Электронная книга проекта «Гутенберг», «Австралазия вперед», автор Фрэнк Томас Буллен

 

 

 Note:

 Images of the original pages are available through
 Internet Archive. See
 https://archive.org/details/advanceaustralas00bulliala

 

 

 

 

АВСТРАЛАЗИЯ ВПЕРЕД

АВСТРАЛАЗИЯ ВПЕРЕД

ПОВСЕДНЕВНЫЕ ЗАПИСИ О НЕДАВНЕЙ ПОЕЗДКЕ В АВСТРАЛАЗИЮ

АВТОР:

ФРЭНК Т. БУЛЛЕН, член Королевского географического общества

АВТОР КНИГ «ПУТЕШЕСТВИЕ НА "КАШАЛОТЕ"», «СО ХРИСТОМ В МОРЕ» И ДР.

ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ

ХОДДЕР И СТОУТОН, ЛОНДОН, 1907 Г.

ПРЕДИСЛОВИЕ

При подготовке последнего листа этой небольшой книги к печати я не мог отделаться от мысли, что появление ее на свет требует хоть какого-то объяснения. Ибо, безусловно, когда я принял предложение редактора лондонской газеты «Стандарт» написать для него серию статей с моими впечатлениями об Австралазии во время предстоящего лекционного турне, у меня не было ни идеи, ни намерения впоследствии публиковать эти статьи в таком виде. Огромная нагрузка, связанная с моими лекциями, и быстрота моих перемещений с места на место исключали возможность уделить то внимание форме, последовательности и деталям, которого, на мой взгляд, требует книга.

Но к моему удивлению и удовлетворению, пока статьи публиковались — всегда в более или менее сокращенном виде, в зависимости от нехватки места, — редактор написал мне, сообщив, что существует большой спрос на издание этих статей в виде книги. Я возражал по нескольким причинам, но главным образом потому, что это были лишь беглые журналистские впечатления, которые неизбежно содержали много повторов, поскольку одни и те же особенности бросались мне в глаза в разных местах, и т. д. Эти возражения, как и другие, которые я предпочел бы не приводить, были, однако, отклонены, и вот книга перед вами. И я выпускаю ее без всяких опасений, потому что даже если критики сочтут своим долгом наброситься на меня, они во всех моих семнадцати предыдущих книгах были настолько неизменно добры, справедливы и великодушны, что обратный эффект может даже оказать бодрящее действие, хотя, как сказал один негр: «Я страшусь этого процесса».

Ф. Т. БУЛЛЕН.

Мелборн, Кембриджшир. 1907 г.

CONTENTS

PAGE

I.  
THEN AND NOW!
1

II.  
THE YOUNG GIANT
12

III.  
A LAND OF DELIGHT
24

IV.  
A GOODLY HERITAGE
36

V.  
SANE SOCIALISM
48

VI.  
MIGHTY MELBOURNE
58

VII.  
SOME FLEETING COMPARISONS
71

VIII.  
ON THE OLD TRACK
85

IX.  
THE QUEEN CITY OF THE SOUTH
98

X.  
SOME FRIENDLY CRITICISM
108

XI.  
THE KING OF NEW ZEALAND
118

XII.  
TOWARDS MAORILAND
129

XIII.  
THE PARADISE OF LABOUR
140

XIV.  
A UNIVERSAL SHOCK
151

XV.  
MUTTON, THE MASTER
162

XVI.  
A HOMELIKE TOWN
173

XVII.  
THE CAPITAL OF WONDERLAND
184

XVIII.  
A NATURAL MARVEL
195

XIX.  
NEW ZEALAND SHIPPING
206

XX.  
SOME POLITICAL REFLECTIONS
217

XXI.  
NORTH AGAIN
227

XXII.  
THE HEART OF THE NORTH ISLAND
237

XXIII.  
THE MAORI
247

XXIV.  
AUSTRALASIAN JOURNALISM
258

I. ТОГДА И СЕЙЧАС!

Тридцать четыре года назад на прекрасном американском корабле, зафрахтованном фирмой «Андерсон, Андерсон и Ко», я впервые посетил Австралию, и это был единственный раз, когда я прибыл туда прямо из Соединенного Королевства. То были золотые дни парусных судов, следовавших в австралазийские колонии, и великолепный флот регулярных лайнеров, чьи названия были у всех на слуху, совершал удивительные рейсы с не менее удивительными грузами, полностью загруженные в обоих направлениях для великих фирм Грина, Уиграма, Девитта и Мура, Джорджа Томпсона, Андерсона и Андерсона и многих других, менее известных, но столь же надежных и уважаемых. Пассажиров, конечно, перевозили в большом количестве, и в целом они чувствовали себя довольно комфортно, особенно в первом классе, или кают-компании, хотя, разумеется, многие из сегодняшних необходимых условий морского путешествия тогда считались роскошью. Часто случалось, однако, что из-за нехватки места для груза или пассажиров фрахтовались сторонние суда — то есть не принадлежащие регулярным линиям, — и пассажиры, забронировавшие места у крупной фирмы, полагаясь на репутацию ее судов в плане комфорта и внимания к нуждам путешественников, иногда бывали сильно разочарованы. Именно так произошло на корабле, на котором я совершил свой первый визит. Это было великолепное судно бостонской постройки, но с очень скудными условиями для пассажиров. Капитан был очень старым янки, который уже не справлялся со своей работой; но в одном он был полон энергии — в своей ненависти и презрении ко всему британскому и ко всем британцам; он горько сожалел, что вообще взял британских пассажиров в свой салон, и, как я хорошо помню, однажды, когда они обратились к нему с жалобой, сказал им: «Я не желаю с вами разговаривать. Если бы со мной посоветовались, я бы заплатил большие деньги, лишь бы не брать вас; но раз уж вы здесь, смиритесь с этим и не приходите ко мне с жалобами, я вас слушать не буду».

Поэтому, конечно, им было не слишком комфортно, тем более что им приходилось полностью обслуживать себя самим и подкупать кока, чтобы тот приготовил им еду, а поскольку он был совершенно никудышным коком — что большая редкость на американских судах, — это им не сильно помогало. И, к несчастью, каким бы ловким ни был старый шкипер в расцвете сил — а я не могу представить себе шкипера-янки, который не был бы ловким, — теперь он, как я уже сказал, был совершенно не в состоянии выполнять свою работу, и в результате мы совершили очень долгий переход для такого прекрасного корабля. Начали мы плохо. Хотя погода была прекрасной, мы взяли лоцмана для прохода через Ла-Манш — почти неслыханное дело для судна, выходящего в море, — и когда мы отошли от Плимута, капитан запретил ему приближаться к английскому берегу, чтобы тот мог сойти на берег. Так мы и везли его, ужасно раздраженного и исчерпавшего весь свой запас ругательств, до середины Бискайского залива, где, встретив пароход, идущий домой, капитан соизволил подать сигнал, лечь в дрейф и освободить незаконного пленника. Его прощание было пространным, запутанным и щедро украшенным цветами морской брани, чему я не удивился.

Погода на всем пути была исключительно благоприятной, но время в пути до Мельбурна составило 137 дней, тогда как средний переход для таких судов составлял около 95 дней. Единственными людьми, которые действительно наслаждались переходом и, полагаю, хотели бы, чтобы он длился дольше, были парни из команды, которые начали вскрывать ценный генеральный груз еще до того, как корабль вышел из Ла-Манша, и жили всегда, как говорится, «как у Христа за пазухой», запивая свои огромные порции различных консервированных продуктов, галет и т. д. обильными возлияниями всех видов спиртного, от пива до шампанского. Тот факт, что для доступа к добыче им часто приходилось ползать среди, поверх и под грузом пороха и взрывчатки весом более ста тонн, причем с зажженными свечами, их, казалось, никогда не беспокоил. Пожалуй, нет нужды добавлять, что все они дезертировали сразу по прибытии корабля на пирс Сэндридж, и, чтобы не выглядеть белой вороной, я последовал их примеру день или два спустя.

Условия моего нынешнего рейса, полагаю, представляют собой столь же полный контраст с тем давним путешествием, какой только возможен на море. Великий пароход «Омра» компании «Ориент Ройял Мейл Лайн», с экипажем и списком пассажиров более семисот человек, величественно и бесшумно отходящий от причала в доках Тилбери, полное отсутствие суеты и беспокойства, расписание прибытия и отправления из каждого порта на двенадцатитысячемильном пути, рассчитанное до часа, пристальное внимание к комфорту каждого отдельного пассажира любого класса, а также крайний порядок и регулярность работы этой огромной сложной машины — все это сегодня стало обычным делом для постоянного морского путешественника, который настолько привык считать это частью общего порядка вещей, что он или она, особенно она, склонны рассматривать любую нерегулярность, чем бы она ни была вызвана, как посягательство на свои законные права и, не принимая во внимание обстоятельства, возмущаться соответствующим образом. Так легко мы привыкаем к тому, что еще два-три десятилетия назад считалось чередой чудес.

Для меня, однако, этот переход представлял высочайший интерес, потому что за все мои скитания по многим морям в течение столь долгого времени я еще ни разу не пробовал чудес Суэцкого канала, очень неэгантно прозванного «канавой» ветеранами восточных путешествий. Я слышал страшные истории о беззакониях Порт-Саида, о дискомфорте при прохождении этой восьмидесятисемимильной борозды в пустыне и особенно об ужасной жаре в Красном море. Вследствие этого я не обращал особого внимания на Гибралтар, Марсель или Неаполь, отметив лишь, что мы покинули последний порт около полуночи, конус Везувия яростно светился на фоне хмурого неба, и задавался вопросом, не грозит ли подобная судьба, постигшая Сен-Пьер (который я посетил в 1904 году), переполненным деревням Торре-дель-Греко, Торре-Аннунциата и Оттавиано. Ибо гора выглядела яростно разгневанной, а ведь всегда было замечено, что это предупреждение дается перед грандиозной демонстрацией плутонической силы. Стромболи, мимо которого мы прошли совсем близко, нежился в лучах великолепного солнца, невинно выглядящий ореол легкого пара венчал его величественную голову, и он не проявлял ни малейшего сочувствия к своему огненному брату на севере. Этна, мимо которой мы прошли позже, выглядела, если это возможно, еще более мирно, так как ее обширные склоны были облачены в чистейший белый цвет почти до самой вершины, которая, как и у Стромболи, была увенчана лишь легким венком пара, парящим над ее высокой вершиной.

А затем — прочь, в тех же приятных, спокойных условиях к земле Египта, ни облачка на небе, едва заметная рябь на море, а климатические условия в отношении температуры почти идеальны. Мы прибыли в Порт-Саид на рассвете, погода была достаточно прохладной для пальто, взяли лоцмана и степенно вошли к буям недалеко от города среди необычайной тишины, нарушаемой лишь время от времени шумом арабов-угольщиков, которые работали с почти дьявольской энергией, чтобы загрузить шесть огромных лихтеров с хорошим валлийским топливом в корпус корабля через бортовые порты, сводя таким образом к минимуму количество пыли. Для любого, кто привык к дисциплинированной работе, методы этих арабов непостижимы. Кажется, что каждый отдает приказы, выкрикивая их пронзительным воплем, на который, по-видимому, никто не обращает ни малейшего внимания. Самый ничтожный, оборванный бродяга, который, по-видимому, дремал на угле, внезапно вскакивает и разрывает атмосферу своими хриплыми криками, беря на себя командование всей флотилией. Но ничего не происходит, кроме того, что вскоре все баржи оказываются на месте и начинается погрузка угля, причем каждый человек, опорожняя свою корзину в желоб и спускаясь по сходням, совершает какие-то мистические пассы перед лицом левой рукой и напевает несколько странных слов на арабском языке, вероятно, призывая или благодаря Аллаха.

Полицейские меры в Порт-Саиде кажутся почти идеальными. Лодочники не докучают предложениями своих услуг, потому что плата установлена в три пенса с пассажира днем и шесть пенсов ночью, и она вносится в контору на берегу — пенни на чай делает лодочника вполне счастливым. На берегу, несомненно, тепло, но других неудобств нет. Никаких почти диких настойчивых просьб купить что-то или пойти туда-сюда; а что касается пороков, той беспримерной порочности, которой Порт-Саид долгое время был притчей во языцех — что ж, если она и существует, в чем я очень сомневаюсь, по крайней мере в значительной степени, то ее нужно намеренно искать, причем за немалые деньги. Конечно, насколько я смог убедиться, порочность в Порт-Саиде сейчас далеко не так вопиюща, как в любом крупном городе у нас дома или на континенте. Несомненно, это было, как выразился один мой космополитичный знакомый, «когда-то веселым местом, но эти проклятые лицемеры-англичане сделали его таким же скучным, как лондонский пригород в воскресенье после обеда». В полдень мы отдали швартовы от буев и вошли в канал, предварительно установив удлинитель руля и огромный прожектор над носом, первый — потому что низкая скорость, допустимая в канале (около четырех узлов), не позволяет судну достаточно быстро реагировать на обычный руль, а второй — чтобы обеспечить навигацию по каналу ночью. Сначала сцена была весьма впечатляющей, особенно поразительный контраст между гигантскими земснарядами, которые лежат у берегов и вычерпывают дно канала, выливая его через огромную трубу в пустыню, и нуггарами, или нильскими лодками, тип которых восходит к двум тысячам лет или более, с их загнутыми вверх носами и огромными латинскими парусами. Ветер был попутным, так что мы находились в почти полном штиле; все же в тени было прохладно, и только над пустыней, где иногда появлялся мираж, казалось, было жарко. С наступлением вечера сцены пустыни пробудили странные воспоминания: неухоженные лагеря с группами лежащих верблюдов, одинокие фигуры, молящиеся лицом к Мекке, а затем внезапный всплеск красок, золотое сияние на западе, и яркий день закончился.

Как и во всех подобных ситуациях, ночь сменяет день с почти поразительной внезапностью, но, конечно, никогда еще более сладкая тьма не сменяла ослепительное солнце, чем сейчас. Луны не было, и в чистой, глубокой фиолетовой выси небес, от зенита до горизонта, звезды светились накаленно. Воздух был очень бодрящим и прохладным — на самом деле, для неосторожных, поднимавшихся из нагретого салона после обеда в легких вечерних нарядах, он был чреват немалой опасностью. Торжественная тишина пронизывала пространство — тишина, которая казалась лишь более глубокой от нежного «ш-ш-ш» воды, возвращающейся к берегам, когда мы проплывали мимо, — и ощущение, едва ли связанное со слухом, медленного биения гигантских винтов внизу. Впереди крутые берега светились белым, как снег, от прикосновения электрического света мощностью 30 000 свечей на носу; позади, огромный ослепительный глаз показывал, где другое судно безмолвно кралось за нами. Даже обычная веселая болтовня пассажиров, обменивающихся воспоминаниями, стихла, словно под ментальным бременем бесчисленных веков истории вокруг них. Ибо мы медленно пробирались через древнюю пустыню, почти каждое зерно песка которой могло бы, если бы умело говорить, поведать удивительные истории о незапамятных цивилизациях; и не требовалось большого воображения, чтобы населить эти торжественные просторы легионами призрачных наблюдателей, чьи сфинксоподобные лица не выражали ни гнева, ни удивления, ни зависти, ни презрения, а лишь глубокое созерцание великолепной дерзости современного инженера, который таким образом вторгся в их тайные уединения. И я не мог не спроецировать свой разум на несколько тысяч лет вперед, проходя так же быстро, как расстояние между нами и Древним Египтом, и задаваясь вопросом, не классифицировали бы нас эфемеры того дня как современников Сесостриса или Ашшурбанипала, точно так же, как мы склонны терять нашу историческую перспективу и смотреть на все ранние цивилизации как практически одновременные.

Мы вышли из канала в Суэцкий залив одним из самых славных утр, какие только можно вообразить, свежий бриз взбивал темно-синюю воду залива в мириады сверкающих волн, воздух был сладким, прохладным и пьянящим, как молодое вино, в то время как далекие горы лежали, окутанные мрачным пурпуром. Но вся эта красота была потеряна для нашего командира, который громко возмущался отвратительным пренебрежением, как он выразился, властей, позволяющих этому рейду на одном конце величайшей магистрали мира оставаться почти несудоходным из-за отсутствия дноуглубительных работ, указывая при этом туда, где наши винты взбалтывали ил, и на корабль, который из-за того, что его киль «нюхал» дно, почти отказывался слушаться руля. Однако его раздражение вскоре закончилось, и в великолепной свежести нового дня мы радостно помчались вниз по заливу к столь пугающему и глубоко историческому Красному морю.

II. ЮНЫЙ ВЕЛИКАН

Конечно, время года — середина марта — должно быть принято во внимание, иначе я бы спросил, в крайнем недоумении, почему вся эта повальная брань в адрес Красного моря? Я вполне готов поверить также, что нам особенно повезло в этом рейсе, так как с момента выхода из Лондона у нас не было ни одного неприятного дня в море. Но когда все сказано, я совершенно уверен, что многие другие места, с которыми я знаком, особенно Испанское побережье и восточноафриканское побережье, вполне равны, если не превосходят Красное море в его предполагаемой дурной славе из-за жары. Нет; только когда мы начали приближаться к Коломбо, жара стала хоть сколько-нибудь гнетущей, и даже тогда только для людей, которые упорно продолжали беспокоиться об этом. В Коломбо было жарко и пыльно от угля, и в целом неприятно для путешественника, жаждущего осмотра достопримечательностей, но только что прибывшего из прохлады дома и даже Суэцкого канала. Но это быстро закончилось, и вторая половина дня была также смягчена несколькими мощными тропическими ливнями, предвещенными ударом грома из синего неба, который прозвучал как глас судьбы и принес серьезность на многие лица. Я подумал, что это выстрел из большого орудия, произведенный поблизости, и тщетно оглядывался в поисках дымового шлейфа.

Снова в путь в полночь, проходя через узкий проход между концами двух великолепных волноломов почти на полной скорости, настолько уверенно управляются эти современные двухвинтовые суда, и длинный путь через Индийский океан до Фримантла лежал перед нами, последний этап морского перехода. Итак, мы снова погрузились в спокойное наслаждение, омраченное лишь перевариванием новостей, услышанных о извержении Везувия, полностью оправдывающем мои опасения, когда я увидел его гневное свечение в ночь отъезда из Неаполя. Мы быстро перешли в царство верных юго-восточных пассатов, встречая древнюю зыбь с юга и слушая полусочувственно, полупрезрительно ворчливые жалобы пассажиров на качку корабля после их безграничных похвал его устойчивости ранее. Я приберег большую часть своего сочувствия, однако, для шкипера, которому приходилось встречать эти необоснованные нападки на характер его прекрасного корабля объяснениями, которые его собеседники не понимали, или, если понимали, не верили, не обращали на них внимания и продолжали ворчать.

Наконец, точно в назначенное время, в идеальный причал жемчужного утра, мы вошли в уютную гавань Фримантла, и после короткой задержки для разворота корабля, чтобы он был готов выйти прямо без промедления, мы мягко скользнули вдоль причала, прибыв в Австралию. Это был мой первый визит в Западную Австралию, и, судя по тому, что я слышал о реке Суон, я представлял себе нечто совсем иное, чем водный путь, который, хотя и узкий, был глубоким и безопасным, как док, и выложенным причалами, вдоль которых такой корабль, как «Омра», с осадкой 26 футов и водоизмещением почти 9000 тонн, мог быть пришвартован с величайшей легкостью. Когда свет усилился и стало возможно разглядеть детали, я был очарован законченным видом всего вокруг, отсутствием той нищеты, которая, особенно в американских портах, кажется неотделимой от портовых кварталов. Не было ничего неухоженного или неопрятного, и когда солнце взошло и чистая атмосфера пролила свой проникающий свет на каждый уголок, это было наиболее заметно. Еще один момент, также, об этом самом современном порте — использование двигателя для портовых работ, лихтеры даже подводились к причалу моторным буксиром, в то время как два или три других скользили по реке с тем жутким воздухом разумности и отсутствия суеты, который чрезвычайно характерен для моторной лодки, если не для автомобиля.

Встретившись с неизбежным интервьюером, который не спрашивал меня, нравится ли мне Австралия, но который доставил мне значительные неудобства, попросив (минут за пять) высказать мои взгляды на результат недавних выборов в Великобритании и последствия для Империи внезапного подъема Лейбористской партии, я сел в поезд в половине девятого и отправился в Перт, примерно час езды. Мы проезжали через множество процветающих на вид городков, ослепительно новых на вид в этом всеобнажающем солнечном свете, но все же, к моему восторгу, свободных от нищеты. Я не видел никаких разваливающихся лачуг, запущенных заборов, заросших сорняками дворов, некрашеных домов с «мне все равно», написанным безошибочными символами на них, таких, какие можно увидеть в пригородных районах Чикаго, например, не говоря уже о многих менее важных американских городах. И я полагаю, что для наблюдательного путешественника существует немного лучших критериев, предоставляемых характером большого города в целом, чем подходы к нему на поезде, ибо по какому-то странному ряду совпадений железная дорога почти всегда проходит через худшую часть окрестностей города.

Поэтому я был очень приятно впечатлен своей поездкой в Перт — впечатление, которое углубилось и подтвердилось, когда я вышел из поезда и вошел в сам хорошенький маленький город, который я мысленно сравнил с его древним тезкой в Бонни Шотландии. Своими прекрасными окрестностями старый Перт вряд ли может быть превзойден, но сам по себе это «суровый старый город», жесткий и мрачный, в то время как новый Перт, столица молодого и энергичного гиганта, Западной Австралии, яркий, оживленный и веселый, гудящий от активности и все же солидный и постоянный на вид в своих зданиях, как будто его граждане верили в его способность не просто выжить, но и продолжать развиваться. Чтобы использовать выразительный, если не ужасный американизм, «в Перте нет мух». Его граждане, очевидно, полны энергии, и они призвали на помощь все самые современные приспособления для ускорения коммуникаций как по дороге, так и по железной дороге. Электрический троллейбус гудит вдоль прекрасно спланированных улиц, вдоль которых тянется целый лес телеграфных столбов, поддерживающих мерцающую сеть телеграфных и телефонных проводов. Я снимаю шляпу метафорически перед теми, кто отвечает за дороги Перта. На мой взгляд, ничто так не характеризует тех, кто отвечает за город, как состояние его улиц, и я свидетельствую, что улицы Перта ставят в полное посрамление дороги многих гораздо более претенциозных и несравненно более старых городов, которые я мог бы назвать как на Родине, так и в Соединенных Штатах.

Мое пребывание в Перте в этот раз ограничивалось примерно двумя с половиной часами, поэтому я не мог терять время, так что поспешил представить свои верительные грамоты премьер-министру, мистеру Рэйсону, и ведущему гражданину, доктору Хакетту, владельцу «Вест Острелиан», джентльмену, о котором я слышал только похвалы. Обоими я был принят с величайшей сердечностью, но, конечно, не было времени ни на какое гостеприимство или расследование, и, поскольку я надеялся задержаться на неделю или около того по возвращении, было совершенно излишне делать что-то большее, чем обменяться несколькими комплиментами и удалиться. Но признаюсь, одна мысль меня беспокоила. Судя по газетам, которые я пожирал с тех пор, как они попали на борт сегодня утром, правители этой колонии — в основном люди, чье время посвящено главным образом взаимным оскорблениям и провозглашению социалистических схем, разница между которыми, насколько я вижу, заключается в том, что между Твидлдумом и Твидлди. Если, однако, в этом есть хоть доля правды, как же тогда свидетельства хорошего управления и процветания так обильны, так безошибочны на каждом шагу? Это загадка, ответ на которую я надеюсь узнать позже.

Снова на корабль в большой спешке, и точно в назначенное время мы выходим вокруг острова Роттнест и держим курс на мыс Лиувин, «Горн» Австралии, где впервые степенная «Омра» начинает проявлять признаки легкомыслия, вызывая жалобные протесты тех пассажиров, которые, избалованные настойчиво спокойным и неторопливым переходом, который мы совершили из Британии, стали возмущаться любым дополнительным движением корабля как нарушением веры со стороны Компании или отсутствием морского мастерства со стороны капитана. У нас на борту в качестве пассажиров до Аделаиды члены Межштатной комиссии по грузоперевозкам — джентльмены, которые все носят отличительный знак членства в Парламенте штата, золотую эмблему на цепочке часов, дающую им право на бесплатный проезд по всему Содружеству. Они образуют избранную группу, держащуюся строго в стороне от всех простых людей, сидящую вместе за своим собственным столом и не удостаивающую признанием добродушного капитана, чьи чувства совершенно не задеты этим пренебрежением. Невозможно избежать прослушивания их разговора в курительной комнате, ибо он естественно агрессивного порядка, один джентльмен особенно имеет голос, как туманный горн, которым он пытается заглушить любые высказывания своих коллег. И все же — ибо размышление так и напрашивается — это люди, которым, вместе с их подобными, доверены судьбы этого могучего континента, и, судя по тому, что я уже наблюдал, с немалой долей успеха. Является ли это, интересно, еще одним доказательством изречения, что человек лучше своих верований, и что что бы ни могла изречь безответственность, ответственность обуздает?

Теперь одна мысль доминирует над другими — что я должен покинуть этот мой счастливый дом и броситься в водоворот береговой жизни. Мысленно я противопоставляю это чувство тому времени, когда я почти всегда ненавидел корабль, на котором находился, и в любом случае стремился сойти на берег. Но неизбежно, как судьба, большой корабль грудью встречает могучую юго-восточную зыбь, сопровождаемый грациозной когортой альбатросов и моллимауков, пока в светлое время суток в пасхальный понедельник он не скользит через пролив Инвестигейтор в спокойные воды залива Сент-Винсент и точно в назначенную минуту отдает якорь в заливе Ларгс у Порт-Аделаиды.

