, прежде чем начинает их осуществлять. Он, таким образом, способен преодолевать трудности заранее. Он может перейти мост, прежде чем дойдет до него».

Уже было сказано, что в интеллектуальном поведении животных под обучением человека он является рациональным агентом, а они — его послушными рабами. Это можно здесь снова проиллюстрировать, чтобы усилить различие, проведенное д-ром Стаутом в приведенном выше отрывке. Те, кто видел пастушью собаку, работающую с овцами на вересковой пустоши, и взял на себя труд выяснить, как были достигнуты результаты, которые он видит, оценят, с одной стороны, насколько хорошо собака знает сигналы своего хозяина и реагирует на них, а с другой стороны, насколько полностью вся инициатива находится в уме хозяина, а не этой остроумной собаки. Те, кто просто наблюдает за таким представлением без расспросов или расследования, вероятно, неправильно поймут все дело. На севере Англии нередко проводятся соревнования, где, скажем, трех овец нужно прогнать по определенному курсу, между определенными столбами и вокруг других, через узкие проходы и в загон — все в пределах определенного лимита времени. На таких соревнованиях успех зависит от двух вещей: во-первых, от дрессировки собаки реагировать сразу на шесть или восемь свистовых сигналов, часто сопровождаемых жестами и движениями палки; и во-вторых, от суждения пастуха. Сигналы, подаваемые разными свистовыми тонами и интонациями, имеют для собаки значение, такое как «гнать прямо», «с этой стороны», «с той», «стоп», «лежать», «ползти» и так далее. Все дело собаки — подчиняться этим сигналам. И мгновенная реакция хорошо обученной собаки восхитительна. Но во всем процессе она является лишь исполнителем приказов своего хозяина. Она не инициирует ни одного важного шага. И если вы послушаете критику других пастухов во время соревнований, вы обнаружите, что она в основном направлена на суждение, проявленное хозяином, и только в случае явных неудач в послушании — на поведение собаки. Интеллектуальное животное — это то, чем его обучили быть — то, чьи природные силы находятся под полным контролем его хозяина, с которым и лежит весь план действий.

Поскольку, следовательно, в когнитивной сфере мы не находим независимых доказательств высших процессов, мы обязаны, в соответствии с нашим каноном, интерпретировать эмоциональные ситуации по аналогичным принципам, если только не обнаружим в них выдающиеся факты, которые не могут быть объяснены таким образом.

Рассматривая ситуацию спаривания, мы настаивали на том, что создание идеала красоты, к которому приближается данный претендент или от которого он отстает, излишне для интерпретации фактов. Мы не должны, строго говоря, поэтому говорить об «оценке красоты» или «вкусе к прекрасному» у птиц, поскольку такие выражения почти неизбежно подразумевают, что эти существа достигли некоторого представления о красоте как о чем-то, что отличается от уродства и противопоставляется ему. В то же время самка, безусловно, по-видимому, наслаждается ситуацией, центром интереса которой является оперенный петух, принимающий такую позу, — через которую он приобретает значение. Хотя, следовательно, вероятно, нет никакого идеала или стандарта красоты, предоставляются данные в опыте, из которых, если бы птица была способна к рефлексии, такой идеал мог бы быть выведен в идеаторной сублимации. Прежде чем сравнение, абстракция и обобщение могут быть применены в рефлексивной лаборатории мысли, должны быть подходящие переживания, чтобы сформировать сырой материал, на котором могут быть упражнены эти рациональные процессы. Задолго до того, как в ходе психической эволюции коррелятивные концепции, подразумеваемые фразой «красивый или уродливый», приняли определенную форму, должны были возникнуть перцептивные ситуации, где путем прямого обращения к чувствам, путем диффузных эффектов стимуляции и их сопровождающего чувственного тона, а также путем естественного удовлетворения простого импульса были заложены основы той оценки прекрасного, которая формирует рефлексивную надстройку, которую мы строим на них. Действительно, удовольствие и удовлетворение, сопровождающие конкретные ситуации, по мере их возникновения, по-видимому, содержат перцептивные зачатки того, что в более позднем развитии становится эстетической оценкой.

Птица, которая, закончив свое гнездо, осматривает его с явным удовлетворением, вполне может иметь зачатки того, что, будучи схематизированным в нашей мысли, мы называем вкусом. Д-р Гулд, действительно, утверждает, что некоторые колибри украшают свои гнезда «с величайшим вкусом», вплетая в их структуру красивые кусочки лишайника. А шалашник-садовник собирает перед своим шалашом цветы и фрукты ярких и разнообразных цветов. Какое значение они несут в сознательной ситуации, мы не знаем; мы можем только предполагать, что они попутно способствуют усилению полового импульса и были развиты как средство стимуляции к биологической цели, к которой бессознательно направлен половой отбор. Ибо вероятно, что все ситуации, с которыми в высокой степени ассоциируются удовольствие и удовлетворение, в своем первичном происхождении тесно связаны с поведением, направленным через естественный или половой отбор к некоторой определенной биологической цели, или, короче говоря, с поведением, имеющим биологическую ценность. И, возможно, не невероятно, что состояния сознания, наиболее сильно окрашенные сильной эмоцией, имеют свое происхождение в тех ситуациях, которые возникают среди отношений спаривания, родительских и дружеских отношений жизни животных.

Мы уже сказали, что компаньон, как ядро ситуации, — это вещь, которая реагирует совершенно особыми способами, так что она становится дифференцированной от других вещей как нечто, значение которого и интерес к которому являются sui generis и уникальными по типу. Он становится центром эмоциональных ситуаций, которые мы приписываем соперничеству, эмуляции, ревности и так далее. И мы также обратили внимание на взгляд, что генетический порядок, насколько существует порядок, — это не сначала эго, а затем альтер, а сначала мать и компаньоны, а затем через них — я. Мы учимся познавать себя только через познание других. Мы должны теперь задать вопрос — вопрос, на который нужно ответить, прежде чем мы сможем коснуться возможной этики животных, — насколько и в каком смысле социальное животное рассматривает других как существ, подобных себе, и также способных к подобным чувствам и эмоциям. Сформулированный в этой форме, мы должны, я думаю, ответить на вопрос отрицательно. Выражение «подобной природы себе» подразумевает, что эго уже приняло более или менее определенную форму и что животное делает вывод, что, поскольку альтер ведет себя и реагирует подобным образом по отношению к эго, он также является эго. Это определенно акт рассуждения. Как выразился Клиффорд, компаньон становится эжектом. Мы никогда не можем путем прямого опыта познакомиться с чувствами других, но мы можем наделить их эжективно личностью, аналогичной нашей собственной.

Но, хотя весьма сомнительно, чтобы какое-либо животное могло рассматривать своего компаньона как «эжект», не может ли быть перцептивного предвосхищения идеаторного процесса, который приходит с позже развившейся рефлексией? Десять лет назад я дал следующий ответ на этот вопрос: «Для себя я не могу сомневаться, что животные проецируют друг в друга тени чувств, в которых они сами сознательны». Профессор Марк Болдуин говорит о стадии, на которой это происходит, как о «проективной стадии» развития. «Теперь, в факте, — говорит он, — стадности, общей жизни и мер по защите стада, животных обществ различных видов, разделения труда у животных и т. д. — каково бы ни было происхождение этого, — у нас есть то, что кажется такой эпохой в жизни животных. Эти существа показывают реальное узнавание одного индивида другим и реальную общность жизни и реакции, которая совершенно отличается от индивидуализма чисто сенсационного и несоциального сознания. И все же она так же отличается от рефлексивной организации человеческого общества, в которой самосознание и личная воля индивида играют наиболее важную роль. Я не вижу способа объяснить стадный инстинкт где-либо, кроме как на предположении такой проективной эпохи сознания животных».

Теперь, пытаясь осознать, как чувствуется ситуация животным на этой проективной стадии, первая трудность, с которой мы сталкиваемся, — это трудность освобождения себя от тех продуктов рефлексии, которые характеризуют нашу собственную психическую ситуацию; и избежать того, что д-р Стаут в процитированном выше отрывке называет постоянной ловушкой психолога. Вторая трудность — это понять, что в опыте субъект и объект неотделимы, как бы ясно мы ни учились воспринимать, что они являются различимыми аспектами этого опыта. Если субъект в конечном итоге рассматривается как то, что испытывает, а объект — как то, что испытывается, то, безусловно, очевидно, что каждый необходим другому. Но прежде чем эти различные аспекты будут четко различены, на перцептивной стадии психического развития существует то, что мы можем назвать распределением элементов опыта между центрами интереса.

В иллюстрацию того рода распределения, которое, как мы можем предположить, естественно приходит к животному в том, что профессор Болдуин называет проективной эпохой, давайте возьмем три ситуации с животными: во-первых, цыпленок клюет жука-солдата и находит его тошнотворным; во-вторых, самка птицы слышит радостную песню своего партнера; в-третьих, щенок в игре кусает своего компаньона и получает болезненный укус в ответ. Каждая из них составляет ситуацию-переживание; предполагая, что результаты опыта распределены, как мы можем предположить, они распределяются?

В первом случае жук-солдат является центром интереса в ситуации. По мере развития ситуации вводится элемент тошнотворности. Как выразился д-р Стаут, это то, что придает жуку-солдату значение. Можно ли сомневаться, что, если существует какое-либо распределение, тошнотворность, хотя она полностью является тем, что мы научились называть субъективным аффектом, прикрепляется к жуку-солдату? Простой человек, неискушенный берклианской дискуссией, говорит просто в таких случаях: «Эта вещь тошнотворна». И это, вероятно, указывает на наивное и примитивное распределение. Переходя теперь к нашему второму примеру, когда самка слышит песню ухаживания, партнер является центром ситуации, наполненной приятным чувством. Как распределяется радостность, опять же по существу субъективная для нашего более позднего мышления? Конечно, если вообще распределяется, то на партнера, который формирует центр интереса. Именно это придает ему значение. Радость носителя проецируется на певца. Не полностью, возможно; самка буквально, согласно теории эмоций профессора Джеймса, чувствует, как ее сердцебиение ускоряется от его присутствия, и восхитительное взъерошивание ее перьев. Но наша цель — не отрицать, что зачатки субъективного возникают в разгар таких ситуаций, а утверждать, что по крайней мере часть радостного характера ситуации прикрепляется к песне певца, что часть чувства проецируется и что именно это придает партнеру значение. В нашем третьем случае игривый щенок кусает своего компаньона и получает резкий укус в ответ. Боль входит в коалесцирующую ситуацию как целое. Как она распределяется? В фразеологии ассоциации укус, который он дает, тесно связан с болью, которую он получает. Путем коалесценции боль и укус формируют части развитой ситуации. Но компаньон является центром интереса. И часть боли, вероятно, проецируется на этот центр. То, что такая проекция действительно происходит, становится вероятным благодаря таким случаям, как следующий, который мне рассказали несколько лет назад. Ребенок, чей точный возраст я забыл, если я тогда его узнал, был уколот булавкой, и он сказал: «Булавка уколола; бедная булавка». Действительно, не исключено, что у животных внешняя проекция чувства широко распределена по неодушевленным, а также одушевленным объектам и что ее надлежащее ограничение приходит гораздо позже в развитии, реликтом чего может быть так называемая персонификация безжизненных вещей дикарями. В любом случае, «давай-бери» игры у молодых животных и последующая серьезность ухаживания и борьбы, по-видимому, дают достаточную возможность для внешнего и внутреннего распределения чувства, которое сеет семена в перцептивной жизни того, что расцветает в эго и альтер в рефлексивной жизни идеаторного мышления.

Хотя, следовательно, животное не может представить своего компаньона как другое эго подобной природы и с подобными страстями, как у него самого, тем не менее значительная доля чувственного элемента сознательной ситуации проецируется на этого компаньона как на главный центр интереса. И если сказать, что это его чувство, а не его соседа, то возражение, как будет видно, теряет свою силу, как только будет осознано, что даже человек не имеет опыта никаких чувств, кроме своих собственных. Единственный путь, которым мы можем достичь сочувствия, — это через симпатию; а симпатия имеет свои корни в проективном процессе, который мы попытались описать. Мы наделяем наших соседей натурами, столь же чувствительными к боли и удовольствию, как и наша собственная. Это предпосылка к социальным отношениям, называемым этическими. Но когда мы слышим, как люди говорят, и обнаруживаем, что даже г-н Романс делает сознательную запись, что «чувства, которые побуждают кошку мучить пойманную мышь, могут быть отнесены только к той категории, к которой, по общему согласию, они приписываются — наслаждение мучением ради мучения», я осмелюсь думать, что общее согласие, если таковое существует, ошибочно. Как я сказал двенадцать лет назад, до того, как профессор Гроос так тщательно разработал свою теорию игры, «кошка или котенок играет с мышью не из врожденной жестокости, а ради того, чтобы получить некоторую практику в самом важном деле кошачьей жизни. Только человек, обладающий способностью к более благородным вещам, может быть жестоким ради жестокости»; и это направление, в котором склоняется мнение д-ра Грооса. Г-н Романс мог бы извлечь урок осторожности из своей сестры, которая сначала приписала чувство стыда капуцину, которого она так тщательно изучала, но впоследствии была вынуждена принять более простую интерпретацию. «Он укусил меня в нескольких местах сегодня, — говорит она в своем замечательном дневнике, — но он, казалось, стыдился себя после этого, пряча лицо в своих руках и сидя тихо некоторое время». Она добавляет, однако, в сноске: «При последующем наблюдении я обнаружила, что эта тишина не была вызвана стыдом за то, что он укусил меня; ибо удается ли ему укусить кого-либо или нет, он всегда сидит тихо и выглядит тусклым после приступа страсти, будучи, я думаю, утомленным».

Стыд — это этическое чувство. И так как мы кратко обсудили зачатки эстетики у животных, так мы можем теперь столь же кратко рассмотреть зачатки этики. В своей развитой форме этика является одной из «нормативных наук», включающих стандарты правильного и неправильного. Это, как говорит профессор Маккензи, «наука об идеале в поведении». Она включает стандарт «должного», продукт рефлексии и обобщения. Поведение сравнивается с идеалом и воспринимается как либо ниже, либо соответствующее, либо, возможно, выше нормального стандарта, принятого цивилизованным человечеством. Это включает суждение; и поскольку поведение формируется в соответствии с идеалом, мы приписываем руководство этическим мотивам. Такие идеалы, такие суждения и контроль поведения через игру таких мотивов, вероятно, находятся за пределами умственных способностей животных. Они принадлежат к идеаторной стадии психического развития, когда конативная тенденция становится волевой; а не к перцептивной стадии, когда она является импульсивной. Они не входят в сознательную ситуацию, как она формируется в уме животного. Поведение не приобрело в них этического значения, поскольку в развитой этике, как нормативной, такое значение всегда имеет отношение к норме или стандарту. Реальное чувство стыда подразумевает, что наши действия упали ниже нашего идеала.

Можно сказать, что мы не можем доказать, что животные не создают таких идеалов. Но если мы примем вышеизложенный канон интерпретации, то, что должно быть доказано, — это то, что они их создают. Есть ли какой-либо случай среди сотен, которые популярно приводятся, чтобы показать, что собаки стыдятся себя, что они обладают чувством справедливости, что они чувствуют укол совести, что, с одной стороны, они знают, когда сделали что-то не так, или, с другой стороны, наслаждаются чувством сознательной правоты, — есть ли какой-либо конкретный случай, описанный в популярной фразеологии анекдотов, который нельзя было бы более просто описать как прямой результат коалесцирующей ситуации, без введения какой-либо подразумеваемой ссылки на стандарт поведения, достигнутый рефлексивным мышлением? Мопс, который вздремнул на диване в гостиной, спрыгивает и ускользает с «виноватым» видом при приближении хозяина. Можно, безусловно, представить предыдущие ситуации и быть довольно уверенным, что они содержали элемент упрека или что-то более энергичное. Пудель, который успешно выполнил свои трюки, прыгает к своей хозяйке с видом хорошо выполненного долга. Разве его никогда не гладили и не похлопывали при таких обстоятельствах? Рутина у многих животных — так часто существ привычки — порождает обычную последовательность, нарушение которой сразу же ощущается. К этому я рискнул отнести поведение собаки-вертела, о котором сообщил Араго. Она отказалась с оскаленными зубами входить не в свою очередь в барабан, с помощью которого вращался вертел. Собаку-компаньона посадили на несколько минут, а затем выпустили; после чего собака, которая до этого была такой непокорной, казалось, удовлетворилась тем, что ее очередь для тяжелой работы пришла, и, войдя в колесо по своей воле, начала вращать вертел как обычно. Оскаленные зубы можно здесь, возможно, приписать оскорбленному чувству справедливости. Но не является ли более простым и столь же вероятным предположение, что поведение было вызвано нарушением обычной рутины. Дрессировщик, с которым я имел некоторый разговор по этому поводу, указал на суку колли и сказал: «Если я заставляю ее выполнять трюки в обычном порядке, она делает их как ангел; но если я пытаюсь заставить ее изменить порядок, она огрызается и дуется как дьявол».

Я в другом месте выразил свое мнение, что, хотя животные могут вести себя способами, которые могут ввести нас в заблуждение, они не действуют с намерением обмануть. Собака описывается как «демонстрирующая преднамеренный замысел обмана», потому что она ковыляла по комнате, как будто хромая и страдая от боли в ноге. Но не может ли это быть просто связано с тем фактом, что случайный опыт привел к ситуации, через которую хромающая походка приобрела значение большего поглаживания и внимания, чем обычно? Вести себя с обманом как с преднамеренным мотивом подразумевает идею о том, что действие будет интерпретировано как имеющее значение, отличное от того, которое оно имеет на самом деле. Это возможно только на идеаторной стадии психического развития. Это подразумевает также, с этической точки зрения, сознательное отступление от стандарта истины. Черное, которое разыгрывается, имеет сознательную ссылку и отношение к белому, которое не является черным. Немногие, однако, припишут животным обман такого полностью сознательного и преднамеренного рода. Подобно выдумкам маленьких детей, кажущийся обман животных, вероятно, является просто поведением, которое ассоциировалось в опыте с приятными результатами.

Случай симуляции болезни, процитированный у К. Русса, таким образом интерпретируется профессором Гроосом. И все же он добавляет: «Когда мы видим обман, используемый так эффективно для достижения практических целей, примеры чего очень распространены, трудно сомневаться, что по всей вероятности существует больше сознания симуляции в игре, чем у нас есть какие-либо средства для демонстрации». И в другом месте в той же работе он отмечает: «Многие взрослые животные все еще получают удовольствие от шуточных боев, которые они изучили в юности. С психологической точки зрения это явление особенно примечательно тем фактом, что взрослое животное, хотя уже хорошо знакомое с настоящей борьбой, все еще знает, как оставаться в рамках игры, и должно, следовательно, сознательно играть роль, притворяться». Я не вижу, однако, оправдания для «следовательно». Безусловно, разница в поведении в этом примере и в других подобных примерах достаточно объясняется как результат разнообразных ситуаций, без прибегания к чему-то столь психологически сложному, как сознательная самоиллюзия притворства — интересная и важная, как это ни есть в психологии детей. Предполагать, что обезьяна, которая нянчит кусочек одеяла, имеет какие-либо идеи о том, что это притворный ребенок, — это не интерпретировать поведение животных в соответствии с каноном, который мы приняли для нашего руководства.

Вернемся к «этике» животных. Я настаивал на том, что этические идеи, собственно говоря, не имеют места в их психологии. Но точно так же, как удовольствие и удовлетворение, сопровождающие конкретные ситуации, по мере их возникновения, по-видимому, содержат перцептивные зачатки того, что в более позднем развитии становится эстетической оценкой; так же они содержат перцептивные зачатки того, что становится через рефлексию у человека этическим одобрением. И ситуации, в которых эти этические зачатки должны быть найдены, — это те, которые влекут за собой поведение на благо социального сообщества. Действительно, мы можем зайти так далеко, чтобы сказать, что перцептивные основы этики заложены в социальных инстинктах. Удовлетворение или неудовлетворение, возникающее от выполнения или невыполнения инстинктивного поведения, развитого для биологической цели сохранения социального сообщества, является перцептивным эмбрионом, из которого развивается совесть. Профессор Маккензи указал на двусмысленности в использовании термина «совесть». «Он, — говорит он, — иногда используется для выражения фундаментальных принципов, на которых покоится моральное суждение; в другое время он выражает принципы, принятые конкретным индивидом; в другое время он означает «особый вид удовольствия или боли, ощущаемый при восприятии нашего собственного соответствия или несоответствия принципу». Это последнее кажется мне, — добавляет г-н Маккензи, — наиболее удобным принятием термина, за исключением того, что я предпочел бы сказать просто, что это чувство боли, сопровождающее и являющееся результатом нашего несоответствия принципу». Согласно этому определению существование принципа или идеала предполагается; и факт, что профессор Маккензи делает акцент на боли несоответствия, показывает, что идеал является высоким. В случае животного, однако, такой идеал правильного поведения, вероятно, не принял форму. Но г-н Маккензи также говорит о «квази-совести», порожденной обычаем. Это ближе к чувству, которое, как можно предположить, имеют животные, когда их поведение не соответствует тому, что через инстинкт или привычку является обычаем сообщества. И если, как, по-видимому, показывают наблюдения, животные иногда наказывают за нарушения такого обычая — когда, например, кошки наказывают своих котят за нечистоплотность — квази-совесть примет более развитую форму.