Насколько мне помнится, в облике порта с этого расстояния нет ничего нового с тех пор, как я попрощался с ним двадцать шесть лет назад в качестве второго помощника того прекрасного парусного корабля «Харбинджер», ныне под российским флагом, который по самому странному совпадению является первым судном, бросившимся мне в глаза по возвращении. Это, однако, мало что доказывает, ибо подход по морю к Аделаиде до последней степени не впечатляет, далекая гряда синих холмов не дает обещания красот, которые лежат между их склонами и песчаными уровнями морского берега. И я не могу не поразиться тому факту, что здесь единственном из всех великих портов Содружества почтовому пароходу необходимо стоять на рейде, открытом для любой погоды, что, конечно, может не означать никакой опасности для него самого, но часто означает много страданий и задержек для прибывающих и уходящих пассажиров. Не потому, спешу добавить, что нет гавани даже для таких больших кораблей, как «Омра», а потому, что уютные причалы вверх по реке Порт, как ее называют, занимают слишком много драгоценного времени, чтобы добраться до них и уйти. Несомненно, должна быть внешняя гавань или волнолом; и один был начат, но подрядчики обанкротились, и он остается в таком состоянии, ожидая времени, когда власти смогут решиться продолжить его снова. К счастью, судьба благосклонна к нам сегодня, погода прекрасно хорошая, и мы вскоре на тендере плывем к пирсу Семафор, где нас ждет сцена (так как это банковский выходной), которая живо напоминает нам дом. Просторные пески усеяны отдыхающими, ведущими себя на манер туристов в Маргейте или Саутенде, но, как мне показалось, немного более степенно и, конечно, гораздо меньше числом, в то время как длинный пирс переполнен рыболовами, но к моему изумлению нет больше признаков того, что какая-либо рыба ловится, чем это заметно на пирсах вышеупомянутых английских курортных мест.

Но теперь наступает всегда неприятное дело таможенного досмотра — неприятное, то есть, для большинства людей, но, к счастью, по моему собственному опыту, неизменно смягчаемое любезностью чиновников в каждом порту, который я еще посетил, за одним единственным исключением, Сиракузы, Сицилия. Даже многократно ругаемые таможенные досмотрщики в Нью-Йорке неизменно обращались со мной так, как будто я нес на себе неизгладимые признаки неспособности попытаться совершить мошенничество в отношении доверчивого таможенного офицера, и отказывались осматривать мой багаж вообще. Так что я совсем не удивился, когда, несмотря на то, что мне говорили о драконовской проверке, которой подвергались все личные вещи, въезжающие в Содружество, самого беглого взгляда в мой багаж было достаточно, чтобы освободить меня. Но ведь я никогда не занимаюсь контрабандой, не считая это стоящим делом, так же как не стоит того риск обнаружения, связанный с поездкой в вагоне первого класса с билетом третьего класса, чтобы поставить вопрос не на более высокий уровень. Затем в поезд, и прочь по совершенно ровной местности к Аделаиде прекрасной. Те же характеристики опрятности и видимого процветания преобладают здесь, как и на дороге от Фримантла до Перта; но, возвращаясь памятью через небольшой промежуток в двадцать шесть лет, я вынужден признать, что не смог увидеть очень большого развития. В течение четверти века дюжина больших городов размером с Аделаиду была добавлена к Лондону, деревни выросли в огромные города в этой дряхлой старой стране нашей, как ее презрительно называют в Америке, но здесь, в одной из самых красивых и богатых стран под солнцем, возвращающийся странник может заметить лишь небольшую разницу, за исключением возведения нескольких прекрасных зданий в отдельных местах. И я хорошо помню, что два из самых прекрасных из них, Ратуша и Почтамт, существовали, когда я был здесь раньше.

Почему это так? Выбрала ли Австралия намеренно девиз «Festina lente» (поспешай медленно), и если да, то мудра она в этом или неразумна? Далеко от меня высказывать мнение по столь важному вопросу или говорить, что лозунг «Австралия для австралийцев» неверен. К счастью, я не призван выносить суждение, а только записывать впечатления, хотя признаюсь в своих серьезных сомнениях относительно того, способствует ли быстрый гигантский рост городов или наций лучшему из всех вещей в лучшем из всех возможных миров. Однако вот мы на прекрасном, просторном и великолепно построенном железнодорожном вокзале, напротив которого находится отель, в который меня проводят, и с чувством того, что я очень комфортно и благоприятно начал свой тур, я погружаюсь в уютное кресло в окружении друзей, роскошно довольный.

III. ЗЕМЛЯ НАСЛАЖДЕНИЯ

Жизнь в отеле, которая для некоторых людей имеет любопытное очарование, для меня является ненавистной необходимостью путешествия, и действительно мало отелей, которые я пробовал в своих странствиях по миру, где я мог чувствовать себя хотя бы умеренно комфортно, не говоря уже о том, как дома. Комфорт старой английской гостиницы, так нежно воспетой Диккенсом, — это дело прошлого, а огромные караван-сараи Англии, Америки или континента — это места, которые для меня являются настоящим кошмаром. Вымогательство на каждом шагу, абсолютное отсутствие простой, по-домашнему приготовленной еды, которой можно наесться, почти невыносимое и совершенно неудобное великолепие со всех сторон объединяются, чтобы сделать жизнь в отеле для меня и многих других единомышленников вещью, которой стоит опасаться. Поэтому я чувствую сегодня, что я среди избранных человечества, поскольку я «напал» на отель, который является моим идеалом того, каким должен быть отель. Обслуживающий персонал восхитительно вежлив без следа раболепия, еда не просто так хороша, как любая, которую я когда-либо ел, но она просто, тщательно приготовлена и не залита гнусными смесями соуса, чтобы замаскировать ее естественные вкусы (в большинстве мест это делается как своего рода компенсация за отсутствие вкуса у рыбы, мяса или птицы, с которыми имеют дело), есть шесть или семь различных видов овощей, прекрасно свежих и по-домашнему, и приготовленных так, как будто они стоят внимания, с обедом и ужином, есть изобилие самых вкусных фруктов, ванны бесплатны и доступны весь день, а включенная ставка составляет десять шиллингов в день или три гинеи в неделю. Также нет никаких мелочных пустяковых доплат за обслуживание, даже утренняя чашка чая и газета в 7 утра, и чашка послеобеденного чая предоставляются бесплатно. Я начинаю задаваться вопросом сначала, был ли когда-либо раньше отель, подобный этому, когда я сижу в своей просторной, воздушной комнате, и во-вторых, как, во имя здравого смысла, он может окупаться? Я чувствую почти очевидный долг перед своим видом упомянуть название этого образца среди отелей, но не могу из-за неизбежного неверного толкования, которое было бы придано моему поступку.

Теперь я обещаю, что в том, что я должен сказать, будет мало или совсем не будет упоминаний об отелях. На следующее утро я проснулся и вышел на широкую веранду в воздух, который был пьянящим, как вино, и почти слишком холодным для пижамы. Идеальный день, золотое солнце заливает мир светом, пурпурный фон холмов лежит в сонной тени, и этот сладкий бриз вливается в просыпающийся город из мерцающего залива, едва видимого пятнами с этой высоты. Может ли это быть Австралия? Мои воспоминания обо всех ее побережьях от Таунсвилла до Аделаиды очень яркие, но все они включают пекущую жару, палящие ветры, нагруженные песком, никогда в любое время такого утра, как это. Но я не должен оставаться в помещении; это кажется грехом, если только не вынужден. Поэтому, как только возможно, я выхожу, чтобы быть пораженным каждым человеком, которого встречаю, говорящим: «Очень холодно сегодня утром, не так ли?» Холодно! Я задыхаюсь от изумления, ибо для меня климат кажется почти совершенством, каким климат может быть на этой стороне Рая. Как фактическое дело, температура в тени составляет 52 градуса в 8 утра.

Прогулка вокруг ярких, веселых, чистых, великолепно вымощенных улиц приводит меня к неизбежному выводу, что такие изменения, которые произошли за последние двадцать шесть лет, едва заметны для меня. Самые выдающиеся здания в городе, Ратуша и Почтамт, были тогда возведены, но за пределами этого я чувствую уверенность, что рост города был настолько медленным, что его красота остается абсолютно нетронутой. Я надеюсь, что граждане не будут чувствовать себя обиженными моими словами, особенно потому, что я совершенно не вижу, как чрезвычайно быстрый рост лондонского пригорода, например, который за двадцать лет добавит к своей площади зданий и населения два города размером с Аделаиду, способствует тому, чего мы все так искренне желаем — наибольшему благу для наибольшего числа людей. На этой моей первой прогулке в одиночестве, и в наблюдении, есть полное отсутствие тех больших различий между вопиющим богатством и нищей бедностью, которые так болезненно очевидны дома и в Америке. И есть общее распространенное ощущение комфорта, преобладающее среди людей и в их жилищах, которое для меня особенно восхитительно видеть. Даже разваливающиеся двухлошадные трамваи, которые горбятся вдоль дороги, кажется, говорят почти вызывающе: «Мы гордимся тем, что являемся доказательствами отсутствия суеты. Наши люди могут иметь электрические троллейбусы, когда они захотят их, но в мире действительно нет ни малейшей необходимости в спешке». И в любом случае, все дороги в городе просто идеальны для езды как в багги, так и на моторе, на велосипеде или для ходьбы, так великолепно спланирован и прекрасно содержится асфальт, из которого они состоят. Это наглядный урок, очевидный для самого случайного глаза характера людей, эта замечательная забота о дорогах.

Из всех городов, которые я когда-либо видел, Аделаида легко занимает первое место по идеальной красоте своего расположения и устройства. Уровень ее, конечно, не такой ровный, как кажется с холмов, с щедрой шириной проезжей части даже в том, что в других местах было бы подлыми улицами, и сверх всего великолепный пояс парковых земель, которые окружают его, отведенный для здоровья и наслаждения его граждан до тех пор, пока он будет городом мудрым, дальновидным старым полковником Лайтом, как бы его ни ругали в то время за такой выбор места для столицы новой колонии. Но только когда посетитель взят в руки каким-то гостеприимным гражданином, и, сидя в автомобиле, был унесен по извилистым дорогам через прекрасные пейзажи вверх по красивым склонам горы Лофти, он осознает, какой удивительно красивый и идеально расположенный город это. И есть тихое ликование об этих же гражданах, когда, поднимаясь все выше и выше, они снова и снова приглашают вас осмотреть панораму под вами, что очень приятно наблюдать. Они не хвастаются, не просят вас — как они сделали бы, если бы были янки — разразиться безграничным панегириком, но они ждут уверенно и тихо выражения вашего честного мнения. И я не думаю, что они когда-либо разочарованы.

Каждый пригород, который проходится на пути вверх, ухожен, и, более того — характерная черта этой благословенной земли — выглядит так, как будто жители пришли, чтобы остаться. Нет никакого «Я здесь только чужой» вида об уютных домах и ухоженных участках, в то время как фруктовые деревья предполагают настоящий сад Господень. Все домашние фрукты растут здесь в богатом изобилии бок о бок с апельсинами, лимонами и виноградом, виноградом, виноградом, пока вы не перестанете удивляться, как это так, что уличные торговцы Аделаиды могут позволить себе стоять весь день, продавая виноград, который просто совершенство по размеру, вкусу и разнообразию по единой ставке пенни за фунт. Но с радостью, как я всегда приветствую вид фруктового сада или виноградника, я признаюсь, что мое внимание всегда быстрее привлекалось жирной, черной ровной землей в долинах, где росло в самом щедром изобилии все овощи, которые мы любим дома — горох и фасоль, лук и картофель, пастернак и свекла, бок о бок с пышными помидорами, огромными дынями и многими другими вкусными сельскохозяйственными продуктами субтропических стран. Нежная земля, где мороз неизвестен, где умеренные и субтропические фрукты и овощи растут бок о бок, и единственная проблема — найти достаточные рынки для изобилующих урожаев, собранных с минимумом труда.

Но что, я думаю, впечатляет всех посетителей этого благословенного места больше, чем что-либо другое, это виноградники, особенно если он знаком с континентальными районами выращивания винограда. Эта сильная, красная почва, несущая свидетельства изобилия железа на каждом шагу, кажется естественным домом винограда, и быть свободным, до удивительной степени, от тех насекомых-вредителей, которые сделали участь французских и итальянских виноградарей такой утомительной. Каждый сорт винограда, кажется, процветает здесь в такой удивительной пышности и плодовитости, и притом в такой здоровой листве и плодах, что глаз устает любоваться их плодовитыми массами. Совершенно непреднамеренно так случилось, что я был приглашен пойти и посетить один из самых молодых виноградников и его «винодельню», как ее называют, в компании двух джентльменов, владельца и редактора великой газеты здесь. И я должен признаться, что был поражен всем, что видел. Вагонные нагрузки крошечного, но богатого на вкус, сочного винограда, прибывающего с прилегающих виноградников, где их собирал веселый отряд мальчиков и девочек, непрерывный элеватор, на вращающиеся полки которого грузный, молчаливый человек бросал огромные вилы винограда, барабан наверху, в котором тот же виноград отделялся от своих стеблей и раздавливался в то же время, сок тек в одну сторону, стебли в другую, а раздавленные кожицы в третью. Весь быстрый процесс был очень интересным, особенно в сравнении со старыми грубыми методами континента, с их максимумом грязи. Я подумал о Маколее

"This year the must shall foam

'Neath the white(?) feet of laughing girls,"

и почувствовал, что этот метод был бесконечно предпочтительнее. Затем вниз, туда, где большие квадратные баки, полные сока, пузырились и кипели в муках брожения, и я получил информацию об ускорении этого удивительного процесса путем добавления специальных культур à la Пастер, ибо ваш австралийский винодел — это не что иное, как научный подход. Здесь поток кларета, здесь один из винограда Совиньон, здесь Мускат, здесь портвейн, но все заняты, и никому не позволено тратить ни одной лишней минуты в предварительных процессах, как бы долго они ни должны были лежать и созревать впоследствии. И я был особенно заинтересован в том, чтобы увидеть, как оттенок винограда воспроизводился в вине, так что очень слабое знакомство и острый глаз на цвет были бы достаточны, чтобы назвать конкретный виноград, из которого был раздавлен любой данный бак.

Там был воздух абсолютной чистоты, точной опрятности везде, что было чрезвычайно приятно заметить, но была также любопытная торжественность, вынашивание над всем, что было наиболее впечатляющим. Даже на верхнем этаже, где техника была в наличии, она издавала только приглушенный гул, все приводилось в движение английским бензиновым двигателем, который, как мне гордо сообщили, проработал четыре или пять лет, с тех пор как был установлен, без какого-либо внимания, кроме случайного протирания и необходимого кормления бензином, и никогда ни разу не доставил ни малейшего беспокойства. Но когда мы спустились в огромные погреба, среди чанов и бочек созревающего вина, варьирующихся по своему содержимому от 500 до 2500 галлонов, тишина стала положительно гнетущей, и я обнаружил, что непроизвольно говорю шепотом, как будто в каком-то величественном храме. Опять же, ничего более непохожего на винные погреба Старого Света, которые я видел, невозможно было представить. Там паутина, плесень, грибки и сырой, землистый запах, как из гробницы; здесь ни пятнышка грязи или пылинки, которые можно было бы увидеть где-либо, как будто десятки занятых горничных были повсюду каждое утро, что, конечно, не могло быть случаем.

Вокруг было очень мало людей. Труд здесь дорогой, и, следовательно, используется каждое трудосберегающее приспособление, которое можно придумать. Но я был рад узнать, что все бутылки, которые я видел наполняемыми, были австралийского, а не бельгийского или немецкого производства; что у этих людей было слишком много патриотизма, чтобы позволить домашней промышленности быть украденной у них свободными импортерами, которые ничего не купили бы взамен. И, конечно, эти хоки, клареты и портвейны выглядели очень красиво в своих аккуратных бутылках с привлекательными этикетками, особенно когда я помнил, что наблюдал весь процесс, насколько человеческий глаз мог следовать за ним, что они все были абсолютно чистым соком винограда без какой-либо посторонней примеси вообще, хотя за это я не буду претендовать на какую-либо особую добродетель со стороны винодела, только указывая на то, что чистый продукт дешевле сделать, чем любой фальсифицированный.

Затем мы пошли в винокуренный цех, где из сусла, раздавленных виноградных кожиц, дистиллировался абсолютно чистый бренди, и я живо помню протест дома, потому что говорили, что невозможно получить чистый бренди. Я заверен, и у меня нет трудностей в том, чтобы поверить, что австралийскому виноделу невыгодно фальсифицировать свой бренди. Что он бесконечно превосходит любой иностранный бренди на рынке по двойной его цене, я также могу хорошо поверить, и насколько вкус новичка может решить, он, безусловно, более приятен, чем любой французский бренди, который я когда-либо пробовал по любой цене. Почему же тогда он не на своем законном месте дома? Бренди — это не напиток пьяницы; он в значительной степени лекарственный, и важно, чтобы он был чистым. И я верю, что если бы люди, которые сейчас платят большие суммы за неполноценный иностранный бренди, только попробовали чистый продукт австралийского винограда, они никогда не купили бы никакой другой. Вино, как говорят, слишком сильное, слишком алкогольное, и я могу легко поверить, что это так, но что касается бренди, его можно описать только как лучший из доступных, потому что абсолютно чистый. Я ушел с виноградника с чувством большого удовольствия, с одной стороны, что я имел привилегию стать свидетелем столь прекрасного процесса, и с сильной печалью, с другой стороны, что эти великолепные природные продукты наших собственных лояльных родственников все еще должны быть на стадии борьбы, все еще должны бороться за голое существование против гораздо более низких континентальных вин, у которых нет ничего, чтобы рекомендовать их, кроме престижа имени. К счастью, австралийцы лояльны к своим винам и пьют их сами; если бы они этого не делали, я боюсь, эти прекрасные виноградники должны были бы вернуться в пустыню, что было бы преступлением против цивилизации.

IV. ДОБРОЕ НАСЛЕДИЕ

Почва, которая выращивает виноград, апельсин, лимон, яблоко и грушу и персик в таком удивительном изобилии, также выращивает оливу, и, я уверен, сравнивая ее с высокогорьями Коста-Рики, вырастила бы великолепный сорт кофе. Но кто из нас дома когда-либо слышал об австралийском оливковом масле? Мы все знаем, в какую дурную славу попало континентальное оливковое масло из-за его грубой фальсификации и его чрезвычайно неприятного вкуса — из-за, я верю, методов его приготовления. Что ж, откровенно говоря, я никогда не мог есть оливки, пока не приехал сюда, но эти настолько отличаются от любых, которые я пробовал раньше, что я теперь почти жажду их. И масло такое сливочное, такое мягкое и нежное, что я оглядываюсь с удивлением на свою неприязнь к вкусу масла, которое мне наливали на салат в ресторанах Лондона. И я совсем не понимаю, почему такой предмет большой полезности и постоянного спроса не должен быть на своем законном месте в Британии, особенно потому, что из-за удивительной дешевизны океанских грузоперевозок разница в его стоимости для потребителя от стоимости очень гораздо более низкого итальянского масла была бы практически нулевой.

Смородина также растет в большом изобилии, но трудность сушки ее на солнце велика, и я не вижу, как она должна конкурировать с продукцией Греции. Тем не менее, я полагаю, они подготовлены в достаточном количестве и качестве, чтобы удовлетворить местные требования, что, в конце концов, является одной из главных целей каждого австралийского гражданина; и очень похвальная цель тоже, которой мы в Англии должны полностью сочувствовать, видя, сколько вещей мы могли бы производить сами, и тем самым нанимать наших собственных людей, которые сейчас мы импортируем при таких благоприятных условиях для иностранца. Я действительно хочу, чтобы наши так называемые Свободные Торговцы могли видеть, как здравый смысл Протекционизма работает здесь для себя, вместо того чтобы принимать изношенные теории, которые, вопреки всякому разуму и опыту всех других стран, навязываются им людьми, которые должны знать лучше.

Красота Аделаиды вошла в поговорку, но, как ни странно, оценить ее можно только со стороны суши. Посетитель, который во время своего плавания из-за океана был должным образом «обработан» восторженными панегириками в адрес «Королевы Юга» со стороны преданных южных австралийцев, неизбежно испытывает глубокое разочарование, когда приближается к порту и видит плоские песчаные берега, уровень которых нарушается лишь изредка дымовой трубой или мачтами судов, стоящих вверх по невидимой реке, словно их занесло вглубь страны каким-то волшебством. Но когда после часовой поездки на автомобиле по превосходным дорогам и через совершенно восхитительные пейзажи вы достигаете верхних склонов горы Лофти и вас внезапно просят обернуться и посмотреть вниз на Аделаиду, которая нежится в золотых лучах солнца, окаймленная сверкающим морем, вы понимаете, что находитесь перед одним из самых прекрасных зрелищ, которые может предложить земля. Вокруг вас, приютившись среди пышной растительности, можно разглядеть множество живописных маленьких городков, одинаково примечательных отсутствием трущоб или любого другого проявления нищеты, которые так болезненно обезображивают самые красивые и романтичные из наших деревень на родине. А между городками разбросаны дома состоятельных жителей Аделаиды. Я чуть было не сказал «богатых», но боюсь создать неверное впечатление. Они, может, и богаты, но в них нет той огромной показной роскоши и агрессивного чванства, которые так оскорбительны в старых странах. Комфорт — да, и даже определенная доля роскоши, но нотка хвастовства полностью отсутствует. И все же почти все они — люди, сделавшие себя сами, о которых на родине, по крайней мере, принято думать, что они по манерам своим несколько напоминают героя одной из поздних книг Уиды «Массарены», который вытирает свои грязные сапоги о шелковое платье герцогини, чтобы показать свою власть над ней.

Самым красивым из всех этих загородных домов, куда мне посчастливилось получить доступ, был дом, занимаемый очень видным королевским адвокатом, сэром Джозайей Саймонсом. Он занимает идеальное положение на холмах и, я бы сказал, почти совершенен в своем окружении и климате. С самой простительной гордостью мой хозяин указывал, как он вырос под его заботливым присмотром из самых маленьких и непритязательных начал, пока не стал тем, что я увидел — домом, столь же прекрасным внутри и снаружи, как того могло пожелать сердце человека, истинной обителью покоя и тихой, неброской роскоши. Это чрезвычайно приятная черта здешней жизни: множество людей, которые сейчас пожинают плоды трудовой жизни и оглядываются на свои скромные начинания с величайшим спокойствием и полным отсутствием той напыщенности, которая на родине, увы, так часто отличает «новых богачей». Эти люди, отнюдь не стыдясь той ямы, из которой они были выкопаны, выказывают величайший восторг, снова и снова сражаясь в своих ранних битвах. И они по большей части отличаются своей глубокой преданностью метрополии, в то же время отчаянно ревнуя к своим соседям, и, пока вы их не поймете, вы подумаете, что они буквально ненавидят другие штаты, из которых состоит великое Австралийское Содружество. Мне пришлось выучить совершенно новую номенклатуру с тех пор, как я здесь. Я обнаружил, что использование слов «колонии» и «колониальный» постоянно не поощряется. Теперь они говорят о штатах, о межштатных сообщениях, а не колониальных. Для нас, возможно, это лишь мелочь, но для этих энергичных австралийцев ничего подобного не бывает пустяком.

Впрочем, в австралийских политических делах сейчас царит любопытная путаница, которая для посетителя из Британии, довольно хорошо знакомого с положением и целями партий на родине, почти, если не полностью, непостижима. Лидеры Содружества и лидеры штатов нередко находятся в ссоре, если судить по их публичным заявлениям, а различия между лейбористами, социалистами и консерваторами очень трудно определить. Для постороннего это настоящее осиное гнездо, в которое лучше не вмешиваться, но есть одно утешение, по крайней мере, для британца, любящего Империю, — это дух преданности Короне, который проявляют все партии. Это своего рода общая почва, на которой все могут встретиться, хотя циничный наблюдатель, вероятно, предположил бы, что она не имеет реальной объединяющей ценности. Есть еще кое-что, что, я думаю, дает надежду на будущее этой удивительной страны, и это тот факт, что все партии сейчас, по-видимому, довольно единодушны в вопросе народонаселения. Все они, кажется, понимают, что просто нелепо ожидать, что эта огромная страна сможет удержать свои позиции с таким ничтожным населением, какое она имеет. При площади, значительно превышающей площадь Соединенных Штатов, и населении, составляющем лишь примерно одну семнадцатую часть населения великой Республики, в то время как два крупнейших города, Сидней и Мельбурн, поглощают почти четверть всего населения Австралазии, действительно должно быть трудной задачей не видеть, какое огромное расточительство возможностей для людей подняться и проложить себе путь к состоянию и положению происходит. Австралийцам остается только договориться о методе заселения своей страны, чтобы перенаправить к себе потоки способных и энергичных англосаксов, которые ежегодно вливаются в Соединенные Штаты. Я очень сердечно поддерживаю решимость австралазийских правителей не пускать бездельников, неспособных и ленивых людей. В больших городах уже слишком много таких слоняющихся без дела, которых приходится содержать трудолюбивому населению, и, очевидно, ввоз новых таких анемичных паразитов означал бы растрату ресурсов австралийских штатов во все возрастающей пропорции.

Но я слишком далеко уклонился от прекрасной Аделаиды, где сейчас нахожусь, в сторону общих рассуждений. Разъезжая по этим прекрасным холмам и долинам, где все плоды земные, произрастающие в умеренных и субтропических зонах, цветут с невероятной пышностью, я часто задавал вопрос, ограничивается ли это великолепное плодородие и обширные площади пригодных для обработки земель окрестностями города и уменьшаются ли они по качеству и количеству в глубине страны. И меня неоднократно заверяли, что это не так, что природа удивительно щедра по всей южной части великого Центрального штата, что фермы можно получить за крошечную арендную плату или за суммы покупной цены, которые нам на родине кажутся шуткой, но трудность заключалась в том, чтобы найти рынок сбыта. Столь малое население потребителей очень легко обеспечить. Это было для меня эффективно продемонстрировано ценами, по которым продавались виноград всех видов, самые великолепные яблоки, груши, персики и т. д., среди фруктов и овощей всех видов, в то время как все предметы первой необходимости, такие как хлеб, мясо, чай, сахар, молоко и т. д., одинаково дешевы — настолько дешевы, что механик или рабочий может хорошо жить и комфортно разместиться за сумму в 15 шиллингов в неделю; и в противовес этому заработная плата наемного механика составляет в среднем 10 шиллингов за восьмичасовой рабочий день, а заработная плата рабочих — 6 шиллингов в день. Положение продавцов, официантов, клерков и т. д. столь же благоприятно, в то время как одежда и аренда жилья, безусловно, весьма выгодно отличаются от цен на эти предметы первой необходимости в Англии. Предметы роскоши, несомненно, дороже, чем у нас на родине, особенно спиртные напитки; вино же, если рабочий захочет пить великолепный продукт своей собственной страны, удивительно дешево и хорошо. Но, как и у нас, то, что выедает самое сердце рабочего, — это так называемый спорт и неразрывно связанный с ним азарт. Здесь много досуга для развлечений, которым, я уверен, предаются в высшей степени, и если бы не ужасающая трата денег на азартные игры, это принесло бы огромную пользу обществу в целом.

Что так трудно понять в такой стране, как эта, где рабочий человек так активно проявляет себя в политике и проявляет такой живой интерес к тому, что касается его политически, в сильнейшем контрасте с нашими рабочими на родине, которые могут быть и бывают введены в заблуждение самой пустой болтовней, столь далекой от истины, насколько это возможно, — это то, как он не видит, что эта его мания азартных игр породила огромную орду паразитов, которые ничего не делают для своего вида, кроме как обдирают их, которые являются бичом и язвой общества и в чьих интересах, чтобы человек, зарабатывающий деньги, расставался с ними, не получая ничего взамен. Старый аргумент «tu quoque» о фондовой бирже и о том, что бедняку запрещены удовольствия богатых, может привлечь только сознательно слепых, ибо если мой сосед, осуществляя свою свободу делать со своим имуществом все, что хочет, решает отрубить себе пальцы и превратить себя в беспомощного калеку, это, конечно, не причина, по которой я, будучи столь же свободным, должен идти и делать то же самое.

Однако, поскольку это сравнение несколько избито, а аргумент также использовался почти до дыр, не слишком полезно развивать его слишком далеко, но я охотно признаю, что при учете всех этих факторов процветание страны неоспоримо, и это процветание было бы удивительно усилено, если бы только было больше людей. Один большой недостаток и опасность для этой великолепной страны — это нехватка населения (утверждение, которое невозможно повторять слишком часто) и приходские взгляды ее политиков. Совершенно справедливо они рассматривают комфорт и благополучие своих собственных людей как первостепенное соображение, перед которым все остальные меркнут; но совершенно ошибочно и близоруко они не замечают, что поддержание этого комфорта зависит в настоящее время исключительно от способности Великобритании защищать их своим флотом. Общий вклад австралазийских штатов в настоящее время составляет 240 000 фунтов стерлингов в год, и он голосуется неохотно, как будто у Старой страны нет права ожидать его. Но никто из власть имущих, кажется, не осознает того факта, что трудящиеся миллионы в Британии облагаются налогом для поддержания расходов в размере более сорока миллионов на флот, или в среднем 1 фунт стерлингов на душу населения. Если бы Австралазия, чья потребность в защите от иностранной агрессии столь же велика, как и наша, облагалась налогом в той же пропорции для той же цели, ее вклад в содержание Имперского флота был бы в двадцать раз больше, чем сейчас, или 4 000 000 фунтов стерлингов в год. И я осмелюсь сказать, что это была бы не слишком высокая цена за пользующуюся ими безопасность. Австралазия создает великолепный торговый флот, она возлагает тяжелое бремя на судовладельцев Старой страны, а также на иностранцев, желающих торговать у ее берегов, в пользу своих собственных моряков-граждан; но, насколько может видеть обычный глаз, она жалеет пенни на национальное страхование на случай, если у Старой страны в какой-то момент окажутся связаны руки, что может случиться очень легко.

Однако будем надеяться, что Австралазия будет мудра вовремя и признает возможность того, что Лейбористская партия в Англии займет ту же позицию, что и правящая партия в Австралазии. Ибо если они это сделают и, отказываясь голосовать за выделение средств на содержание флота для защиты людей, которые, по-видимому, не хотят, чтобы их защищали, или которые не способны увидеть абсолютную беспомощность своей страны без посторонней помощи перед лицом враждебной атаки великой иностранной державы, возьмут пример с австралийского политика, то сразу же начнется переполох.

Я чувствую сильное искушение углубиться в статистику, которая доступна любому на родине, кто хочет знать, но должен воздержаться, за исключением самых случайных упоминаний. Но если когда-либо цифры и были захватывающими, то, безусловно, здесь. Южная Австралия, или, как ее правильнее было бы назвать, Центральная Австралия, поскольку она простирается с юга на север через весь огромный континент, обладает площадью в 578 361 600 акров с населением меньше, чем в боро Ислингтон, или, по переписи декабря 1902 года, 365 791 человек. Среднее частное богатство на душу населения составляет около 250 фунтов стерлингов, стоимость производства — от десяти до двенадцати миллионов в год, а долг на душу населения (в основном, однако, за счет производительных работ) составляет почти 100 фунтов стерлингов. Но это представляет собой лишь налогообложение в размере менее 2 фунтов стерлингов в год на душу населения. Лучше всего то, как было хорошо сказано, что производитель — король! Человек, который возделывает землю, добывает ископаемые или разводит скот и овец, является опорой общества, и это, конечно, в новой стране так, как и должно быть. Значение производителя растет с каждым днем, его усилия тщательно поощряются, чтобы нищенский труд Европы не сделал эти усилия тщетными, а у делового человека также есть великолепное поле для его энергии.

Да, это чудесная страна, где природа готова отдать человеку в самом щедром изобилии свои богатейшие сокровища, но где в настоящее время не хватает людей. Великая потребность страны — это труд: умный, добровольный, здоровый труд. Это страна белого человека, и белой она должна быть и может остаться, если только белым людям будет позволено приезжать и селиться там, как, кажется, наконец, их приглашают делать. Но потребуется некоторое время, прежде чем наглядные уроки, данные нашим рабочим на родине недальновидными политическими действиями лейбористских лидеров здесь, изгладятся из памяти будущих эмигрантов, и общественный интерес на родине будет частично перенесен с Канады, самой проницательной из всех колоний, на Австралазию, безусловно, самую богатую из них всех.

V. ЗДРАВЫЙ СОЦИАЛИЗМ

Аделаиду вполне можно описать как степенный город, где религиозный и интеллектуальный элемент чрезвычайно заметен и где заметно отсутствие спешки и суеты. Для размера города и его окрестностей здесь огромное количество литературных и музыкальных обществ, которые объединяют молодых членов сообщества, предоставляя им центры интересов. Я не могу честно сказать, что это ведет к узости ума или кругозора, потому что так много членов этих обществ, как мужчин, так и женщин, путешествовали, если не на родину — как я с благодарностью отмечаю, метрополию все еще называют — то в Индию, Японию или по всем австралазийским штатам. На самом деле, здесь широко распространены дальние путешествия, что удивительно по сравнению с людьми с такими же доходами и того же класса на родине. Очень большая часть денег, которые на родине были бы потрачены на совершенно бесполезные светские мероприятия и развлечение людей, которые уходят и делают нелестные сравнения, здесь вкладывается в путешествия; и поэтому вы встретите дочерей человека, чей доход лишь немногим превышает четыре цифры, рассказывающих вам самым небрежным образом о своих визитах в храм Сион-ин, о чудесах Внутреннего моря, Тадж-Махала, Фиджи или дорогого, чудесного, непостижимого Лондона.

А потом так много молодых людей прошли через войну в Южной Африке, что оказало удивительное влияние на расширение их кругозора. И здесь возникает парадоксальное положение дел. Бок о бок с их полным презрением к большинству британских офицеров как к лидерам людей вспыхивает их страстная любовь к старой земле, и я часто желал, чтобы господа К. Б. и Ко с их гнусными клеветами о «методах варварства» и тому подобным могли услышать мнение бдительной молодой Австралии о них и их методах. Особенно сейчас, когда, по мнению каждого, с кем мне довелось беседовать здесь, перед нами ужасно маячит близкая перспектива еще одной ужасной англо-бурской войны, напрямую вызванной работой нынешнего правительства при содействии господ Стеда, Экеда и Ко. Я ничего не говорю, услышав все это, ибо мне стыдно, что таким людям позволяют играть судьбами интересов великой нации. Однако у этого есть и другая сторона, о которой я упомяну позже.

На данный момент главная мысль в моем уме заключается в том, что я должен покинуть Аделаиду и отправиться в Мельбурн. Я должен вернуться снова по пути домой и попрощаться со всеми этими великолепными людьми, которые проявили ко мне лучшие традиции нашего истинного гостеприимства на родине. Но сегодня утром я получил огромное удовольствие. Я встретился по приглашению с мистером Уотсоном, великим лидером Лейбористской партии, который был премьер-министром и, если я хоть что-то понимаю, скоро будет им снова. Вчера вечером он выступил на собрании в Выставочном здании, на котором, по оценкам, присутствовало около четырех тысяч человек, ибо, как я уже говорил, в этой стране всеобщего избирательного права, как мужского, так и женского, люди серьезно относятся к политике, и политик, даже если он профессионал, должен вести напряженную жизнь. Этот джентльмен, называющий себя социалистом, представляет собой любопытный контраст с так называемыми социалистами на родине типа Кейра Харди. Он здравомыслящий и воспитанный, и, судя по его публичным выступлениям, а также по частным беседам, я не могу представить, чтобы он позволил себе участвовать в презренном разграблении низшего среднего класса, которое является прямым результатом любой социалистической законодательной схемы на родине. Я обнаружил, что социализм здесь действительно очень отличается от того сорта, который нам преподносят в Англии. Есть обычные чудаки и анархисты, которые, подобно летучим мышам, думают, что лекарство от всех социальных бед — это разрушение общества и возвышение шумных неприспособленных до положения равных или хозяев тихих приспособленных. Но они — мелкая сошка, и их собрания — это фарсы, которые приходится защищать полиции от нападок хулиганов, считающих их легкой добычей.

Но ведь у нас здесь нет никаких условий, которые так ярко описаны в книге Аптона Синклера о Чикаго «Джунгли» — книге, которая должна заставить душу каждого порядочного человека повсюду воспламениться, книге, которая показывает американского магната в его истинном свете и в которой единственный проблеск надежды заключается в том, что он и его ужасный класс могут быть сметены с лица земли, которую они оскверняют и разрушают. Я искренне надеюсь, что эта книга получит огромное распространение в Англии, чтобы наши люди могли действительно понять, что происходит в Соединенных Штатах сегодня. Меня обвиняли в том, что я говорю жесткие вещи о Соединенных Штатах, и не без оснований, но худшее, о чем я когда-либо мечтал после личного знакомства с людьми, — это панегирик по сравнению с этим ужасающим каталогом ужасов, каждая страница которого содержит кошмар. Это заставило меня смотреть с самым благожелательным взглядом на законодательство здесь, в этой стране, которая, как принято считать на родине, находится в руках врагов всякого человеческого прогресса, но которая, по крайней мере, полностью свободна от поистине проклятых методов чикагского плутократа.

Еще раз, прежде чем я отправлюсь в железнодорожное путешествие, позвольте мне отметить абсолютное совершенство погоды с тех пор, как я здесь, для посетителя с родины. Воздух был таким чистым, таким бодрящим, временами даже острым, но без того леденящего укуса, который является ужасом для слабаков, как молодых, так и старых, на родине. Конечно, южный австралиец называет это холодным и всегда встречает меня замечанием, что сегодня очень холодно, в результате чего у меня нетрудно найти плодотворную тему для разговора, поскольку для меня это почти так же идеально, как может быть. И при ежедневном зрелище апельсинов, оливок, лимонов, винограда и инжира, пышно растущих на открытом воздухе, замечание «очень холодно» кажется саркастическим. Но ведь не может быть сомнений в сильной жаре здесь летом, хотя нет необходимости верить беспечному утверждению людей, которых я иногда встречаю, что 120° по Фаренгейту в тени — это обычная летняя температура здесь. Это лишь показывает туманность среднего ума в отношении температур. Однако при такой жаре, какая у них здесь летом, неудивительно, что уроженец или акклиматизированный гражданин чувствует как очень холодную погоду ту, которая для нас, свежих из Британии, восхитительна сверх всяких прилагательных.

И вот, в 4:30, я прощаюсь с прекрасной Аделаидой с ее гостеприимными, добродушными гражданами и в уютном купе поезда наблюдаю, как прекрасный пейзаж проплывает мимо, пока мы поднимаемся на холмы по пути в Мельбурн.

Это восхитительное путешествие, тем более что на определенных станциях есть буфеты, где готовы хорошие и обильные блюда из хорошо приготовленной еды, и для их поедания отведено достаточно времени. Все цены в этих ресторанах устанавливаются правительством, которое владеет железными дорогами и сдает питание в аренду спекулянтам по самым строгим правилам в отношении качества и цен. В результате получаются лучшие железнодорожные обеды, которые я когда-либо ел в мире, а также самые дешевые, действительно, цены удивительны в своей умеренности по сравнению с Европой или Америкой. Скорость передвижения не так велика, но поскольку путешествие происходит в основном ночью, это мало что значит, пока путешественник добирается до Мельбурна вовремя, чтобы начать дела как можно раньше утром. У нас, как мне сообщили, будучи лично совершенно не осведомленным об этом, произошла поломка ночью, которая задержала нас на час по прибытии в Балларат, примерно в трех часах езды от Мельбурна. Но мы были там в 7:30 и обнаружили горячий и обильный завтрак, ожидающий нас, из всех тех вещей, которые особенно ассоциируются с этим приемом пищи; плата составляла один шиллинг, или нуждающийся мог получить огромную чашку кофе и булочку с маслом за шесть пенсов — гораздо более дорогой перекус, чем полный завтрак из сосисок, или рыбы, или ветчины с яйцами, или отбивных, или стейков с картофелем и хлебом за двойную цену. Но ведь это щедрая земля в плане еды. Здесь нет мелочных дополнений.

У нас здесь было всего двадцать минут, так что какое-либо расширенное наблюдение за процветающим городом с населением около сорока тысяч человек, который раскинулся на равнине по обе стороны железнодорожной линии, было невозможно, но я с нетерпением оглядывал хорошо построенные дома и широкие улицы города, который по своему размеру, вероятно, произвел больше золота, чем любое другое место в мире. Я думал о диких днях золотой лихорадки, когда Порт-Филипп был переполнен судами, лишенными своих экипажей, когда Мельбурн был просто местом, через которое задыхающиеся, яростно жаждущие толпы пробирались на пути к новому Эльдорадо или возвращались, окрыленные успехом, чтобы растратить в самом отвратительном разврате и буйстве то, что стоило им такого ужасного труда завоевать. Вся эта неистовая борьба за золото прошла теперь, за исключением случайного приступа безумия на фондовой бирже по сообщению одной из компаний о том, что они «сорвали куш» — сообщения, которые, я полагаю, иногда подстраиваются заинтересованными сторонами с целью сбросить бесполезные акции на эту огромную доверчивую аморфную массу, публику.

Нет, тучные дни индивидуального золотоискателя прошли, и рабочим теперь платят и нанимают их примерно так же, как если бы добычей, которую они искали, был уголь или железо, а не золото. Все ресурсы науки должны быть призваны на помощь, чтобы сделать бизнес прибыльным при высокой цене труда, и глубина, на которую опускаются роющие люди в поисках тонких жил материала, пригодного для добычи, измеряется теперь тысячами футов; и все же они идут глубже. Но Балларат и его город-побратим по добыче золота, Бендиго, давно отсеяли свои дикие овсы и являются такими же тихими, посещающими церковь и в целом респектабельными, как и любые другие места в австралийских штатах. Они и выглядят так, и мне достаточно упомянуть тот факт, что одиннадцать часов — это время закрытия для всех пабов (отели мудро называют их здесь), и что Закон о закрытии в воскресенье находится в полном действии, чтобы показать, что поставщику спиртных напитков создано много препятствий для его свободы делать то, что ему нравится. Азартные игры, конечно, процветают, но увы! где их нет в этой стране, выедающих сердце всех классов, но особенно, как и на родине, тех, кто меньше всего может себе это позволить, механиков? Однако, поскольку это тема, к которой я должен постоянно обращаться из-за ее огромной заметности и влияния на людей, я оставлю ее сейчас, так как мы мчимся к Мельбурну через огромные территории ровной, богатой земли, усеянной пнями и поддерживающей стада разбросанных овец. Подход к Мельбурну по железной дороге настолько ровный, что почти прежде чем вы осознали, что находитесь рядом с городом, мачты огромных парусных судов, стоящих в доках Ярры, становятся видимыми, к моему полному замешательству в отношении местоположения, потому что в моих воспоминаниях место, где лежали такие суда, было Сэндридж, Джилонг или Уильямстаун, первое из которых и ближайшее находилось примерно в четырех милях от города и располагалось, как и два других, на берегах залива Хобсон. Но когда мы приближаемся, и я вижу возвышающиеся здания, по-видимому, группирующиеся вокруг судов, мне приходит на ум, что я слышал об углублении маленькой реки Мельбурна, пока суда почти любого тоннажа не смогли подняться прямо в сам город и лежать там, как они это делают в Лондоне.

Даже при самом беглом взгляде я вижу, насколько велики изменения, произошедшие с тех пор, как я был здесь впервые, тридцать пять лет назад, что чрезвычайно заметно по сравнению с тем, что наблюдается в Аделаиде. Поезд скользит на станцию, интервьюер противостоит мне и, говоря мне, что до отеля «Мензис» всего пара сотен ярдов и что мой багаж не нуждается в моем присмотре, провожает меня по полого поднимающейся улице, задавая один нетерпеливый вопрос за другим, среди которых, однако, я не слышу: «Как вам нравится Мельбурн?» У меня нет времени заметить более одного дворцового здания — не небоскребного типа, а соответствующего более тихой солидности подобных сооружений на родине, недавно законченные офисы австралазийской страховой компании — когда я оказываюсь в отеле, а мой неутомимый репортер все еще забрасывает меня нетерпеливыми вопросами, ибо он представляет единственную вечернюю газету в этом городе с населением почти полмиллиона человек и хочет статью для сегодняшнего выпуска. Представьте себе такую монополию! Но я не знаю, почему он должен заставить меня сказать, что я считаю «Геральд» лучшей вечерней газетой, которую я когда-либо читал в мире, поскольку я не знал о ее существовании полчаса назад и, конечно, еще не прочитал в ней ни строчки! Но что поделаешь с репортером?

VI. МОГУЧИЙ МЕЛЬБУРН

Сегодня утром из окна своей спальни я смотрю вниз на маленькую реку Ярра с большими судами, уютно расположившимися вдоль солидных причалов, и осознаю, какие огромные перемены, по крайней мере в этом аспекте Мельбурна, произошли с момента моего последнего визита, когда там, где сейчас находится великолепная площадь водного пространства для судов большого размера с осадкой до 24 футов и самая современная совокупность складов, причалов, мостов, набережных и фабрик, была, казалось бы, безнадежная путаница причудливых хижин и болотистой земли, из которой, казалось, невозможно было когда-либо извлечь порядок. В те дни почти все пренебрежительно отзывались о Ярре как о незначительном ручье, на который было безумием тратить деньги в попытке сделать его судоходным для судов любого размера, и любимым проектом был огромный волнорез, простирающийся от Уильямстауна до Сэндриджа (ныне Порт-Мельбурн), охватывающий весь залив между ними, включая, конечно, устье Ярры. Вокруг всего побережья этого залива должна была проходить линия глубоководных причалов, вдоль которых суда любого тоннажа могли бы стоять в полном покое, как в огромном доке. Эта схема была полностью проработана и представлена в практической форме существующему правительству Виктории сэром Джоном Кудом, но ее масштабность и, конечно, стоимость ошеломили их. Поэтому они пошли на компромисс по улучшению Ярры, в результате чего старые пирсы все еще используются для размещения крупнейших судов в самом Порт-Мельбурне, и поэтому они должны стоять у пирсов в том, что является, из-за огромного размера залива Хобсон, совершенно открытым и незащищенным рейдом во время определенных ветров.

Но хотя залив Хобсон так благороден по площади, он не слишком хорош в плане глубины, и суда с осадкой более 25 футов должны очень осторожно управляться в его пределах. Более того, великие суда линии «Уайт Стар», которые торгуют здесь из Англии вокруг Мыса, ужасно ограничены тем фактом, что если бы они были загружены до своей полной платежеспособной вместимости, они вообще не смогли бы выйти из залива Хобсон из-за нехватки глубины у Порт-Филлип-Хедс. Странно, не правда ли, что в двух таких важных точках океанского движения, как Суэц и Порт-Филлип, нехватке воды так долго позволяют препятствовать развитию, особенно если вспомнить, что на пути нет никаких реальных инженерных трудностей? Но, конечно, никогда не следует забывать, что все действительно великие общественные работы в этой стране сильно ограничены искусственными ограничениями, наложенными на развитие ограничением населения и, следовательно, дохода. Все великие схемы означают великие расходы, а с населением во всей этой огромной стране менее пяти миллионов это невозможно. Более того, в настоящее время мы наблюдаем серьезное зрелище снижения рождаемости и увеличения уровня эмиграции, положение дел, которое в стране, столь полной природного богатства, как эта, почти необъяснимо. В настоящее время почти все политики согласны с тем, что будущее страны зависит исключительно от того, получит ли она больше населения, но я не вижу, чтобы делалось что-то, что действительно соблазнило бы желательных иммигрантов, у которых нет капитала.

Это, однако, вопрос, который встает перед посетителем на каждом шагу, и поэтому с ним нужно обращаться небольшими дозами, чтобы он не стал монотонным. В настоящее время я хочу выйти и увидеть сам Мельбурн, задаваясь вопросом, замечу ли я столь же большие изменения в городе, как и в развитии Ярры. Когда я выхожу на благородную ширину Берк-стрит, в полном наслаждении славным свежим утром (ибо погода все еще идеальна), портье отеля приветствует меня: «Очень холодно сегодня утром, сэр», на что я лишь невнятно бормочу в ответ, ибо я действительно не могу сказать ничего нелестного об этом прекрасном климате. Двухэтажный трамвай без сидений наверху быстро поднимается на холм от берега реки, и я запрыгиваю, замечая, что это канатный трамвай. Темп хороший, дорога великолепно широкая и прямая, открывающая вид, когда вы находитесь в ее самой высокой точке, от одного конца до другого, расстояние около двух миль. Но я получаю шок, когда мне приходится платить три пенса за поездку около полумили; ибо нет секций, как в большинстве других мест. В определенных пределах того, что можно назвать столичной зоной, цена составляет три пенса на любое расстояние; но вы можете купить восемь билетов за шиллинг, каждый из которых даст вам право на поездку за три пенса.

Я не думаю, однако, что средний человек много экономит таким образом, поскольку это очень распространенная форма гостеприимства, когда знакомые встречаются в трамвае, сказать, пока руки шарят по карманам: «О, все в порядке, у меня есть билеты!» и протянуть кондуктору два. За пределами городских границ эти билеты недействительны, но плата за проезд остается прежней. Эти очень быстрые и комфортабельные трамваи находятся в руках частных компаний, которые, я думаю, должны получать хороший дивиденд, хотя следует помнить, что заработная плата высока, а обслуживание чрезвычайно хорошее, начиная с 5:30 или 6 утра и курсируя очень часто до полуночи. А поскольку город построен по американскому квадратному плану, со всеми главными улицами, пересекающими друг друга под прямым углом, передвижение очень легко в пределах городских границ.

Моя первая поездка была вниз по Берк-стрит, которую я помнил тридцать пять лет назад как главную, лучшую улицу Мельбурна; и признаюсь, что я был несколько разочарован ее неравномерным видом и нехваткой прекрасных зданий, ибо я ожидал, судя по тому, что слышал, гораздо большего развития. Почта — это прекрасное здание, но не так выгодно расположенное, как в Аделаиде, так что, несмотря на свою прекрасную башню и фасад, она не будет выглядеть внушительно. Более того, она, очевидно, слишком мала для требований Мельбурна, ибо есть невзрачный сарай, посвященный телефонной работе; а за доставку посылок, писем до востребования и денежными переводами клиенту приходится идти значительное расстояние вокруг на Маленькую Берк-стрит, пользующуюся дурной славой. Прежде чем оставить эту часть вопроса, позвольте мне сказать, что ничто, я думаю, не поразило бы британского новичка сильнее, чем огромная совокупность телеграфных, телефонных и других проводов, проложенных на столбах по сторонам всех главных улиц австралийских городов, в подражание тому, как эти вещи делаются в Соединенных Штатах. В Перте и Фримантле есть, в дополнение к другим паутинообразным приспособлениям наверху, провода электрического трамвая, и я не мог не задаться вопросом, каков был бы результат, если бы один из этих чрезвычайно высоковольтных трамвайных проводов сломался и был отброшен в середину кучи телеграфных и телефонных проводов рядом с ним, особенно в ночь, когда улицы были переполнены, как это часто бывает, людьми.