Мы можем сказать, следовательно, что перцептивные данные даны в опыте животных, из которых в идеаторной сублимации этические идеалы могут быть выведены путем процесса рефлексии и обобщения. Как в случае эстетики, так и в случае этики; задолго до того, как в ходе психической эволюции коррелятивные концепции, подразумеваемые фразой «правильно или неправильно», приняли определенную форму, должны были возникнуть перцептивные ситуации, в которых поведение несло с собой чувства удовлетворения или обратное, которые заложили основы того одобрения правильного, которое формирует надстройку, которую мы строим на них путем упражнения рефлексивного мышления.

V.— Эволюция чувства и эмоции

«Какие бы условия, — говорит д-р Стаут, — ни способствовали и благоприятствовали конации в достижении ее цели, приносят удовольствие. Какие бы условия ни препятствовали конации в достижении ее цели, являются источниками неудовольствия. Это самое широкое обобщение, которое мы можем сформулировать с чисто психологической точки зрения в отношении условий удовольствия и неудовольствия соответственно». Здесь д-р Стаут, по-видимому, тщательно избегает общепринятого и широко рекламируемого вывода, что удовольствие и боль (используя это более знакомое слово как антитезу удовольствия) сами по себе являются целью конативного стремления. И он настолько прав, что они никоим образом не составляют единственную или, действительно, первичную цель всего конативного процесса. Внимание — это конативный акт; но его первичная цель — не удовольствие, а скорее, как говорит д-р Стаут, более полное представление объекта. Несомненно, это приносит удовольствие; но более полное представление приходит первым и несет удовольствие с собой. Инстинктивный ответ на ощущаемый стимул попадает в конативное отношение. В нем есть та «присущая тенденция выходить за пределы самого себя и становиться чем-то другим», которую д-р Стаут приписывает конации как ее главную характеристику. Но цель — не удовольствие, а просто инстинктивное поведение. И если мы скажем, что достижение этой цели действительно приносит удовлетворение, которое является формой удовольствия, д-р Стаут, вероятно, ответил бы, что это скорее результат процесса, чем его истинная цель.

Теперь, в таких случаях, то, с чем мы действительно имеем дело, — это класс органических процессов, имеющих сознательные сопровождения. Несомненно, сознательные сопровождения имеют значение; они, безусловно, не могут быть проигнорированы психологом: но их чувственный тон не составляет того, что заставляет инстинкт идти своим курсом. И я ввел тему для настоящего обсуждения таким образом, чтобы усилить то, что уже неоднократно подчеркивалось на предыдущих страницах, что индивидуальное поведение в своем первом намерении является биологическим наследием с целями, предопределенными через наследственность. Присущая тенденция выходить за пределы самого себя и становиться чем-то другим, которая для старой психологии была ниспосланным небесами импульсом, или, как говорил Аддисон, «непосредственным впечатлением от первого Двигателя и Божественной энергии, действующей в существах», становится для новой психологии органическим завещанием. Но достижение целей, таким образом уже предопределенных, имеет чувственный тон, как в процессе, так и в его результирующем сознании, и этот чувственный тон служит для модификации, через ситуацию, которую он вводит, будущего поведения, и, таким образом, в некотором смысле, предоставляет новую цель последующей конации.

«Жизнь, — писал Джеймс Мартино, — это кластер потребностей физических, интеллектуальных, аффективных, моральных, каждая из которых может иметь, и все из которых могут упустить, подходящий объект. Объект удержан или потерян? есть боль: он восстановлен или получен? есть удовольствие: он пребывает или остается постоянным? есть довольство. Первые два — это случаи нарушенного равновесия, и они настолько динамичны, что не успокоятся, пока не достигнут третьего, который является их позой стабильности и их истинной целью». Это адекватное описание существенных черт в конативном процессе. Но в генетическом приоритете, как и в индивидуальном развитии, физические потребности стоят первыми, и в начале поведения удовлетворение или довольство не является и не может быть предвидено, поскольку оно никогда еще не входило в опыт. Чтобы принять различие, предложенное профессором Маккензи, конация является целесообразной, поскольку мы видим, что цель вовлечена, но не целенаправленной, поскольку нет определенного сознания цели, к которой стремятся. Но когда опыт ввел чувственный тон в ситуацию, мы можем сказать, что это, в некотором смысле, вводит новую цель для последующего поведения.

Г-н Герберт Спенсер сказал, что удовольствие — это то, что мы стремимся ввести в сознание и удержать там; боль — то, что мы стремимся вывести из сознания и держать вне его. Можем ли мы утверждать, следовательно, что в модификации поведения, обусловленной опытом, удовольствие, которое нужно получить, или боль, которой нужно избежать, является психологической целью? Конечно, не без оговорок, если только мы не среди тех, кто довольствуется принятием любой формы слов, которая дает общее представление о том роде вещей, который, как мы предполагаем, имеется в виду, и который, вероятно, более или менее правилен. Мы хотим здесь и сейчас получить ясные идеи и выразить их с некоторым приближением к точности. Сказать, что удовольствие является психологической целью интеллектуального поведения, — значит поставить вопрос слишком субъективно и в слишком абстрактной форме. Профессор Маккензи ясно указал на двусмысленность в слове «удовольствие». «Удовольствие, — говорит он, — иногда понимается как означающее приятное чувство, или чувство удовлетворения, а иногда оно понимается как означающее объект, который дает удовлетворение. Слушание музыки иногда называют удовольствием, но, конечно, слушание музыки — это не чувство удовлетворения; это объект, который дает удовлетворение. Вообще, можно заметить, что когда мы говорим о «удовольствиях» во множественном числе, или скорее в конкретном, мы имеем в виду объекты, которые дают удовлетворение; тогда как когда мы говорим о «удовольствии» в абстрактном, мы чаще имеем в виду чувство удовлетворения, которое такие объекты приносят с собой». Можем ли мы не сделать шаг дальше, но полностью в том же направлении, и сказать, что удовольствие является составной частью концепта эго как объекта мысли или желания; что его надлежащая сфера — в идеаторном сознании; и что, как мы интерпретируем ум животного, оно не имеет места как таковое в нем? Гедонист рассматривает удовольствие как наиболее превосходную и отличительную характеристику своего идеального эго и своего идеального сообщества. Но животные не поднялись или не опустились до уровня гедонизма. Удовольствие не является для них мотивом поведения, хотя приятные объекты, как таковые, привлекательны, и через них импульс приобретает направление и силу.

Если в психологии животных мы должны использовать слова удовольствие и боль (как антитезу удовольствия) — а они, по-видимому, более правильно принадлежат к плоскости психического развития, которой животные, вероятно, не достигли, — мы можем сказать, что удовольствие или боль, которая прикрепляется к любому центру интереса в ситуации, — это то, что придает ей привлекательное или отталкивающее значение; оно продвигает конацию либо к, либо, как сказал бы Гоббс, от. Но если мы поставим вопрос в этой несколько абстрактной форме, давайте будем иметь в виду, если только на заднем плане нашей мысли, тот род конкретного примера, который может быть приведен в его иллюстрацию — собака с ее привлекательной костью, котенок, который умчался при виде его, самец воробья с волочащимися крыльями, прыгающий за своей самкой, сокол, пикирующий на свою добычу, кролик, ныряющий в свою нору при виде лисы, и так далее. Если мы имеем в виду такие случаи, где центр ситуации приобрел или приобретает значение, значение, которое в значительной степени прикрепляется к внешнему ядру ситуации только с зачатками субъективной ссылки, мы можем, возможно, резюмировать позицию, сказав, что в каждом случае некоторое удовольствие, которое нужно получить, или некоторая боль, которой нужно избежать, является психологической целью конации.

Но в каждом случае конация также имеет биологическую цель — сохранение и поддержание рода. «Животное, — говорил Дарвин, — может быть побуждено следовать тем курсом, который наиболее полезен для вида, посредством страданий, таких как боль, голод, жажда или страх; или посредством удовольствия, как при еде и питье, а также при размножении вида; или тем и другим вместе, как при поиске пищи». Важный момент, который здесь следует отметить, заключается в том, что обе цели совпадают — психологическая цель достижения удовольствия и избегания боли, и биологическая цель сохранения рода. Под совместным влиянием удовольствия и боли стрелка жизни животного устанавливается в направлении полезного действия.

Это созвучие целей в прежние времена приписывалось благодетельному предвидению Творца. Современный взгляд, согласно которому оно является продуктом эволюции, не обязательно приписывает его какой-либо иной конечной причине. Ибо многие до сих пор благочестиво придерживаются мнения, что эволюция — это лишь название, которое мы даем методу творения. И в науке нет ни одного факта или обобщения, с помощью которого можно было бы опровергнуть такой вывод, поскольку предпосылки лежат вне поля научных исследований. Но созвучие целей для науки является примечательным фактом, заслуживающим внимательного рассмотрения.

Мы уже видели, что если утверждение о наследовании приобретенных признаков, согласно имеющимся данным, считается недоказанным, а инстинкт нельзя приписать передаваемой по наследству привычке или рассматривать как наследие того, что было приобретено предками, то единственным научным объяснением инстинктивного поведения является то, которое включает принцип естественного отбора. Но никто не сомневается, что в процессе приобретения опыта животные усваивают способы действий, которые полезны для рода. Это хорошо видно на примере игры животных, как ее интерпретирует профессор Гроос. Теперь, почему животные играют? С психологической точки зрения — потому что им это нравится; с биологической точки зрения — потому что таким образом они получают практику и подготовку к серьезным делам своей дальнейшей жизни. Но почему им это нравится? Потому что в ходе естественного отбора те, кому это не нравилось и кто, следовательно, не играл, оказывались неприспособленными к жизненной борьбе и устранялись. Предположим, что животное родилось с укоренившейся наследственной неприязнью ко всему питательному и с унаследованным голодом ко всему вредному и непригодному в пищу. Каковы были бы его шансы на выживание? Наследственные симпатии и антипатии определяют общий ход приобретенного поведения, точно так же, как наследственные нервные связи определяют ход инстинктивного поведения. В чем же тогда разница между ними? В том, что в одном случае нервные связи передаются в готовом виде, тогда как в другом они возникают в результате ассоциации или слияния в ходе индивидуальной жизни. Но в обоих случаях поиск и достижение полезного приносит удовлетворение.

Созвучие целей давно рассматривается как неизбежное следствие гипотезы эволюции. «То, что боль является коррелятом действий, вредных для организма, — писал г-н Герберт Спенсер в своих «Основах психологии», — в то время как удовольствия являются коррелятами действий, способствующих его благополучию, — это индукция, основанная не только на жизненных функциях. Это неизбежный вывод из гипотезы эволюции, что расы разумных существ не могли бы существовать при иных условиях. Выжить могли только те расы существ, у которых в среднем приятные или желаемые чувства сопровождались деятельностью, способствующей поддержанию жизни, тогда как неприятные и систематически избегаемые чувства сопровождались деятельностью, прямо или косвенно разрушающей жизнь, и при прочих равных условиях всегда должно было происходить наиболее многочисленное и длительное выживание среди тех рас, у которых эти приспособления чувств к действиям были наилучшими, стремясь всегда к совершенному приспособлению». И он подстраховывает эту позицию, добавляя: «Часто принимается как должное, что обеспечиваемые полезные действия должны быть действиями, полезными для индивида; тогда как единственная необходимость заключается в том, чтобы они были полезны для рода».

Этот аспект созвучия сейчас вполне привычен; но давайте внимательно отметим, насколько полностью он зависит от естественного отбора. Свидетельство г-на Герберта Спенсера особенно ценно, поскольку он всегда придавал большое значение наследственной передаче приобретенных признаков и до сих пор придерживается мнения, «что наследование функционально вызванных изменений сыграло большую роль, чем признавал Дарвин даже в конце своей жизни; и что, выходя на первый план по мере развития эволюции, оно сыграло главную роль в создании высших типов». Теперь, в этих типах мы, безусловно, находим широкий спектр созвучия между психологическими и биологическими целями поведения; примером чего снова могут служить феномены игры. Отсюда особая ценность свидетельства г-на Герберта Спенсера о роли, которую играет естественный отбор в установлении этого созвучия. «Только те расы существ, — говорит он, — могли выжить, у которых в среднем приятные чувства сопровождались деятельностью, способствующей жизни»; и далее: «Наиболее многочисленные выживания всегда должны были быть среди рас, у которых эти приспособления чувств к действиям были наилучшими». Акцент здесь сделан на выживании тех, у кого это созвучие имело место, и устранении тех, у кого оно отсутствовало: то есть на естественном отборе. А где еще он может быть сделан? Это не тот вид вещей, который можно приобрести. Предположим, как мы предположили выше, что животное родилось с укоренившейся наследственной неприязнью ко всему питательному и унаследованным голодом ко всему вредному и непригодному в пищу. При каких мыслимых условиях такое животное могло бы приобрести полное изменение своей аффективной природы? Животным нравятся вещи или не нравятся; лишь в очень ограниченной степени, если вообще возможно, в естественных условиях они могут научиться любить их. Мы, действительно, можем в некоторой степени научиться получать удовольствие от того, что поначалу и по природе неприятно; но мы делаем это под воздействием некоторого внешнего принуждения или по некоторому мотиву идеаторного происхождения. Мы оказываем давление на себя или подвергаемся давлению, чтобы неоднократно выполнять какую-то утомительную задачу; мы впадаем в рутину и привычку; и выполнение становится настолько второй натурой, что его прекращение вызывает неприятное чувство нехватки чего-то в повседневной жизни. Возможно, домашние животные учатся любить те полезные действия, которые мы заставляем их выполнять для нас. Но здесь мы имеем элемент внешнего принуждения, который полностью или почти полностью отсутствует в естественных условиях. И нет никаких доказательств того, что такие приобретенные симпатии наследуются. Это, однако, другой вопрос. Наш текущий момент заключается в том, что в природе условия для такого приобретения отсутствуют; так что, поскольку приобретения нет, в данном случае нет ничего приобретенного, что могло бы быть передано.

Но, что касается поведения, «функционально вызванные изменения» — это те, которые обусловлены упражнением интеллекта, благодаря чему поведение приобретает направление и характер в отношении смысла, привнесенного в ситуации. Посмотрите тогда, к какой позиции мы логически приходим. Приобретение того, что имеет полезную ценность в поведении, зависит от созвучия между психологической и биологической целью. Но это созвучие зависит от выживания и, помимо особого творения или какой-либо родственной гипотезы, такой как лейбницевская гармония, не может быть обусловлено ничем иным. Даже если мы допустим, что последствия приобретения наследуются, условия полезного приобретения зависят от естественного отбора. И таким образом, наследование приобретенных признаков, которое так часто выдвигается как принцип эволюции, независимый от естественного отбора, в том, что касается интеллектуального поведения, косвенно, если не прямо, обусловлено именно этим естественным отбором, от которого оно, как говорят, независимо. Безусловно, при таких обстоятельствах рассматриваемую гипотезу можно назвать не только недоказанной, но и совершенно излишней.

И то, что верно для тех разнообразных чувств, которые мы группируем под понятиями удовольствия и боли соответственно, верно также и для тех более сложных диспозиций, которые мы называем эмоциональными — используя этот термин в широком и всеобъемлющем смысле. Мы говорим, что в своих первичных проявлениях они инстинктивны; и они, безусловно, кажутся сопутствующими органическому поведению, обусловленному координированными рефлекторными действиями. Но эмоция, как инстинктивная, является делом только своего первого проявления. В ходе опыта она входит в сознательные ситуации, центры интереса в которых приобрели смысл.

Возьмем конкретный случай. Ваша собака дремлет на лужайке на солнце. Внезапно она поднимает голову, навостряет уши, принюхивается к воздуху, пристально смотрит на просвет в живой изгороди и издает низкое рычание. Положите руку ей на плечо, и вы почувствуете, как дрожат все ее мышцы; на ребра — и вы почувствуете, как сильно бьется ее сердце. Вскоре растущее возбуждение приводит к энергичным действиям, и она бросается через просвет. Вы следуете за ней через лужайку, заглядываете за изгородь и видите, как она стоит лицом к лицу со своим старым врагом, дворнягой мясника. Они медленно движутся мимо друг друга, опустив головы, оскалив зубы, вздыбив шерсть на спине. Вы тихо свистите. Такой зов обычно заставил бы ее примчаться к вашим ногам; но теперь он, по-видимому, не услышан, во всяком случае, проигнорирован. Две собаки устраивают короткую свалку, и дворняга удирает. Ваша собака бросается в погоню; и та убегает, повизгивая. Ситуация окончена. Спот возвращается, виляя своим коротким хвостом, игриво прыгает на вас, а затем снова ложится на траву. Но время от времени, в течение десяти минут или около того, он поднимает голову и тихо рычит.

Давайте кратко проанализируем состояние и действия собаки, интерпретируя их, предположительно, как сопутствующие явления в сознании. Лежа на лужайке, она получает сенсорный стимул, слуховой или обонятельный. Он уже приобрел смысл из многих стычек с дворнягой мясника. Он имеет органические эффекты и порождает сознательную ситуацию, которая приобрела сложность благодаря слиянию. В результате этой ситуации поднимается голова, навостряются уши и так далее. Собака настороже. Ее внимание возбуждено. Мышцы шеи, глаз, ушей приводятся в действие таким образом, чтобы направить органы чувств на возбуждающий объект. Она, вероятно, видит дворнягу через просвет в изгороди. Мышцы тела иннервируются так, чтобы быть в состоянии готовности к быстрым и энергичным действиям. В то же время нарушается вазомоторная система, учащается сердцебиение, изменяется дыхание; вероятно, едва ли найдется орган в теле, который остался бы незатронутым. Затем собака бросается через изгородь и стоит с оскаленными зубами перед своим антагонистом. Целый набор соответствующих мышц теперь сильно иннервирован. Возможно, существует двойная иннервация, стимулирующая к активности и в то же время удерживающая от действия. Она скалит зубы и глубоко рычит. Внимание настолько сконцентрировано, что она не обращает внимания, возможно, не слышит свиста своего хозяина. Она остро настороже. Кровеносная система, органы дыхания и весь ее внутренний механизм все еще пульсируют от нервных импульсов; ее спина выгнута. Затем она видит свой шанс и бросается на противника. Многое из того, что она усвоила в игре, и все, что она усвоила всерьез, приходит ей на помощь в короткой гневной свалке. И то, что мы называем ее эмоцией гнева, подстегивает ее к драке; трусливая собака, у которой этого нет или оно заменено страхом, подстегивается к бегству. Каждое может способствовать самосохранению, но разными путями.

Теперь мы не будем пытаться определить, как возникают отчетливо эмоциональные элементы. Некоторые думают, что они возникают в результате своего рода иррадиирующей нервной диффузии в нервных центрах как прямой результат исходного стимула. Г-н Ратгерс Маршалл рассматривает их как результат моторной активности при драке или бегстве; профессор Уильям Джеймс утверждает, что они имеют свой источник в висцеральных аффектах сердца, легких, желез и так далее; профессор Ланге приписывает их вазомоторным эффектам. Проблема сложна, и ее трудно определить экспериментально; ибо мы имеем дело с вопросом первичного генезиса, того, как они изначально вводятся в сознательную ситуацию. Эксперименты на животных, которые уже приобрели эмоциональный опыт, не могут решить вопрос о генезисе. Профессор Шеррингтон, например, показал, что после перерезания спинного мозга в нижней области шеи и блуждающих нервов, посредством чего «огромная область сосудистых, висцеральных, кожных и моторных реакций» была «лишена всякой связи с нервным центром, необходимым для сознательного ответа», «эмоциональные состояния гнева, восторга от ласки, страха и отвращения развивались, насколько можно было видеть, с неменьшей силой». Но пути связи были закрыты после того, как моторные и висцеральные эффекты сыграли свои роли в генезисе эмоции, согласно гипотезе, что эмоция генерируется таким образом. Хотя новые презентативные данные этого типа были таким образом исключены, их репрезентативные последействия в ситуации исключены не были. Более того, существенной частью доктрины профессора Джеймса, как я ее предварительно принимаю, является то, что «выражение» и висцеральные и сосудистые усилия являются независимыми результатами стимуляции определенными способами, и что эти независимые результаты соединены посредством естественного отбора. Предположим, мы перережем связь, через которую действует одно из них, нет оснований ожидать, что проявление другого прекратится. Профессор Шеррингтон перерезал каналы связи с висцеральным и сосудистым аппаратом: если каналы выражения остались открытыми, нет причин, почему такое выражение должно прекратиться.