Аделаида, как я уже говорил, все еще находится в плену средневекового конного трамвая, в чем, если бы она только знала, она отстает от самого маленького провинциального города в Англии и некоторых районов Лондона, так что в настоящее время ей нечего бояться столь ужасной катастрофы. Мельбурн обслуживается, как я также говорил, канатными трамваями, и убей меня Бог, я не могу понять, почему она должна хотеть чего-то лучшего, тем более что нет вопроса о соединении. Мне говорили, что стоимость содержания кабелей намного выше, чем электрической энергии, но когда я смиренно спрашиваю, какова будет стоимость конверсии, меня встречают расплывчатыми общими фразами. Птичка нашептала мне, что когда я доберусь до Сиднея, я узнаю причину, которая заключается в том, что Сидней преобразовал свои канатные трамваи в троллейбусные электрические, а Мельбурн, чувствуя себя устаревшим в этом вопросе, конечно, в ярости и должен раскошелиться. Помните в «Наулаке», как весело, искренне и ядовито два соперничающих города, Растлер и Топаз, ненавидели друг друга? Точно так же соперничающие города в Австралии подобным же образом нарушают величайшую заповедь из всех, и, вспоминая неуместные привязанности Ливерпуля и Манчестера, я не могу бросать камни.

Позвольте мне вернуться к теме, за которую я могу безоговорочно похвалить Мельбурн — великолепное мощение и профилирование ее главных улиц. Это, на мой взгляд, самый эффективный признак высокой цивилизации, когда дороги города хорошо проложены и хорошо очищены, особенно когда, как в Мельбурне, они являются такими благородными магистралями. В Мельбурне огромное движение как на тротуарах, так и на проезжей части, но состояние как тротуара, так и дороги выше всяких похвал, даже лучше, чем в Париже, что для тех, кто знает, является высокой похвалой. Позабавило бы наших проворных мальчишек, которые в лондонском Сити снуют посреди осложнений колес и стука копыт со своими преувеличенными совками и жесткими метлами, собирая навоз, увидеть своих коллег в Мельбурне с немного большим совком, установленным на паре колес и имеющим прикрепленную ручку, выполняющих ту же работу гораздо более неспешным, но эффективным способом. Они бы, однако, сказали, как и я: «Такая штуковина совсем не сработала бы напротив Мэншн-хаус». И, конечно, они бы высмеяли попытку сделать вещи проще, как всегда делают мужчины и мальчики.

Я, однако, прибыл на Элизабет-стрит, которая идет под прямым углом к Берк-стрит и останавливается только у берега Ярры или Флиндерс-стрит, и я сразу убеждаюсь в росте и великолепии Мельбурна. Магазины превосходны, здания красиво и великолепно построены, а толпы людей огромны. Но — всегда есть «но», каким-то образом — мне грустно видеть снаружи многочисленных питейных заведений или отелей обезображивание поспешно напечатанными телеграммами с ипподромов, о сегодняшних скачках, коэффициентах и результатах всей этой адской литературы, которая подтачивает саму душу нации. «Таттерсаллс» — это имя, по-видимому, чтобы заклинать, каждый сквернословящий, грязный воришка чужих заработков называет себя «салоном Таттерсаллс» или «баром Таттерсаллс», пока я не задаюсь вопросом, что бы сказал старый Татт, который был, я полагаю, джентльменом в любом случае, если бы увидел, к каким низким целям будет использовано его уважаемое имя. Простите меня за то, что я упоминаю об этом так часто, но это так навязывается вам на каждом шагу, что невозможно избежать разговора об этом и скорби по поводу его влияния на людей вокруг вас.

Я свернул на Элизабет-стрит к реке и был ошеломлен плотностью толпы. Было 11 утра, и люди были густы, как роящиеся пчелы; и не слонялись без дела, а двигались, как будто у них были дела где-то. И магазины, эти верные признаки процветания, были вполне сравнимы с любыми, которые я видел где-либо, особенно те, что посвящены ювелирным изделиям, фотографии, галантерее и книгам! Это должно быть действительно читающее сообщество, ибо я не помню, чтобы видел где-либо что-то подобное «Книжной аркаде Коула» или библиотекам Страйдера, куда люди ходят покупать книги, а не брать их взаймы. Но я с жалостью думал о гонорарах авторов, которые на родине составляют 1 шиллинг 3 пенса или 1 шиллинг 6 пенсов с книги, которая продается за 4 шиллинга 6 пенсов, а здесь — три или четыре пенса с той же книги, проданной за 2 шиллинга 6 пенсов или 3 шиллинга 6 пенсов. Это, однако, будучи делом, касающимся только тех, кто пишет книги, не заинтересует широкую публику, которая, кажется, воображает, что автор накормлен, одет и обеспечен жильем чудесным образом и не должен ожидать оплаты за писательство, а должен скорее носить с собой тонну или около того своих книг для радостной раздачи каждому, кто попросит их.

Да, Элизабет-стрит открыла мне глаза, мне, который помнит ее в дни тридцатипятилетней давности. Она, конечно, неравномерна, совсем маленькие и непритязательные здания бок о бок с могучими сооружениями, но не более, чем Оксфорд-стрит, которую она действительно очень напоминает в конце реки, за исключением постоянных навесов над широкими тротуарами, чтобы люди, делающие покупки пешком, были защищены от солнца или дождя, и бесконечного полета канатных трамваев. Правда, нет эмпориумов, сравнимых с «Маршалл и Снелгроув», «Д. Х. Эванс и Ко», «Варинг» или «Джон Льюис», но этого и не следует ожидать, помня, что мы находимся в городе с населением около Ислингтона. Но, повернув за угол Элизабет-стрит на Коллинз-стрит, вы получаете перспективу коммерческих зданий, которые по солидности, красоте, а также архитектурному эффекту могут смело бросить вызов сравнению с любым городом или поселением в старой стране, с дополнительным преимуществом наличия великолепно широкой и прямой улицы длиной в пару миль, чтобы показать их. Единственный город на родине, который может выгодно сравниться с Мельбурном, насколько это касается Коллинз, Элизабет и Суонстон-стрит, — это Глазго, и, конечно, Глазго имеет огромное преимущество в плане размера. С другой стороны, Мельбурн сильно выигрывает в плане атмосферы и чистоты. И все же, я не знаю, как это получается, великие общественные здания Мельбурна, за исключением зданий Парламента, сильно страдают от своих площадок, которые не позволяют им быть увиденными так, как они должны быть. Но и здесь мы в Лондоне можем сказать мало, ибо некоторые из наших прекраснейших зданий были спрятаны так, что их едва ли можно увидеть с какой-либо выгодой вообще. И это, конечно, также имеет место в большинстве наших великих городов, за исключением определенных благоприятных мест, таких как вид на здания Парламента с реки, правительственные офисы Сент-Джеймсского парка, Сент-Джордж-холл и его окрестности в Ливерпуле и т. д.

И все же, когда мы добираемся до самых основ, совершенно очевидно, что Коллинз-стрит в Мельбурне — это магистраль, которой не должен стыдиться ни один город даже в десять раз старше Мельбурна, и удивительно, как при столь малом населении в остальной части штата она была построена и остается оживленной. Местоположение города некрасиво, и у него нет прекрасного окружения, каким обладает Аделаида, но с точки зрения движения оно великолепно, так как нигде нет холмов, которые нужно преодолевать, и, следовательно, железные дороги и трамвайные пути могут быть проложены наиболее экономично. На самом деле, настолько низка вся равнина, на которой стоят Мельбурн и его огромная сеть пригородов, что я обнаружил, что спрашиваю нескольких людей, не имеют ли они когда-либо проблем с аномально высокими приливами, не ведет ли себя Ярра плохо. Но все они сказали «нет», с тех пор как были построены набережные, не похоже, чтобы были какие-либо проблемы с наводнениями. Я очень хорошо помню, когда большая часть того, что сейчас покрыто прекрасными домами и садами, была бесплодной пустыней песка, ходить по которой летом было мучением. Действительно, я заметил даже сейчас, что на главных улицах некоторых из самых процветающих пригородов вокруг залива было изобилие морского песка, который, конечно, не был туда надут. Конечно, есть утешительное размышление, что Мельбурн не на море и что любое великое океаническое возмущение на побережье должно тратить себя против защитного барьера Хедс залива Хобсон, так что, если не считать какого-либо аномального потрясения внутри самого великого залива, нет большой вероятности какого-либо катастрофического наводнения, несмотря на низкий уровень земли. Чему я искренне рад, ибо это благородный город — достойный памятник энергии и предприимчивости наших собратьев за морем.

VII. НЕКОТОРЫЕ МИМОЛЕТНЫЕ СРАВНЕНИЯ

Это парадоксальная страна во многих отношениях. Например, в то время как заработная плата высока в городах, а стоимость жизни удивительно дешева, цены на определенные товары подпрыгивают и метафорически сбивают вас с ног. Например, на днях я любовался великолепными омарами (раками) в витрине торговца рыбой, свежесваренными и дымящимися, с ценником 1 шиллинг 6 пенсов за штуку. Таких ракообразных равного размера в Лондоне, конечно, нельзя было бы купить за 5 шиллингов за штуку, в то время как по качеству, вкусу и нежности английский омар не идет ни в какое сравнение с австралийской разновидностью. О ценах на фрукты и овощи я уже упоминал в их феноменальной низкости, в то время как стандартная цена на чай, национальный напиток гораздо больше, чем у нас, составляет 1 шиллинг 3 пенса за фунт. Если вы хотите чего-то особенного, вы платите 1 шиллинг 6 пенсов, но немногие делают это. Но, отходя от этих омаров и объявления о том, что обед «табльдот» из трех блюд можно купить за шесть пенсов, цена, которая, по-видимому, не менялась с тех пор, как я был здесь тридцать пять лет назад в респектабельных закусочных, я подумал, что мне нужен крючок для пуговиц. И поскольку я чрезвычайно одарен в потере таких мелких предметов, я искал дешевый. Я вскоре нашел один из магазинов, которые очень распространены здесь, своего рода магазин товаров разного ассортимента, где можно купить почти все из мелких непортящихся предметов, и высказал свою просьбу. Продавец немедленно достал один из тех, что продаются на карточках на родине по шесть штук за пенни. Я взял его и сказал, что он подойдет в самый раз. Сколько? «Шесть пенсов», — ответил он быстро; на что я ахнул, а затем от души рассмеялся. Он довольно тревожно поинтересовался, над чем я смеюсь, и когда я сказал ему, он рассердился и сказал, что не просил моей покупки. После чего мы расстались.

В другом случае я отправился к одному из прекрасных заливов недалеко от Хедс и нанял лодку, чтобы порыбачить. Я был один четыре часа, и когда я вернулся и спросил, сколько я должен заплатить, мне сказали два шиллинга. Что я, естественно, сравнил с платой в два шиллинга шесть пенсов в час на наших курортах на родине и изумился до крайности.

Существует немало бедности, несомненно, определенного рода, и должно быть больше, чем я имел возможность установить в рабочих кварталах. Но я не думаю, что есть голод, так как провизия очень обильна и дешева. Любопытно, однако, видеть грубых, неухоженных, закаленных мужчин и женщин, которые смешиваются с оживленной толпой на главных магистралях и смотрят с тоской вокруг себя, как будто ища сочувствия и общения. Они бежали от одиночества глубинки и в большом, шумном городе нашли большее одиночество, чем когда-либо. Время от времени можно встретить на Коллинз, Элизабет или Суонстон-стрит бродячего рабочего, обычно старого и седого, с его рваной скаткой или завернутым в одеяло узлом, перекинутым за спину, и его потрепанным, покрытым сажей котелком (жестяной банкой для чая) в руке; так же неуместно в этой оживленной, шумной толпе, как любой ее элемент был бы в великих пустошах, чье послание тайны, кажется, выглядывает из его глаз. Иногда один из этих людей будет лагерем в каком-нибудь дверном проеме, и при аресте будет умолять с видом невинного удивления, что он не знал о правонарушении, видя, что всю свою жизнь он жил и спал под открытым небом и никогда не был арестован за это раньше. Но я бы сказал, что большинство бродячих рабочих сейчас, по крайней мере те, кто найден в окрестностях городов, — это кровные братья бродяги в Соединенных Штатах и бродяги в нашей стране, кочевники, чья единственная характеристика — полное отвращение к работе, а единственная добродетель — любовь к открытому пространству. Старые дни, когда честный дровосек, стригаль или батрак, бушмен любого рода, был вынужден тащить свою скатку и идти по дороге в поисках работы, когда его работа была закончена или он уставал от нее, практически ушли, за исключением отдаленных районов этого огромного континента, чьи обитатели редко видят цивилизацию вообще.

Ни в Аделаиде, ни здесь, в Мельбурне, я не видел нищих, за исключением пары слепых, хотя вокруг железнодорожных станций бегает немало оборванных босоногих мальчишек, торгующих вечерними газетами. Однако наблюдается явное скопление в городах людей, которым следовало бы жить в сельской местности; и, право, этому не стоит удивляться, видя, как много тех, кто приезжает сюда, совершенно не привыкли к деревенской жизни и не приспособлены к ней, особенно к жизни в новой стране. Что, конечно, объясняет отсутствие развития этого удивительного континента. Обратное этому в равной степени объясняет прогресс Канады, поскольку она приветствует тех, кто не знал ничего, кроме тяжелой и изнурительной жизни, необходимой для того, чтобы вырвать у дикой природы богатства, которые она хранит для детей человеческих, и кто с удивлением, на преодоление которого уходит немало времени, узнает, что их заработок не будет отнят у них силой или обманом — тех, кто, по сути, не ожидал ничего, кроме самого скудного существования в результате своих непрестанных, ужасных трудов. Австралия не хочет принимать таких людей, и, как следствие, эта могучая земля до сих пор едва тронута. Какой смысл давать объявления для фермеров с капиталом, чтобы они приезжали в Австралию и осваивали богатые земли по низкой цене, если рабочую силу для обработки и развития этих земель невозможно найти иначе как по цене, исключающей любую мысль о прибыли?

Я делаю эти замечания не из придирчивости, но когда я вижу, что в прессе существует общая тенденция ворчать на то, что рыболовство находится в руках итальянцев, а садоводство — в руках китайцев, и в то же время говорить о чудесных богатствах страны, ожидающих освоения, я исполняюсь изумления перед тем странным складом ума, который воображает, будто можно удержать огромный континент в руках немногих людей и при этом эксплуатировать его ресурсы — процесс, который, как они знают, может быть осуществлен только при помощи большого количества ручного труда. Результаты, уже достигнутые немногими, являются достаточным доказательством поразительного богатства страны, но если бы у нас было достаточно белой рабочей силы, которая жаждет работы и хлеба в старых странах, какой могучий подъем этого великого Содружества мы бы увидели! Сейчас все кричат о необходимости населения, но не делается никаких мер для привлечения правильного типа населения — людей, которые готовы работать, не привыкли к городской жизни или не развращены ею, но не имеют средств, чтобы преодолеть огромное расстояние, отделяющее их от голода старой земли и изобилия новой.

Более того, этот вопрос о белой иммиграции — единственный из сколько-нибудь важных, стоящих сейчас перед австралазийскими политиками. Ответ на него — бесплатный проезд сюда для белых людей, желающих работать на земле, предпочтительно британцев, но в любом случае белых, — единственный, который удовлетворительно ответит на требование, никогда не упускаемое из виду, о «белой Австралии». Это весьма желательное, чрезвычайно разумное требование, но его невозможно достичь, если белым людям, не имеющим ничего, кроме своих сильных тел, не будет оказана помощь в том, чтобы добраться сюда, как это делается в Канаде. Никто не хочет видеть «желтую Австралию», но если не предпринять что-то в ближайшее время, будет невозможно избежать того, что большая часть Австралии станет желтой в течение нескольких лет. В самом деле, у меня есть большие и серьезные сомнения, возможно ли будет избежать этого вообще; потому что нет ни малейшего смысла закрывать глаза на тот факт, что огромная территория крайнего севера Австралии — это не страна для белого человека. Он может владеть ею, но не может на ней работать; а какая польза от земли без рабочих рук? Это весь вопрос Трансвааля и Родезии в новом, но более остром и решительном виде. Эти регионы обладают неисчислимыми богатствами, но им нужны люди для работы, которые могут выдержать этот климат.

Эти люди, именно те, кто нужен для этого дела, требуют позволить им въехать, и это самый серьезный вопрос: как долго еще правительство Содружества сможет их не пускать? Они совершенно правы, указывая, как они это делают, на то, что даже огромная южная половина или три четверти континента, где белые люди могут и жить, и работать, практически не заселены, за исключением нескольких изолированных мест, и не пускать их на землю, которой они не хотят владеть, а лишь хотят иметь привилегию зарабатывать на ней на жизнь, — это поведение в духе «собаки на сене». Может показаться преувеличением говорить об Австралии как о практически незаселенной, за исключением нескольких изолированных мест, но это чистая правда. Когда мы вспоминаем, что одна только Австралия значительно больше Соединенных Штатов, а все ее население не намного больше, чем в городе Нью-Йорке, мы чувствуем себя ошеломленными таким положением дел.

Однако больше всего меня заставил задуматься об этом визит в Мельбурн японской учебной эскадры из трех канонерских лодок или крейсеров третьего класса: «Хасидатэ», «Мацусима» и «Ицусима» под командованием адмирала Симамуры, который был начальником штаба адмирала Того. Совершенно излишне упоминать о великолепном поведении этих людей, которые всегда завоевывают всеобщее признание, где бы они ни были, или об общей вежливости офицеров, поскольку у вас на родине в то же время была с визитом эскадра. Но признаюсь, я не был готов встретить здесь столь сердечный и спонтанный прием, оказанный нашим союзникам, какой я увидел. На родине иначе и быть не могло, помня, с каким напряженным вниманием мы следили за судьбой японцев и как все до единого чувствовали интерес к их успеху в борьбе против людей, совершивших неискупленное преступление на Доггер-банке. Вероятно, у нас никогда не было союза, который вызывал бы такой искренний, сердечный энтузиазм, как этот с японцами, и мы никогда не испытывали такого глубокого восхищения людьми, по-видимому, обладающими всеми старомодными добродетелями: верностью, мужеством, патриотизмом и безразличием к смерти. Помимо всего этого, японцы не являются нашими близкими соседями, и у нас в Англии нет места, чтобы соблазнить их, даже если бы мы захотели. Поэтому мы едва ли можем судить об общем отношении к ним в Австралии, которая живет в постоянном страхе перед наплывом азиатской рабочей силы и прекрасно знает, что бы это означало. Это чувство страха находит злобное выражение в некоторых органах печати, имеющих очень большой тираж. Там японцев неизменно называют обезьянами и карикатурно изображают в самом неприглядном виде. Зная все это, я очень удивлялся, какой прием окажут японцам, когда они придут сюда на своих военных кораблях в качестве официальных гостей. Что ж, город просто обезумел от них. Они внушили восхищение своим поведением, как, впрочем, и всегда, и практически монополизировали общественное внимание самым благоприятным образом. Они ходили везде и видели все, и всякое гостеприимство, которое мог проявить город, как официальное, так и частное, было осыпано на них. Я был буквально поражен проявлением энтузиазма, выраженным людьми, который, возможно, достиг своего апогея, когда несколько сотен моряков в сопровождении большого отряда наших собственных матросов с кораблей «Психея» и «Цербер» прошли маршем по главным улицам по пути на огромный праздник в саду зоопарка. Улицы были забиты кричащими, взволнованными людьми так же плотно, как это было бы в Лондоне или Ливерпуле, и воздух звенел от криков «Банзай!». Я стоял у одного из окон кафе «Вена», куда был приглашен на обед мистером Атли Хантом для встречи с мистером Альфредом Дикином, премьер-министром Содружества. Сначала я был один, но мистер Дикин присоединился ко мне до того, как военная процессия прошла, и как только шум стих, он сказал: «Отличные ребята, не так ли?». «Да, — ответил я, — но что вы собираетесь делать с этим предзнаменованием? После вашей вчерашней речи, когда вы совершенно справедливо и правдиво хвалили их за благородные дела, благодаря которым они завоевали свое высокое положение среди наций, как вы собираетесь рассматривать их просьбу о допуске в Содружество на тех же основаниях, что и других цивилизованных людей?». «О, — сказал он, — мы откажем им в допуске, конечно, как и раньше. Это не может повлиять на данное решение». «Ах, — парировал я, — но как вы будете поддерживать эту позицию? Предположим, они будут настаивать на том, чтобы с ними обращались как с белыми людьми и союзниками Великобритании, как вы их не пустите?». «Мы их не пустим, будьте уверены, — ответил он, — к тому же у них на долгие годы вперед полно забот в Китае и Корее — слишком много, чтобы беспокоиться о нас».

Я был готов оставить эту тему, но, как легко можно предположить, я был совершенно не удовлетворен таким способом решения важного вопроса, который может возникнуть в любой момент и который не может не быть спровоцирован языком вышеупомянутых газет. Даже присутствующая здесь крошечная эскадра крейсеров третьего класса вооружена и укомплектована так, будто это линкоры, и я просто ахнул от изумления, увидев, что один из них несет 12,5-дюймовое (66-тонное) орудие. Мне почти стыдно указывать на то, насколько абсолютно беззащитна эта чудесная земля, где практически все ее движимое богатство сосредоточено в пределах легкой досягаемости с моря, на милость современного флота, и на то, как прискорбно пущена на самотек оборона, в молчаливом, но оттого не менее определенном расчете на защиту со стороны невероятно обремененной Старой Страны. Необъяснимо, почему с точки зрения самосохранения ничего не делается, и не делается быстро. Если бы только они, как я имел несколько возможностей сказать им на публичных собраниях, облагали себя налогом в той же степени для нужд флота, как мы облагаемся на родине, или в размере, скажем, 25 шиллингов на душу населения, они имели бы вместо жалких 200 000 фунтов стерлингов в год, которые они вносят сейчас, доход в 5 000 000 фунтов стерлингов в год, что через три-четыре года заставило бы либо Германию, либо Японию дважды подумать, прежде чем нападать на них, если бы деньги были потрачены должным образом.

Я глубоко опечален беззащитным состоянием этого народа в случае, если с Метрополией случится что-то вроде европейской войны. Их единственная надежда в таком случае сохранить свою независимость, если катастрофа постигнет британский флот (а мы должны смотреть этой возможности в лицо), заключалась бы в том, чтобы заручиться помощью японцев, которых они в настоящее время считают дикарями, если только те не приходят с флотом. Это невозможная позиция, которую нельзя поддерживать долго. Она должна быть решена так или иначе, вопреки всем спорам профессиональных политиков, и я могу только надеяться, что она не будет решена силой оружия, потому что это может быть лишь односторонним делом, которое может быть решено наименее желательным для всех англоговорящих людей образом.

Я покидаю Мельбурн с большой грустью. Это такой красивый город. Он олицетворяет столько человеческой энергии и мастерства, а также огромное количество доброты и вежливости, особенно по отношению к той стране, которую уроженцы до сих пор с сожалением называют «Домом». Мне многие говорили, что я найду здесь много той оскорбительной самоуверенности, с которой американцы говорят о Британии. Я не нашел ничего подобного. Люди, как это вполне естественно, яростно обижаются на критику со стороны кого бы то ни было, особенно со стороны Метрополии. Но они также чрезвычайно лояльны, а также чрезвычайно самокритичны. Здесь совсем недавно поднялась настоящая буря. Здание Выставки — государственная собственность — было сдано в аренду игроку, спекулянту на чужих заработках, для целей так называемого спорта, для призового боя. Они назвали это боксерским соревнованием, но мы все знаем, что это значит. Несколько тысяч человек собрались посмотреть на это, среди них многие видные общественные деятели. На самом деле, если вы можете представить себе Альберт-холл, сданный в аренду для той же цели известному букмекеру для боксерского матча, и ведущих членов обеих палат парламента, посещающих это шоу, вы можете представить, на что это было похоже. В газетах по этому поводу шла ожесточенная полемика, в которой были вытащены все старые аргументы о «мужском спорте», но результат был таков, что спекулянт получил огромную сумму денег и продолжает бросать вызов правительству, содержа открытыми игорные дома, где любой желающий может проиграть свои деньги на возможном результате скачек. Тем не менее, я только что прочитал, что правительство решило, что здание Выставки больше не будет использоваться для таких целей. Однако это решение может быть отменено завтра.

Теперь я отправляюсь в Сидней, Королеву Юга. Я не сказал и малой части того, что мог бы сказать, ибо есть темы слишком острые, чтобы касаться их в печати, но я надеюсь, что все жители Мельбурна поймут, как сильно я люблю их прекрасный город и как глубоко желаю ему добра.

СНОСКА:

[1] Когда этот абзац попал в Мельбурн, какой-то репортер взял интервью у мистера Дикина по этому поводу и попытался сделать из него повод для обиды на автора. Но достопочтенный джентльмен отказался рассматривать дело в таком свете и вел себя с обычной любезностью; в противном случае этот отрывок был бы удален, как бы я ни чувствовал его важность.

VIII

НА СТАРОМ ПУТИ. К счастью для меня, одно из прекрасных судов компании «Ориент-Ройял Мейл» было доступно в то время, когда я хотел уехать в Сидней, так что я смог путешествовать самым приятным, на мой взгляд, способом, поскольку долгие поездки на поездах не имеют для меня никакой прелести. «Ортона» должна была выйти с железнодорожного пирса Порт-Мельбурна в 8 часов вечера, но из-за различных препятствий обычного характера она не смогла отойти до полуночи. Но я в последний раз взглянул на блестящий город в назначенное время и, устроившись на борту, уже не хотел возвращаться. К тому же я знал, что у меня будет возможность попрощаться в последний раз на обратном пути, так как неизбежно, что я буду проезжать здесь, и всегда найдется свободный день. Так что любые моменты, которые я упустил, я смогу наверстать в более поздней главе.

Наконец, весь исходящий груз выгружен, последний строп опущен в стоящий рядом железнодорожный вагон, и немедленно слышится лязг гонга в машинном отделении: «Приготовиться!». Независимо от размера судна или расстояния, которое оно может пройти, его отход не сопровождается большей суетой, чем та, которую человек делает, уходя из собственного дома на работу утром. И в нашей службе, во всяком случае, есть тенденция работать все тише, так что вы увидите, как вся огромная громада скользит в сторону моря, и не услышите ничего, кроме случайного свистка или лязга телеграфного гонга. Сегодня вечером, например; «Ортона» — это 9000 тонн, огромный монстр, лежащий кормой к морю и пришвартованный к пристани, вдоль которой она возвышается, с помощью различных стальных тросов. Один свисток, и эти тросы отданы, люди на пристани сбрасывают их петли с причальных столбов. Ответный свисток сообщает на мостик, что судно свободно. В машинном отделении раздается лязг, и огромная теневая масса скользит назад, пока не отойдет от пирса. Затем другой лязг приказывает левому гребному винту идти вперед, и судно вращается почти вокруг своей оси призрачным образом без помощи руля. Как только она развернулась достаточно, в машинном отделении звучит другое сообщение: «Вперед, правый борт!», и с обоими гребными винтами, вращающимися в одну сторону, и рулем, переложенным на правый борт, она выходит на свой курс и уходит не просто величественно, а так же легко, как автомобиль, выезжающий из гаража.

Превосходное управление современными почтовыми и пассажирскими океанскими пароходами во всех департаментах позволяет даже наименее опытному путешественнику чувствовать себя как дома в течение часа после отхода судна от пирса, даже когда оно сразу выходит в открытое море (за исключением, конечно, морской болезни); но ваш австралазийский пассажир, путешествующий вдоль побережья, редко бывает неопытным. Расстояния между главными городами велики, но тарифы вполне умеренные, а суда настолько комфортабельны, что существует огромный и непрерывный пассажиропоток, причем процент путешественников вдоль побережья по крайней мере в двадцать раз выше, чем у нас на родине. И я не вижу, чтобы соединение городов железной дорогой с ее большой экономией времени сильно уменьшило этот процент — это лишь увеличило число тех, кто хотел путешествовать, но боялся морского путешествия. Поэтому, как обычно, у нас было большое количество пассажиров на короткие расстояния; на самом деле, огромные помещения «Ортоны» были довольно сильно загружены, и все же, как я уже сказал, через час после выхода из Порт-Мельбурна почти все они уже уютно лежали в постелях и спали, в то время как капитан и лоцман на высоком мостике вели большое судно сквозь мрак по извилистому глубоководному каналу, ведущему из Порт-Мельбурна в Куинсклифф, к входу в залив Хобсон, расположенному примерно в пятидесяти милях отсюда.

Дневной свет застал нескольких из нас, родственных душ, на палубе в пижамах, вдыхающих острый, насыщенный озоном воздух и наблюдающих с благоговением и восхищением за удивительным чудом восхода солнца. И здесь позвольте мне сказать, что, хотя я часто сталкивался с ужасной погодой в этих водах, я не знаю другой части мира, где, когда погода хорошая, человек может чувствовать вкус к жизни острее, чем здесь, даже летом, если он встанет рано. Но сейчас, в то, что они называют зимой, это восхитительно выше всяких слов. Это оживляет больного, который увядает под холодным ветром и томится в теплом воздухе, но, имея воздух, точно закаленный до счастливой середины, не может не почувствовать возвращение желания жить, недомогание слабого здоровья проходит, пока существование не приобретает яркие оттенки, а серость вещей исчезает, как утренние туманы перед победоносным солнцем. Мы задерживаемся и задерживаемся, пытаясь различить некогда знакомые мысы на синих очертаниях земли далеко по левому борту, пока предупреждающий горн не отправляет нас вниз, так как этикет требует, чтобы всякий небрежный вид был под запретом после 8 утра. Но только дураки и дамы долго задерживаются над своим туалетом на борту корабля. Опыт вскоре учит сухопутного человека быть похожим на моряка в этом отношении, и поэтому большинство из нас через несколько минут снова на палубе, не желая пропустить великолепную панораму Бассова пролива возле мыса Уилсон, к которому мы быстро приближаемся. Вот этот чудесный купол скалы, поднимающийся прямо из моря на высоту около 400 футов и почти такой же симметричный, как собор Святого Петра, за исключением того, что с южной стороны огромная пещера, пол которой находится на 40 футов выше уровня прилива, а крыша высотой более 100 футов, была выдолблена рукой Природы — пещера, недоступная ни для кого, кроме морских птиц, которых, однако, я никогда не видел входящими в нее: место, которое побуждает созерцателя рискнуть всеми опасностями, чтобы исследовать ее тайны, но даже в такой день, как этот, когда океан спокоен, как грудь спящего ребенка, гигантская зыбь Юга с грохотом бьется о те отвесные стены скал и говорит недвусмысленным языком, что для любого незваного гостя это место смерти.

Но мы быстро скользим мимо него со скоростью шестнадцать миль в час, огибаем столь пугающий мыс Уилсон, который, кажется, является местом сбора штормов, и вдоль живописного побережья, проходя по пути множество межколониальных пароходов, оскверняющих яркий воздух своими черными столбами дыма, так как уголь, который они сжигают, местный и не того качества, которое способствует чистому горению; это зарезервировано для угля из Уэльса, который мы все еще используем, и в результате показываем лишь туманное перышко из наших двух труб, едва различимое на фоне неба. Это бесценное топливо, которое мы так охотно продаем нашим врагам, чтобы оно было использовано против нас в ближайшем будущем. Но, конечно, когда мы раздаем нашу торговлю обеими руками, когда мы отправляем за границу наши лучшие кости и мускулы, а вместо этого нанимаем чужеродную рабочую силу, такая мелочь, как продажа нашего несравненного военно-морского угля врагу, — это просто деталь. Меня на днях спросили, почему сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман и его приспешники, будучи у власти, не покончили быстро со своими возможностями и не пригласили немцев завладеть Южной Африкой, не сказали колониям заботиться о себе самим и не предположили, что не по-христиански держать Великобританию под британским правлением, поскольку это было явно более праведно, согласно Баннерману, Массингему, Стеду и Ко., чтобы ею управлял Майкл или Дядя Сэм, а не Джон Булль и Ко. На этот вопрос я не смог ответить, но это был хороший пример того, что думает о нас сегодня каждая нация в мире. Это почти единственное, в чем они согласны — что Британия — это своего рода «Юбилейный Джаггинс», на обычном сленге, который стоит на рыночной площади и приглашает мошенников и жуликов всего мира прийти и разделить между собой не только содержимое его карманов, но и его наследие. Становится все труднее избежать стыда за то, что носишь имя англичанина.

Но мы приближаемся к Сиднею, и весь мой интерес на пределе, ибо, за исключением пары дней во время моего перехода на юг из Брисбена в 80-м году, я не был здесь тридцать пять лет. Конечно, я знаю, что удивительная красота Порт-Джексона не может быть изменена рукой человека, но мне очень любопытно увидеть, каковы поверхностные изменения. В славе идеального утра мы приближаемся к «Головам» (входу в гавань), так близко, что я могу различить путь электрических трамваев, идущих к Бонди или Ботани-Бэй, — единственное изменение, которое я могу заметить. Когда ко мне подходит молодой джентльмен с ужасным (да, я не могу подобрать другого слова) воротничком, который почти обезглавливает его, и, схватив меня за руку, восклицает с почти неистовым рвением: «Видите ту щель там? Это место, где погиб «Данбар», дайте-ка вспомнить, сколько-то лет назад. Вы чужестранец, пойдемте в курительную комнату, выпьем, и я расскажу вам все об этом». (В 7:30 утра!) Я смотрю на него благосклонно, не позволяя ни одному знаку на лице выдать тот факт, что, когда я был ламповщиком на старых судах компании A.S.N. здесь, тридцать пять лет назад, я заработал много благодарных шиллингов, а также полукрон, пересказывая эту байку изумленным пассажирам. И он сияет на меня сквозь свои очки в золотой оправе, пересказывая массу искаженных фактов, в то время как я цепляюсь за перила и отказываюсь быть втянутым в курительную комнату ни при каких обстоятельствах, ибо я хочу, словами Ван Лунга, «посмотреть, как заходят». Он наконец заканчивает похвалой: «Ну, старина, ты в любом случае хороший слушатель. Приходи, найди меня, ладно? Я живу там-то, и я покажу тебе Сидней, настоящий; я здесь родился». Я привожу свое лицо в порядок и принимаю его карточку, ни разу, слава богу, не теряя контроля над своими чертами; но я с такой же благодарностью могу сказать, что больше никогда его не видел, сознательно.

Быстроходный лоцманский пароход подходит к борту, спускает шлюпку так ловко, как только можно пожелать, и (я засек время) через восемь минут после нашего сигнала «сбавить ход» мы шли полным ходом к входу, а шлюпка была снова поднята на борт лоцманского парохода, который делал неистовые усилия, чтобы не отстать от нас, пока мы величественно входили в узкий проход. А затем пришло старое знакомое волнение, когда, огибая Южный мыс с рулем, переложенным почти до упора на правый борт, мы открываем гавань, так хитро скрытую природой, что даже наш величайший мореплаватель проплыл мимо нее и не осознал, что лежит внутри. Хмурый обрыв Северного мыса возвышался над нами во всем своем мрачном величии, кильватерная струя образовала идеальный полукруг на зеркальном море, и, о чудо, проход закрылся за нами, и вся прекрасная панорама самой красивой гавани в мире развернулась перед нами, пока мы быстро скользили к своей цели. Мои тоскующие глаза пока видели мало изменений. Все было как прежде — несколько жилищ, разбросанных здесь и там, словно случайно среди лесистых возвышенностей, за исключением того, что кое-где виднелись линии троллейбусов. Пауза для врача, визит чисто формальный, и мы снова отправились в путь, повернув за внезапный угол, который показал мне, каким великолепным городом стал Сидней. Но спазм ужаса прошел через меня, когда я заметил, что город окутан пеленой грязного дыма, извергающегося из леса труб и скрывающего его красоты самым эффективным образом. И я сильно удивлялся наглости сиднейцев, которых я встречал в Лондоне, жалующихся на нашу атмосферу! Однако это размышление, которое постоянно будет приходить в голову лондонцу, особенно за границей, после того как он привык принять как неоспоримое, что Лондон — самый грязный, самый мрачный и в целом самый непригодный для жизни город в мире. Я полагаю, это часть нашего национального великодушия — соглашаться со всеми суровыми вещами, которые говорят о нас, и с хвастовством наших посетителей, но я не знаю, не пришло ли время, когда мы могли бы с выгодой ответить, по крайней мере в некоторых направлениях.

Именно сейчас посетитель, возвращающийся спустя много лет, впервые осознает, какие огромные изменения время внесло в облик места, некогда столь знакомого. Аделаида и даже Мельбурн не производят впечатления, пока не будет уделено пристальное внимание и пока жители не укажут на улучшения, ибо в своем общем облике они остаются такими же, как были четверть века назад. Но Сидней врывается в поле зрения, доминируя над своим великолепным заливом как истинная Королева Вод, и когда его видишь на рассвете, до того как распространилась вышеупомянутая обезображивающая пелена черного дыма, он прекрасен и живописен до предела выражения. Но именно в облике самой гавани мореплаватель найдет наибольшие изменения. Когда я приехал сюда впервые, тридцать пять лет назад, Сидней был наиболее примечателен великолепными флотами благородных парусных судов, которые покоились во всей своей величественной красоте на водах, прилегающих к городу, или были выстроены вокруг Круговой набережной. Все великие старые классические имена, которые волнуют сердца старых моряков воспоминаниями о чудесных океанских гонках, связаны с Сиднеем, как ни с одним другим портом в мире. Великолепные флоты Девитта и Мура, Джорджа Томпсона, Дати, Гринов, Уигрэмов, представленные такими летунами, как «Фермопилы», «Собраон», «Парраматта», «Бриллиант», «Абергелди», «Суперб» и множество других, чьи имена всплывают в памяти, лежали здесь так же, как дома, как они были в Лондоне, и, конечно, смотрелись гораздо выгоднее. Ибо Сидней так легко и естественно располагает к морскому показу, а его посетители почти неизменно принадлежали к аристократии моря. Ни одно судно не могло надеяться успешно конкурировать за огромные ценные грузы шерсти, если оно не было высшего класса и скорости, а также не имело хороших пассажирских помещений. И поэтому благородная компания судов, которая предстала перед взором созерцателя, когда его судно огибало причудливый маленький остров-форт Пинчгат, произвела на него огромное впечатление.

Пар в те дни только начинал заявлять о себе в судоходстве здесь. P. & O. присылала редкое судно, и только что возникла компания, которая пыталась наладить пароходное сообщение из Старой Страны с помощью нескольких судов небольшого размера и малой мощности; но изящные клиперы игнорировали этих грязных интервентов, глядя на них сверху вниз, как будто с осознанной гордостью за свою собственную красоту, со своего великолепного убранства рангоута, устремленного в небеса. Австралазийская каботажная торговля начинала доминировать пароходами, которые, однако, в те дни были коллекцией самых причудливых уродов, когда-либо виденных за пределами военно-морского музея древностей. И все же, какими бы они ни были, они собирали золотые урожаи для своих владельцев, несмотря на их плохое размещение, черепашью скорость и общую непунктуальность. Поставляемая еда была хорошей и обильной, хотя и довольно грубой в приготовлении, и в любом случае колониальные каботажные пассажиры тогда еще не научились быть привередливыми. Но эти суда имели обыкновение прокрадываться в Сидней и мимо великолепного множества парусных судов в свой собственный укромный уголок, как будто стыдясь своих неуклюжих корпусов и своей привычки осквернять яркий воздух извергающимися черными облаками из своих труб — результат сжигания местного угля. Они никогда не осмеливались претендовать на почетный взгляд на щегольской кривой Круговой набережной или Сиднейской бухты; это было зарезервировано только для парусных судов. Это красиво очерченная впадина в берегах гавани, нос которой входит в то, что можно назвать сердцем города. Ее воды глубоки и однородны; на самом деле, это естественный док самого совершенного типа и в самом подходящем месте. Но в те дни ее берега были наклонными и не укрепленными, так что суда швартовались как можно ближе, и длинные массивные подмостки соединяли их с берегом, ибо она была так защищена, что это примитивное устройство было совершенно не потревожено погодой.

Теперь все это изменилось. Произошло такое же изменение, как от «Дидо» и «Василиска», древних военных кораблей Австралазийской эскадры тех дней, до «Пауэрфул» и «Челленджера», лежащих в бухте Фарм, прилегающей к ней, мимо которых мы только что прошли. Те немногие парусные суда, которые здесь сейчас, стоят на якоре в укромных бухтах далеко от города, и они выглядят так, словно жалко осознают, что находятся здесь только по снисхождению, что их день гордости и силы прошел, чтобы никогда не вернуться.

IX

КОРОЛЕВСКИЙ ГОРОД ЮГА. Круговая набережная в Сиднее теперь укреплена и облицована постоянным и долговечным образом по всей своей длине берега, и такие великолепные суда, как «Молдавия» компании P. & O., «Оронтес» компании «Ориент-Ройял Мейл» и огромные суда Северогерманского Ллойда лежат вплотную, как в доке, в то время как вдоль всей Круговой набережной до моста Дарлинг-Харбор есть великолепные причалы для больших пароходов компании Говарда Смита и Ко., Южной пароходной компании Новой Зеландии и A.U.S.N. Co., в чьих руках практически сосредоточена межколониальная (или, как они предпочитают называть ее, межштатная) торговля. Здесь можно найти самое удивительное развитие австралазийской энергии, и это особенно делает честь Сиднею, который всегда занимал лидирующие позиции в судоходных делах здесь, хотя есть что-то очень удивительное в подъеме и прогрессе Южной пароходной компании Новой Зеландии. Суда, которые можно найти у этих причалов, сделали бы честь любой стране и любой торговле в мире по размеру, скорости и комфорту пассажиров. Они оснащены не только для каботажной торговли, но и для торговли по всему миру, причем некоторые из них во всех отношениях гораздо лучше, чем лайнеры с родины двадцать лет назад.

Однако, несмотря на развитие судоходной торговли и рост влияния судоходных компаний, статус людей, которые выполняют эту работу, практически не снизился. В этой благодатной земле Джек — не бессловесный илот, обреченный тратить свои силы на благо других и получать взамен только то, что они соизволят презрительно бросить ему. Моряки здесь — высокоорганизованный орган, способный и готовый говорить с врагом у ворот, и условия, в которых они живут, немногим, если вообще чем-то, уступают тем, которыми пользуются их коллеги-рабочие на берегу. Стандартная заработная плата моряков составляет 6 фунтов 10 шиллингов в месяц, с, конечно, восьмичасовым рабочим днем в порту и шиллингом в час за сверхурочные, в то время как кочегары и триммеры получают на 30 шиллингов и 10 шиллингов в месяц больше соответственно. И еда не просто хорошая и обильная, она отличная и щедрая в своем изобилии. Так и должно быть, конечно, ведь это страна изобилия, особенно в вопросах съестного. В целом, я был бы склонен положительно сказать, что ни в одной части мира моряку не живется так хорошо во всех отношениях, как в Австралазии, и, конечно, нет нигде в мире места, где у моряка было бы так много парламентского и правительственного влияния, работающего на его благо — влияния, которое подпитывается тем фактом, что люди, которые его используют, — это в основном люди, которые сами имели практический опыт морской жизни.

Я знаю, что мне зададут вопрос, не считаю ли я положение рабочих на судах на великих американских озерах лучше, чем у всех остальных. Что ж, я знаю об этих условиях, какими бы демократичными они ни были, и я без колебаний скажу, что они гораздо хуже тех, что существуют в Австралазии. Предполагая, что озерный бизнес — это вообще мореплавание, а не паромная переправа в довольно крупном масштабе, следует помнить, что, как и во всех других американских институтах, люди являются жертвами коррумпированных объединений, что они не могут иметь хорошую еду, потому что ее не существует — то есть, согласно нашим представлениям о том, что составляет хорошую, здоровую пищу — и, наконец, что, хотя заработная плата не выше, навигация закрывается на всю долгую и ужасную зиму из-за льда. Тогда благоразумный рабочий живет на свои сбережения, неблагоразумное большинство голодает или пополняет ряды бродяг, или борется за благотворительность, как и другие жертвы этого ужасного города, Чикаго, к которому принадлежит подавляющее большинство судов. Нет, сравнение между этими двумя службами невозможно.

И все же, несмотря на эти благоприятные условия, всегда предпринимаются усилия для дальнейших улучшений. Я только что получил парламентский документ, Отчет Королевской комиссии по Закону о навигации для Содружества Австралии, и его условия заставили меня протереть глаза. Вот все возможные обиды, ограничения и недостатки моряка, изложенные на судебном и беспристрастном языке людьми, которые явно знают, о чем говорят, и которые не боятся судоходных газет, живущих на объявлениях судовладельцев, нападающих на них и порочащих их характер, как это делают некоторые рептилии, пишущие для некоторых судоходных газет на родине. Конечно, мы слышим здесь ту же историю, которая всегда кажется мне такой циничной, о судовладельцах, которых вытесняют из бизнеса непрестанные требования людей о достойном обращении, которое невозможно предоставить и платить дивиденды, но мы не читаем здесь, как мы так часто можем читать на родине, об этих обедневших судовладельцах, умирающих и оставляющих состояния в сотни тысяч фунтов стерлингов.

Ввиду этого удовлетворительного положения вещей я чрезвычайно рад видеть, что Отчет, о котором уже упоминалось, содержит настоятельную рекомендацию правительству зарезервировать каботажную торговлю Австралазии за собой, исключив все заходящие из-за границы суда любой другой нации. Одно пятно на этом разумном предложении заключается в том, что предлагается рассматривать суда, принадлежащие британцам, как иностранные, что является ошибкой, особенно ввиду того огромного факта, что британский флот является единственной защитой от иностранной агрессии, которой обладает Австралазия. И все же трудно оправдать наше требование приходить на побережье из Англии с нашими низкооплачиваемыми людьми и гораздо более дешевыми судами, которые после выгрузки своего исходящего груза могут ходить из порта в порт по всей Австралазии, перевозя межштатные грузы и пассажиров в нечестной конкуренции с судами, принадлежащими Австралазии. Но я уверен, что в нашем случае можно было бы прийти к компромиссу — должен быть. Что касается немцев, французов, японцев и американцев, которые так жестко исключают все другие нации от участия в том, что они называют своей каботажной торговлей — от Нью-Йорка до Филиппин, например, — им не должно быть позволено перевозить ни унции груза или ни одного пассажира из одного межштатного порта в другой под любым предлогом. Германия, например, которая платит «Норд-Дойчер Ллойд» 115 000 фунтов стерлингов в год в качестве субсидии за свою линию в Австралию, при условии, что она не привозит австралийские продукты в Германию! Это тот тип страны, который нуждается в уроке возмездия — уроке, который, как я рад видеть, наши южные братья имеют мудрость составить и смелость применить на практике.

Но все это время «Ортона» стоит на якоре у Сиднейской бухты, ибо ее судно для встречи, «Оройя», находится у своего причала, и поэтому должна быть перегрузка пассажиров на тендер для доставки на берег. Эта задержка, которая наполняет меня радостью, предоставляя широкую возможность для наблюдения за изменениями, о которых я писал, кажется, доводит многих моих несчастных попутчиков до безумия, особенно одного, который с большой тщательностью оделся для схода на берег в 7 утра и с самого завтрака носит с собой чемодан с клюшками для гольфа и небольшой саквояж, будучи особенно разгневанным задержкой. Могу сказать мимоходом, что я прибыл в свой отель в то же время, что и этот джентльмен, который, увидев свою комнату, спустился в холл и пролежал там весь остаток дня — что является загадочным, но обычным делом для суетливых людей.

Каждое место на Круговой набережной было занято большим пароходом, и я заметил, что, как в Ливерпуле, посадочная площадка принца является биржей, так сказать, откуда расходятся все паромные пароходы к чеширскому берегу, так и здесь, в начале Круговой набережной, те же условия в полной силе. Целый флот прекрасных быстроходных лодок курсирует от удобной серии пирсов до различных точек через гавань, и по таким же смехотворно низким тарифам. Лодки, естественно, не такие большие, как в Ливерпуле, но они прекрасно построены, оснащены двигателями и содержатся, и я с большим удовольствием заметил, что они почти без исключения произведены на месте. Поскольку очень большое количество рабочих Сиднея живет в красивых пригородах через залив или заливы, утреннее и вечернее движение очень велико, как, конечно, и в праздничные дни; ибо ваши сиднейцы не только чрезвычайно гордятся своей гаванью, но и используют ее, наслаждаются ею при каждой возможности. При высадке я обнаружил еще одно глубокое сходство с Ливерпулем в том, что великая система электрических трамваев в этом городе сосредоточена на пирсе, то есть на посадочной площадке, так и здесь я обнаружил скопление электрических трамваев, прибывающих из всех частей и отправляющихся во все части, их общим центром является Круговая набережная. Но разница между Сиднеем и Мельбурном очень велика — больше, чем можно описать; ее чувствуешь сразу при высадке. Сидней — типично английский город с извилистыми улицами, не слишком широкими, и удивительно нерегулярными зданиями — город, который вырос так же, как наши родные города, и не показывает никаких признаков регулярного планирования, как Мельбурн и Аделаида, особенно первый, который так же безупречно регулярен, как Филадельфия, только, конечно, в гораздо меньшем масштабе. И поэтому, несмотря на долгое время, прошедшее с моего последнего визита, целых двадцать шесть лет назад, я чувствую себя как дома сразу, за исключением одного — этих троллейбусов. Что это такое, я не могу сказать, но никогда раньше я не видел, чтобы воздушная система была так полна оскорблений, как здесь. Трамваи американского типа, вход сбоку и без сидений наверху, и на маршрутах, где движение интенсивное, три из них будут соединены вместе, чтобы вместить столько же, сколько один из наших огромных лондонских трамваев. Но нервирующий, ужасный шум, который они производят, по какой-то необъяснимой причине, в моем опыте, по крайней мере, не имеет аналогов. Я думал, что невозможно, чтобы троллейбусы производили больше шума, чем те в Турине, но это было из-за стука плохо уложенных металлов и безумного желания водителей выступать на огромных гонгах. Но здесь рельсы не прыгают вверх и вниз, и водители не злоупотребляют своей привилегией гонгов. Им не нужно. Сам трамвай производит отвратительную комбинацию шумов, которая вытесняет любой другой звук из суда в его окрестностях. Все разговоры в помещении и на улице должны прекратиться, пока он не проедет, и даже духовой оркестр в полном разгаре замолкает.