Нам не нужно, однако, для наших текущих целей пытаться установить, как возникают отчетливо эмоциональные характеристики. Достаточно того, что они предположительно присутствуют в ситуации. Теперь, как хорошо отмечает д-р Стаут, эмоции в целом предполагают существование определенных специфических тенденций. «Гнев, вызванный у собаки отнятием кости, предполагает специфический аппетит к пище. Гнев, вызванный у нее вмешательством в дела ее потомства, предполагает специфическую тенденцию охранять и опекать свое потомство. Так, присутствие соперника, который вмешивается в ее ухаживание, вызывает гнев из-за предсуществования полового импульса». В целом мы можем сказать, что эмоциональные состояния в естественных условиях тесно связаны с поведением биологической ценности — с тенденциями, которые полезны для самосохранения или сохранения рода — с действиями, которые способствуют выживанию, и особенно с поведением, которое группируется вокруг инстинктов спаривания и родительского инстинкта. Ценность эмоций у животных заключается в том, что они являются косвенным средством содействия выживанию. Но как была установлена тесная связь между эмоциональным состоянием и биологической целью, которой оно способствует? Опять же, мы должны сказать, что в естественных условиях это не тот вид вещей, который можно приобрести. И снова мы должны настаивать на том, что естественный отбор через выживание является, помимо какой-либо теории предустановленной гармонии, единственной гипотезой в этой области, на основе которой можно объяснить эту тесную связь.

Есть еще один момент, на который можно обратить внимание. Если есть одна вещь, а их, конечно, немного, в которой согласны все авторы, пишущие об эмоциях, так это их расплывчатость. Они нелегко поддаются определению и не могут быть описаны в одном предложении. Это происходит не из-за какой-либо неопределенности биологической цели и не из-за большой неопределенности в способе «выражения»; это происходит, скорее, из-за присущей им тусклости и неясности психологического контура. Мы, кажется, не в состоянии сфокусироваться на них и получить четкий результат. Это, несомненно, отчасти связано со сложностью эмоциональных состояний. Но не может ли это быть в значительной степени связано с тем фактом, что нет необходимости в определенности? Они выполняют свою цель так же хорошо, если они расплывчаты. Собаке совершенно необходимо иметь четкое впечатление о своем антагонисте; и на когнитивной стороне сознания смысл должен быть в некоторой степени определенным, чтобы иметь реальную ценность. Но до тех пор, пока эмоция поднимает температуру, так сказать, до точки кипения энергичного действия, не имеет большого значения, каков психологический источник тепла. Если это так, мы должны ожидать эмоциональной расплывчатости, поскольку естественный отбор не дает преимуществ эмоциональной определенности. И из этого следует, как следствие, что, хотя мы можем сделать вывод, что перцептивные продукты животного, вероятно, очень похожи на наши собственные, поскольку зрение, осязание, слух, обоняние и вкус ценны постольку, поскольку они передают определенный смысл, при интерпретации их чувств и эмоций у нас меньше надежных оснований для вывода, поскольку все, что требуется, — это наличие достаточно высокой эмоциональной температуры, чтобы обеспечить условия для определенного и энергичного действия.

В заключение, таким образом, мы можем сказать, что первичная цель эволюции чувства и эмоции заключается в содействии полезному поведению, и что наблюдаемое созвучие психологической цели достижения удовлетворения и биологической цели обеспечения выживания, по-видимому, обусловлено естественным отбором — оно, по сути, едва ли объяснимо какой-либо другой натуралистической гипотезой.

Можно добавить слово предостережения. Мы неоднократно говорили о биологических и психологических целях. Под этим мы подразумеваем то, что кажется наблюдателю, как интерпретатору природных процессов, целью и объектом их существования. Но слово «цель» часто используется таким образом, чтобы подразумевать предвидение и изобретательность со стороны разумного существа. Мы не использовали его в этом смысле. Является ли вся природа, включая поведение животных, движимой к определенным целям лежащей в основе Причиной — это метафизический вопрос. Это не тот вопрос, по которому наука имеет право высказывать мнение в ту или иную сторону. Наука имеет дело с феноменами; причины их бытия лежат вне ее компетенции.

ГЛАВА VII ЭВОЛЮЦИЯ ПОВЕДЕНИЯ ЖИВОТНЫХ

I. — Физиологический аспект

В начале нашего исследования мы использовали слово «поведение» в широком и всеобъемлющем смысле. Так широко используемый, сказал я, термин во всех случаях указывает и привлекает внимание к реакции того, о чем мы говорим как о ведущем себя в ответ на определенные окружающие силы или обстоятельства, которые вызывают это поведение. Поведение живых клеток зависит от изменений в их среде; поведение листопадных деревьев, когда они выпускают листья весной или сбрасывают их осенью, связано со сменой сезона; инстинктивное, интеллектуальное и эмоциональное поведение вызываются в ответ на те обстоятельства, которые оказывают ограничивающее влияние в момент действия. Используемый в этом всеобъемлющем смысле, термин «поведение» не подразумевает и не исключает присутствия сознания. Мы знаем из нашего собственного опыта, однако, что сознание в некоторых случаях сопровождает поведение, и мы делаем вывод, что во многих других случаях оно может присутствовать. Но нам нужен критерий его присутствия, чтобы направлять наши выводы, и этот критерий мы нашли в способности живых существ извлекать пользу из опыта. В формулировке д-ра Стаута, если вещь, по-видимому, приобретает смысл для такого существа, и поведение направляется в соответствии с таким приобретенным смыслом, мы делаем вывод о присутствии сознания как поставляющего условия, эффективные в определении его курса. Все же это не исключает, нет, скорее, оно предполагает присутствие чувствительности на более низкой стадии эволюции, чувствительности, которая пока неэффективна, поскольку процесс сознательного слияния еще не начался или не был доведен достаточно далеко.

В предыдущих главах мы постоянно держали в поле зрения проблемы эволюции и в специальных разделах направляли на них внимание. Но эта тема настолько центральна для современной мысли и дискуссий, что некоторое дальнейшее рассмотрение определенных аспектов эволюционного процесса и продуктов будет уместно для завершения нашего исследования.

Мы должны принять, как данность с физиологической точки зрения, тот факт, что протоплазма реагирует на стимулы — что она обладает фундаментальным свойством раздражимости. Это вещество, которое находится в состоянии неустойчивого равновесия. Его тенденция к переходу в состояние более устойчивого равновесия — это то, в чем и посредством чего возможно органическое поведение в его самом простом выражении. И это, с прогрессирующим усложнением, проходит через всю гамму поведения животных и в конечном итоге переходит в сферу сознания. «Тенденция к равновесию, — пишет д-р Стаут, — является физиологическим коррелятом того, что на психической стороне мы называем конацией — стремящимся аспектом сознания». Но протоплазма в начале — или так близко к началу, как мы можем подойти — является, в технической фразеологии, дифференциально отзывчивой. Природа стимула и природа условий решают, какова будет природа ответа. И даже в этой желеобразной крупинке живой материи, амебе, ответы сговариваются к биологической цели. Если бы они не сговаривались таким образом, у нас не было бы феноменов жизни. Сам акт жизни, построение из пищевых веществ и кислорода неустойчивого вещества, которое «взрывается» и сокращается при стимуляции, подразумевает, что процессы, которые таким образом сговариваются, связаны таким образом, чтобы выполнить и обеспечить свою цель. У высших одноклеточных животных, таких как инфузория-туфелька, отношения менее просты; но в них продолжение той суммы органического поведения, которую мы называем жизнью, обеспечивается только при условии, что эти менее простые отношения должным образом сохраняются, и что жизненные процессы сговариваются с достаточным единством биологической цели. И когда мы переходим к высшим существам, в которых многие клетки объединяются, чтобы сформировать одно животное, само слово «объединяются» указывает на то, что жизненные процессы всех должны сговариваться с достаточным единством биологической цели, чтобы обеспечить продолжение жизни целого.

Теперь, у всех высших и более активных животных развивается нервная система, которая имеет своей целью и концом сохранение и содействие единству среди обстоятельств прогрессирующе возрастающего разнообразия. И в ходе ее эволюции добавочное средство сохранения и содействия существенному единству предоставляется в сознании, которое, через слияние рассеянных единиц чувствительности, ведет поведение к приобретению нового и более высокого единодушия цели. Таким образом, ментальная эволюция прививается к органической эволюции, которая предшествует ей. Но каждый шаг в этой ментальной эволюции предполагает шаг в органической эволюции. И такова сложность структуры и процесса у всех высших животных, что большая часть бизнеса поведения делегируется квазинезависимым нервным центрам, которые выполняют этот бизнес автоматически и будут продолжать выполнять его, с большим вспомогательным единством цели, когда они оставлены сами себе и всякая связь с высшим объединяющим сенсориумом была разорвана.

Прежде чем приступить к приведению некоторых примеров этого факта и указать на его значение для нашей интерпретации поведения, может быть хорошо четко заявить, что здесь не делается и не будет делаться попытки проследить в деталях ход эволюции поведения животных через восходящие ступени жизни, или, действительно, доказать, что имела место какая-либо такая эволюция. Эволюция путем естественного генезиса здесь принимается как единственная гипотеза, с которой имеет дело наука. Если она ложна, то труды работников и мыслителей, с тех пор как Дарвин и г-н Герберт Спенсер работали и мыслили, были тщетны. Особое творение не является научной гипотезой, а отсылкой биологических и ментальных феноменов к конечной причине, которая лежит за пределами и совершенно отдельно от сферы научных исследований. Фундаментальное допущение человека науки заключается в том, что любое природное событие, которое он может выбрать для детального изучения, имеет естественные условия и предшественники. И только в таком детальном изучении — беря то или иное конкретное событие и пытаясь установить, каковы были его связанные предшественники — может быть обеспечен прогресс в эволюционной интерпретации природы.

Такой прогресс был обеспечен трудами тех физиологов, которые установили путем тщательного эксперимента квазинезависимое действие вспомогательных нервных центров как составляющих нервной системы в целом. У таких животных, как речной рак и омар, центральная нервная система состоит из цепи «ганглиев», или нервных узлов, которые соединены вместе нервными тяжами. Если эти тяжи перерезать между грудью, которая несет ходильные конечности, и брюшком или задней частью тела, нервная связь между этими частями разрывается. Если переднюю часть раздражать через ее органы чувств, конечности этой части ответят; но, тогда как неискалеченный речной рак, подвергнутый такому раздражению, дал бы энергичный взмах хвостом, этого не происходит у искалеченного животного. Все же, если раздражать брюшко, оно ответит сильным и быстрым сокращением. Две части тела каждая способны действовать независимо с хорошо координированными движениями, но больше не способны работать вместе с единством цели. В задней части брюшные конечности, или плавательные ножки, все качаются назад и вперед одновременно с ритмичными взмахами; они действуют согласованно. Перережьте теперь связи между их ганглиями, и каждая пара конечностей будет продолжать качаться ритмично, но не с согласованным ритмом. Мы изолировали ряд квазинезависимых центров и сделали их действительно независимыми. Каждый занят своей собственной надлежащей координацией, но больше не может объединяться с другими в более широкой координации. Г-н Хайд показал, что у мечехвоста, Limulus, когда нервная цепь перерезана прямо перед брюшной областью, ритмичные дыхательные движения брюшных сегментов все еще продолжаются регулярно и координированно. Даже когда остается только часть нервного тяжа, отделенная перерезами спереди и сзади, соответствующая одному брюшному сегменту, ритмичное действие этого сегмента продолжается; но оно больше не синхронно с таковым соседних сегментов, изолированных аналогичным образом.

Вероятно, не будет оспариваться, что координированный ритм изолированного сегмента у речного рака или мечехвоста является чем-то иным, кроме как кусочком органического и физиологического поведения. Сопровождается ли он сознанием — кусочком сознания, изолированным от других кусочков — мы не знаем; но у нас нет оснований предполагать, что ритмичное поведение направляется сознанием. И когда, как д-р Карпентер указывал полвека назад, плавунец, у которого был удален «мозг», плывет вперед, если его поместить в воду, мы должны, безусловно, рассматривать координированное продвижение как органическое поведение, какой бы взгляд мы ни придерживались в отношении сознания, которое в таком случае является в самом буквальном смысле разделенным сознанием.

У этих беспозвоночных центральная нервная система очевидно сегментирована — можно различить ганглии и их соединяющие нервные тяжи. У позвоночных мозг и спинной мозг образуют непрерывную массу нервной ткани без очевидной сегментации. Но пары спинномозговых нервов, каждый нерв со своим афферентным и эфферентным «корешком», указывают на действительно сегментированное состояние, хотя в самом спинном мозге сегменты так сливаются и перекрываются, что перестают быть внешне очевидными. И существует определенное, хотя и ограниченное, количество перекрытия в распределении этих сегментарных нервов. Все же хорошо координированные ответы происходят, когда сравнительно короткие части спинного мозга изолируются путем перерезания от остального. У самца лягушки, особенно в период размножения, хватательный рефлекс вызывается стимуляцией темных опухших подушечек на внутренней стороне кисти, и это, как показал Гольц, проявляется, когда вся центральная нервная система была разрушена, за исключением сегментов, к которым идут нервы для передних конечностей. «Аналогично», — пишет д-р Шеррингтон, — «у кошки и обезьяны рефлекторное виляние хвостом сохраняется, когда позади спинномозговой трансекции остается нетронутой только крестцовая область спинного мозга». Когда спинной мозг собаки перерезается, чтобы изолировать ту часть, которая связана с движениями задней части тела, давление на подушечку одной задней лапы обычно вызывает не только поднятие этой ноги, но также выпрямление ее пары — то есть координированный ответ двух конечностей. Но в случае позвоночных, больше, чем в случае беспозвоночных, координированный ответ изолированной части центральной нервной системы, кажется, лишен содействия своего действия, которое обычно исходит от высших центров, от которых он был отрезан. «Спинальные рефлексы, значимые для прогрессии, по-видимому, — говорит д-р Шеррингтон, — вносят вклад главным образом в подготовительную позу в готовности к началу действия, выполняемого мускулатурой под управлением высших центров. Таким образом, хорошо известная рефлекторная спинальная поза лягушки — это сгибание задних конечностей, при этом разгибатели суставов натянуты и готовы к прыжку. Спинальные рефлексы, которые по своим результатам наиболее близки к нормальным реакциям неискалеченного индивида, — это те, которые связаны с тазовыми и брюшными внутренностями», многие из которых «выполняются как спинальные рефлексы образом, представляющим мало или вообще не представляющим физиологического дефекта от нормы. И если бульбус» — продолжение спинного мозга внутри черепа для формирования базальной части мозга — «включен со спинным мозгом, и они вместе, включая их нервы, изолированы от остальной нервной системы, животное в отношении своей висцеральной жизни, включая жизнь сердца и легких, практически нетронуто».

Хаксли графически описывает действия лягушки, у которой были удалены полушария головного мозга. «Если эта операция, — говорит он, — выполняется быстро и умело, лягушку можно поддерживать в состоянии полной телесной бодрости месяцами, или, может быть, годами; но она будет сидеть неподвижно. Она ничего не видит; она ничего не слышит. Она скорее умрет с голоду, чем накормит себя сама, хотя пища, положенная ей в рот, проглатывается. При раздражении она прыгает или идет; если ее бросить в воду, она плывет. Если ее положить на руку, она сидит там, сжавшись, совершенно тихо, и сидела бы там вечно. Если руку наклонить очень нежно и медленно, так что лягушка естественно стремилась бы соскользнуть, передние лапки существа перемещаются на край руки, пока она не сможет просто предотвратить свое падение. Если поворот руки медленно продолжается, она взбирается с большой осторожностью и обдуманностью, выставляя сначала одну ногу вперед, а затем другую, пока не сбалансирует себя с идеальной точностью на краю; и если поворот руки продолжается, она проходит через необходимый набор мышечных операций, пока не окажется сидящей в безопасности на тыльной стороне руки. Выполнение всего этого требует такой деликатности координации и точности настройки мышечного аппарата тела, которые сравнимы только с таковыми канатоходца».

Теперь, почему мы вдались в эти детали? Чтобы подкрепить, с несколько иной точки зрения, то, на чем снова и снова настаивалось в предыдущих разделах этого исследования, что большая часть поведения животных является органическим наследием. Работающий механизм большой деликатности, с готовыми координациями, продуктами биологической эволюции, предоставляет сознанию огромный массив его первичных данных. Как говорит сам д-р Шеррингтон, «координация обильно показана как результат независимой силы спинальных дуг, совершенно отдельно от влияния великих черепных органов чувств и наложенных на них церебральных дуг. Эти чувства и мозг находят элементарную координацию скелетной мускулатуры достижением, уже предоставленным и имеющимся в спинном мозге. И, несомненно, продукт инструмента, вместе с самим инструментом, передается в их использование в реакциях, которые они вызывают из спинальной мускулатуры». Мы видели, как инстинктивное поведение, у тех животных, у которых оно лучше всего изучено, предоставляет в наследственном биологическом контуре эскиз, который последующее приобретение, под воздействием опыта, служит только для разработки путем заполнения деталей и более тонкой штриховки в поведении. Но у высших животных, у которых период молодости — это время для приобретения опыта — для экспериментирования и практики — могло бы показаться, что унаследованное биологическое наследие имело меньшее значение. «Спинальное животное», как называет его д-р Шеррингтон — то есть животное, у которого спинальные центры изолированы от церебральных центров — идет далеко к опровержению любого такого взгляда. В них церебральные чувства и мозг находят элементарную координацию телесных движений достижением, уже предоставленным и имеющимся в спинном мозге. Но когда сравниваются разные животные — лягушка, птица, кролик, собака и обезьяна — постоянные эффекты перерезания мозговой связи, эффекты, которые остаются, когда временный период тревожного «шока» прошел, более заметны у высших, чем у низших типов. И касательно этого д-р Шеррингтон говорит: «Более глубокая депрессия реакции, в которую погружается высшее животное, в отличие от низшего, когда оно становится спинальным, кажется мне значимой в том, что у высших типов, больше, чем у низших, великие церебральные чувства приводят в действие моторные органы и побуждают движения индивида».

Существует ли у животного, у которого была разорвана всякая прямая связь между передней и задней частями центральной нервной системы, двойное сознание — церебральное сознание и спинальное сознание — мы не в состоянии точно определить. Если общепринятое мнение, что высшие мозговые центры составляют сенсориум или местопребывание сознания, верно, мы должны предположить, что искалеченное сознание, со многими закрытыми путями опыта, сохраняется в передней части, в то время как задняя низводится до состояния самое большее простой чувствительности. В любом случае всякая связь между ними предотвращается. Двое — если двое существуют — становятся совершенно независимыми через перерезание спинного мозга в области шеи. Но есть точка зрения, указанная д-ром Шеррингтоном, которая полна предположений и интереса.

«Значимо в эволюции формы животных, — говорит он, — что орган, который демонстрирует наиболее непрерывное и гармоничное увеличение в развитии, как изучается последовательно при переходе от низшего к высшему, — это мозг. И значимо, что в нервной системе — сегментарной системе, какой она является — мозг развивается не в тех сегментах, чьи органы чувств являются обычными кожными (тактильными и т.д.), мышечными и висцеральными, а в сегментах, соединенных со зрительными, обонятельными и слуховыми органами чувств; другими словами, мозг развивается в голове. Голова, так сказать, — это индивид; она имеет рот, она принимает пищу, включая воздух и воду, и она имеет главные органы чувств, предоставляющие данные как для пространства, так и для времени. К этому тело, удлиненный моторный орган с долей внутренностей и кожи, присоединено прежде всего как машина для передвижения. Последнее должно по необходимости находиться в распоряжении великих органов чувств головы».