Кажется, что с момента переоборудования трамваев на электрические городские отцы не смогли договориться о методе перемощения улиц, так что проезжие части, после великолепного мощения и грейдирования дорог Мельбурна, вызывают шок. Они откровенно очень плохие, и тот факт, что великие главные магистрали Питт-стрит и Джордж-стрит составляют лишь около половины ширины Берк-стрит и Коллинз-стрит в Мельбурне, усугубляет эту нежелательную особенность. Действительно, состояние сиднейских магистралей — большое пятно на этом красивом городе, которое должно быть устранено как можно скорее, поскольку, как я уже часто отмечал ранее, большинство людей формируют свое мнение о характере недавно посещенного города по состоянию его дорог. Один момент, однако, я особо отметил в управлении линиями уличных трамваев, что, безусловно, ставит нас в неловкое положение на родине. На сходящихся и пересекающихся углах можно найти небольшой киоск, в котором сидит человек, чья обязанность — переводить стрелки для трамваев, идущих в разных направлениях. Он делает это, перемещая маленький рычаг не больше человеческого пальца, который в то же время переводит стрелки для приближающегося трамвая и показывает свет на вершине киоска как сигнал, что дорога свободна. На родине, как вы все знаете, либо кондуктор, либо водитель должен выйти и перевести стрелки с помощью неуклюжей манипуляции скользящей стальной ручкой с помощью стержня, который он носит с собой, либо мальчик, который сидит, дрожа на табурете у обочины дороги, приходит и делает это, обычно в неминуемой смертельной опасности для своей жизни, где трамваи следуют один за другим быстро. Кроме того, существует полная бесчеловечность держать этих мальчиков или мужчин стоящими или сидящими в любую погоду нашего ненастного климата в течение многих часов, готовя для себя ужасный урожай боли и страданий со временем. Сиднейская система показывает, как всего этого можно избежать и улучшить, и нет абсолютно никаких причин, почему ей не следовало бы следовать на родине.

FOOTNOTE:

[2] К моменту выхода этой книги в печать Колониальная навигационная конференция собралась, и эти вопросы были решены, почти полностью в пользу колоний.

X

НЕКОТОРАЯ ДРУЖЕСКАЯ КРИТИКА. Сидней — это город, который невероятно растет в глазах посетителя. Не только из-за своего почти идеального положения как коммерческой столицы великой и растущей страны, или из-за напоминаний, которые встречают вас на каждом шагу о борьбе, которую вели его люди, чтобы сделать свой город достойным своего великолепного окружения, но и из-за его поразительного сходства с нашими городами на родине, и из-за общего воздуха «домашности», если я могу придумать такое слово, который пронизывает его. Это можно сказать без всякого намека на ущерб или умаление других австралазийских штатов, потому что это происходит как естественное следствие, Сидней является Материнским городом всех их. Я обнаружил среди сиднейцев ту же скромность самоутверждения, что и у нас на родине, за одним исключением — их гавань. Не вздумайте, если вам дорого ваше счастье, сказать ни слова осуждения о Порт-Джексоне даже в шутку, это нельзя сказать всерьез. Это будет воспринято очень серьезно и, безусловно, будет засчитано сказавшему не как праведность. В других вопросах вы можете пошутить и обнаружить, что ваши друзья совсем не обидчивы, но, пожалуйста, не шутите о гавани.

И все же гражданам Сиднея не нужно бояться сравнения своего любимого города с любым другим в мире, за исключением, как я уже сказал, вопроса дорог и шума троллейбусов. Здания поистине великолепны, два главных, Почтамт и Ратуша, безусловно, лучшие во всей Австралазии и достойны занять место рядом с любыми подобными зданиями на родине. Действительно, просто удивительно, как столь сравнительно небольшое население может умудряться возводить и содержать такие великолепные здания, как эти, и многие другие, которые встречают глаз на каждом шагу. Было сказано, и я верю, что с правдой, что подавляющее большинство австралазийского населения находится в городах и поселках на побережье, занятое работой по распределению импорта и экспорта. Но если это правда, какая удивительная энергия должна проявляться людьми «в глубинке», которые производят, и каково было бы состояние этих городов, если бы только у них было население позади них, способное справиться с изобилием богатств почвы? Что снова поднимает вечный вопрос о населении этой огромной страны — страны, с которой до сих пор только играли, но которая показала такую огромную производительную способность, что ее возможности просто ошеломляют расчеты, если предположить, что с ними будут обращаться разумно.

Это, однако, кажется, не поддается молитвам — пока, во всяком случае. Можете ли вы представить что-то более невыразимо глупое, близорукое — о! в словаре нет прилагательных, чтобы соответствовать ситуации — чем действие правительства, которое было представлено всему миру на этой неделе? Японская эскадра, о которой я писал в Мельбурне, прибыла сюда и была встречена настоящей бурей аплодисментов, как прессой, так и людьми, за единственными исключениями «Бюллетеня», который в своей очаровательно остроумной и блестящей манере настойчиво называет героев Порт-Артура и Цусимы «обезьянами», и одной другой газеты, о которой я могу сказать только то, что ее публикация — это позор для Нового Южного Уэльса и была бы позором для Парижа, который не отличается брезгливостью. На балу, банкете и приеме японцев справедливо встречали с огромным энтузиазмом — прием, который они заслужили своими делами, если когда-либо люди заслуживали. Вся честь Австралазии в том, что, несмотря на свой сильный страх и антипатию к желтым людям, она таким образом признала выдающиеся заслуги, как в гражданских, так и в воинских добродетелях. Но пока шли эти празднества, в Порт-Джексон зашел пароход «Пасифик», перевозивший шесть японских пассажиров в Японию. Они должны были быть пересажены на «Куману Мару», прекрасный почтовый пароход компании «Ниппон Юсен Кайша», стоявший у Круговой набережной, но поскольку их период ожидания растянулся на три дня, они, естественно, хотели увидеть достопримечательности Сиднея и стать свидетелями приема, оказанного их соотечественникам. Им не разрешили сойти на берег! Несмотря на то, что они были транзитом, были свободны от всяких подозрений в болезнях или чем-то подобном, им было запрещено ступить на священную землю Австралии, где с их военно-морскими героями обращались как с полубогами. Комментарий здесь — дерзость, но можно отметить, что ни один человек во власти, по-видимому, не подумал, что, возможно, некоторые из 2000 японцев, которых так чествовали и которым уделяли много внимания, могли делать подробные заметки об этом событии и составлять счет, который будет представлен в ближайшем будущем. Я рискнул указать на это нескольким влиятельным людям, которые признали, что это попахивает идиотизмом со стороны власть имущих, но также дали мне понять, что это не мое дело, и что когда придет время для представления этого счета, им и австралазийским штатам можно будет доверить — хотя они не использовали эти точные слова — как-нибудь выпутаться из этого. Что вызвало у меня настоящий приступ тоски по дому, ибо я узнал в говорящих истинных потомков старой школы.

Разумеется, я знаю, что эти замечания вызовут яростное негодование, ибо ваш австралазиец (заметьте, я больше не осмеливаюсь называть его колонистом), будучи крайне охочим до критики всего остального мира, твердо убежден, что никто не имеет права критиковать его самого или, по крайней мере, действия в его конкретном штате. Это, конечно, подразумевает, что, хотя вы можете в любом отдельном штате критиковать любой другой сколько угодно сурово, вы не имеете права критиковать Австралазию в целом. Это, в свою очередь, кажется очень странным англичанину, который настолько привык к тому, что недостатки его собственной страны выставляются на посмешище всем остальным миром, и к спокойному принятию подобных замечаний, что он изумляется, когда выражение откровенного мнения им самим или общественными деятелями его страны воспринимается чуть ли не как личное оскорбление.

Простая, неприкрашенная правда об отношении австралазийских колоний в целом к метрополии заключается в том, что они были и будут оставаться крайне лояльными к ней до тех пор, пока могут поступать так, как им заблагорассудится, без какого-либо вмешательства; под этой свободой воли они также понимают, что если метрополия делает что-то, с чем они не согласны, они могут не только протестовать против этого, но и отвергать это как не имеющее для них обязательной силы. Что они могут относиться к Британии в вопросах торговли не лучше, чем к любой иностранной державе, в то же время пользуясь по праву всей защитой, которую Британская империя способна им предоставить, и при этом не считая себя обязанными давать что-либо взамен. На днях я спросил одного видного здешнего редактора, который был весьма резок в своих высказываниях о Старой стране, какую пользу, по его мнению, она извлекает из австралазийских колоний. Его ответ навсегда останется в моей памяти. Он сказал с видом любезного снисхождения: «Ну как же, мы отправляем вам все наши продукты!» Я был настолько поражен, а также позабавлен, что некоторое время не мог вымолвить ни слова, а когда наконец заговорил, то лишь заметил: «Это, безусловно, преимущество; но является ли оно таковым для вас или для Британии — это другой вопрос».

Пожалуйста, поймите, что во всем вышесказанном я говорил исключительно о профессиональном политике, которым я не могу восхищаться, в какой бы стране он ни находился, а не о широкой публике, которая лояльна, привлекательна и здравомысляща. Все лучшие традиции нашей дорогой земли продолжают жить здесь, и даже самому нервному, болезненно чувствительному человеку почти невозможно почувствовать себя чужим. И что кажется совершенно трогательным, так это то, как о метрополии постоянно говорят с любовью и легкой грустью как о «доме». Вы услышите это из уст седовласых людей, которые родились здесь (и удивительно, как много их встречаешь) и никогда не покидали колонию: «Ах, как бы я хотел съездить домой!» Но самое странное — это то, как иностранцы, такие как немцы, итальянцы, граждане Соединенных Штатов и т. д., которые прожили здесь много лет, говорят о Великобритании как о доме точно так же, как и австралазийцы.

Примечательной чертой Сиднея, как и Мельбурна, является то, как город, так сказать, перерос в пригороды; но на этом сравнение между ними заканчивается. Ибо мельбурнские пригороды, какими бы прекрасными и процветающими городками они ни были, нельзя назвать красивыми, за исключением тех, что расположены у залива, поскольку окружающая местность там очень плоская. Но Сидней обладает всем разнообразием пейзажей, о которых только может мечтать сердце — холмы и долины, скалы и леса, при этом ни один жилой пригород не находится дальше нескольких минут от одного из множества прекрасных заливов, которые врезаются в сушу из главной гавани, подобно щупальцам гигантского, но благожелательного осьминога, или от самого берега могучего Тихого океана. И сообщение со всеми этими местами на пароходе, электрическом трамвае или поезде одновременно дешевое, быстрое, частое и удобное. Так что жилищная проблема для жителей Сиднея вряд ли когда-нибудь станет острой, а перенаселенность (хотя здесь все еще есть несколько трущоб) совершенно излишня и не существовала бы, если бы определенный тип людей не настаивал на нарушении всех гигиенических норм и не теснился бы как можно сильнее. Перенаселенность будет существовать всегда, если не принять самые решительные законы для ее предотвращения, как это можно увидеть в любой английской или шотландской деревне, где, бог знает, места предостаточно, но сельские жители упорно продолжают лепить свои коттеджи так близко друг к другу, что можно перешагнуть через переулок от одной входной двери к другой, расположенной напротив.

Да, Сидней обладает всеми живописными, природными и оздоровительными преимуществами, которыми может быть наделен город, в то время как архитектурно, надо признать, его граждане выполнили свой долг, насколько это было возможно, помня о своих ограничениях. Подобно нам, они не верят в осквернение своих городов небоскребами, а сохраняют здания разумной высоты в соответствии с шириной улиц. Два здания особенно не могут не впечатлить даже самого невнимательного и случайного наблюдателя — ратуша и Главпочтамт. Я не буду несправедлив к Мельбурну, но лишь констатирую голый факт, когда скажу, что эти два поистине великолепных здания не только намного красивее соответствующих муниципальных сооружений в Мельбурне, но и их расположение гораздо более удачно, несмотря на то, что улицы Мельбурна намного шире и прямее, чем в Сиднее. Но ратуша Сиднея имеет то, что должно быть у любого гражданского сооружения — огромное открытое пространство, в котором она может предстать во всем своем величии; по сути, положение, подобное Сент-Джордж-холлу в Ливерпуле и ратушам Глазго, Манчестера и Лидса. Мельбурнская ратуша, хотя, несомненно, является благородным зданием, сильно страдает от своего расположения на углу улиц Коллинз и Суонстон, где другие здания теснятся позади нее, так что ни с какой точки нельзя увидеть более чем малую ее часть, и ее невозможно рассмотреть с расстояния большего, чем ширина улицы. Те же замечания в точности относятся и к мельбурнскому почтамту, который находится на углу улиц Берк и Элизабет и, если бы не его грандиозная башня, был бы едва заметен. Сиднейский почтамт настолько великолепен по своим очертаниям, что полностью посрамляет подобные здания в таких крупных городах, как Бирмингем, Манчестер, Ливерпуль или Глазго, население которых почти вдвое превышает население Сиднея. И его расположение является исключительно выгодным в том, что, хотя он находится в самом сердце города и ограничен с двух сторон сравнительно узкими, но благородными улицами Питт и Джордж, перед его огромным фасадом имеется чрезвычайно широкое пространство, на противоположной стороне которого уже стоят несколько грандиозных зданий, и, несомненно, скоро оно будет полностью застроено и будет полностью соответствовать величественному фасаду почтамта, который занимает весь фронт квартала между двумя главными улицами города. Любопытной, но красивой особенностью прекрасного променада вдоль фасада почтамта, самой оживленной части города в течение дня, является количество продавцов цветов (все мужчины), которые стоят у края тротуара с огромными корзинами великолепных цветов перед собой. Они продают их большими букетами, туго перевязанными и размером с средний кочан капусты, по единой цене шесть пенсов за каждый, что наводит на мысль, что все, что растет в этой удивительной стране, характеризуется единообразием дешевизны. И, конечно, мне сказали, что, поскольку сейчас зима, это зрелище ничто по сравнению с его летней красотой.

XI КОРОЛЬ НОВОЙ ЗЕЛАНДИИ

Сегодня я получил истинное удовольствие. Благодаря любезности нескольких друзей мне выпала честь посетить «Собраон», тот самый грандиозный старый быстроходный корабль, который под командованием капитана Элмсли доставил из Англии в эту колонию многих ее ведущих граждан. По-своему он почти так же классичен, как «Мейфлауэр» или «Арго», хотя и возвышается над ними по красоте, размерам и комфорту для тех, кто на нем плавал. И его постигла гораздо более счастливая участь, чем большинство знаменитых старых клиперов былых времен. Старое сердце моряка сжимается от сильной боли, когда он случайно натыкается на корабль, который в дни своей славы был честью для любого капитана; быть его хозяином означало обладать званием и достоинством, которые никто не мог отнять у человека, даже если, увы, как это часто бывало, он опускался от его крушения до нищенской старости; проданный норвежцам, итальянцам или даже какой-нибудь индийской каботажной фирме в качестве рабочей лошадки и притчи во языцех. Некоторые из этих старых летунов погибли славно, но большинство из них были низведены до уровня лесовозов или местных судов, даже без утешения, что их позор был скрыт под сменой названия.

Не таков «Собраон». Столь же подтянутый и оснащенный, как и в свои гордые дни, когда он был первоклассным кораблем, совершавшим рейсы в Сидней из Англии, он теперь уютно стоит на якоре в одном из самых красивых заливов этой самой великолепной из всех гаваней. Он принадлежит правительству Нового Южного Уэльса, и его великая миссия — принимать и работать с теми беспризорниками и бродягами, которые в этой стране с ее подвижным и многоязычным населением скатились или могут легко скатиться к преступной жизни. Это одновременно исправительное учреждение, воспитательное заведение и школа лучшего типа. И доказательство его полезности можно найти в блестящих результатах, достигнутых из самого неперспективного материала. Ибо многие мальчики здесь являются результатом самых причудливых смешений кровей — китайцы, негры, аборигены и представители всех европейских рас перемешались, создавая необычайные сочетания, но из-за отсутствия присмотра и свободы дикой природы они часто становились буквально юными дикарями. И все же столь мудро управление и столь превосходно обучение, что из этого странного сырого материала получается действительно прекрасный готовый продукт. Все офицеры — энтузиасты. Я протестовал против того, чтобы мальчиков заставляли демонстрировать свои навыки ради меня, но обнаружил, что отказ наблюдать за тем, что они умеют, причинит не только офицерам, но и мальчикам совершенно ненужные огорчения. Поэтому я, конечно, уступил и был чрезвычайно рад, что сделал это, ибо зрелище, которое мне представили, было вдохновляющим и поучительным. Кроме того, по воле случая, во время упражнений премьер-министр колонии г-н Дж. Х. Каррутерс вместе с японским адмиралом Симамурой и его штабом, а также множеством представительных дам и джентльменов подошли на пароходе и присутствовали на этом мероприятии.

Я никогда не видел ничего лучше исполненного, а что касается пения мальчиков, ну, должно быть, в австралийском воздухе есть что-то, что способствует развитию вокальных данных. Я никогда не слышал, чтобы дети пели так, как они поют здесь. Я слышал, как дети пели на репетиции в ратуше ко Дню Империи, и был поражен чистотой и силой их голосов, и те же характеристики были заметны здесь в вокале этих бывших беспризорников. Следует помнить, что не все они становятся моряками; многие из них идут на другую работу, к которой они здесь становятся прекрасно подготовленными, обучаясь ремеслам в дополнение к специфической морской подготовке, которая учит человека помогать самому себе, готовить, стирать, чинить и справляться с обстоятельствами, какими бы они ни были.

Еда, как и следовало ожидать здесь, превосходная и обильная, но даже при этом есть определенные предметы роскоши, которые любят мальчики и которые можно заработать хорошим поведением и прилежанием. Есть и другие привилегии, а также награды, которые можно заработать таким же образом, и в результате процент наказаний настолько низок, что кажется магией, как таких мальчиков можно так легко привести к здоровым стандартам морской дисциплины. И в довершение всего, у «Собраона» теперь есть тендер под названием «Дарт», который оснащен как топсельная шхуна и имеет, кроме того, двигатели и котлы, на котором мальчики, желающие пойти в море, обучаются в реальных морских условиях, чтобы стать палубными матросами или кочегарами, в зависимости от обстоятельств. Подводя итог, можно сказать, что это учреждение делает большую честь Австралии, а не только одному Новому Южному Уэльсу, за практический подход к решению проблемы беспризорности, за наглядный урок дисциплины и ее ценности, который оно ежедневно преподносит народу, никогда не питавшему любви к дисциплине и постоянно становящемуся все более нетерпимым к малейшим ограничениям, а также за превосходные результаты, которые оно демонстрирует.

Конечно, они (власти предержащие) были исключительно удачливы в том, что получили такой идеально подходящий корабль, как «Собраон», а также в своем суперинтенданте этого прекрасного предприятия, капитане У. Х. Мейсоне, чьи способности, энергия и энтузиазм в работе вызывают восхищение, в то время как очень приятно слышать, как он говорит о том, как его усилиям помогает и поддерживает правительство, независимо от того, какого политического окраса оно может быть в то время, когда голосуются бюджетные ассигнования.

И вот приближается время, когда я должен покинуть Сидней ради той страны чудес Юга — Новой Зеландии, покинуть его, к тому же, не имея почти никакой возможности посетить внутренние районы страны. Но, по правде говоря, за исключением нескольких мест, таких как удивительные пещеры Дженолан, у меня мало желания делать это, прекрасно зная существующие условия и то, что повсюду я буду видеть одну и ту же проблему, ту же самую причину, почему при всей этой огромной площади богатой земли половина населения собрана на площади в несколько квадратных миль на берегах Порт-Джексона.

Острая нехватка земледельцев, людей, способных воспользоваться всем тем, что предоставила щедрая природа, очевидна повсюду за пределами таких крупных городов, как Мельбурн и Сидней, в то время как у нас дома раздается бесконечный плач о работе, чтобы те, кто хочет работать, могли жить. На это крайне грустно смотреть, но есть признаки того, что люди начинают осознавать то, что они начинают считать смертельной опасностью для своего будущего в грядущей великой борьбе за Империю. Если бы только политики могли или хотели прекратить свои распри и найти какой-нибудь разумный план, в реализации которого они могли бы все согласиться! Но, как они очень справедливо говорят, они не получают наглядных уроков политического согласия или разумного принятия работоспособных планов для устранения трудностей на пути к реформам от правительств на родине, саркастически указывая на неразбериху с Законом об образовании. И тогда английскому посетителю остается только молчать от чистого стыда.

С момента приезда в Австралию, хотя я встречался и беседовал с активными политиками обеих партий, я ни разу не слышал политической речи, пока не приехал сюда. Правда, на частном официальном обеде, устроенном в честь адмирала Симамуры и его штаба премьер-министром Содружества г-ном Альфредом Дикином, я слышал, как последний произнес речь, но она едва ли была политической, да и не предназначалась для публикации. Это был великолепный панегирик доблести в войне и добродетелям в мире японцев, произнесенный с большой силой и беглостью, причем совершенно экспромтом. По сравнению с невнятной, запинающейся, раздражающей манерой выступления некоторых наших главных законодателей на родине, это было выступление, вызывающее завистливое восхищение; но, конечно, нельзя было забывать, что речь не записывалась и что в любом случае поставленные вопросы не были в каком-либо смысле судьбоносными.

Но меня пригласили на банкет в отеле «Австралия», где я остановился, устроенный новозеландцами в Австралии в честь г-на Р. Дж. Седдона, который только что прибыл сюда с визитом, и, любопытствуя увидеть некоронованного короля Новой Зеландии, я пошел. Массивный человек с львиной головой спереди, но странно скошенной вперед от затылка к макушке, как будто задняя часть головы была срезана по диагонали. Сердечный человек, который энергично ел и пил и был почти буйно весел. Председатель банкета в своей приветственной речи своему выдающемуся гостю попал в серьезное затруднение, будучи по сути человеком действия, а не слова, и трудно было сказать, страдал ли он больше при произнесении, а его слушатели — при слушании. По окончании тоста за его здоровье г-н Седдон поднялся, чтобы ответить, среди криков «Киа ора! Хаеремай! Аке, Аке» и других маорийских приветствий, а также под настоящий шквал топота и аплодисментов. Он начал говорить многозначительно, произнося самые банальные прописные истины с такой силой и серьезностью, что почти заставлял поверить, что эти банальности произносятся впервые, возникнув здесь и сейчас из могучего мозга оратора. В течение часа он продолжал громогласно вещать ни о чем, что встречалось восторженными аплодисментами всякий раз, когда он делал паузу, чтобы перевести дыхание, и раздавал серьезные личные советы неумехам в правительстве Британии, которые лично несли ответственность за все тяжкие социальные беды, изобилующие в стране, все из которых могли бы быть устранены мудрым законодательством, за которое оратор был в значительной степени ответственен в Новой Зеландии. Наконец он сел под неистовые аплодисменты, буквально загипнотизировав большую часть своей аудитории своей магнетической и мощной личностью, потратив при этом час на то, что можно было легко изложить за пять минут.

Это, однако, было лишь началом его трудов. Предлагая одни тосты и отвечая на другие, он произнес еще четыре речи примерно по четверти часа каждая, прежде чем собрание разошлось, а затем спустился в зимний сад, где был организован прием, гости которого ждали появления великого человека более часа. Его снова встретили восторженными аплодисментами, и он перешел к еще одной длинной речи, отголоски которой я слышал лишь издалека, ибо бежал в укромный уголок и предавался размышлениям. Но она длилась целых три четверти часа. И все же я узнаю, что он приехал сюда отдохнуть от своих тяжелых официальных трудов, чтобы избежать срыва! Как ни странно, этот человек в своем отпуске буквально доминировал над австралийскими политиками, разговаривал с ними так, будто они были благонамеренными, но невежественными новичками, и его чествовали по высшему разряду. Он не получил отдыха, но, казалось, это его совсем не беспокоило. Я был вынужден спросить некоторых из его новозеландцев, могут ли они открыть мне секрет его власти, и без исключения их ответы сводились к следующему: он никогда не забывал друга, каким бы скромным тот ни был, и обладал редким искусством сначала запугивать, а затем примирять своих противников; он всегда держал ухо востро, чтобы узнать, чего хотят люди, и, узнав, направлял всю свою силу на то, чтобы дать это той партии, которая была достаточно сильна, чтобы потребовать этого. Это и его гениальность в том, чтобы быть «своим в доску» даже с самым оборванным бездельником, с которым он когда-либо был дружен, причем в любом месте, каким бы публичным оно ни было, принесли ему популярность в стране, где мужчины и женщины имеют всеобщее избирательное право, которую ничто не могло поколебать. И ко всему прочему, у него, как и у г-на Гладстона, была прекрасная и полная взаимопонимания семейная жизнь, протекавшая на виду у публики. В его семейных шкафах не было скелетов, и эта черта всегда была и всегда будет огромным фактором успеха любого общественного деятеля в Британии или британской колонии.

Я сказал достаточно на данный момент о г-не Р. Дж. Седдоне, хотя сейчас он кажется единственной силой, которая имеет значение здесь, все остальные политические фигуры — лишь пигмеи рядом с ним, хотя вся страна, которой он так успешно правит, не имеет и вдвое большего населения, чем Мельбурн или Сидней. Он, безусловно, является феноменом, человеком, которым даже его самые ярые противники обязаны восхищаться и уважать за его многие удивительные качества, и, возможно, больше всего за его поразительную энергию в возрасте шестидесяти одного года, когда, особенно при его тучной фигуре, от него можно было бы разумно ожидать некоторого замедления темпа. Вместо этого он совершает триумфальное турне по австралийским штатам, повсюду встречаемый с почестями, обычно оказываемыми великому властителю.

Настал день, когда я должен покинуть Сидней и отправиться в Окленд, и я с неохотой отрываю себя от всех прелестей этого прекраснейшего и гостеприимного места; только чтобы обнаружить, что прекрасный пароход линии Хаддарт Паркер, который делит с компанией «Юнион» Новой Зеландии монополию на торговлю между Австралазией и Новой Зеландией, на котором я должен был плыть, был внезапно задержан на день без какой-либо другой очевидной причины, кроме прихоти управляющих. О, они ведут дела с позиции силы здесь, и если вы возражаете, что ж, вы можете развлекаться этим, если хотите, но это ни к чему не приведет! Я все же спустился и взглянул на судно, и был полон восхищения его прекрасными пропорциями и великолепным пассажирским размещением. Оно такое же большое и гораздо более изысканно оборудованное, чем океанский лайнер четвертьвековой давности, имея почти 3000 тонн регистровой вместимости и все современные удобства для комфорта пассажиров. Но этот бизнес межколониального судоходства вырос до колоссальных размеров, и его нельзя рассматривать вскользь в конце главы, поэтому это должно подождать.