Теперь давайте попробуем представить себе спинальное животное или такое, которое сохраняет только самую низкую часть мозга, часть, известную как бульбус или продолговатый мозг; давайте предположим, что оно сознательно и способно приобретать опыт через ассоциацию и слияние данных, предоставляемых чувствами, которые у него остались; и давайте попробуем представить сознательные ситуации, которые возникли бы, и их ценность в руководстве поведением. Чувства, которые остались, — это осязание и чувство температуры, моторное чувство, предоставляющее данные от мышц, суставов и сухожилий, и те, которые поставляют определенные висцеральные ощущения. Не осталось ни одного, имеющего большую, если вообще имеющуюся, направляющую ценность. Нет ни одного, которое мы можем назвать упреждающим использованием. Нет ни одного, которое могло бы служить для вливания чего-либо похожего на определенный смысл в ситуацию. Ибо, в конце концов, смысл — это ожидание. Существует элемент предвкушения во всех тех чувствах, которые имеют какую-либо реальную направляющую ценность в сознательной ситуации. Зрение, слух и, особенно для некоторых животных, обоняние — это те чувства, которые предупреждают о чем-то, что может последовать; о других ощущениях, с которыми в ходе опыта они слились. И все они отрезаны от предполагаемого спинального животного. Легкое прикосновение могло бы в некоторых случаях предупредить о шоке или сильном давлении, которое, возможно, последовало бы. Но шоки так часто приходили бы внезапно, что сомнительно, была бы ли польза от предупреждения большой. Все же осязание — это предупреждающее и когнитивное чувство, и через него среда приобрела бы ограниченное количество смысла.

Теперь биологическая ценность сливающейся ассоциации заключается именно в этом элементе предупреждения. Упреждающие чувства, зрение, слух, обоняние, являются в своих различных степенях «проективными» чувствами, чувствами, которые несут с собой количество «внешности». И их «проективный» характер является необходимым психологическим выражением их отличительной биологической цели. Они должны быть проективными, должны нести с собой «внешность», если они должны передавать то, о чем мы, следуя д-ру Стауту, так часто говорили как о смысле. Но если биологическая ценность сливающейся ассоциации заключается в ожидании, которое она делает возможным; и если у спинального животного не осталось чувств, кроме осязания, которое могло бы получить от среды подготовительное предупреждение о том, что приближается; казалось бы чрезвычайно маловероятным, чтобы оно развило квазинезависимые сознательные ситуации свои собственные. У неискалеченного животного, во всяком случае, тактильный опыт, скорее всего, слился бы с тем, который получен от чувств, которые более отчетливо берут на себя лидерство в приобретении смысла. И мы можем поэтому, на этих основаниях, так же как и на других, согласиться с текущим взглядом, что квазинезависимое функционирование спинного мозга и его составляющих сегментов в лучшем случае освещено теми вспышками простой чувствительности, о которых сэр Майкл Фостер говорит в отрывке, который мы процитировали в более раннем разделе.

Если от рассмотрения изолированного спинального животного мы перейдем на момент к рассмотрению изолированного церебрального животного, мы обнаружим его в очень другом положении. Оно обладает предупреждающими чувствами — теми, которые с нескольких точек зрения являются ведущими чувствами — но они являются лидерами без последователей; они имеют только очень ограниченную компанию для ведения в действие. Компания там, на другой стороне перереза, но они потеряли связь с ней. Они не знают, что она делает, и поэтому не имеют ни данных, ни исполнительной власти для руководства ее маневрами в поле поведения. Они могут формировать искалеченные сливающиеся ситуации, но они так же бессильны, как простой теоретик, лишенный всякой силы практического применения. Нам не нужно, однако, следовать этой теме дальше. Нам нужно только добавить, что, если бы мы могли изолировать тракты нервной ткани в низших мозговых центрах такого церебрального животного, мы обнаружили бы, что вспомогательные координации принадлежали бы, как физиологическое наследие, этим изолированным фрагментам.

Выводы, которые мы можем сделать, таким образом, в отношении эволюции поведения, как рассматриваемого в его физиологическом аспекте, заключаются в том, что оно, в своем самом простом выражении и в своем самом сложном, обусловлено достаточным единством цели для встречи биологической цели выживания; что сложное единство цели может быть проанализировано в множественность вспомогательных процессов, каждый со своим вспомогательным единством цели; и что психологическое слияние, которое дает единство опыту под руководством ведущих чувств, параллельно физиологическому слиянию внутри связи нервной системы.

II. — Биологический аспект

Биологический аспект поведения — его отношение к биологическим целям — так часто попадал под наше рассмотрение в предыдущих главах, что мало что нужно добавить в этом разделе: и это немногое может быть наиболее уместно посвящено, во-первых, вопросу о том, влияет ли сознание на поведение; и во-вторых, это будучи принятым, важности роли, которая играется развитием сознательных ситуаций в обеспечении, у высших животных, биологической цели сохранения рода.

То, что эта цель обеспечивается без помощи сознания в случае многих органических видов, во всех тех, например, которые мы классифицируем как растения, не должно приниматься как предположительное доказательство того, что у других видов, например, у бесчисленного множества насекомых, развитие сознательных ситуаций не имеет биологической ценности. Тот факт, что хлорофилл не развивается ни у одного млекопитающего, не показывает, что обладание этим веществом не приносит никакой пользы высшим растениям. Не стоило бы давать выражение этой очень очевидной истине, если бы критики естественного отбора настойчиво не утверждали, что поскольку один вид прекрасно обходится без того или иного конкретного признака, он не мог играть никакой роли в обеспечении выживания другого вида. Когда я описывал, на встрече натуралистов, как хорошо молодые цыплята могли плавать, такой критик отвел меня в сторону после встречи и выразил свое удивление, что это не убедило меня в том, что перепончатая лапа утки не может логически быть приписана естественному отбору. Это крайний случай, и один очевидно взятый на особенно слабых основаниях. Но даже Хаксли настаивал, что, поскольку лягушка, у которой были удалены полушария головного мозга, выполняет многие координированные действия без сознательного руководства, сознание является, во всей природе, лишь сопровождением определенных молекулярных изменений в мозге. «Такая лягушка», — говорит он, — «ходит, прыгает, плавает и проходит через свои гимнастические выступления совсем так же хорошо без сознания, и следовательно без воли, как и с ним; и если лягушка, в своем естественном состоянии, обладает чем-либо соответствующим тому, что мы называем волей, нет причин думать, что это что-либо иное, кроме как сопутствующее явление молекулярных изменений в мозге, которые составляют часть серии, вовлеченной в производство движения».

«Сознание животных, — продолжает он, — по-видимому, связано с механизмом их тела просто как побочный продукт его работы, и быть совершенно без какой-либо силы модификации этой работы, как паровой свисток, который сопровождает работу паровоза, без влияния на его механизм. Их воля, если они имеют какую-либо, — это эмоция, указывающая на физические изменения, а не причина таких изменений. Она вообще не входит в цепь причинности их действий».

Если буквальная правда этого утверждения — логическая обоснованность этого вывода — будет допущена, кажется абсурдным говорить о биологической ценности сознания в поведении или обсуждать важность роли, которая играется развитием сознательных ситуаций в обеспечении биологической цели сохранения рода.

Теперь, сознание рассматривается влиятельной школой мыслителей как своего рода deus ex machina, который, сидя на троне и увенчанный заглавной буквой как Воля, направляет, как существо из другой сферы, действия тела. Именно против доктрин этой школы Хаксли взял в руки оружие. Они не касаются нас здесь. Воля, или волеизъявление, как лежащая в основе причина, стоит вне бледности научного исследования. Она принадлежит широкому царству метафизики; ее мольба должна быть услышана в другом суде. В этой части своего утверждения Хаксли был, мы верим, несомненно прав с научной точки зрения. Ни воля, ни импульс, ни инстинкт, ни само сознание не должны вводиться в какое-либо научное описание или объяснение феноменов как причина их существования или бытия, ибо как таковое оно не входит в последовательность событий; это то, что метафизика претендует как их raison d’être — то, что дает им бытие. Наука в этом вопросе должна быть откровенно агностической — ни утверждая, ни отрицая что-либо. Это, конечно, не эквивалентно утверждению, что агностическая позиция является истинной целью человеческого разума. Это было бы так только при допущении, что проблемы науки — единственные проблемы, с которыми этот разум может иметь дело. Исключить метафизику из науки — не значит исключить ее из человеческой мысли. На самом деле такое исключение ни возможно, ни разумно. Но четко различать проблемы науки от проблем метафизики абсолютно необходимо, если мы хотим предотвратить безнадежную путаницу вопросов.

Споря, однако, против введения метафизических доктрин в область научного объяснения, Хаксли, кажется, был унесен слишком далеко силой своей собственной атаки. До тех пор, пока он придерживался позиции, что каждое сознательное состояние имеет, как свое сопутствующее явление, молекулярное изменение в мозге, он имел все силы эволюции на своей стороне. Но когда он сказал, что сознание — это просто паровой свисток локомотива жизни, или просто отвечает на звук, который издает животный колокольчик, когда его ударяют, он занимает другую позицию гораздо меньшей стратегической силы. Ибо тогда как лягушка, у которой были удалены физические центры сознания, сидит сжавшись и неподвижно, и «скорее умрет с голоду, чем накормит себя сама, хотя пища, положенная ей в рот, проглатывается»; лягушка, в которой сознательные ситуации могут принимать форму в неискалеченных полушариях головного мозга, ведет себя очень другим образом. Это не что иное, как чистое допущение — сказать, что сознание, которое признано присутствующим, практически не имеет никакого эффекта на поведение. И мы должны спросить любого эволюциониста, который принимает этот вывод, как он объясняет на эволюционных основаниях существование бесполезного дополнения к нейронным процессам.

«Это, — говорит Хаксли, — экспериментально доказуемо — любой, кто заботится вонзить булавку в себя, может выполнить достаточное доказательство этого факта — что способ движения нервной системы является непосредственным предшественником состояния сознания. У нас есть столько же оснований рассматривать способ движения как причину состояния сознания, сколько у нас есть для рассмотрения любого события как причины другого. Как один феномен вызывает другой, мы знаем столько же, или так же мало, как в любом другом случае причинности; но у нас есть столько же права верить, что ощущение является эффектом молекулярного изменения, сколько у нас есть права верить, что движение является эффектом удара; и есть столько же уместности в утверждении, что мозг эволюционирует ощущение, сколько в утверждении, что железный стержень, когда его бьют молотком, эволюционирует тепло». Но если мы говорим о связанном предшественнике как о причине, не очевидно, почему мы не должны описать желание продемонстрировать предполагаемый факт как причину вонзания булавки. Мы, кажется, имеем столько же оснований называть это предшествующее состояние сознания причиной определенных движений и поведения, сколько называть способ движения в мозге причиной дальнейшего состояния сознания. Это правда, что мы не имеем ни малейшего представления, как желание может вызвать акт; но Хаксли практически признает, что мы не имеем представления, как молекулярное изменение может быть причиной сознания. В одном случае мы не в худшем положении, чем в другом. Ни одна позиция логически не защитима; поскольку каждая предполагает, что физические события и состояния сознания могут составлять звенья в одной и той же причинной цепи.

Философская гипотеза, известная как монизм, рассматривает молекулярное изменение не как предшественник состояния сознания, а как его сопутствующее явление. То, что с физической и физиологической точки зрения является сложным молекулярным возмущением, в то же время с психологической точки зрения является состоянием сознания. Это два разных аспекта одного и того же природного явления. Почему такое явление должно иметь два столь разных аспекта, мы не имеем ни малейшего представления; но здесь мы находимся в положении ничуть не худшем, чем были раньше. Однако эта гипотеза помогает нам преодолеть наши трудности. Существенной чертой утверждения Хаксли является то, что физическая и физиологическая цепь причинности является полной сама по себе, что можно признать; и далее, что если сознание и возникает, то оно является лишь дополнением, не влияющим на последовательность событий — влияющим является молекулярное возмущение, а не сопровождающее его сознание. Но согласно монизму состояние сознания фактически является тем самым «чем-то», что физиолог называет на языке физики молекулярным возмущением. И, говоря, что сознание влияет на поведение, тот, кто принимает эту гипотезу, просто избегает громоздкой формы околичностей. Он выражает это таким образом, вместо того чтобы говорить, что нервные изменения в полушариях головного мозга или где-либо еще, которые с психологической точки зрения являются сознательной ситуацией, влияют на ход поведения и определяют его. Но с этой точки зрения абсурдно говорить, что сознание является лишь дополнением — абсурдно говорить, что если бы не было сознательной ситуации, нервная ситуация осталась бы неизменной. Это одно и то же с разных точек зрения; и сказать, что нет влияющей сознательной ситуации, — это просто равносильно утверждению, что нет этой определяющей нервной ситуации.

Как бы мы ни объясняли этот факт, мало кто колеблется принять его для целей научного объяснения. Сознательная ситуация, несомненно, имеющая для физиолога нервный аспект, если бы он только мог охватить ее целиком, практически определяет поведение животного, которое приобрело необходимый опыт. Если мы принимаем этот факт, мы можем перейти к его значению для обеспечения биологической цели сохранения вида.

Общеизвестным положением эволюционного учения является то, что при прочих равных условиях выживут те виды, члены которых благодаря интеллектуальному поведению способны наиболее эффективно справляться с окружающей средой возрастающей сложности. И привычным наблюдением является то, что такое поведение тесно связано с тонкостью и совершенством развития тех органов чувств, которые занимают ведущее место в познавательном процессе, а также с быстротой и точностью моторной координации, посредством которой оперативно и умело используется ситуация, приобретшая значение благодаря опыту.

Но хотя важность интеллектуальной адаптации к жизненным обстоятельствам широко признается как общий принцип, именно благодаря изучению поведения животных мы, возможно, лучше всего способны осознать весь его диапазон и масштаб. Биологи в значительной степени и вполне разумно заняты изучением морфологических и физиологических проблем, которые допускают более точную трактовку, чем может претендовать самый ярый сторонник исследования поведения в естественных или даже экспериментальных условиях; они вновь вполне справедливо уделяют столь большую долю внимания изменчивости и естественному отбору адаптивных структур в их взрослом состоянии и на эмбриональных стадиях; маятник мнений под влиянием учения профессора Вейсмана качнулся так далеко в сторону непризнания наследственной передачи признаков, приобретенных индивидуально путем интеллектуальной адаптации или иным образом, что роль, которую играет сознание в эволюции высших и более активных животных, склонна оставаться незамеченной или незафиксированной. Поэтому полезно напомнить, что огромное количество животных никогда не достигло бы взрослого состояния, в котором они попадают в руки сравнительного анатома, если бы не приобретение опыта и эффективное использование сознания, наследниками которого они являются; что их выживание обусловлено не только наличием у них определенных структур и органов, но в не меньшей степени и практическим использованием, которое находит это достояние в процессе активной жизни; и что многие интересные проблемы, которые остро обсуждаются эволюционистами в свете естественного отбора, предполагают наличие сознательных ситуаций, которые более или менее молчаливо принимаются как должное.

Бросим беглый взгляд на некоторые из этих тем биологической дискуссии. Увлекательный предмет мимикрии, неизбежно включающий обсуждение ценности предостерегающей окраски и поведения — предмет, открывающий обширную группу проблем, блестяще изученных профессором Поултоном, — бессмыслен, если не подразумевается сознательная реакция на цвет и форму со стороны животных, способных учиться на опыте. Предостерегающая окраска восстанавливает сознательную ситуацию, так что птица, введенная в заблуждение внешним видом, принимает мимикрирующее насекомое за свою несъедобную «модель».

Весь спектр поведения, включаемый в понятия игры, экспериментирования и практики, на важности которых, следуя примеру, столь умело поданному профессором Гроосом, мы настаивали, столь же бессмыслен, если не рассматривать его как средство приобретения полезного опыта для использования в более серьезных делах последующей жизни; а опыт — это установление посредством ассоциации и слияния сознательных ситуаций, обладающих направляющей ценностью. И если, как мы увидим далее, их можно также рассматривать как средство достижения удовольствия, как психологическую цель поведения, то не менее очевидно, что только благодаря развитию сознания такая психологическая цель может существовать.

Не имеет значения, если конкретная форма, принимаемая игрой и экспериментированием, в значительной степени зависит от инстинктивных тенденций. Ибо все явления инстинкта, какими бы глубоко органическими ни были способы поведения, охватываемые этим заголовком, какими бы определенными ни были унаследованные координации в самых типичных примерах их проявления, также имеют, за исключением некоторых сомнительных случаев, сознательный аспект. Во всяком случае, это так, поскольку инстинктивный ответ формирует наследственную основу, на которой воздвигается более тонко настроенное интеллектуальное здание, поскольку инстинктивная процедура впоследствии модифицируется и направляется приобретенным опытом, поскольку в нее проникает та «малая доза суждения», которую Хубер обнаружил у пчел, лорд Эйвбери приписывает муравьям, доктор Пекхэм видит у пауков и одиночных ос, а все наблюдатели находят у птиц и млекопитающих. Ибо если бы в этих случаях инстинктивное поведение было бессознательным, оно как таковое оставалось бы вне опыта; а если бы оно было вне опыта, не было бы данных, на которых сознание могло бы основывать какую-либо модификацию унаследованного поведения, не было бы возможности включить готовые реакции в ментальный синтез и использовать их для более широких целей интеллектуального замысла.

В социальном поведении существует взаимность внушения между членами сообщества. И такое внушение действует через обращение к сознанию. Какими бы инстинктивными ни были формы процедуры у общественных насекомых, остается многое, что трудно объяснить гипотезой о том, что у них нет ничего аналогичного сознательной ситуации; в то время как у таких позвоночных, как птицы и млекопитающие, мы не можем не верить, что сознание является главным детерминантом многих форм поведения, которые, по-видимому, подразумевают зачатки, или даже нечто большее, чем зачатки, симпатии. Маленькая обезьянка, которую я видел в Гамбурге, ласково прижимающаяся к раненому товарищу, несомненно, должна была испытывать сознательную ситуацию, аналогичную той, что побуждает ребенка прильнуть к своему товарищу в беде. А тот, кто не видел признаков симпатии у собак, либо наблюдал за их поведением напрасно, либо сам лишен симпатии.

В половом отборе путем избирательного спаривания, даже если мы следуем за профессором Гроосом в убеждении, что это особый вид естественного отбора, сознательная ситуация является существенной. Если мы принимаем эту теорию в любой форме, мы должны рассматривать украшения, ужимки и демонстрации самца как своего рода обращение к сознанию самки, какую бы конкретную форму ни принимали эффекты в этом сознании, вызывает ли это обращение чувство красоты или просто является средством возбуждения для завершения естественной цели ухаживания. Даже если мы следуем за г-ном Уоллесом, рассматривая оперение и песню как «признаки узнавания», только благодаря их обращению к сознанию таким образом, если не иным, они имеют какую-либо биологическую ценность. И это, конечно, в равной степени относится ко всему спектру его теории признаков узнавания — их единственная польза заключается в том, что они являются стимулом для сознания, посредством которого достигается цель узнавания. Так же и не только специализированное поведение, которое мы величаем «ухаживанием», но и каждый случай, когда партнер привлекается к партнеру через зрение, обоняние, слух — любые из ведущих органов чувств — свидетельствует о важности сознания в содействии цели, имеющей высшее биологическое значение.

И если, как настаивал Дарвин, «закон битвы» среди самцов взаимодействует с избирательным спариванием, что мы вряд ли можем отрицать, в обеспечении сильных, энергичных и здоровых отцов для поколения, которое они порождают, то и здесь сознание является важным фактором. Можем ли мы представить себе «закон битвы» среди бессознательных существ? Если бы успех в бою был лишь делом грубой силы, это подразумевало бы некоторое сознание в ее тупом проявлении. Но это нечто большее. Это также испытание мастерства. Если бы это было не так, наши предки не проводили бы часы, наблюдая за петушиными боями, или не делали бы крупные ставки на своих любимцев.

Нам нет нужды развивать эту тему. В поиске пищи или места для гнезда, в захвате добычи и спасении от врагов, во всем, что требует внимания, и во всем, что требует практики, в том, что М. Уссе называет «индустрией животных», и в том, что г-н Хадсон называет «традицией», сознание играет свою роль. Даже растения бессознательно воздействуют на сознание насекомых, птиц и млекопитающих. Их яркие, ароматные, несущие нектар цветы и их сладкие, окрашенные плоды являются средствами достижения биологических целей оплодотворения и распространения семян, но только при условии, что их цвета стимулируют чувство зрения, а их аромат и сладость — чувства обоняния и вкуса. Пожалуй, будет преувеличением утверждать, что везде, где существуют органы чувств, они подразумевают по крайней мере некоторую смутную и рудиментарную форму сознательной ситуации, имеющую направляющую ценность в той мере, в какой она существует; ибо возможно, что в некоторых случаях слияние элементарных единиц чувствительности не зашло достаточно далеко, чтобы оправдать нас в разговоре об опыте, из которого животное может извлечь пользу. Но, безусловно, не будет преувеличением утверждать, что везде, где два или три таких органа чувств собраны вместе в любом живом существе, посреди них находится сознание, начинающее осуществлять то руководство, которое служит столь заметным отличием типичного животного от типичного растения.

Но во всем животном мире, пока мы не доходим до его высшего развития у человека, руководство сознания, сколь бы важным оно ни было, кажется почти полностью подчиненным биологической цели — сохранению вида, а для вида — индивида. Практическая польза — это пробный камень животного интеллекта и всего спектра чувств и эмоций у существ, все еще находящихся под экзаменом в суровой школе естественного отбора. Под этим мы подразумеваем, что практическая польза определила, какая степень и сложность интеллекта, чувств и эмоций должны быть достигнуты. Если требуемый уровень не достигнут — элиминация. Более высокие уровни, несомненно, приносят преимущество — до тех пор, пока они практически полезны. Но в школе естественного отбора бесполезным навыкам не очень-то учат. Хотя ее экзамены в некотором смысле являются соревновательными, всем разрешается пройти, кто квалифицируется для выживания. Но конкурентов становится больше, и стандарт для прохождения повышается. По мере того как школа увеличивается в размерах, создаются более высокие классы с более сложными задачами для решения. Прогресс — это побочный продукт постоянного выживания наиболее приспособленных, когда существуют различия в приспособленности.

III. — Психологический аспект

Согласно гипотезе монизма, природа которой, насколько она относится к нашему исследованию, была кратко обозначена в предыдущем разделе, сознательная ситуация является психическим или ментальным выражением того, что для физиолога является тем, что мы можем назвать нервной ситуацией. Как таковая, она не входит в цепь физической причинности; равно как и физические события как таковые — то есть, если они не переживаются — не входят в цепь ментальной причинности. Для ментального развития они не имеют независимого существования и пренебрежимо малы, за исключением тех случаев, когда они входят как элементы опыта в сознательную ситуацию.

Но совершенно независимо от того, каким образом или способами мы можем попытаться объяснить этот факт, большинство из нас с несомненной уверенностью верит, что рост практического опыта, каким-то образом связанный с нервными изменениями в мозгу или сенсориуме, имеет реальную ценность в управлении поведением таким образом, чтобы обеспечить биологические цели. Сознательный опыт должен, следовательно, в животном мире служить своей биологической цели, иначе он будет бесполезен. Если нет предустановленной гармонии, должна быть эволюционировавшая гармония; и как такая гармония могла бы эволюционировать, если сознание не находится каким-то образом в жизненном контакте с поведением, влияя на него и в свою очередь испытывая его влияние, мы не можем себе представить. Теория сознания как «парового свистка» оставляет вопрос для эволюциониста в этом немыслимом положении.

Однако нам не нужно бить дохлую лошадь. Нам не нужно спрашивать, как, согласно теории «парового свистка», те состояния чувств, которые мы широко классифицируем как приятные, могли стать связанными с поведением, ведущим к благополучию, а те, которые мы группируем как болезненные, — с поведением, которое биологически вредно. Важнее, опять же, заметить, что в связи и согласии с биологической целью возникает психологическая цель поведения — то, что мы можем назвать, с учетом ранее рассмотренных оговорок, получением удовольствия и избеганием боли. Это цель поведения, рассматриваемая с психологической стороны. Биологическая цель животной конации — выживание вида; ее психологическая цель — индивидуальное удовлетворение. И эти две цели в основном и в широком смысле согласуются — результат, который, несомненно, был бы обеспечен естественным отбором, но который трудно объяснить в рамках любой другой натуралистической гипотезы.

Но эти две цели не только согласуются; они дополняют друг друга. В течение большей части жизни высших животных нет необходимости, непосредственно присутствующей и насущной, в затрате действий для достижения биологических целей. Существуют периоды жизни и промежутки времени, когда острое воздействие борьбы за существование не требует серьезного бизнеса поведения. Но в эти периоды и в эти промежутки времени животное не бездеятельно; напротив, оно беспокойно в своей активности. Если только оно не утомлено необычным усилием или не греется в психическом солнечном свете довольства, вызванного неожиданным приходом приятной стимуляции или последствиями предыдущего поведения (например, когда голод был утолен), здоровое животное должно быть на ногах и действовать. Этот привычный факт, несомненно, дает основу в наблюдении теории избыточной энергии игры. Но обязательно ли это избыточная энергия? Не является ли это скорее нормальной энергией, которая расходуется таким образом, когда нет непосредственных и серьезных биологических дел? И, как указал профессор Гроос, игра наблюдается тогда, когда у нас есть все основания полагать, что нет избыточной энергии, более того, даже когда нормальная энергия находится на низком уровне. Нет более жалкого зрелища, чем больной котенок, чья энергия явно значительно ниже нормы, использующий свои последние силы в слабых попытках поиграть.

Нет необходимости делать что-то большее, чем напомнить читателю о теории, разработанной с таким мастерством и тщательностью профессором Гроосом, что формы, принимаемые игрой — в которую, как мы помним, он включает очень широкий спектр поведения, — имеют очень важную косвенную биологическую цель в практике и экспериментировании. Наш текущий момент заключается в том, что ее прямая психологическая цель — это удовлетворение, которое она приносит. Без этого индивид не был бы побужден к продолжению действий, которые занимают широкое пространство в поле поведения животных, в котором биологическая цель имеет отношение не к текущим требованиям, а к будущим нуждам.

Никто не выразил власть этой психологической цели лучше, чем г-н У. Г. Хадсон. «Мы видим, — говорит он, — что низшие животные, когда условия жизни благоприятны, подвержены периодическим приступам радости, сильно влияющим на них и резко контрастирующим с их обычным темпераментом. И мы знаем, что это за чувство — этот периодический интенсивный восторг, который даже цивилизованный человек иногда испытывает, когда он в полном здравии, особенно в молодости. Бывают моменты, когда он безумен от радости, когда не может усидеть на месте, когда его импульс — петь и кричать во весь голос, смеяться ни над чем, бегать, прыгать и проявлять себя каким-то экстравагантным образом. Среди более тяжелых млекопитающих это чувство проявляется в громких звуках, реве и криках, а также в неуклюжих, странных движениях — подбрасывании задних ног, притворной панике и тяжеловесных шуточных сражениях».

«У более мелких и живых животных, с большей быстротой и уверенностью в движениях, чувство проявляется более регулярными и часто более сложными способами. Так, кошачьи в молодости, а у очень ловких и живых видов, таких как пума, на протяжении всей жизни имитируют все действия животного, охотящегося за своей добычей — внезапное, интенсивное возбуждение от обнаружения, скрытность, постепенное приближение, маскируемое промежуточными объектами, с интервалами наблюдения, когда они замирают неподвижно, глаза сверкают, а хвост виляет из стороны в сторону; наконец, бросок и прыжок, когда товарищ по игре захвачен, перевернут на спину и замучен до воображаемой смерти. Другие виды самых разнообразных родов, у которых голос сильно развит, присоединяются к шумным концертам и хорам; можно упомянуть многих кошек, а также собак и лис, капибар и других разговорчивых грызунов; а у ревунов этот вид исполнения доходит до возвышенного шума тропического леса в вечернее время».

«Птицы более подвержены этому всеобщему радостному инстинкту, чем млекопитающие, и бывают времена, когда некоторые виды постоянно переполнены им; и поскольку они гораздо свободнее млекопитающих, более плавучи и грациозны в действиях, более разговорчивы и имеют голоса гораздо более тонкие, их радость проявляется в большем разнообразии способов, с более регулярными и красивыми движениями и с мелодией. Но каждый вид или группа видов имеет свою собственную унаследованную форму или стиль исполнения; и как бы грубо и нерегулярно это ни было, как в случае с притворными бегствами и драками дикого скота, это та форма, в которой чувство всегда будет выражаться».

То, что все это, что г-н Хадсон так графически описывает, относится к психологическому аспекту поведения животных и непосредственно побуждается конативными тенденциями, чья непосредственная цель — сознательное удовлетворение, сама радость безудержной и здоровой активности, может быть свободно признано, не отрицая того, что вся эта буйная психическая жизнь обязана своей эволюцией тому факту, что она находится в согласии с биологическими целями, обеспечивающими выживание, и дополняет их. С животными дело обстоит так же, как и с человеком; игра — это подготовка к серьезному. Как я уже говорил в другом месте, трудно переоценить то, что наши национальные игры сделали для английской расы. Они тренируют нас использовать наши тела и расходовать нашу энергию с наибольшей выгодой. Старый солдат, наблюдая за футбольным матчем, сказал: «Это тренировка для наших будущих солдат и моряков». Игровые поля — лучшая школа организованного сотрудничества в мире. Но, помимо принуждения, мальчик не будет вступать в игру с тем рвением, благодаря которому она приобретает реальную ценность для тренировки, если не будет непосредственной психологической цели в удовлетворении, которое он получает. И у животных практика и подготовка к делу жизни не могли бы произойти, если бы конечная биологическая цель всего этого не дополнялась удовольствием, которое она приносит ради самой себя.

Но в игре животных, как, впрочем, и в игре человеческой молодежи, мы, возможно, немного склонны, делая упор на телесную ловкость и готовность к ответу, которым она так эффективно способствует, забывать, что это также психологическая тренировка. В технической фразеологии мы склонны фиксировать наше внимание на приобретенной координации акта и движения, а не на корреляции сознательных данных, которая делает возможным искусное исполнение. И все же, если рассматривать правильно, само поведение является просто результатом сознательной ситуации, должным образом проработанной и связанной воедино посредством ассоциации и слияния ее составляющих данных. Это средство к объединению сознания путем приведения в связь разрозненных и, поначалу, квазинезависимых сенсорных и эмоциональных элементов. Успех достигается только через концентрацию внимания и усилий на том, что является центром интереса, а также фокусом стремления. И это пристальное внимание и хорошо направленное усилие, которые тренируются в игривом выплеске энергии, — это именно те ментальные качества, которые сослужат животному хорошую службу, когда наступит реальное воздействие жизненной борьбы, когда наградой за успех будет выживание, а наказанием за неудачу — элиминация. Ибо они не просто физические качества, хотя их эффекты — это телесные движения атаки и защиты, активного бегства или просто «затаивания». Они являются существенными психологическими чертами единого и хорошо направленного конативного процесса.

В довольно обильное игровое время жизни животных это объединение и направление конативного процесса может принимать форму в условиях, когда предварительные неудачи, сопровождающие все формы обучения, не влекут за собой сурового наказания в виде элиминации. Если мы можем так выразиться и применить глубоко поучительную притчу, Естественный отбор говорит своим более облагодетельствованным детям, у которых могут развиваться сознательные ситуации: «Вот таланты, которыми я вас наделила; используйте их, пока я не приду, а приду я в свое время». Это животное пускает их в рост в игре; то животное хранит их, завернутыми в платок бездеятельности. Затем приходит Естественный отбор, суровый, дает похвалу выживания животному, которое научилось использовать свои таланты в период подготовки, и приговаривает к элиминации то, которое не торговало своими талантами в банке игры. В жизни животных, на перцептивном уровне, мы имеем ту же потребность в обучении в мелочах и кажущихся неважными вопросах в подготовке к стрессу и буре, которые могут, нет, должны обрушиться на них, которую мы находим у мужчин и женщин на более высоком этическом уровне. Тем, кто думает, что игра животных — слишком пустяковое дело, чтобы влиять на вопрос выживания, мы предложили бы применить, с необходимой разницей, мысль, которую мисс Эдит Симкокс выражает следующими словами: «Кажется ли, — говорит она, — пустяковым делом сказать, что в часы страстного испытания и искушения человек не может иметь лучшей помощи, чем свое собственное прошлое? Каждое великодушное чувство, которое не было подавлено, каждый здоровый импульс, которому последовали, каждое справедливое восприятие, каждая привычка бескорыстного действия будут присутствовать на заднем плане, чтобы направлять или поддерживать. Слишком поздно, когда буря разразилась, снабжать наше судно такелажем, пригодным для того, чтобы пережить ее; но мы можем найти цель для лет, которые угнетают нас своей тусклой тишиной, если мы решим провести их, накапливая запасы силы, мудрости и эмоциональных предрассудков доброго человеческого рода, благодаря которым, если возникнет необходимость, мы сможем противостоять в будущем порывам страсти, которые могли бы иначе сбить нас с прямого курса». Применяя эту мысль, мелочи игры поставляют психологический такелаж, который один может спасти животное судно в грядущей буре борьбы за существование. И момент, на котором мы должны сделать особый акцент в этом разделе, заключается в том, что это психологический такелаж — или, если это кажется слишком большим акцентом на генезисе сознательных ситуаций, мы можем по крайней мере настаивать на том, что психологические канаты имеют соразмерную важность с биологическими мачтами.

Итак, мы приходим к следующему выводу: если мы классифицируем поведение высших и более интеллектуальных животных по двум заголовкам, один из которых включает все те акты, которые имеют прямую биологическую ценность, позволяя животному избежать элиминации под непосредственным давлением борьбы за существование, а другой включает все те акты, которые имеют косвенную подготовительную или образовательную ценность, то последние, которые по своему биологическому аспекту не менее важны, чем первые, по своему психологическому аспекту имеют, возможно, даже большее значение. Ибо условия реальной борьбы — это не те условия, в которых ментальное развитие могло бы наиболее легко продвигаться, хотя это те условия, в которых оно наиболее эффективно проверяется. Следовательно, более интеллектуальные животные проходят через период, в течение которого они более или менее защищены от воздействия естественного отбора своими родителями, и это период игры и психологического образования. И тенденция к игре настолько органична, что она зависит от унаследованных инстинктивных склонностей, и настолько психологична, что она сопровождается ощущаемой потребностью, которая составляет конативный импульс, находящий свою соответствующую цель в сознании удовлетворения. Но игра — если мы принимаем этот термин как групповое название для всех этих способов поведения, которые подпадают под наш второй класс, те, что имеют косвенную биологическую ценность, — не прекращается с периодом юности; она занимает все интервалы в более серьезных делах жизни животных. И никакое обсуждение поведения животных не может быть адекватным, если оно не отводит этому классу подобающее место, как в биологической, так и в психологической эволюции.

Вся ценность опыта заключается в связи и слиянии данных, предоставляемых сознанию. Это правда, что унаследованная нервная система обеспечивает органические условия той физиологической связи и функционального слияния, психологическим выражением которых является опыт. Это правда, что эта физическая интеграция обеспечивает готовую группировку сознательных данных, которые являются сопутствующими явлениями упорядоченных молекулярных изменений в мозгу или аналогичном сенсориуме. Тем не менее, остается верным и то, что ценность опыта заключается в дальнейшей связи и слиянии, которые приобретаются индивидом в ходе того, что мы можем справедливо назвать его образованием. Каждый шаг в этом образовании получает свою психологическую санкцию через удовлетворение, которое оно приносит в сознании; и время приобретения — это не время стресса экзамена в реальной борьбе за существование, а скорее юношеский период и последующие интервалы подготовки и практики во время игрового времени жизни животных.

Аналогию с экзаменом — если, конечно, ее нельзя справедливо рассматривать как нечто большее, чем аналогию — можно развить немного дальше как средство фиксации нашего внимания на двух моментах, заслуживающих рассмотрения. Первый заключается в том, что при подготовке к экзамену, специфической практике, как это часто бывает, зубрежка не является системой, демонстрируемой высшими животными. Хорошее всестороннее образование в приобретении сознательных ситуаций, более или менее сливающихся в единую систему опыта, и в их эффективном использовании без ненужных задержек и ошибок вдоль более или менее сходящихся линий практического поведения; это то, что обеспечивает «проход» в выживании, особенно там, где обстоятельства жизни достигли значительной степени сложности. Инстинктивный акт с его относительно определенным ответом на вопрос, который почти наверняка будет задан каждому кандидату на выживание, — это то, что является аналогом в поведении результату системы зубрежки. Органическая природа действительно использует эту систему в низших классах своей школы; определенные ответы вдалбливаются в чисто инстинктивные типы из поколения в поколение, и правильные ответы даются автоматически и неинтеллектуально всякий раз, когда задаются часто повторяющиеся вопросы. Но это не поможет, когда вопросы требуют упражнения интеллекта, когда они носят характер проблем, с теми самыми тонкими, но не маловажными оттенками различий, которые сбивают с толку кандидата, который был натренирован чисто механическим способом. Следовательно, зубрежки инстинкта недостаточно для животных, чья среда представляет проблемы большей вариативности и большей сложности. Интеллект требуется для того, чтобы соответствовать конкретным комбинациям по мере их возникновения. Борзая, которую спускают на зайца, никогда не видела, чтобы этот заяц бежал именно так по этому особому участку местности. Но она была натренирована в таких ситуациях и, таким образом, готова встретить особую проблему в деталях, по мере того как они представляются в свете опыта, который она получила от других подобных проблем. И ее мастерство в преследовании было получено не только через образование в курсинге. Тысячей способов, будучи щенком и собакой, она научилась хорошо использовать те жилистые конечности. Тренировка всей ее жизни привносится в вопрос, стоящий непосредственно перед ней.

Общее значение этих фактов очевидно. Игра как средство образования животных разнообразна и имеет своей целью всестороннюю тренировку животного ума в сфере его деятельности. Хотя существуют некоторые специфические склонности, определенные наблюдаемые тенденции поведения, как в охотничьей игре, игре ухаживания и тому подобном, мы не должны ожидать, и мы не находим, ничего похожего на стереотипную определенность конативной активности. Мы находим ту свободу и эластичность в образовании животных, которая, возможно, чаще пропагандируется, чем осуществляется на практике в человеческом образовании.

Второй момент, вытекающий из аналогии с экзаменом, заключается в том, что его диапазон определяет уровень подготовки к нему. Это, для животных, практический экзамен, а не теоретический. Не задается ни одного вопроса, требующего объяснения. Проблемы таковы, что могут быть решены интеллектом, а не такие, которые требуют упражнения разума, как мы использовали этот термин на предыдущих страницах. Эти более высокие проблемы задаются только тогда, когда достигнут шестой класс, и нет убедительных доказательств того, что какие-либо животные попадают в шестой. Это, однако, полностью вопрос доказательств, и многие из нас будут рады приветствовать их там, если доказанная способность иметь дело с идеаторными вопросами на рефлексивном уровне оправдает их продвижение.

Если кто-то из них и принадлежит к этому классу, они, вероятно, попали туда через игру. Ибо в стрессе реального экзамена не так много времени для размышлений. Или, возможно, мы можем скорее сказать, что не в реальной борьбе и не в активной подготовке к ней во время игры, а в интервалах досуга между обоими, когда животное лежит тихо, прокручивая в уме мы не знаем что, опыт будет пересмотрен и сделаны обобщения относительно «почему» событий в этом странном мире. Вероятно, животное принимает вещи такими, какие они есть, и не беспокоится об их объяснении. Но может быть и не так. Во всяком случае, если животным не хватает средств описательной коммуникации и у них нет слов как конкретных колышков, на которые можно повесить абстрактные идеи, их объяснения не могут зайти далеко. Теории без силы диспута были бы плохим утешением в моменты досуга.

Можно заметить еще один момент в отношении психологического аспекта эволюции поведения — взаимное действие интеллекта. Именно интеллект других вносит такое разнообразие и сложность в окружающую среду. Охотники и преследуемые, участники боев, соперники, партнер и партнер, враги или товарищи в своих разнообразных аспектах привносят через свой интеллект осложнения, с которыми может справиться только интеллект. И, как интеллект порождает интеллект, так и эмоциональные установки порождают отвечающие им эмоциональные состояния. Психологическая эволюция, переведенная в практическое поведение, порождает ситуации взаимной сложности. Эта точка зрения, однако, настолько знакома, что ничего не нужно говорить в ее дальнейшем разъяснении. Поведение любого данного животного не стоит особняком, но тесно связано с поведением других. Среди социальных животных отношения особенно тесны, и именно среди них психологический аспект поведения достигает своего высшего выражения.