XII К ЗЕМЛЕ МАУРИ

Как я упоминал в предыдущей главе, ваш австралазиец — по сути странник, и огромные расстояния не внушают ему ужаса. Наземные путешествия, за исключением железных дорог, медленны, утомительны, трудны и часто опасны, хотя по сути своей романтичны. Но когда дело касается бизнеса, у романтики мало простора, и задержек следует избегать любой ценой. Следовательно, с самых первых дней колоний предпринимались попытки удовлетворить потребности путешествующей публики, сделав морское сообщение максимально безопасным и легким. Усилия пионеров в этом направлении увенчались большим и заслуженным успехом, но рука об руку с ростом их могущества и богатства пришли требования моряков и кочегаров о своей доле. Эти требования поддерживались сменявшими друг друга колониальными правительствами, которые всегда принимали интересы рабочих близко к сердцу, обычно состоя из людей, которые сами были рабочими. Конечно, в итоге рабочие всегда побеждали, среди жалоб судовладельцев, которые предрекали крах своим предприятиям, если такие зарплаты и такое питание станут обязательными. Но мрачные пророчества о бедах не сбылись даже в отдаленной степени, ибо сегодня каботажная торговля Австралазии не имеет аналогов в мире.

Действительно, кажется почти чудом, учитывая малочисленность населения, как можно содержать столь огромный флот. Возьмем, к примеру, компанию «Юнион», которая, когда я был в Новой Зеландии тридцать три года назад, была еще младенцем в пеленках с четырьмя или пятью небольшими пароходами. Сегодня у нее флот из пятидесяти пяти прекрасных пароходов, включая настоящий океанский быстроход, турбинный «Махено» — пионер, по сути, в океанском судоходстве для этой части мира. Штаб-квартира этой гигантской компании находится в Данидине, городе с населением менее 60 000 человек, или одной пятой населения боро Камберуэлл в Лондоне. И все же, сколь велика эта компания и сколь великолепны услуги, которые она предоставляет, она не смогла удержать всю каботажную торговлю этих островов с их населением менее 900 000 человек в своих руках. Ей приходится делить торговлю с другой растущей фирмой, Хаддарт, Паркер и Ко, и небольшими местными фирмами, такими как «Нортерн Стимшип Компани». Конечно, усилия этих фирм не ограничиваются только Новой Зеландией. Они поддерживают постоянное сообщение между Австралией, Тасманией и Новой Зеландией, а компания «Юнион» отправляет свои корабли дальше, с большим успехом в Китай, Японию, Сан-Франциско и Ванкувер. Я думаю, им не потребовалось бы большого напряжения сил, чтобы конкурировать за торговлю с метрополией (я имею в виду Британию) с такими гигантами, как «Шоу, Сэвилл энд Альбион Компани», «Нью Зиленд Шиппинг Компани» и «Мессрс. Тайзер энд Ко». Но я не думаю, что они будут беспокоиться об этом пока, поскольку межколониальная торговля находится в столь процветающем состоянии, несмотря на высокие зарплаты и хорошие условия жизни, предоставленные морякам и кочегарам.

В Австралии, хотя и нет такой феноменально крупной компании, как «Юнион Стимшип Компани» Новой Зеландии, мы имеем удивительные свидетельства жизнеспособности и предприимчивости мореходного элемента. Не только в «Австралазиан Юнайтед Стим Навигейшн Компани» и «Говард Смит энд Ко», с несколькими второстепенными компаниями, обслуживающими побережье, но есть такие компании, как «Мессрс. Гиббс, Брайт энд Ко» и «Мессрс. Карри энд Ко», которые посвящают себя торговле с Индией, Китаем и Малайзией и, конечно, обладают пароходами, способными на равных конкурировать с любыми глубоководными судами, принадлежащими любой другой нации. Я упоминаю об этом только для того, чтобы показать, как, несмотря на близорукость правителей этой удивительной страны в сдерживании роста населения, порода остается верной, и торговый флот Австралазии в пропорции гораздо больше, чем у Великобритании — в пропорции, то есть, к населению; любое другое сравнение было бы явно несправедливым. Действительно трудно осознать, как в городе с населением менее 60 000 жителей — Данидине, отнюдь не первом, а четвертом по численности населения в стране, насчитывающей менее 900 000 человек в общей сложности, может принадлежать флот пароходов, достойный занять место рядом с флотами любой крупной компании в мире.

Я думаю, это значительный знак того, что эти государства Антиподов так энергично тянутся к заморской торговле, в отличие от межколониального бизнеса. «Мессрс. Арчибальд Карри энд Ко» из Мельбурна торгуют с Индией и строят все более и более крупные пароходы, чтобы поддерживать объем своего быстрорастущего бизнеса. «Мессрс. Гиббс, Брайт энд Ко» и «Мессрс. Бернс, Филп энд Ко» тянутся к полинезийской торговле и огромному бизнесу, который ведется в Восточном архипелаге, Сингапуре, Малайзии и Китае. Компания «Юнион» идет еще дальше, соединяя Северный остров с Австралазией через Ванкувер и напрягая все силы, чтобы сделать почтовую службу в этом направлении такой же эффективной, несмотря на увеличенное расстояние, как та, что осуществляется на построенных на скорую руку кораблях Американской О.С.С. Компани. Из-за полной близорукости и апатии наших правителей на родине прекрасные Гавайские или Сандвичевы острова стали собственностью Соединенных Штатов, которые, следуя своей неизменной политике, немедленно объявили их частью побережья Соединенных Штатов и исключили иностранную — то есть британскую — торговлю между ними и Сан-Франциско или любым другим янки-портом. Стоит ли удивляться, что все здесь начинают проявлять беспокойство из-за необъяснимых колебаний и нерешительности британской политики, если отношение к вопросам островов Общества, островов Навигатор, Новых Гебрид и Новой Гвинеи можно назвать политикой чего угодно, кроме как дрейфа и отказа? Кажется невозможным для наших правителей осознать, что каждый порт, аннексированный иностранной державой, означает его практическое закрытие для британской торговли, будь то внутренняя или колониальная. Но эти вещи полностью и практически осознаются здесь и вызывают горькое негодование.

В настоящее время, однако, я в основном озабочен своим отъездом из Сиднея на этом прекрасном корабле «Зеландия», который столь же совершенен в своем оснащении, столь же современен во всех отношениях, как любой океанский лайнер, и, как я упоминал ранее, вполне сопоставим по размеру с ранними кораблями линии «Ориент», такими как «Гаронна», «Джон Элдер», «Лузитания» или «Куско». Когда он отходит от причала и мы тихо скользим в сторону моря, мой разум уносится назад в дни тридцатипятилетней давности, когда я совершал рейс, на котором мы сейчас находимся, дважды в месяц на корабле, который, хотя и был всего лишь в одну треть размера этого, был одним из лучших каботажных судов во всей Австралазии — «Вентворт». Я с некоторой тоской смотрю на прекрасную панораму, задаваясь вопросом, увижу ли я ее когда-нибудь снова, но благодарен за то, что мне еще раз выпала честь возобновить знакомство с одним из самых красивых мест на земле.

Моя почти неизменная удача все еще со мной, ибо море как зеркало, хотя этот участок океана между Австралией и Новой Зеландией, как правило, вовсе не Mare Serenitatis. У нас довольно большое количество пассажиров, многие из которых принадлежат к театральной труппе на гастролях, мое первое знакомство с гастролирующей труппой. Поскольку на этих кораблях всего два класса, первый и третий, у нас в салоне и курительной комнате собралась любопытная компания из рабочих сцены, актеров и всей остальной необычайной «братии», из которой состоит театральная труппа. Но это типичная маленькая демократия, где менеджер всего шоу находится в самых лучших и близких отношениях с каждым членом своей труппы, вплоть до самого незначительного. Однако, на мой взгляд, самая примечательная черта этого бизнеса заключается в том, что есть труппа из тридцати детей в возрасте от восьми до четырнадцати лет, которые сами по себе являются объектом изучения. Это самые развитые маленькие люди, которых я когда-либо встречал, и при этом не оскорбительно, как тот ужас в миниатюре — американский ребенок. Они, очевидно, так счастливы, как только могут быть дети, и каждый взрослый член труппы без исключения предан им, хотя они действительно кажутся неиспорченными. У них, конечно, есть матрона и врач, присматривающие за ними, и я понимаю, что когда они на берегу, они посещают школу каждое утро. Более здоровых, счастливых, ярких детей я никогда не видел, само их дело — высшее наслаждение. Но как бы ни было приятно видеть кучу маленьких людей, которые явно хорошо проводят время, навязчиво возникала мысль — а что насчет их будущего? Это шатание с места на место в компании людей, которые, какими бы добрыми они ни были, не отличаются чувством ответственности, очень дезориентирует, и немногие из этих юнцов, будь то мальчики или девочки, смогут снова остепениться до среднего возраста; а что с ними будет в течение того неловкого переходного периода, когда они уже слишком стары для своего нынешнего занятия и недостаточно стары, если предположить, что у них есть талант, для обычных актеров и актрис — никто, кажется, не знает или не заботится. В настоящее время они, безусловно, живут в соответствии с буквой евангельского наставления не заботиться о завтрашнем дне, и, во всяком случае, они отлично проводят время.

В лучах золотого заката мы видим Три Короля, тех отдаленных северных часовых Новой Зеландии, которые теперь всегда будут вспоминаться в связи с ужасами, сопровождавшими крушение «Элингамита» всего несколько лет назад. Как ни странно, эта ужасная история — поскольку она так полно повторялась по всему цивилизованному миру, мне не нужно пересказывать ее сейчас — полностью перекрыла мои ранние воспоминания о Трех Королях, все, к счастью, очень приятные. Будучи маленьким мальчиком на сиднейском пароходе, направлявшемся в Окленд, я часто видел их и всегда в хорошую погоду, в то время как снова на китобойном судне, будучи молодым человеком, я кружил вокруг их мрачных пиков и никогда не видел их окутанными штормовыми брызгами, которые эти суровые моря могут поднять при малейшем провокации. Будьте уверены, я встал рано утром, ибо вид вдоль северо-восточного побережья Новой Зеландии, если погода хорошая, нигде не может быть превзойден, особенно когда вы приближаетесь к заливу Хаураки и начинаете подходить к Окленду. Хорошая погода все еще держалась, и солнце, пылающее из безоблачного неба, освещало каждую скалу, островок и пляж, пока мы мчались вверх по великолепному проливу туда, где мрачный Рангитото ждет, как суровый часовой, над улыбающейся гаванью, вход в которую он охраняет. Я полагаю, что постоянная жизнь в поле зрения вулкана, будь он активным или потухшим, пока его активность не выражена, ведет к забвению его потенциальных возможностей. Но признаюсь, что в свои юные годы я никогда не входил в Окленд и не покидал его, не взглянув с опаской вверх на кратер Рангитото, как это делают посетители Неаполя на Везувий, и не задаваясь вопросом, не проснется ли когда-нибудь гигант Энкелад от своего сна и не превратит ли всю эту оживленную, прекрасную среду в одну кучу дымящихся руин. Absit omen, и все же, вспоминая гигантский катаклизм, который вызвал разрушение розовых и белых террас четверть века назад, и, как говорят нам геологи, был предотвращен от поглощения этого прекрасного города только необычайным барьером пластов под почвой, который сбрасывал земные толчки, как волнорез сбрасывает волны, постороннему, который был частым посетителем, невозможно избежать подобных размышлений. К счастью для прогресса мира, состояние ума жителей сейсмических районов близко к состоянию чахоточных. Это прописная истина, как бедняга на последних стадиях чахотки будет с состраданием смотреть на товарища по несчастью, возможно, не так далеко зашедшего, и говорить: «Бедняга! Он долго не протянет». Когда вы с тревогой спрашиваете о здоровье говорящего, он уверяет вас, между приступами кашля, что оно значительно улучшилось, и на самом деле он никогда в жизни не чувствовал себя лучше. И так, несмотря на Сен-Пьер, Везувий или Сан-Франциско, окруженные вулканами города мира неуклонно идут своим путем, по-видимому, не задумываясь о том, что может случиться в любой час. Что, конечно, именно так, как и должно быть, если наша жизнь вообще должна проживаться достойным образом.

Ах! Вот мы и в Окленде. Но, боже мой, я едва узнаю это место и должен оглянуться на Рангитото, чтобы сориентироваться. Здесь, конечно, та же великолепная закрытая гавань, но в мое время был один причал с буквой «Т» на конце, и более мелкая рыбешка из шхун и тому подобного, которыми в те ранние дни славился Окленд, должна была довольствоваться крошечными пристанями или внешним причалом на якорной стоянке. А теперь вся набережная города — это лабиринт причалов, которые, будучи все еще слишком малы, расширяются с величайшей энергией. В этой совершенно мирной и закрытой бухте не нужны доки, но нужны причалы, причалы и еще раз причалы, чтобы вместить торговлю Британии Юга. Это великолепный наглядный урок морских инстинктов британской расы, что этот город, чье общее население составляет около одной пятой большого лондонского прихода, должен иметь заморскую торговлю таких огромных размеров, что требует затрат миллионов на причальное размещение!

XIII РАЙ ДЛЯ ТРУДА

Сойдя с парохода и прогуливаясь по пирсу к хорошо запомнившейся Куин-стрит, я был озадачен тем фактом, что пирс казался короче, чем раньше. Но я списал это на то, что тогда я был намного моложе и в последние годы видел много больших вещей. Я не мог, однако, не почувствовать, что ряды больших складов, теснящихся вдоль набережной, были намного ближе к кромке воды, чем любые здания в мое время, и мне казалось, что я помню также, что вода раньше беспрепятственно заходила в город, пока не решала отступить. Теперь, однако, ее вход был строго ограничен, и я совсем не удивился, узнав, что вдоль всей набережной, по крайней мере на полмили, было отвоевано у моря и застроено сто ярдов земли в ширину. Можно спросить, почему в такой новой стране, как эта, стоит тратить деньги на отвоевание земли у моря, когда так много земли пустует. Но когда вы узнаете, что цена земли в городе Окленд варьируется от 20 фунтов стерлингов за фут фасада до цифры, которая близка к таковой в большинстве частей Лондона, и что земля под застройку даже в отдаленных пригородах Окленда сегодня стоит 400 фунтов стерлингов за акр, вы не удивитесь, как бы сильно, подобно мне, вы ни удивлялись причине такого положения вещей.

Тем не менее, Окленд как город разочаровывает — определенно. В нем есть одна хорошая улица, поистине великолепная широкая и прямая магистраль, но на этой улице есть только два приличных здания, одно из которых, вполне уместно, Оклендский сберегательный банк; все остальные, хотя некоторые из них достаточно претенциозны, убоги и недостойны первого города Новой Зеландии по численности населения (а некоторые говорят, и по богатству), будучи либо построенными на скорую руку из кирпича и оштукатуренными, либо деревянными. Теперь, из всех подлых обманов, которые ненавидит моя душа, это имитация каменного здания, примеров которой ранняя викторианская эпоха в Лондоне дала так много отвратительных образцов. Хорошую честную кирпичную кладку или даже деревянную работу, которая выглядит тем, чем она является, я люблю, но штукатурка, скрывающая, как она всегда делает, самую небрежную и ненадежную кирпичную кладку и показывающая через несколько недель свою нищету в виде бесчисленных трещин и даже расщелин (я видел одно общественное здание, не успев пробыть на берегу и пяти минут, которое пришлось подпирать, как будто было землетрясение), ниже всякого презрения и никогда не должна поощряться независимым и откровенным народом. Я знаю, мне напомнят о нехватке подходящего строительного камня в этой вулканической стране и стоимости доставки камня сюда из других частей Новой Зеландии, где он в изобилии; но это не к делу. Есть много кирпича — самого лучшего кирпича — и изобилие самого красивого дерева, которое растет в мире, поэтому штукатурка, обман из обманов, должна быть анафемой. К счастью, я буду вне страны, прежде чем Профсоюз штукатуров сможет добраться до меня, так что мне все равно.

Затем кажется, что чего-то не хватает в столь процветающем городе, в том, что здесь так много убогих улиц и только одна действительно хорошая магистраль. Город выглядит неухоженным, растрепанным, как будто он еще не решил, подняться ли до высоты мегаполиса или опуститься до глубины деревни. Он выглядит случайным, и хотя он, конечно, не опускается до уровня среднего американского города своего размера, он не поднимается до уровня случая, как Перт, Западная Австралия, например, хотя сравнения ненавистны; но я хотел бы знать почему! Со всех сторон можно услышать рассказы об изобильном процветании страны, и я всегда обнаруживал, что когда деловые люди довольны тем, как идут дела, и говорят об этом, посетитель, особенно если он не тот, кому можно что-то продать, чтобы избавиться от этого, может быть уверен, что дела обстоят даже лучше, чем кажется. Зарплаты высокие, еда обильная и дешевая, и, действительно, все предметы первой необходимости дешевы по сравнению со стандартом зарплат. Только земля кажется дорогой, совершенно несоразмерно процветанию страны.

Это действительно рай для труда. Практически все законодательство формируется с оглядкой на то, что подумает о нем рабочий, работающий руками, и люди, которые на родине классифицируются как демагоги и рассматриваются как опасные ниспровергатели закона и порядка, здесь создают законы, применяют их и правят бал в целом. Меня представили нескольким людям, которых я сразу бы узнал где угодно как наемных плотников, каменщиков, штукатуров и т. д., с мозолистыми руками и полным отсутствием изящества или деликатности речи, и сказали, что они мировые судьи, члены Палаты представителей или лидеры обществ, обладающие огромной властью. Нет необходимости, более того, почти невозможно, чтобы происходили забастовки, поскольку каждый вопрос о часах работы и зарплате передается в Арбитражные суды, обладающие всеми полномочиями юридических трибуналов. Как ни странно, капиталисты заявляют, что им нравится такое положение дел. Я с тревогой искал хоть какой-то признак неискренности в их замечаниях мне по этому поводу, но не смог обнаружить ни малейшего. Поэтому я был и остаюсь вынужден верить, что они, по крайней мере, довольны тем, что соглашаются с таким положением дел. Затем также следует помнить, что многие довольно крупные работодатели сами являются тем, кого мы любим называть рабочими людьми, то есть они все еще работают у верстака с молотком и пилой, токарным станком и напильником среди людей, которых они нанимают, и их дистанция от наемного работника до работодателя еще не настолько велика, чтобы они потеряли связь со своими людьми.

Один великолепный результат этого тесного равенства капитала с трудом заключается в том, что здесь нет места для ноющего негодяя, который получает так много совершенно незаслуженного сочувствия и львиную долю подачек, плодящих нищету на родине, — лодыря или нетрудоспособного. Он не мог бы существовать здесь. Я не совсем знаю, что бы они с ним сделали, но я совершенно уверен, что он не смог бы прожить здесь сколько-нибудь долго. Это страна рабочих, а не бездельников; и в то время как для рабочего, который в чем-то неудачлив, есть всяческая помощь и поощрение, для класса, за который наши сентименталисты, называющие себя социалистами на родине, в основном ответственны, нет ничего доступного, кроме устранения, причем очень быстрого. Это достойное положение рабочего не ограничивается только внешними рабочими, наемными механиками, разнорабочими и т. д., но оно распространяется на класс, который у нас на родине так ужасно ущемлен в малом бизнесе и в крупных оптовых домах, — продавцов за прилавком и клерков. Большинство магазинов закрываются в шесть, открытыми остаются только несколько закусочных, табачных лавок и т. д. Здесь невозможно такое зрелище, как то, что я часто видел на родине в определенные времена года, когда сотрудники должны работать практически всю ночь в качестве компенсации за тот факт, что они получают двухнедельный отпуск в году без оплаты. Или магазины, которые под давлением конкуренции держат своих бледных рабов на ногах с восьми утра до десяти вечера, а по субботам до двенадцати. Все, что можно сделать, делается в направлении раннего закрытия, вплоть до отелей (здесь нет пабов), чьи бары закрываются строго в десять часов, а по воскресеньям не могут открываться вовсе. Более того, это доходит до того, что, если вы остановились в отеле, у вас не может быть посетителя после десяти или по воскресеньям вообще, чтобы вы не искусились предложить ему жидкое гостеприимство и тем самым избежать закона, который гласит, что никто не может пить спиртное в запрещенные часы, кроме как в уединении своего собственного постоянного или временного дома. Местный опцион осуществляется в полной мере и имеет некоторые странные результаты, когда район, закрытый для продажи спиртного, граничит с тем, где она открыта. Но нельзя отрицать тот факт, что все, что может или должно быть сделано тем, что мы на родине знаем под позорным эпитетом «бабушкиного вмешательства», чтобы воспрепятствовать потреблению крепких напитков, делается.

Многими другими способами то, что мы называем свободой личности, нарушается, с четким условием, что закон может наказать любого человека за совершение чего-либо, что вредно для его ближнего. Что, конечно, бьет в корень монополий и всех тех зол, которые обычно сопровождают создание огромных состояний на горе наемного работника. И все же, конечно, я полагаю, есть зло, сопутствующее всей этой опеке — зло, о котором я слышал, как граждане пространно рассуждали, но сам не буду распространяться, потому что, во-первых, я вряд ли приеду сюда жить, а во-вторых, потому что я слишком благодарен за устранение многих ужасных болезней политического организма, которые свирепствуют на родине и могут там, увы, быть вылечены теперь только радикальными средствами, влекущими за собой много страданий для невинных людей. Конечно, вы слышали все о системе пенсий по старости здесь, которая сейчас собирается распространиться на Австралию. Я не настолько актуарий, чтобы знать, во что это в конечном итоге обойдется, но я знаю, что в настоящее время она встречает интенсивное удовлетворение всех классов, которые гордятся тем, что решили проблему, которая ставила в тупик все цивилизованные нации. Более того, общественно активный гражданин Окленда воздвиг и наделил средствами поистине красивое здание в одном из самых романтически живописных пригородов Окленда, которое называется дом «Костли» для пожилых людей, и оно построено по принципу того, что мы на родине назвали бы богадельней или набором богаделен. Здесь со своими пенсиями старики могут и живут очень комфортно, имея полную свободу делать то, что им нравится, точно так же, как если бы они ушли на покой на средства собственного заработка. И, действительно, их побуждают рассматривать пенсию по старости именно в этом свете. В таком практичном сообществе, как это, пожалуй, излишне добавлять, что принимаются все меры, чтобы исключить из преимуществ пенсионной схемы всех тех, чьи привычки пьянства и лени сделали их недостойными ее положений. Это действительно не дает премии за расточительный разгул.

Когда я был в последний раз в Окленде, тридцать пять лет назад, я часто забавлялся и интересовался, наблюдая за маори, как мужчинами, так и женщинами, прогуливающимися по улицам с величественным видом безразличия ко всему на свете, кроме собственного удобства и комфорта. Идея работы любого рода казалась совершенно чуждой их природе, и хотя они с благодарностью принимали стиль одежды белого человека, это происходило очень медленно, и смесь туземного и европейского костюма производила некоторые гротескные эффекты. Было очень забавно видеть маорийскую красавицу, одетую с ног до головы в то, что, как ее заставили считать, было верхом европейской моды, внезапно плюхнуться на ближайшее удобное место и поспешно снять тесные ботинки, которые заставляли ее ковылять, как китайскую леди. Связав их вместе куском веревки, она перекидывала их через плечо, затем, доставая и раскуривая короткую черную трубку, она возобновляла свой неспешный путь, возвышенно безразличная к тому, что кто-либо думает о ее беззаботных действиях. И пожилые туземцы часто были одеты в полный туземный наряд, за исключением того, что они носили брюки. Это помогало осознать, как близко к туземным временам верховенства мы находились, видя этих маори со спокойными глазами, прогуливающихся по улицам, разглядывающих странные зрелища, но никогда не проявляющих никакого удивления или даже интереса.

И вот, спустя столько времени, я обнаруживаю, что туземцев здесь почти столько же, сколько было тогда. Вы встречаете их повсюду, правда, уже не в традиционных нарядах, а в обычной европейской одежде, хотя и с причудливыми изменениями в фасоне и крое. Женщины также носят юбки и кофты на своих статных телах, но я больше не видел тесной обуви: большинство дам выбирают мужские размеры и фасоны ради удобства, а также предпочитают носить — как более комфортные и практичные — мужские широкополые шляпы, закрепленные булавками. Короткая трубка по-прежнему постоянно на виду, как и татуировка на подбородке, которая отмечает замужнюю женщину, а детей часто можно увидеть у них за спиной, как это принято у коренных народов по всему миру. Одна вещь привлекла мое внимание в свете утверждений о том, что эта великолепная раса медленно вымирает, — это величественное телосложение многих мужчин. Конечно, хорошо известно, какой прекрасный человеческий экземпляр получается из маорийского полукровки, но я видел здесь много чистокровных маори, чье телосложение было подобно Фарнезскому Геркулесу, — великолепие торса и конечностей, которое не могла скрыть даже небрежная манера ношения одежды. Но ничто никогда не заставит туземца принять идею постоянной, оседлой работы — с фиксированными часами для чего бы то ни было; ожидать этого неестественно, и, насколько я могу судить, правящие круги Новой Зеландии этого и не ждут. Они дают маори образование, предоставляют им значительную долю в правительстве, относятся к ним с добрым уважением и не препятствуют сохранению их древнего языка, но они не совершают ошибки, полагая, что те станут европейцами.