IV. — Непрерывность в эволюции

Под заголовком органического поведения, в самом широком принятии этого термина, подпадает вся физиология, все эмбриологическое развитие, более того, вся органическая эволюция; в то время как ментальная эволюция, на всех ее стадиях, может рассматриваться как психологический аспект того, что с физиологической точки зрения является эволюцией нервных систем. Сама жизнь — это поведение особого рода субстанции, которая встречается более или менее обильно в естественных условиях. Никакая другая известная субстанция не ведет себя таким образом, и мы настолько невежественны относительно условий ее естественного происхождения, что бесполезно гадать о научном объяснении. И даже если бы мы знали все предшествующие факторы и условия ее происхождения, мы не были бы ближе к пониманию того, почему протоплазма обладает теми особыми свойствами, которыми, как мы находим, она обладает. Это вопрос, на который наука не может дать ответа. Кто знает, почему определенное соединение кислорода и водорода в определенных пропорциях обладает свойствами того, что мы называем водой?

Отметим различие между тем, чтобы сказать, как мы сказали выше, что жизнь — это поведение протоплазмы, и утверждением, что жизнь — это причина этого поведения. Первое — это научное утверждение наблюдаемого факта, второе — объяснение факта в метафизических терминах, отсылка факта к его лежащей в основе причине. Пока мы совершенно ясно понимаем, что говорим на языке метафизики, мы можем говорить о жизни как о причине органического поведения; но давайте будем осторожны, чтобы помнить, что это утверждение не имеет для науки большей ценности, чем утверждение, что аквеозность является причиной поведения воды.

Оставляя, таким образом, в стороне естественное происхождение протоплазмы, условия которого неизвестны, мы обнаруживаем, что, как вопрос наблюдения, каждая частица живой субстанции, история которой была прослежена, является фрагментом, отделенным от другой частицы, которая вела себя таким же образом. Это основной факт непрерывности органической эволюции. Но такой отделенный фрагмент обладает свойством увеличиваться, поглощая из окружающей среды больше тех элементарных материалов, из которых он сам составлен в тонком синтезе. Более того, каждый фрагмент, историю которого мы знаем, обнаруживает способность увеличиваться таким образом, чтобы достичь по форме, структуре и идиосинкразиям поведения подобия организма — растения или животного, — от которого он произошел. У высших растений и животных отделенные фрагменты или клетки — это яйцеклетки и сперматозоиды или их эквиваленты, которые объединяются, слиянием или коалесценцией их ядерного вещества, и таким образом дают начало новому индивиду в ходе эмбриологического развития.

Теперь, как мы уже видели, многие современные биологические дискуссии сосредоточены вокруг вопроса о том, происходит ли отделенный репродуктивный фрагмент, яйцеклетка или сперматозоид, в зависимости от случая, от всего тела родителя, посредством того, что Дарвин назвал пангенезисом, или каким-то иным способом, или только от зародышевой плазмы, отложенной в развитии для этой цели. И мы предварительно приняли гипотезу о том, что он является прямым потомком других репродуктивных клеток; и что на протяжении долгого происхождения, уходящего в далекое прошлое, в прямой линии генеалогической последовательности никогда не встречается никакой высокодифференцированной клетки, такой как железистая клетка, мышечная клетка, нервная клетка; никогда, с некоторыми оговорками, в которые нам не нужно вдаваться, не находится представитель никакой ткани, кроме той, к которой ограничена репродуктивная функция. В технической фразеологии непрерывность органической эволюции обусловлена непрерывностью зародышевой плазмы.

В ходе эмбриологического развития оплодотворенная яйцеклетка — состоящая из двух слитых фрагментов этой зародышевой плазмы — дает начало множеству упорядоченных и выстроенных клеток, которые делятся на две группы: одна образует тело с его мышцами, костями, железами, пищеварительной системой, кожей, органами чувств, нервными центрами и так далее; другая образует резервный запас зародышевой плазмы, из которого происходят яйцеклетки и сперматозоиды. Первые не принимают прямого участия в размножении; они находятся вне линии непрерывного происхождения; они умирают без потомства. Но они защищают и служат репродуктивной функции второй группы — потенциальных предков последующих рас. Но все инстинктивное и интеллектуальное поведение является результатом упорядоченной работы нервной системы, инициируется через сенсорную стимуляцию и выполняется моторными органами; и все структурные части, посредством которых такое поведение возможно, принадлежат телу — тому, что умирает без потомства. Как же тогда инстинкт и интеллект могут наследоваться? В некотором смысле они не наследуются. Нервная система, которая является их органической основой, не порождает наследников. Но она порождена зародышевой плазмой, которая не только произвела тело, частью которого является нервная система, но также передала вместе с этим телом образцы той же зародышевой плазмы, способные воспроизвести подобное тело и подобную нервную систему. В этом заключается основа наследственности.

Давление борьбы за существование падает на тело; и инстинктивное или интеллектуальное поведение является средством его сохранения в борьбе за существование. В зависимости от того, выживет оно или нет, образцы зародышевой плазмы, которые оно содержит, выполнят свою биологическую цель или погибнут вместе с ним. Естественный отбор обеспечивает выживание тех животных, которые несут семя, из которого будут развиваться им подобные.

С этой точки зрения вся изменчивость возникает внутри зародышевой плазмы, но проявляется в теле, которое является ее продуктом. Как возникают вариации, мы не знаем с какой-либо точностью деталей. То, что зародышевая плазма находится под влиянием своего питания и другими способами со стороны окружающих тканей, весьма вероятно; и это влияние может привести к изменениям, которые являются источником вариаций; но очень сомнительно, может ли такое влияние быть тем, что мы ранее называли «гомеопатическим». Маловероятно, что формирование нервных связей, вовлеченных в интеллектуальное поведение, которое стало привычным через повторение, может так повлиять на зародышевые клетки, чтобы вызвать вариации подобного характера. Другими словами, приобретенная привычка, вероятно, не является прямым детерминантом унаследованной вариации подобного характера в инстинктивном поведении. Помимо такого влияния, единственным источником вариаций, который можно назначить, является либо дифференциальное деление ядер при подготовке к процессу оплодотворения, либо сам процесс оплодотворения. Союз, возможно, дифференцированной зародышевой плазмы от двух различных родителей предоставляет возможности для смешения и соединения наследственных качеств в двух образцах, из которых могут возникнуть вариации, благоприятные или обратные.

В настоящее время, однако, общепризнано, что происхождение вариаций — это проблема, совершенно отличная от проблемы выживания тех, чье направление благоприятно для этой цели. Теория естественного отбора как таковая не претендует на то, чтобы предложить какое-либо объяснение того, каким образом возникают вариации; хотя, конечно, полная теория органической эволюции должна указывать предшествующие факторы и условия органического прогресса во всех его разнообразных фазах. Мы знаем, что вариации действительно происходят; мы знаем также, что рождается больше особей, чем выживает, чтобы продолжить свой род; и, согласно теории естественного отбора, мы делаем из этих данных вывод, что в среднем животные, которые избегают элиминации, — это те, у которых вариации носят такой характер, что способствуют этой цели.

Будет видно, что, согласно гипотезе органической наследственности, таким образом кратко обрисованной, непрерывность может, в строгом смысле и, как мы можем выразиться, в своем первоначальном намерении, быть предикатом только зародышевой плазмы; но что эта субстанция дает начало продуктам — активным энергичным животным, ведущим себя определенным образом, каждое по своему роду, — которые держат подобную зародышевую плазму в доверительном управлении для будущего использования. Естественный отбор имеет дело с доверенными лицами; и если они поддаются, то, что они держат в доверительном управлении, теряется. Чтобы выразить это иначе: Природа говорит зародышевой плазме: «По вашим продуктам вы должны быть судимы в соответствии с критерием полезности и эффективности». Практическое использование в процессе активной жизни — это пробный камень всего поведения, которое способствует выживанию. Это будучи обеспеченным, может существовать баланс поведения для других целей. Но у животных баланс невелик, и другие цели не приняли форму и направление. Следует четко заметить, что, согласно гипотезе, которую мы рассматриваем, использование является тестом выживания, и хотя оно не является прямой причиной вариаций, оно обеспечивает их санкцию в выживании. То животное избегает элиминации, чье поведение практически полезно; и оно держит в доверительном управлении для будущего запас зародышевой плазмы, из которого производится преемник, способный вести себя подобным образом.

Вся драма органической эволюции может рассматриваться как реализация в последовательности индивидов эволюционирующей потенциальности непрерывных линий зародышевой плазмы. Последовательные индивиды умирают, но зародышевая плазма продолжает жить в их наследниках, если они у них есть. В силу какой интимной и скрытой структуры или расположения частей зародыш обладает этой потенциальностью, мы не знаем. Яйцеклетка собаки — это микроскопическая точка диаметром менее одной сотой дюйма; сперматозоид гораздо мельче. Они объединяются, и их ядра сливаются. Клеточный продукт делится и подразделяется. Клеточная колония поглощает питательные вещества из материнских тканей. Деление идет полным ходом, и клетки выстраиваются и упорядочиваются в эмбриологическом развитии; формируются определенные ткани; стадии их генезиса могут быть предсказаны с точностью; и в свое время рождается щенок, который вырастет в подобие своих родителей и будет вести себя так, как вели себя они. Мы можем проследить последовательность событий; мы видим, что они образуют связанный ряд; у нас есть веские основания полагать, что состояние дел в любой один момент является предшествующим условием состояния дел в последующий момент. Больше этого наука сказать не может. Лежащая в основе причина для науки скрыта в тумане неизвестного. Даже для метафизики это лишь часть силы, которая пульсирует через вселенную и делает ее не хаосом, а космосом — силой, известной нам только по ее эффектам.

Таким образом, будет видно, что концепция непрерывности в органической эволюции имеет, в широком смысле, тройственный аспект. Во-первых, это непрерывность зародышевой плазмы, посредством чьего репродуктивного поведения в соответствующих условиях происходит эмбриологическое развитие; во-вторых, это непрерывность в этом эмбриологическом развитии, стадия за стадией, от оплодотворенной яйцеклетки до взрослой особи, которая является ее конечным продуктом и выражением; в-третьих, это непрерывность в этих конечных продуктах, в животных, чье органическое, инстинктивное и интеллектуальное поведение открыто для нашего изучения и исследования. Первое — это зародышевая, второе — развитийная, третье — эволюционная непрерывность.

Прежде чем пытаться суммировать некоторые вклады, предоставленные нашим исследованием в доктрину непрерывности в последнем из этих трех аспектов, мы должны на мгновение остановиться, чтобы рассмотреть, насколько и в каком смысле непрерывность может быть предикатом ментального развития.

Мы рассматривали сознательную ситуацию как психический аспект нервной ситуации в сенсориуме; и нервная система, способная вести себя таким образом, находится в развитийной непрерывности с зародышевой плазмой оплодотворенной яйцеклетки. Но что мы скажем в отношении психического аспекта? Две гипотезы кажутся открытыми для нас, каждая из которых представляет трудности, но разного рода. Первая заключается в том, что когда органическое развитие нервной системы достигает определенного уровня и порядка сложности, сознание возникает, как и откуда — мы не знаем. Вторая заключается в том, что сознание развивается из чувствительности, которая является сопутствующим явлением всего органического поведения; которая сопровождает жизнь везде, где она встречается, и поэтому разделяет непрерывность зародышевой плазмы.

Трудность, неотделимая от первой гипотезы, заключается в том, что она противоречит аналогии всего, что мы знаем или предполагаем в других местах по всей сфере природы. Хаксли уподобил его возникновение производству тепла, когда железный прут ударяется повторяющимися ударами молота. Но эта аналогия не выдержит; ибо тепло — это форма энергии, и возникает только через трансформацию других и уже существующих форм энергии. Определенное количество энергии движения в массивной головке молота передается железному стержню и принимает форму той молекулярной вибрации, которую мы называем теплом. И на какую величину одно выигрывает, на такую величину другое теряет. Но у нас нет оснований полагать, что подобное происходит при возникновении ментальных сопутствующих явлений нервных изменений. Никакая часть запаса физической энергии мозга не отводится для формирования ручейка сознания. Теперь, всякий раз, когда мы говорим о продукте где-либо в природе, мы имеем в виду специализированную частицу чего-то уже существующего. Вода — это продукт уже существующих кислорода и водорода. Тепло — это продукт других форм энергии. Но это не так в первой гипотезе, согласно которой сознание возникает, когда функциональная активность нервной системы достигает определенного уровня и порядка сложности. Ментальные сопутствующие явления не являются «продуктами» в общепринятом смысле этого термина. Более того, хотя в этой гипотезе мы все еще можем говорить о том, что выше называлось эволюционной непрерывностью в ментальных сопутствующих явлениях, нет ничего аналогичного ни развитийной, ни зародышевой непрерывности.

Во второй гипотезе, согласно которой чувствительность является сопутствующим явлением всего органического поведения, такая развитийная и зародышевая непрерывность, или их аналоги в психическом порядке бытия, становятся мыслимыми. Сознание рассматривается как развитая форма чувствительности. Но чувствительность полностью гипотетична. Это в лучшем случае «может быть», и ее существование не поддается доказательству. И наука справедливо нетерпелива к гипотезам, обоснованность которых никак не может быть проверена. Наш самый безопасный курс, следовательно, — принять то, что является общим для обеих гипотез, эволюционную непрерывность, а в остальном довольствоваться признанием невежества.

Мы уже обратили внимание на тот факт, что простая чувствительность, если она существует, не имеет силы руководства над органическим поведением; но сознание, когда оно возникает, является сопутствующим явлением нервных процессов, которые определяют природу и направление таких нервных изменений, которые являются предшественниками интеллектуального поведения. Шаги, посредством которых устанавливается этот контроль, неизвестны. Действительно, вероятно, что сознательное руководство возникает как сопровождение дифференциации контролирующих центров от автоматических центров нервной системы; но о том, как это происходит, мы так же невежественны, как и о многих других дифференциациях в ходе эмбриологического развития и эволюционного прогресса. О тех нервных устройствах внутри мозга, которые являются физиологическими сопутствующими явлениями гораздо более поздних ментальных процессов рефлексии, абстракции, обобщения и формирования идеалов, мы, если это возможно, еще более глубоко невежественны. И не послужило бы никакой доброй цели предаваться спекуляциям там, где нет даже данных, чтобы позволить нам хотя бы рискнуть сделать вероятное предположение. Максимум, что мы оправданно пытаемся сделать, — это показать, как органическое поведение ведет к упражнению интеллекта и предоставляет необходимые данные для него, и как оба поставляют необходимые предварительные стадии в развитии и эволюции того, что, следуя доктору Стауту, мы назвали идеаторным процессом. Это мы попытались сделать на предыдущих страницах; и все, что теперь требуется, — это завершить наше исследование кратким резюме, с помощью которого результаты, как предоставляющие некоторую основу для эволюционной непрерывности, могут быть сфокусированы.

Мы рассматриваем рефлекторное действие и инстинктивное поведение, в широком смысле, как генетически предшествующие интеллектуальному. Их развитие у отдельной особи и их эволюция в рамках вида достигаются путем дифференциации и интеграции нервных центров. В брюшном отделе рака, например, дифференцированы специальные центры для управления каждой парой плавательных ножек; но они настолько интегрированы, что вся серия подобных брюшных придатков совершает ритмичные координированные движения. Теперь, когда развивается сенсориум, ему не приходится группировать посредством акта сознательного выбора и преднамеренного упорядочивания множество разрозненных сенсорных данных, которые он получает; ему не приходится организовывать из разнообразных и доселе не связанных элементов некую систему в опыте: он получает их как физиологическое наследие, уже сгруппированное и в некоторой степени организованное. Стимул и реакция органически связаны; и внутри реакции унаследованные координации, часто чрезвычайно сложные, обеспечивают коррелированную группу сенсорных данных. Ровно в той мере, в какой органическая наследственность обеспечивает работающую систему частей тела, сознание получает систематическую информацию об их упорядоченной работе. Несомненно, верно то, что развитие и эволюция сенсориума протекают параллельно (pari passu) с развитием и эволюцией рефлекторных действий, скомбинированных и координированных для возникновения инстинктивного поведения. Несомненно, прогресс одного тесно связан с прогрессом другого; ибо такая связь получает решительное подтверждение со стороны полезности. Тем не менее, остается верным, что в индивидуальном развитии, как и в эволюции вида, органическое берет на себя ведущую роль. То, что приобретается интеллектуально, является чем-то добавленным к тому, что было заложено посредством естественного отбора или иным образом как потенциальность зародышевой плазмы. Таким образом, первое, что мы должны отметить, это то, что органическая эволюция предоставляет сознанию готовые сгруппированные данные.

Второй момент заключается в том, что зачатки абстракции и обобщения, или, скорее, процессы, являющиеся предшественниками абстракции и обобщения, возникают — и не могут не возникнуть — в генезисе опыта из выполнения унаследованных реакций и из слияния их результатов в сознательную ситуацию. Совсем молодому цыпленку я давал кусочки желтой апельсиновой корки, которые оказывались неприятными на вкус и отвергались. По выражению доктора Стаута, они приобрели значение в опыте. Можно ли сомневаться в том, что цвет и вкус были таким образом выделены как преобладающие, а форма, размер и другие качества кусочков апельсиновой корки остались практически незамеченными? Вскоре после этого цыпленку дали рубленые и раскрошенные яйца; фрагменты «белка» были съедены, но кусочки сваренного вкрутую желтка остались нетронутыми. Они обладали достаточным общим сходством с апельсиновой коркой, чтобы нести то же самое значение. Во многих отношениях отдельные качества объектов подчеркиваются постольку, поскольку они побуждают к поведению; они образуют центры биологического интереса, точно так же, как абстрактное качество идеаторного мышления является центром рационального интереса на более высоком уровне психического развития. И во многих отношениях объекты, представляющие определенные характерные черты в общем, среди различий, которые остаются незамеченными, бессознательно группируются как отправные точки сходных перцептивных ситуаций, точно так же, как в обобщении идеаторного мышления сходные отношения преднамеренно группируются как отправные точки подобных концептуальных ситуаций. И те, и другие целенаправленны и имеют цель, которую мы как исследователи способны определить; но только для рефлексии и концептуального мышления они также являются осознанно целеполагающими — цель предвидится и осознается не только исследователями, но и самим действующим субъектом. И сама цель в этих двух случаях различна. В одном случае это биологическая цель практического поведения; в другом случае это рациональная цель объяснения — абстракция и обобщение преднамеренно используются как средство для этой последней цели. Вопрос задавался снова и снова: мыслят ли животные? И разные ответы дают те, кто по существу согласен в отношении фактов и их интерпретации, но не согласен в использовании слова «разум». Возможно, если вопрос примет форму — способны ли животные объяснять свои собственные действия и причины явлений? — позиция тех, кто находит доказательства этого недостаточными, может быть представлена в более ясном свете. Это то, что обычно подразумевается под утверждением, что животные, вероятно, не достигли уровня разумных существ.

Но даже если они не достигли этого уровня, их перцептивные процессы обеспечивают предшествующие условия, необходимые для того, чтобы этот уровень был достигнут в ходе дальнейшей эволюции. Мы видели, что даже в относительно простых случаях, когда сознательные ситуации знаменуют лишь зачатки интеллекта, существует биологический акцент на одних, а не на других, среди того, что мы называем качествами объектов, и существует группировка, на биологических основаниях, определенных вещей, имеющих какое-то общее качество — таких, например, как пригодность в пищу. Здесь, в самом начале перцептивного развития, мы имеем зачатки процессов, которые являются предшественниками абстракции и обобщения идеаторного мышления. И в более сложных сознательных ситуациях высших животных эти процессы достигают такой степени развития, которая необходима для достижения более трудных и более отдаленных биологических целей, пока все, что необходимо для их рационального использования, — это оживляющее прикосновение новой цели, цели объяснения.

Мы видели, что благодаря тому, что доктор Стаут называет «манипулированием», а профессор Гроос — «экспериментированием» — названиям, применяемым к типу поведения, широко представленному среди высших животных, — вещи, как ядра сознательных ситуаций, становятся дифференцированными от окружающей среды. Едва ли можно сомневаться в том, что муха для форели, мяч для котенка, кость для щенка — это вещи, отличаемые от их окружения, и что они выделяются как особые центры интереса. Здесь, на перцептивном уровне, происходит процесс, который является предшественником концепции квазинезависимых объектов на идеаторном уровне. Для рационального мышления вещь как объект является не только центром практической ситуации, ведущей к поведению, имеющему прямую или косвенную биологическую ценность, но и ядром, вокруг которого мы выстраиваем все качества, установленные посредством более тщательного манипулирования и экспериментирования, осуществляемого преднамеренно и с определенной целью для рациональных целей. Он становится способным к определению с целью объяснения того, каковы его характеристики как объекта.

Не может быть почти никаких сомнений в том, что высшие животные становятся близко и практически знакомы со своей средой. Собака, которая сопровождает своего хозяина во многих прогулках, лошадь, которая снова и снова возит его по всей окрестной местности, обладают хорошим перцептивным знанием несколько расширенной среды. И это, опять же, является предшественником гораздо более расширенного концептуального знания, которое ведет в конечном итоге к рациональной концепции вселенной объектов в их разнообразных отношениях. Но только благодаря концентрации мышления, ставшей возможной благодаря истинной абстракции и обобщению, — только благодаря распутыванию отношений и их перегруппировке с целью построения идеальной схемы, — короче говоря, только посредством объяснения и ради объяснения этот трудный процесс доводится до более или менее успешного завершения.

Опять же, не может быть почти никаких сомнений в том, что высшие животные в ходе опыта, порожденного поведением, достигают перцептивного ощущения телесного «я» через опыт, полученный от непроецирующих чувств, при боли и болезни, и часто, мы можем надеяться, в чувстве благополучия и радости существования. Они, вероятно, не противопоставляют это «я» «не-я». Это приходит с рефлексией и является результатом идеального построения, основанного на анализе опыта, с целью достижения некоторого объяснения генезиса опыта. Но в своем перцептивном осознании воплощенного «я» они обладают тем видом сознания, который предоставляет данные, необходимые для более поздней концепции «я» — когда опыт поляризуется на свои субъективные и объективные аспекты и таким образом объясняется, насколько наука может его объяснить; предполагая, действительно, задолго до того, как наука достигла этой цели, метафизические объяснения путем ссылки на лежащие в основе причины — слишком часто принимаемые как легкая замена трудному прослеживанию предшествующих условий, которые наука пытается мучительно и медленными шагами сформулировать.

Нет необходимости делать что-то большее, чем напомнить читателю, что мы обнаружили, что такие процессы, как внимание и подражание, проходят через инстинктивные и интеллектуальные стадии, которые являются предшественниками идеаторной стадии, где они достигают более высокого выражения как преднамеренно сознательные акты. У молодой птицы, которая инстинктивно клюет какую-то маленькую, возможно, движущуюся вещь, которая формирует отправную точку ответного поведения, мы имеем внимание в зародыше. Когда опыт заставляет вещь приобрести значение, внимание переходит в последующую интеллектуальную фазу; но только когда мы желаем объяснить это значение, и внимание таким образом имеет преднамеренную цель, мы обнаруживаем, что оно вступает на свою высшую идеаторную карьеру. Так же, как мы видели, подражание сначала является специализированной формой инстинктивного поведения, где реакция выглядит похожей на то, что ее стимулирует. Позже оно становится интеллектуальным, когда повторение подражательного поведения обусловлено удовлетворением, которое оно привносит в сознательную ситуацию. Затем, наконец, оно достигает идеаторной стадии, где рефлексия порождает идеал, который должен быть реализован в поведении. Подражание ребенком своим старшим товарищам сначала, вероятно, является интеллектуальным; но когда ребенок начинает задумываться, почему он подражает этим, а не тем из своих товарищей, он переходит к идеальной стадии, и подражание становится самой искренней формой поклонения героям. Мальчик, который просто подражает своим старшим братьям, играющим в солдатиков, потому что получает от этого удовлетворение, становится младшим офицером, у которого есть свой идеал солдата, и он будет твердо встречать смерть, а не опустится ниже своего представления о том, как должен вести себя такой солдат.

Нам не нужно снова пытаться указать, как среди животных мы имеем перцептивные предшественники эстетических и этических концепций. Но мы можем напомнить читателю, что мы пытались показать, что взаимообщение имело свое основание в инстинктивных звуках; и что оно перешло в интеллектуальную стадию в перцептивной жизни, когда эти звуки приобрели значение и, следовательно, стали руководством к поведению. Это особенно поучительно с нашей нынешней точки зрения, поскольку вероятно, что переход общения от указывающей к описательной стадии предоставил условия, при которых развилось рациональное мышление. Для такого мышления существенно, чтобы внимание было сосредоточено на отношениях вещей. И никакое описание невозможно без четкого представления сознанию этих отношений во времени и пространстве, данные для которых в изобилии присутствуют в перцептивной жизни, хотя и скрываются на заднем плане, и нуждаются в чем-то, чтобы зафиксировать их и помочь сознанию четко их различать. В описательном общении части речи, или их начальные эквиваленты, предоставляют точки фиксации для этих отношений и служат для того, чтобы сделать их отчетливыми. Если читатель попытается описать даже самое простое событие, не вводя символы для отношений, которые события имеют друг к другу, его неудача послужит доказательством того, насколько существенной является эта черта. Таким образом, в социальном общении мы, вероятно, имеем ключ к переходу от перцептивного к идеаторному процессу; и в этом переходе описание является предшественником объяснения и предоставляет для него условия. Слова, более того, как мы уже говорили, образуют колышки, на которые мы можем повесить для быстрой справки продукты абстракции и обобщения, или, чтобы изменить аналогию, они образуют тела, продуктами которых является рациональная душа.

Если мы когда-нибудь проследим переход от инстинктивного через указывающую стадию общения и далее через зачатки описания к его более высоким уровням, и таким образом к использованию языка как средства объяснения, это должно быть через изучение детей. У каждого нормального человеческого ребенка этот переход действительно происходит, хотя, несомненно, в сжатой и сокращенной форме как эпитомизированная рекапитуляция в индивидуальном развитии шагов эволюционного прогресса. Таким образом, мы можем получить ключ к решению одной из самых трудных проблем эволюции путем непрерывного процесса — проблемы перехода от поведения животных к человеческому поведению.

УКАЗАТЕЛЬ

A

Abstract and general ideas, 57

Abstraction, 166;

germs of, 332 ff.

Acceleration, 250

Accommodation defined, 36

Acquired characters, inheritance of, 35, 110

Acquired instincts (Wundt), 66, 106

Acquisition defined, 36;

ultimately dependent on natural selection, 289

Adaptation defined, 37

Addison on instinct, 63

Æsthetics, animal, 270

Afferent and efferent impulses, 32, 101

Aid, mutual, among animals, 227

Ammophila mode of stinging prey, 75;

of carrying prey, 76;

deposition of egg, 77;

intelligent behaviour of, 127

Amœba, 296

Antlers of deer, 15

Ants, behaviour of, 123;

intercommunication of, 198;

social communities of, 205

Aporus, intelligent behaviour of, 126

Appreciation, germs of, 273

Ardour of male in courtship, 269

Argyromœba, instincts of, 79

Arrest of development in egg, 14

Association in coalescent situation, 46

Attention, 242

Audubon on American night-hawks, 261

Avebury, Lord, on ants, 198;

on Van, 200;

on aphides and ants, 214;

on slave ants, 215;

on intelligence of ants, 218

B

Baldwin, Prof. Mark, on organic selection, 37 (note), 115;

on functional selection, 163;

on imitation, 179 ff.;

on projective stage of development, 275

Batesian mimicry, 165

Bechstein on canaries, 262

Bees, homing of, 131;

social communities of, 205

Beetle soliciting food from ant, 213

Bembex mode of carrying prey, 76

Bethe, Dr., on instinctive behaviour of ants, 217

Binet, M., on infusoria, 6

Biological value of play, 250;

purpose, 294;

aspect of animal behaviour, 305

Birch-weevil, leaf-case of, 121

Birds, instinct of, 84

Bison, behaviour of the, 226

Blackburn, Mrs. Hugh, on instinct of cuckoo, 90

Blockmann, Dr., on componotus, 210

Bolton on goldfinches’ nests, 136

Bower-bird, observations on, 261, 273

Buckman, Mr. S. S., on speech of children, 203

Budgett, Mr. John S., on nest-building, 135

Bullfinch, nest of, 135

C

Cameron, Mr., on mimetic insects in ants’ nest, 212

Canaries’ nest, building of, 135

Canon of interpretation, 270

Capacity, innate, 176

Capuchin monkey, imitation in, 188, 278

Carpenter, W. B., on water-beetle, 299

Catasetum, fertilization of, 29

Cats, Prof. Thorndike’s experiments on, 147, 184

Causation, idea of, 257

Cell-division in egg, 14

Cerceris, instincts of, 74;

locality studies of, 129

Chalicodoma, parasites of, 78;

Fabre’s observations on, 130

Chick swimming, 85;

instincts of, 85 ff.;

imitation in, 183

Child-study, desirability of, 155, 337

Choice, apparent in Paramecia, 9;

in the pairing situation, 266

Ресничное движение у инфузории-туфельки, 4–10

Circular process (Baldwin), 181

Clepsine, behaviour of, 159

Coalescence in conscious situation, 46

Coincident variations defined, 37;

survival of, 115, 174

Communities, social, of bees and ants, 205

Companion as centre of special interest, 244

Componotus, communities of, 210

Conation and impulse, 187, 235

Concept, nature of, 167

Condensation of experience, 163

Conduct implies motive, 60;

and ideal, 278

Congenital responses, 41

Conjugation in Paramecium, 4

Connate instincts, 66, 69

Conscience, ambiguity of word, 281

Conscious accompaniments of certain organic changes, 42;

aspect of instructive behaviour, 99

Consciousness, as accompaniment and as guide, 34;

effective, defined, 43;

as heir to organic estate, 52;

as epiphenomenon, 306

Consentience, 53, 62

Consonance of biological and psychological end, 286, 316

Constancy of environment leads to stereotyped behaviour, 173

Continuity in evolution, 324;

threefold aspect of, 329

Control, the sign of effective consciousness, 43

Co-ordinated acts, 69, 100;

inherited, 94, 95

Corporate behaviour, 14

Courtship in animals, 259

Coyness of female birds, 264 ff.

Cranial sense-organs, 301

Crayfish, reflex action in, 298

Creation, special, 297

Criteria of effective consciousness, 43;

of intelligence, 120

Cruelty in cat, 277

Cuckoo, instinct of nestling, 90

D

Darwin, Charles, fig. of sun-dew leaf, 26;

of Venus’s fly-trap, 27;

of catasetum, 31;

on earthworms, 158;

on social life of animals, 225;

on human ancestry, 229;

on play and practise, 259;

on sexual selection, 262 ff.;

on law of battle, 313

Davis, Prof. Ainsworth, on limpets, 156

Dean, Dr. Bashford, on chick swimming, 85

Deceit in animals, 280

Deferred instincts, 70

Definiteness of instinctive behaviour, 66

Description, involves relational terms, 202

Didunculus, changed habits in, 221

Differentiation and integration of nerve-centres, 167

Disintegration of instincts, 176

Diving, instinctive, 86

Dog, observations on, intelligence of, 141 ff., 152, 200, 271, 322

Duckling, inherited co-ordination in, 96

Dytiscus, instinct of, 104

E

Earthworms, Darwin’s observations on, 158 ff.

Education in play, 255, 320 ff.

Effective consciousness defined, 43

Efferent and afferent impulses, 32, 101

Egg, cell-division in, 14

Eimer, Th., on instincts of solitary wasps, 73;

on origin of instincts, 108

Emotions, and feelings, 235 ff.;

psychological nature of, 246;

evolution of, 282

Energy stored in cell, 23

Equilibrium, tendency to, 296

Eristalis, mimicry of, 164

Espinas, Prof., on social life of animals, 230

Ethics, animal, 270

Evolution of organic behaviour, 35;

of consciousness, 61;

of instinctive behaviour, 106;

of intelligent behaviour, 155;

of social behaviour, 225;

of feeling and emotion, 282;

of animal behaviour, 295;

as continuous, 324 ff.

Experience, of value for future guidance, 44;

is it inherited? 48, 97;

condensation of, 163

Experimentation, 251, 253

Explanation, characteristic of later phases of mental development, 58, 257

Explosive nature of cell, 21

Expression of emotions, 247

External stimuli to instinctive behaviour, 102

F

Fabre on behaviour of Sphex, 77, 172;

of Chalicodoma, 78, 129;

of Leucopsis, 79;

of Pompilus, 129

Faculty, instinctive, 64

Falcons, training of, 137

Fear in birds not inherited in specific direction, 49, 110

Feelings and emotion, 235 ff.;

evolution of, 282;

feeling-tone, 240

Ferns, fertilization of, 24

Fertilization of ferns, 24;

of Valisneria, 28;

of orchids, 29

Finn, Mr. Frank, on the acquisition of experience by young birds, 50

Fission, reproduction of Paramecium by, 4

Flight, instinctive, 86

Forel on Componotus, 211

Foster, Sir Michael, on consciousness accompanying reflex action in pithed frog, 33

Frog, reflex action in, 33, 299, 300

Functional selection, 163

Fungus garden of ants, 216

G

Гарнер, г-н Р. Л., «Речь обезьян», 198

Gas-engine, analogy of, 20

General and abstract ideas, 57;

generalization, 167;

germs of, 332 ff.

Generic image, 162;

situations, 163

Germinal substance, continuity of, 328

Gould, Dr., on humming-birds, 273

Green, Mr. E. G., on ants, 210

Greenfinch, nest of, 135

Groos, Prof., on instinct, 64;

origin of, 116;

on imitation, 187;

on animal play, 248 ff.;

о «любовной игре», 259;

on coyness of female birds, 264;

on choice in mating, 267;

on make-believe, 280

H

Habits and habitual acts, 107, 177

Hague on ants, 199

Hamerton, P. G., on trained dog, 152

Hancock, Dr. John, on cuckoo, 92

Heredity and circumstance, 39;

twofold aspect of, 40;

relation of to use, 170, 177;

in evolution as continuous, 326

Homing of bees, 131

Homœopathic influence defined, 36

Honey-pot ant, 215

House-martin, nest-building of, 113

Hudson, Mr. W. H., on fear in birds, 49, 50, 110;

on animal gladness, 317

Hunting play, 254

Huxley, T. H., on reflex action in frog, 300;

on consciousness as epiphenomenon, 306 ff.;

on consciousness as product of nervous changes, 330

Hyde, Mr., on king-crab, 298

Hydractinia, colonial polype, 206

I

Ideals, distinguish ethics, 278

Ideational stage of mental development, 59

Imitation, 179 ff.;

three stages of in child, 192

Impulse in intelligent behaviour, 60;

Prof. Thorndike’s use of the term, 186;

connection of with conative process, 235

Independence of automatic and controlling centres, 43

Infant, congenital responses in, 54

Influence of intelligence on instinct, 169

Inheritance of acquisitiveness, 40

Innate capacity, 176;

likes and dislikes, 119

Insects, instinctive behaviour in, 71;

intelligent behaviour in, 123

Instinct, broader and narrower view of, 99;

primary and secondary, 108, 109;

influence of intelligence on, 169;

priority of, to intelligence, 173;

disintegration of, 175

Instinctive behaviour defined, 63;

in insects, 71;

in birds, 84;

conscious aspect of, 98

Integration and differentiation of nerve-centres, 167

Intelligence lapsed, 107;

influence of, on instinct, 169;

of ants, Lord Avebury on, 218;

biological importance of, 310

Intelligent behaviour, 117;

evolution of, 155

Intelligent process distinguished from rational, 59, 138

Intercommunication, 193, 336

Interest, 243

Internal factors in instinctive behaviour, 102

Irritability, fundamental, property of protoplasm, 240, 296

J

James, Prof. Wm., theory of emotions, 246, 292

Jays, bathing of, 89;

mode of taking food, 94

Jenner on cuckoo, 92

Jennings, Dr. H. S., on behaviour of Paramecia, 5

K

Kerner, Dr., on sun-dew, 26;

on sensitive Oxalis, 27;

on Valisneria, 29

King-crab, reflex action in, 298

Knight, Andrew, on Norwegian ponies, 110

Kropotkine, Prince, on mutual aid among animals, 227

L

Lamarckian hypothesis, 169, 171, 177

Language, nature of, 195

Lankester, Prof. E. Ray, on small-brained mammal, 168

Lapwing, instinctive behaviour of, 113

Law of battle, 313

Leech, observation on, 159

Leucopsis, instincts of, 79

Lewes, G. H., on lapsed intelligence, 107

Limpets, observations on, 156

Lindley, Dr., on children, 141

Locality, studies by wasps, 128

Locke, John, limitations of animals, 167

M

Mackenzie, Prof. J. S., on ethics, 278;

on conscience, 281;

об двусмысленности слова «удовольствие», 285

Make-believe, 280

Mammals, early small-brained, 168

Manipulation (Stout), 251

Marchal, Prof., on instincts of Cerceris, 74

Marshall, Mr. H. R., on instinct, 66

Martin, nest-building of, 113

Martineau, James, on pleasure and pain, 284

Maupas, M., observations on infusoria, 4

Mayer, Dr. A. G., on mating instinct of moths, 83

McCook, Dr., on ants, 214

Meaning, Dr. Stout’s use of term, 46, 243, 268

Medlicott, Mr. H. B., on behaviour of wild pigs, 196

Megapodes, instinctive flight of, 87

Meloë, instincts of, 81

Mental development, stages of, 48, 56

Mercier, Dr. Charles, on criteria of intelligence, 120

Metaphysical explanations, 19;

aspect of instinct, 64;

of impulse, 237;

of purpose, 294;

of will, 307;

of life, 325

Mills, Prof. Wesley, on social influence on puppy, 220

Miltogramma, parasitic fly, 134

Mimicry, Batesian and Müllerian, 165;

intelligent aspect of, 311

Modifiability, 171

Modification, defined, 36;

relation of, to hereditary characters, 170

Möller, Herr, on fungus garden of ants, 216

Monistic hypothesis, 309, 315

Monkey, capuchin, imitation in, 188

Monodontomerus, instincts of, 79

Moor-hen, diving of, 89

Moths mating, instinct of, 83

Motive in rational conduct, 60

Movement plays, 251

Müller, Prof. Max, on barrier between brute and man, 204

Müllerian mimicry, 165, 166

Mystery of life, 18

N

Natural selection, shielding of chicks from, 111;

under uniform and variable circumstances, 175;

in playtime of life, 319

Nervous arc, 33;

system of higher animals, 297

Nest-building, observations on, 135

Noiré on concept, 167

Norwegian ponies, 109

Nucleus division, 12

O

Object and subject, 245, 276

Octopus, intelligence of, 158

Œcophylla, behaviour of, 210

Orchids, fertilization of, 29

Organic basis of differentiation of consciousness, 53

Organic behaviour in development, 15

Organic selection, 37 (note), 115

Overproduction of movements, 164

Oxalis, sensitive, behaviour of, 27

Oxybelus, mode of carrying prey, 76

P

Paley, definition of instinct, 64

Paramecium, behaviour of, 3, 296

Partridge, note of young, 93

Peckham, Dr. G. W., on instinct, 65;

on solitary wasps, 72 ff., 126 ff.

Pecking instinct of chicks, 93

Peewit, note of young, 93

Pelopœus, instincts of, 72

Perceptual stage of mental development, 59

Personality, 245, 257

Pheasants, note of young, 92;

inherited co-ordination in, 95;

plumage of Argus, 262

Philanthus, prey of, 73;

mode of stinging prey, 74

Physiological aspect of animal behaviour, 295

Pigeons, nests of, 136

Pigs, wild, behaviour of, 196

Plants, behaviour of, 24

Plastic period of life, 168

Plasticity of tissues, 40;

of behaviour, 172

Play of animals, 248 ff.;

biological value of, 250;

psychological aspect of, 256, 311, 316

Playne, Mr. H. C., on pigeons’ nests, 136

Pleasure, 241;

ambiguity in word, 285

Polistes, locality studies of, 131

Pompilus, mode of carrying prey, 76;

Fabre’s observation on, 129

Presentative elements distinguished from re-presentative, 46

Primary instincts (Romanes), 108

Projective stage of mental development, 275;

senses, 304

Pronuba, instinct of, 82

Propensity, instincts as, 64;

congenital, 176

Protoplasm, fundamental properties of, 296

Psychological aspect of play, 256;

purpose, 294;

aspect of animal behaviour, 315

R

Rational process distinguished from intelligent, 59, 138

Reflex action, 31, 35, 298 ff.;

relation of instinct to, 70

Relationships, importance of, 202

Re-presentative elements distinguished from presentative, 46

Rhynchites, instinct of, 121

Romanes, G. J., on “discrimination” and “perception” in plants, 32;

on instincts of solitary wasps, 73;

definition of instinct, 99;

on primary and secondary instincts, 108, 109;

on ants, 126;

on general ideas, 166;

on animal communication, 201;

on cruelty in cat, 277

Romanes, Miss, observations on capuchin monkey, 188, 278

Roots of spinal nerves, 299

Rothney, Mr. G. A. G., on Indian ants, 212

S

Schneider, on octopus, 158

Scott, Dr. D. H., on fern fertilization, 25

Scratching in duckling, 96

Sea anemone, diffused nervous system of, 32

Secondary instincts (Romanes), 108, 109

Segmental nature of central nervous system, 299

Selection, functional, 163;

natural, shielding of chicks from, 111;

under uniform and variable circumstances, 175;

in playtime of life, 319;

sexual, 261 ff., 313

Self, as ideal construction, 239

Sentience, 62;

origin of, 330

Sexual selection, 261 ff., 313

Sharp, Dr. D., on birch-weevil, 121;

on Œcophylla, 210

Shellard, Mr. E. J., observations on staghound, 144

Sherrington, Prof., on emotion, 292;

on spinal animal, 298 ff.

Shock, effects of physiological, 302

Simcox, Miss Edith, quoted, 320

Sitaris, instincts of, 82

Slave ants, 215

Snails, observations on, 157

Social behaviour, 179;

evolution of, 225

Solitary wasps, instincts of, 72 ff.;

intelligence of, 126 ff.

Solomon Islands, rats of, 222

Sounds emitted by young birds, 92

Spalding, Douglas, on newly hatched turkeys, 49;

on instinct, 99

Special creation, 297

Speech, connection of, with rational process, 58, 233;

so-called, of monkeys, 198;

of children, 203;

aids passage from perceptual to ideational process, 337

Spence, on instinct, 63

Spencer, Mr. Herbert, on instinct and reflex action, 70;

on play due to surplus vigour, 248;

on pleasure and pain, 284, 287;

on survival, 288

Sphex, mode of carrying prey to nest, 77, 172

Spiders placed in crotch by wasps, 133

Stereotyped behaviour, 172

Sticklebacks, observations on, 130

Stout, Dr. G. F., on “meaning” for consciousness, 46, 243, 268;

on ideational and perceptual stages of mental development, 59, 271;

on octopus, 158;

on conative process, 235;

on the self, 239;

on manipulation, 251;

on emotion, 293

Strange, Mr., on bower-bird, 261

Subject and object, 245, 276

Sun-dew leaf, behaviour of, 25

Swimming, instinctive, 85

T

Tait, Lawson, on begging-cat, 110

Tarde, M., on imitation as a social factor, 179

Tendencies, congenital, 176

Thomas, Mr. Oldfield, on rats of Solomon Islands, 222

Thorndike, Dr., on swimming of chick, 85;

experiments on intelligence, 147 ff.;

experiments on imitation, 179, 183 ff.

Tradition, animal, 220

Trial and error, method of, 139

U

Unity of perceptual process, 240;

of biological purpose, 297

Use, super-normal, 170;

relation of, to heredity, 171, 177

V

Valisneria, fertilization of, 28

Variation defined, 36;

origin of, 327

Venus’s fly-trap, behaviour of, 26

Vigour, play due to surplus, 248

Volition as conative, 238

W

Wallace, Dr. A. R., on sexual selection, 264

Wallaschek, Mr., on play as surplus vigour, 248

Wapiti, antlers of, 16

Wasmann, Dr., on insects associated with ants, 213

Wasps, solitary, instincts of, 72 ff.;

intelligence of, 126 ff.

Weir, Mr. Jenner, on canaries, 135

Weismann, Prof., on origin of instinct, 109

Whitman, Prof., on Clepsine, 159

Whitmee, Rev. S. J., on tooth-billed pigeon, 221

Will, metaphysics of, 307

Williston, Dr. S. W., observation on Ammophila, 127

Wood, Mr. Foster, on hen-swimming, 86

Worcester, Dr., on megapode, 87

Wundt, Prof., on instinct, 65, 99, 106

Y

Youth, plasticity of, 168

Yucca moth, instincts of, 82

КОНЕЦ

ОТПЕЧАТАНО WILLIAM CLOWES AND SONS, LIMITED, ЛОНДОН И БЕККЛС

СНОСКИ

[1] См. «Психология простейших» в Amer. Jour. of Psychology, том X., № 4, июль 1899 г., и более полные статьи, цитируемые там.

[2] «Психическая жизнь микроорганизмов», 1889 г., стр. 61.

[3] Этот абзац взят из «Жизни и интеллекта животных», стр. 28.

[4] Следующие абзацы взяты с некоторыми небольшими изменениями из «Жизни и интеллекта животных», стр. 30–35.

[5] Д. Х. Скотт, «Введение в структурную ботанику», часть ii., «Бесцветковые растения», стр. 70, 71.

[6] Там же, стр. 71.

[7] Кернер, «Естественная история растений», перевод Ф. У. Оливера, том i., стр. 145.

[8] Кернер, «Естественная история растений», том i., стр. 536.

[9] Кернер, «Естественная история растений», том ii., стр. 132.

[10] Дарвин, «Оплодотворение орхидей», 2-е изд., стр. 191, 192.

[11] «Психическая эволюция животных», стр. 50.

[12] Там же, стр. 51.

[13] «Учебник физиологии», 5-е изд., часть iii., стр. 909.

[14] «Учебник физиологии», 5-е изд., часть iii., стр. 911, 912.

[15] Профессор Марк Болдуин применил термин «органический отбор» к результату этого взаимодействия (American Naturalist за июнь и июль 1896 г.). Ср. также Г. Ф. Осборн (Science, 27 ноября 1896 г.); Август Вейсман (лекция Романса о «Влиянии внешних воздействий на развитие», 1894 г.) и «Зародышевый отбор», Monist, янв. 1896 г.; и «Привычка и инстинкт» автора, гл. xiv., 1896 г.

[16] «Привычка и инстинкт», стр. 26.

[17] American Journal of Psychology, том ix., № 1.

[18] Psychological Review, том vi., № 3.

[19] «Натуралист в Ла-Плате», стр. 88.

[20] Journal Asiatic Society of Bengal, lxvii., часть ii., 1897 г., стр. 614.

[21] Spectator, № 120.

[22] Кирби и Спенс, «Введение в энтомологию», письмо xxvii. стр. 537 (7-е изд., 1858 г.).

[23] Ср. supra, стр. 18.

[24] «Игра животных», перевод Элизабет Л. Болдуин, стр. 62.

[25] Джордж У. и Элизабет Г. Пекхэм, «Об инстинктах и привычках одиночных ос», стр. 231.

[26] «Лекции по психологии человека и животных», стр. 388, 397, 399.

[27] «Инстинкт и разум», стр. 90, 92.

[28] «Инстинкт и разум», стр. 91.

[29] Глава I., Раздел V.

[30] «О привычках и инстинктах одиночных ос», Джордж У. и Элизабет Г. Пекхэм (1898).

[31] «Психическая эволюция животных», стр. 299.

[32] «Органическая эволюция», перевод Дж. Т. Каннингема, стр. 280.

[33] См. А. Г. Майер «О брачном инстинкте мотыльков». Ann. and Mag. of Nat. Hist., сер. 7, том v., февр. 1900 г., стр. 183.

[34] Некоторые из наблюдений, на которых основано резюме результатов, приведенных в этом разделе, представлены в некоторых деталях в «Привычке и инстинкте», стр. 29–100.

[35] Psychological Review, май 1899 г., стр. 286.

[36] «Птицы из Мойдарта и других мест», стр. 107. Эдинбург: Дуглас.

[37] Transactions of Northumberland and Durham Natural History Society, том viii., стр. 213.

[38] «Психическая эволюция животных», стр. 159.

[39] «Лекции по психологии человека и животных», стр. 401.

[40] «Инстинкт и приобретение», Nature, том xii., стр. 507.

[41] О природе импульса см. infra, стр. 235.

[42] «Лекции по психологии человека и животных», стр. 405.

[43] «Органическая эволюция», стр. 223, 263, 258, 279, 276, 298.

[44] «Эссе о наследственности» (1889), стр. 91.

[45] Там же, стр. 196–198.

[46] Профессор Генри Осборн также указал на упомянутую связь.

[47] «Игра животных», стр. 64.

[48] «Одиночные осы», стр. 236.

[49] См. Д. Шарп, «Кембриджская естественная история», «Насекомые», часть ii., стр. 293, и первоисточники, цитируемые на стр. 294.

[50] Этот и три последующих абзаца взяты из «Жизни и интеллекта животных», стр. 425.

[51] «Интеллект животных», стр. 59.

[52] «Инстинкты и привычки одиночных ос», стр. 55.

[53] Там же, стр. 22.

[54] Там же, стр. 215.

[55] «Dürfen wir den Ameisen und Bienen psychische Qualitäten Zuschreiben.» Pflüger’s Archiv., lxx., 1898.

[56] «Одиночные осы», стр. 219.

[57] Там же, стр. 131, 132.

[58] В письме к Дарвину, цитируемом Романсом, «Психическая эволюция животных», стр. 226.

[59] «Структура и жизнь птиц», стр. 335.

[60] Предисловие к «Harmonia Ruralis», цитируемое Ярреллом, «Британские птицы», том i., стр. 541.

[61] American Journal of Psychology, том viii., № 4, стр. 431–493.

[62] «Введение в сравнительную психологию», стр. 255.

[63] «Введение в сравнительную психологию», стр. 290.

[64] The Portfolio (1873), стр. 27, «Собачьи гости».

[65] «Интеллект животных», стр. 28, 29.

[66] Nature, том xxxi., стр. 200.

[67] Там же, том li., стр. 127.

[68] «Руководство по психологии», стр. 257.

[69] «Растительная плесень и дождевые черви», стр. 95.

[70] Wood’s Holl Biological Lectures (1898), стр. 287.

[71] Supra, стр. 44.

[72] «Психическая эволюция человека», стр. 27.

[73] «Интеллект животных», стр. 121.

[74] «Психическое развитие ребенка и расы — методы и процессы», стр. 278.

[75] «Интеллект животных»: монографическое приложение к Psychological Review, 1898 г., стр. 61.

[76] Там же, стр. 263, 172, 201, 132 и 248 (примечание).

[77] «Интеллект животных», стр. 47–64.

[78] Там же, стр. 66, 14, 15.

[79] Ср. infra, стр. 235.

[80] «Игра животных», англ. пер., стр. 79.

[81] «Привычка и инстинкт», стр. 174–180.

[82] «Эволюция разума у человека», сноска, стр. 25, 26. Цитируется во «Введении в сравнительную психологию», из которого извлечены комментарии к ней.

[83] «Речь обезьян».

[84] «Научные лекции», стр. 112, 118.

[85] Nature, том vii., стр. 443.

[86] «Чувства животных», стр. 277.

[87] «Психическая эволюция человека», стр. 100.

[88] Там же, стр. 175.

[89] Сравните гл. xiii., о «Восприятии отношений», в моем «Введении в сравнительную психологию».

[90] Nineteenth Century, май 1897 г., стр. 793–807.

[91] Шарп, «Насекомые», часть ii., стр. 147.

[92] Nature, том lxii., стр. 253 (12 июля 1900 г.).

[93] Цитата из «Кембриджской естественной истории», том vi., «Насекомые», часть ii., Дэвида Шарпа, F.R.S.; см. стр. 145, 146.

[94] Шарп, там же, стр. 147.

[95] Г. А. Дж. Ротни, «Заметки об индийских муравьях», Trans. Ent. Soc., 1889 г., стр. 354.

[96] Шарп, там же, стр. 226.

[97] Лорд Эйвбери (сэр Джон Лаббок), цитируется в «Интеллекте животных» Романса, стр. 62, 63.

[98] Лорд Эйвбери (сэр Джон Лаббок), «Научные лекции», стр. 78, 79.

[99] Nature, том xlvii., стр. 393 (авг. 1893 г.), где исследования А. Мёллера описаны Дж. К. Уиллисом.

[100] А. Бете, «Dürfen wir den Ameisen und Bienen psychische Qualitäten Zuschreiben», Pflüger’s Archiv., lxx., 1898.

[101] См. стр. 37.

[102] Supra, стр. 138.

[103] «Научные лекции», стр. 80–82.

[104] Proceedings of the Zoological Society, 1874 г., стр. 184.

[105] «Научные лекции», 2-е изд., стр. 140.

[106] Вейсман, «Эссе», том ii., стр. 50.

[107] Хаксли, «Собрание эссе», том vii., стр. 155.

[108] «Происхождение человека», том i., стр. 853, 2-е изд., 1888 г. Цитаты из Дарвина в этом абзаце и в следующем несколько сокращены за счет нескольких пропусков.

[109] Том xxviii., сент. и нояб. 1890 г., стр. 337–354, 699–719.

[110] Nineteenth Century, февр. 1888 г., стр. 165. «Собрание эссе», том ix., стр. 204.

[111] Там же, стр. 709, 710.

[112] Стр. 711.

[113] «Взаимная помощь среди дикарей». Nineteenth Century, том xxix., апрель 1891 г., стр. 538.

[114] «Происхождение человека», том i., стр. 96.

[115] «Des Sociétés Animales: Étude de Psychologie Comparée» (Париж, 1877).

[116] «Взаимная помощь среди дикарей», Nineteenth Century, апрель 1891 г., стр. 539, 540.

[117] Стр. 63.

[118] Там же, стр. 267; ср. supra, стр. 138.

[119] Г. Ф. Стаут, «Руководство по психологии», стр. 268.

[120] Там же, стр. 318.

[121] «Руководство по психологии», стр. 84.

[122] «Привычка и инстинкт», гл. ix., стр. 186.

[123] «Письма об эстетическом воспитании человечества», xxvii.

[124] «Принципы психологии», § 533.

[125] «О происхождении музыки», стр. 231, 232.

[126] «Игра животных», англ. пер., стр. 12.

[127] Там же, стр. 7.

[128] Там же, стр. 19.

[129] Там же, стр. 75, 76.

[130] «Руководство по психологии», стр. 327.

[131] Там же, пред., стр. xx.

[132] Там же, стр. 290.

[133] «Руководство по психологии», стр. 266.

[134] Там же, стр. 314.

[135] «Происхождение человека», том ii., стр. 60, 2-е изд. 1888 г.

[136] «Игра животных», англ. пер., стр. 229.

[137] Цитируется Гроосом, там же, стр. 259.

[138] «Происхождение человека», том ii., стр. 77.

[139] Дарвин, там же, стр. 99.

[140] Цитируется Дарвином, «Происхождение человека», том ii., стр. 58.

[141] «Происхождение человека», том ii., стр. 56.

[142] «Привычка и инстинкт», стр. 217.

[143] «Происхождение человека», том ii., стр. 251.

[144] Там же, стр. 137.

[145] «Дарвинизм», стр. 285.

[146] Там же, стр. 293.

[147] Там же, стр. 172.

[148] Там же, стр. 285, 286.

[149] Там же, стр. 283.

[150] Там же, стр. 243.

[151] Там же, стр. 242.

[152] Там же, пред., стр. xxii.

[153] Там же, стр. 240.

[154] Там же, стр. 244.

[155] «Руководство по психологии», стр. 85.

[156] «Руководство по психологии», стр. 23.

[157] Там же, стр. 22.

[158] «Введение в сравнительную психологию», стр. 53.

[159] «Руководство по психологии», стр. 266.

[160] «Жизнь и интеллект животных», стр. 340.

[161] «Психическое развитие ребенка и расы», стр. 19.

[162] Supra, стр. 270.

[163] «Интеллект животных», стр. 413.

[164] Atalanta, янв. 1889 г. Перепечатано в «Эскизах животных», стр. 17.

[165] «Игра животных», стр. 122.

[166] Приложение к «Интеллекту животных», стр. 486.

[167] «Руководство по этике», стр. 1.

[168] «Жизнь и интеллект животных», стр. 404.

[169] «Жизнь и интеллект животных», стр. 400. «Введение в сравнительную психологию», стр. 369.

[170] «Интеллект животных», стр. 444.

[171] «Игра животных», стр. 299.

[172] Там же, стр. 145.

[173] «Руководство по этике», стр. 285, 286.

[174] Старке, International Journal of Ethics, том ii., № 3 (апрель 1892 г.), стр. 348.

[175] «Руководство по психологии», стр. 234. «Неудовольствие» здесь означает чувственное отношение, противоположное «удовольствию».

[176] Там же, стр. 65.

[177] «Типы этической теории», том ii., стр. 350.

[178] «Руководство по этике», стр. 85.

[179] «Принципы психологии», том i., ч. ii., гл. ix. § 125.

[180] «Руководство по этике», стр. 72.

[181] «Жизнь и письма», том i., стр. 310.

[182] Том i., ч. ii., гл. ix., § 124. Я цитирую по ценному «Эпитому», подготовленному г-ном Говардом Коллинзом, стр. 214.

[183] «Принципы биологии», пересмотренное и дополненное изд. (1898), стр. 560.

[184] Из «Жизни и интеллекта животных», стр. 382.

[185] «Эксперименты о значении сосудистых и висцеральных факторов для генезиса эмоций», Proc. Roy. Soc., том lxvi., стр. 390–403 (1900).

[186] «Руководство по психологии», стр. 288.

[187] «Руководство по психологии», стр. 132.

[188] См. книгу Хаксли «Рак» в Международной научной серии, стр. 108.

[189] Journal of Morphology, том ix. Цитируется профессором К. С. Шеррингтоном в обращении Маршалла Холла «О спинальном животном» (перепечатано из Medico-Chirurgical Transactions, том 82), стр. 4.

[190] «Спинальное животное», стр. 5.

[191] Там же, стр. 23.

[192] «Собрание эссе», том i., эссе об «Автоматизме животных», стр. 224.

[193] Там же, стр. 20, 21.

[194] Там же, стр. 29.

[195] Там же, стр. 18.

[196] Vide supra, стр. 33.

[197] «Собрание эссе», том i., стр. 240.

[198] Там же, стр. 238, 239.

[199] Vide supra, стр. 285.

[200] «Натуралист в Ла-Плате», стр. 280, 281.

[201] «Психология для учителей», стр. 70.

[202] Supra, стр. 36.

[203] Supra, стр. 13.

[204] «Собрание эссе», том i., стр. 239.

Примечание транскрибатора

Иллюстрации были перемещены рядом с текстом, который они иллюстрируют, и могут больше не соответствовать местам, указанным в Списке иллюстраций.

Следующие очевидные ошибки были исправлены:

стр. vii «FIG» изменено на «FIG.»

стр. viii «Mr» изменено на «Mr.»

стр. 29 «Figs. 9» изменено на «Fig. 9»

стр. 34 (примечание) «on» изменено на «of»

стр. 50 (сноска) «p 88» изменено на «p. 88»

стр. 72 (примечание) «(1898)» изменено на «(1898).»

стр. 107 (примечание) «405» изменено на «405.»

стр. 131 «219» изменено на «219.»

стр. 131 (примечание) «>Pfluger’s» изменено на «Pflüger’s»

стр. 162 (примечание) «p 44» изменено на «p. 44»

стр. 165 «Mullerian» изменено на «Müllerian»

стр. 212 «Where-ever» изменено на «Wherever»

стр. 216 «79» изменено на «79.»

стр. 226 «drives» изменено на «drive»

стр. 239 (примечание) «G. F» изменено на «G. F.»

стр. 256 «objects» изменено на «objects.»

стр. 267 «woes» изменено на «woos»

стр. 330 (примечание) «239» изменено на «239.»

стр. 332 «co ordinated» изменено на «co-ordinated»

стр. 338 «106.» изменено на «106»

стр. 338 «Beckstein» изменено на «Bechstein»

стр. 338 «leafcase» изменено на «leaf-case»

стр. 339 «nerve centres» изменено на «nerve-centres»

стр. 341 «nerve centres» изменено на «nerve-centres»

стр. 341 «king crab» изменено на «king-crab»

стр. 341 «of, intelligence» изменено на «of intelligence»

стр. 342 «on, infusoria» изменено на «on infusoria»

стр. 342 «mating, instinct» изменено на «mating instinct»

стр. 343 «Schneider on» изменено на «Schneider, on»

стр. 343 «Shock effects» изменено на «Shock, effects»

стр. 343 «Spence on» изменено на «Spence, on»

стр. 344 «106.» изменено на «106»

стр. 344 «of 327» изменено на «of, 327»

стр. 344 «72 ff.,» изменено на «72 ff.;»

Пунктуация и орфография в остальном сохранены как в печатном издании.

Следующее используется в тексте непоследовательно:

alarm-note и alarm note

co-existed и coexists

co-incident и coincident

danger-note и danger note

first-hand и firsthand

fox-terrier и fox terrier

ground-work и groundwork

inter-communication и intercommunication

newly-hatched и newly hatched

non-plussed и nonplussed

play-time и playtime

pre-requisite и prerequisite

re-presentations и representations

re-presentative и representative

Romanes’s и Romanes’

supra и supra

Venus’s Fly-trap, Venus’s Fly Trap и Venus’s fly-trap

 Animal Behaviour, by C. Lloyd Morgan—The Project Gutenberg eBook

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back