Сегодня я совершил поездку по пригородам, известным как Маунт-Иден и Уан-Три-Хилл, откуда открывается необычайно красивый и панорамный вид на Окленд и его прекрасные окрестности. Но, несмотря на красоту местности и пышность зелени, на явный признак процветания в виде аккуратных и порой красивых домов, разбросанных повсюду, и на богатство цветов — особенно аронников, растущих массами у дорог, словно сорняки, — одна мрачная черта ландшафта затмевает все остальные соображения. Окленд буквально зажат со стороны суши кольцом кратеров потухших вулканов; более того, кажется, будто весь этот регион когда-то был одним огромным вулканом, подобным Мауна-Лоа на Сандвичевых островах, имевшим множество жерл. Очевидно, нынешнее спокойное состояние длится уже сотни лет, и я горячо надеюсь, что никакой беспокойный демон не восстанет, чтобы нарушить этот древний мир.

XIV УНИВЕРСАЛЬНОЕ ПОТРЯСЕНИЕ

Благочестивое стремление, которым я закончил предыдущую главу, не совсем исполнилось. Мать-земля спокойна, слава богу, но умы людей взбудоражены, словно великим бедствием. В понедельник, 11 июня, из Сиднея во всю Новую Зеландию внезапно пришла весть о том, что «Освестри Грейндж» вернулся в Сидней, откуда вышел накануне, с мертвым Р. Дж. Седдоном на борту. Почти невозможно передать вам на родине, какой резонанс вызвала эта новость. Мы все любим короля, но это чувство носит безличный характер; мы кричим и приветствуем различных политических лидеров нашей партии в соответствии с нашими вкусами; но здесь это было так, будто страну поразило невосполнимое бедствие. Посетитель забывал о малочисленности затронутых людей, осознавая необычайное смятение, которое эта внезапная смерть вызвала у всех слоев населения, даже у тех, кто был наиболее яростно настроен против него политически. В то время я останавливался в отеле, который держал любезный еврей, и поэтому его часто посещали джентльмены этой веры (которые, кстати, весьма многочисленны и влиятельны в Окленде), и для меня было поразительно видеть всеобщую скорбь, искреннюю печаль и слышать слова глубокого, сердечного сожаления, которые высказывали хозяин и его друзья.

Секрет этой удивительной популярности, по-видимому, заключался в том, что покойный премьер, прежде всего, возвеличивая свою должность и никогда не забывая возвеличивать Новую Зеландию, был по сути доступен для всех, был «свой в доску» с каждым встречным. Говорили, что он никогда не «задирал нос», если только не имел дела с магнатами, которые пытались вести себя высокомерно с ним, — тогда он становился агрессивно, почти яростно самоуверенным. Неоднократно заявлялось, что ему предлагали пэрство на родине, но он отказался. Этот человек, столь близкий к народу, который, подобно многим другим людям у власти в этой новой и процветающей стране, трудился на многих скромных работах, чтобы заработать на жизнь, и который, достигнув вершины власти здесь, жил в простейшем стиле без тени хвастовства, был достаточно мудр и смел, чтобы отказаться от такой чести, ради которой большинство людей готовы трудиться, интриговать и тратить баснословные суммы, потому что, как говорят здесь, и я склонен верить, он знал, что в качестве пэра он был бы ничтожеством, а будучи простым Диком Седдоном, он был поистине некоронованным королем Новой Зеландии. Естественно, его по сути социалистическая политика яростно критиковалась теми, чьи привилегии и доходы она урезала, и стране, подвергшейся столь радикальным политическим экспериментам, предрекали не что иное, как крах. Но хотя сейчас неуместно говорить о том, что страна не только не разорилась, но и процветает как никогда, любопытно и почти трогательно отметить, как умолкли все голоса споров, как все партии, все газеты объединились в чествовании человека, чьим самым гордым титулом был «Диггер Дик». Насколько мне удалось услышать, не раздалось ни одного голоса несогласия в хоре хвалы, и, безусловно, не было того непристойного ликования, которое так часто болезненно проявляется на родине при смерти или падении одного из наших великих людей со стороны оппозиционной партии.

В последние годы своей жизни Ричард Джон Седдон был исключительно удачлив, помимо того положения, которое он заслужил титаническим трудом. Но ни в чем он не был так удачлив, как в образе и времени своего ухода. Следует помнить, что он только что завершил такое триумфальное шествие по главным городам Австралийского Союза, которому мог бы позавидовать даже самый гордый монарх. Он прибыл в Австралию как собственный посол, чтобы попытаться добиться более тесного союза между Союзом и Новой Зеландией в вопросах законодательства, и особенно в направлении взаимных тарифов. Насколько успешной была его самопровозглашенная миссия, пока говорить рано, но несомненно, что он доминировал над австралийскими политиками, как гигант, возвышающийся над пигмеями. Можно было подумать, что Новая Зеландия — великое государство, а Австралия — маленькое, если читать произнесенные речи и редакционные комментарии к ним. Фактически, Седдон, казалось, гипнотизировал политиков, как и обычных участников банкетов, о которых я упоминал в предыдущей главе, так что даже такой банальный и вульгарный плагиат у высокомерных янки, как его часто повторяемое упоминание о Новой Зеландии как о «Божьей собственной стране», всегда восторженно принимался и воспринимался как плод его собственного ума, счастливая идея, на которую не был бы способен никто другой. Это описание Новой Зеландии было особенно приятно самым горячим сторонникам Седдона — маори, которые сейчас все номинально являются христианами и твердо верят, что именно он был автором этого эпитета.

А затем, когда это триумфальное шествие завершилось в Сиднее и он отправился в «Божью собственную страну», как гласила его последняя телеграмма, он сел отдохнуть в кругу семьи и, внезапно положив голову на плечо жены, пробормотал: «О, матушка!» — и умер; мгновенно, мирно, безболезненно. Конечно, это стало страшным потрясением для его преданной спутницы и не менее преданных детей, но что касается его самого, то это был уход, которого удостоены немногие великие люди. Даже Нельсон, чей конец был схож тем, что он скончался на вершине своей славы, должен был перенести долгие часы агонии, тогда как кончина Седдона была такой, о какой большинство из нас, какими бы скромными мы ни были, должно молить, но немногие получают.

Деловая жизнь кажется парализованной, и газеты, по-видимому, не могут печатать ничего, кроме страниц о покойном премьере; но, конечно, хотя глубокий траур и общее рассеянное настроение сохранятся до похорон в Веллингтоне примерно через десять дней, люди обнаружат, как они уже часто обнаруживали прежде, что незаменимых людей нет и что самая искренняя дань памяти великого человека — это продолжение его дела после его ухода.

Возможно, я уделил слишком много места мистеру Седдону в такой работе, как эта, но на самом деле это событие вызвало здесь такой резонанс, что казалось невозможным обойти его несколькими случайными словами.

Мое пребывание в Окленде быстро подходит к концу, к моему сожалению, хотя, как меня постоянно уверяют, страна не идет ни в какое сравнение, с точки зрения внешнего вида, с тем, как она выглядит летом. Что кажется мне таким странным, ибо, как я не устаю повторять, климат сейчас кажется почти идеальным для британца: в воздухе достаточно свежести, чтобы развеять вялость, в то время как жара солнца в полдень достаточно умеренна, чтобы сделать приятное тепло наслаждением, а ношение даже самого легкого пальто — абсурдом. Это идеальное климатическое состояние заставляет меня удивляться, почему так много цветущих растений и кустарников не цветут круглый год. Условия здесь никогда не бывают даже субтропическими, скорее напоминая Корнуолл, чем что-либо другое, однако нет и намека на то богатство цветения, которое можно увидеть в наших дальних западных графствах круглый год. И многие деревья, сбросив листву, выглядят абсолютно мертвыми, как будто ничто не может побудить их снова расцвести. Даже зелень на холмах не выглядит такой свежей и зеленой, как в наших южных графствах во время нашей многострадальной зимы. Но внешность, как известно, обманчива, и нигде больше, чем здесь, ибо мне говорят, что овцы находят отличные пастбища круглый год и никогда не нуждаются в особом уходе, в то время как прохладный воздух способствует пышному росту шерсти.

Но я должен попрощаться с Оклендом. «Таравера» ждет меня, и мы вскоре направляемся на юг вниз по заливу в сторону Гисборна, моего следующего места остановки. Это побережье — испытание для мореходства. От Окленда до Веллингтона нет настоящего укрытия, и когда поднимается мощная южная зыбь, пароходы должны либо выходить в море и противостоять ей, не осмеливаясь пытаться пришвартоваться ни в одном из портов, либо следовать дальше со своими недовольными пассажирами к укрытию одной из вышеупомянутых безопасных гаваней. Как случилось с кораблем, который прошел мимо нас на пути на север — ибо, хотя погода не была тем, что моряк назвал бы плохой, — ему, из-за огромной тихоокеанской (?) зыби, обрушивающейся на побережье, пришлось отказаться от всякой мысли о высадке пассажиров, не говоря уже о грузе, в Гисборне и везти их дальше в Окленд. Когда мы проходили Ист-Кейп, погода была великолепной, море как масло, а небо над головой безоблачное, безмятежное; но эта ужасная зыбь швыряла нас, как пробку в водовороте. Однако в воскресенье мы вошли в Гисборн, в залив Поверти, и бросили якорь совсем близко к тому, что иронично называют гаванью, качаясь и кувыркаясь там самым странным и сбивающим с толку образом. Вскоре я увидел несколько небольших паровых судов, которые, казалось, пробирались сквозь сушу, но вели себя так же, как и мы, то есть качались и кувыркались с удивительной ловкостью. Вскоре они показались из-за того, что я тогда смог разглядеть как выступ волнореза, и их движения сразу стали легче. Когда, однако, тендер, крепкий пароход водоизмещением около 200 тонн, подошел к борту, можно было увидеть, насколько сильной была качка в этот спокойный день, и представить, какой невозможностью было бы вести какую-либо работу, если бы ветер дул в этот незащищенный залив, а не, как сейчас, из него. Капитан тендера, будучи моим старым сослуживцем, пригласил меня на мостик посмотреть на вход в гавань, за что я был очень благодарен, ибо это стало для меня откровением.

Это небольшое сообщество из менее чем 9000 душ, владея великолепными овечьими пастбищами и создав для себя крупнейшую в Новой Зеландии торговлю экспортом замороженного мяса, чувствовало себя крайне и болезненно ущемленным из-за отсутствия гавани. Не, надо понимать, для судов любого размера — на это они вряд ли могли надеяться, — а такой, из которой они могли бы доставлять свою продукцию на суда, стоящие на якоре в заливе. Поэтому они проконсультировались с сэром Джоном Кудом по поводу строительства волнореза, за которым небольшие пароходы могли бы безопасно спускаться из маленькой реки Ваймата и выходить в залив. Он высказал свое мнение, указав наилучшее положение и способ строительства волнореза, что, по-видимому, не совпало с их пожеланиями. В результате они проигнорировали его совет и построили нынешний волнорез, который некоторое время служил довольно хорошо, но увы! Канал за ним начал заиливаться из-за размыва реки, которая, как это обычно бывает с реками во всех горных странах, временами выходила из берегов, разливаясь и принося огромное количество обломков. В надежде предотвратить это местные власти построили буну, идущую параллельно волнорезу и образующую нечто вроде канала, выходящего в гавань. Но, к несчастью, они удлинили эту буну до такой степени, что она сравнялась по длине с волнорезом. Затем, когда набегала обычная зыбь, она ударялась о конец буны, отражаясь вверх по каналу и создавая такую мощную суматоху, что войти или выйти было невозможно, кроме как с очень большим риском. В моем путешествии, как я уже сказал, погода была исключительно хорошей, но этому крошечному пароходу требовались два человека у руля, который непрерывно вращался то в одну, то в другую сторону, когда огромная зыбь, набегающая следом, раскачивала его из стороны в сторону.

Мне не нужно подробно останавливаться на этом моменте, но могу кратко сказать, что это одна из тех ошибок, которые легко совершить, но крайне трудно исправить; и теперь это маленькое, энергичное сообщество, обремененное долгом в четверть миллиона ради облегчения отгрузки своей продукции, оказалось в еще худшем положении, чем прежде. Это, как можно себе представить, очень болезненный вопрос для горожан, которые не знают, кого винить, и не видят, какая польза была бы от обвинений в конечном счете. И все же, несмотря на все это, по всем отзывам, это самый процветающий город в Новой Зеландии по отношению к своему размеру. Гряды холмов здесь, как мне говорят, образуют идеальные пастбища для овец, когда их обрабатывают следующим образом. Естественный поверхностный покров выжигается, а семена травы высеваются среди пепла. Вскоре, под благодатным небом этой прекрасной страны, это покрывает те доселе бесплодные хребты живой зеленью такой сочной питательности, что она «прокормит» две овцы на акр — овец, которые откармливаются и размножаются почти без всякого присмотра, в чем мы в Англии имели полное подтверждение, и которые находят в пределах легкой досягаемости готовый рынок. Признаюсь, поначалу мне было трудно осознать ценность тех высоких гряд холмов, где о культивации не может быть и речи, но в свете этой экспертной информации и того, что я видел, как стада овец стекаются к морозильным установкам, чтобы быть вскоре обработанными самым исчерпывающим образом, я начал понимать, как и почему Новая Зеландия занимает столь высокое место среди стран мира в отношении своего экспортного оборота — 9 фунтов стерлингов на душу населения против 2 фунтов 8 шиллингов из Соединенных Штатов, по признанию одного из их собственных экспертов.

XV БАРАНИНА — ГЛАВНЫЙ ПРОДУКТ

Гисборн, исторически говоря, почти самое интересное место во всей Новой Зеландии. Рядом с местом нынешнего города капитан Кук совершил свою первую высадку в стране и назвал его, под влиянием момента, заливом Поверти (залив Бедности) — название, которое он сохраняет до сих пор, потому что туземцы находят удовольствие в иронии этого наименования в контрасте с заливом Пленти (залив Изобилия), который, хотя и является лишь следующим заливом к северу, до сих пор не сделал ничего, чтобы оправдать свой громкий титул. Это маленькое место также было ареной резни в заливе Поверти, где от тридцати до сорока белых были перебиты маори под предводительством грозного Те Кути, как прямой результат неизбежного, постоянного головотяпства местных властей. Однако весьма примечательно, что этому месту потребовалось так много времени, чтобы достичь своих нынешних размеров, даже если принять во внимание ограничения гавани (?). Но поскольку это характерная черта каждой части Австралазии, которую я посетил повторно, мне не нужно делать ничего больше, кроме как упомянуть об этом вскользь.

Как и Окленд, Гисборн страдает от нехватки хорошего строительного камня, что препятствует возведению каких-либо действительно внушительных зданий, поскольку все строители находятся в сговоре, чтобы скрыть кирпичную кладку, из которой построены лучшие здания, под штукатуркой — крайне бесполезное и пагубное занятие, прямо ведущее к плохой работе. Старые здания сделаны из дерева, что, по крайней мере, честно, если и выглядит хлипко. В действительности это не так, поскольку Новая Зеландия может похвастаться одной из лучших строительных древесин в мире — настолько хорошей, что выгоднее импортировать мягкую древесину из Америки и Скандинавии, а местную древесину экспортировать для других целей. Это прекрасно спланированный маленький городок с широкими, ровными улицами, и пока в них нет внушительных зданий — город, где все кажутся довольными и процветающими, хотя здесь совершенно отсутствует то позерство, которое обычно сопровождает обладание значительными средствами в других странах. Похоже, что здесь, по крайней мере, социалистические схемы правительства Новой Зеландии привели к общему выравниванию людей в плане комфорта, некоторому ограничению роста и большому чувству удовлетворенности, ибо я еще ни от кого не слышал разговоров о тяжелых временах.

При взгляде с моря Гисборн создает впечатление, что состоит лишь из небольшой группы домов, сгруппированных вокруг нижних склонов окружающих холмов, и незнакомец инстинктивно задается вопросом, где может быть город, так как расстояние от этих холмов до моря очень обманчиво. Но, оказавшись на берегу, видишь, что на самом деле существует огромная площадь почти абсолютно ровной земли, простирающаяся от морского берега до хребтов — прекрасная земля высочайшего качества, содержащая достаточно места для возведения могучего города, если бы только условия оправдывали его рост. Контраст между равниной Гисборна и неровностями Окленда очень заметен, но, конечно, хотя положение первого превосходно с точки зрения транспорта, оно не способствует живописности. Оно очень напоминает положение Аделаиды и по той же причине — отложение аллювия у подножия холмов в результате многовековой работы рек, спускающихся к морю и распространяющих свои наносы.

Меня отвели посмотреть на главное морозильное предприятие, принадлежащее компании «Нельсон и Ко», и я пошел туда с большим любопытством после прочтения ужасной книги Эптона Синклера «Джунгли» и моего собственного опыта в Чикаго. Конечно, по размеру здесь нет сравнения, весь объем продукции Новой Зеландии — лишь пустяк по сравнению с холокостом, ежедневно приносимым в жертву в Чикаго. Но это не имело значения; я хотел увидеть систему. Прежде всего, наше прибытие (меня сопровождал государственный инспектор по скоту) было неожиданным для людей, ответственных за работу, так что ничего нельзя было убрать или скрыть ради меня. Работа, действительно, была очень вялой, забивали лишь несколько быков, а овец выгружали из огромных холодильников в специально построенные и оборудованные лихтеры для перевозки на «Нивару», один из огромных грузовых пароходов компании «Тайзер и Ко», который стоял в заливе. Возникает довольно любопытное ощущение, когда стоишь в другом конце длинной цепи поставок, выкованной изобретательным гением человека, которая соединяет овец, которых я вижу на холмах вон там, с пригородной мясной лавкой в Англии, где их туши в чехлах разрубают для распределения практически по тем же ценам и в практически том же состоянии, в каком они продаются потребителю здесь.

Помимо мрачной стороны дела, огромного и непрерывного кровопролития и наводящего на размышления багрового ручья, неуклонно текущего в реку рядом с заводом, над всем царила атмосфера великого спокойствия и мира. В этом месте нет ничего убогого, грязного или низкого, начиная от рядов симпатичных рабочих домиков и заканчивая огромными холодильными камерами, заполненными свежеободранными и выпотрошенными тушами, висящими на рельсах над головой и охлаждающимися перед началом своего пути к морозильным камерам (аммиачный процесс Линде), где температура быстро превращает эти свежие, мягкие, розово-белые тела в нечто, очень похожее на глыбу камня. Что касается самого мяса, то, как и большинство домовладельцев, и не будучи мясником, я горжусь тем, что знаю толк в хорошем мясе, когда вижу его, и более красивого мяса, чем эта баранина и говядина, я никогда не видел, даже на Рождество дома, в то время как его чистота была поразительным контрастом по сравнению с видом туш во многих мясных лавках Вест-Энда, о которых я знаю. Инспекция проводится самым строгим и тщательным образом, ибо мясо должно быть вне подозрений. И если осмотр легких выявит малейший признак туберкулеза, вся туша сначала обливается керосином, а затем кремируется, каждая ее часть, кроме шкуры, которая, конечно, не является частью, пригодной для употребления человеком. Но процент туш, которые необходимо уничтожить, смехотворно низок. Условия, в которых живут животные и доставляются на бойни, настолько хороши и здоровы, что возникновение и распространение болезней случается очень редко.

Конечно, в этой, как и во многих других современных отраслях, стоимость побочных продуктов делает бизнес прибыльным, даже если основной продукт продается так дешево. Здесь нет абсолютно никаких отходов, даже кровь, за исключением той части, которая неизбежно пачкает полы и стены боен и смывается с недавно убитых тел животных, сохраняется и превращается в специальное удобрение самого сильного вида и высокой ценности. Отходы обрабатываются аналогичным образом после того, как из них отделяется жир, и хотя это должно быть неприятным делом, я свидетельствую, что оно проводится без какого-либо оскорбления для обоняния или зрения. Затем идет большой бизнес со шкурами, особенно овечьими, которые подвергаются химической обработке, так что через несколько часов шерсть может быть соскоблена, сама по себе не поврежденная, и оставляя шкуру совершенно свободной от следов шерсти, а также улучшенной в результате процесса.

Имея в виду условия труда в «стране свободных и доме храбрых», мне было любопытно посмотреть, что это за люди, работающие здесь. И я обнаружил, что, как и везде в Новой Зеландии, между хозяином и работником существует большое равенство, что труд знает свою цену и способен добиться признания этой цены любым необходимым способом. Никакого ускорения или переработок здесь нет — профсоюзы и правительство следят за этим. Я не могу сказать, что было много нового в простом процессе убоя и заморозки мяса для внутреннего рынка, но был очень большой наглядный урок в условиях, при которых это выполнялось, и в расположении заводов, на которых это проводилось: в самом сердце страны и близко к источникам снабжения с одной стороны, в то время как с другой стороны был большой корабль почти рядом с заводом, так сказать, из-за чего погрузочно-разгрузочные работы были сведены к минимуму — желательный результат, всегда очень желанный по многим причинам.

По большой удаче мне представилась возможность посетить два места, представляющие огромный интерес для всех, кто любит примитивные расы и сожалеет об их вымирании. Теперь маори — один из тех аборигенов, чрезвычайно редких, которые, кажется, способны усвоить цивилизацию англосаксов, не вымирая. Я знаю, что по этому поводу существуют противоречивые мнения, но из самых авторитетных источников я проинформирован, что среди них наблюдается небольшой прирост, единственным тревожным сигналом является преобладание рождений мальчиков над девочками — особенность, которую самые внимательные исследователи маори не могут объяснить. На моих лекциях в Гисборне частью моей аудитории были студенты Маорийского теологического колледжа, и по любезности директора, преподобного мистера Чаллонера, я был приглашен в сам колледж, где один из студентов, статный юноша лет двадцати одного, произнес для меня экспромтом приветственную речь на своем собственном мелодичном языке, которая была переведена на беглый английский сокурсником, фраза за фразой. Это было чрезвычайно интересно, ибо эти маори — прирожденные ораторы, и хотя я знаю, что наш степенный английский не может воспроизвести цветы туземной речи, все же я услышал достаточно, чтобы показать мне, каким удивительным усилием дикции это было.

Затем другой джентльмен, преподобный Герберт Уильямс, сын епископа Нейпира, отвез меня в церковь маори в Те-Аро, здание, которое было начато маори в лучшем стиле туземного искусства, но, устав от него, художники забросили свою самовольно взятую задачу; что было прискорбно, так как они представляли последнюю и лучшую школу быстро вымирающих туземных мастеров. Но миссионер, ответственный за это, решил, что то, что уже было сделано, не должно пропасть даром, и был сформулирован план, согласно которому церковь должна быть построена в европейском стиле, а огромные резные колонны из риму и тотара, столь щедро украшенные художниками маори, должны быть включены в здание. Это было сделано, и результат, безусловно, самый поразительный. Многие из этих колонн, или пилястр, как я полагаю, их правильнее было бы назвать, представляют собой деревья, разрезанные пополам вдоль, и имеют в поперечнике более трех футов. Они вырезаны сверху донизу, гротескно, цветисто; но, несомненно, в строгом соответствии с канонами туземного искусства. Они, несомненно, представляют огромную ценность как последние эмблемы примитивной расы, но, к сожалению, даже художники, которые их спроектировали и выполнили, забыли, что означают символы. Это, несомненно, так. Они сохраняют атмосферу таинственности относительно значения того, что они спроектировали, но простой и очевидный факт заключается в том, что они не знают. Узор рабски копировался, но его значение угасло. И я полагаю, что это лишь ждет какого-нибудь нового Шампольона, чтобы сформулировать теорию происхождения, с помощью которой эти гротески могут быть связаны с работами майя и египтян. Что предупреждает меня, что мне лучше оставить их в покое.

Случилось так — ибо в этих делах мы игрушки стихий, — что это была совершенно благоприятная ночь, когда я должен был покинуть Гисборн и отправиться в Нейпир. На пристани была целая толпа людей, готовых сесть на маленький пароход, который должен был доставить нас к «Виктории», одному из прекрасных каботажных судов компании «Хаддарт, Паркер», водоизмещением почти 3000 тонн, и обставленному вполне по-дворцовому. Чтобы дать вам представление о том, как обслуживают колониального пассажира, вам не только предлагают насладиться «чота хазри», или маленьким завтраком из овсянки, чая или кофе и печенья, в своей койке перед тем, как встать, то есть между 6 и 7 часами утра, и обычными шестью приемами пищи в день на океанских пароходах, но компания предоставляет пледы и шезлонги для комфорта пассажиров на палубе. Также жидкие напитки, отпускаемые в баре, несмотря на тариф, стоят по гораздо более скромной шкале цен, чем в случае с океанскими кораблями, шесть пенсов — стандартная цена практически на все напитки, которые заказывает обычный человек. Там также было все, что мог искать самый привередливый пассажир на борту корабля, в виде дамских комнат, читальных залов и курительных комнат и т. д., и в целом я очень сомневаюсь, что какие-либо суда в мире могут предложить больше удобств путешественникам, чем эти великолепные каботажные пароходы Австралии.

Мы вышли в девять часов и направились со скоростью четырнадцать узлов вдоль побережья к Нейпиру, куда прибыли на рассвете, причем навигация вдоль этого крутого берега была самого простого характера. Меня, однако, поразило, что служба была чрезвычайно тяжелой для офицеров, которые, за исключением определенных установленных портов, не получают много отдыха, в то время как люди, которые, несомненно, много работают, имеют огромное удовлетворение от знания, что их заработки соответственно хороши, поскольку восьмичасовой рабочий день действует как для морских рабочих, так и для наземных, когда судно находится в порту, а сверхурочные оплачиваются по одному шиллингу в час.

XVI ГОРОД, ПОХОЖИЙ НА ДОМ

Нейпир, залив Хокс-Бей, по-видимому, совершенно отличается от любого другого города, который я видел в Австралазии. Он имеет характер, полностью свой собственный, что, впрочем, не является незнакомой чертой новозеландских городов, многие из которых до сих пор несут на себе отпечаток своих благочестивых основателей. Прекрасный волнорез и хороший пирс под его защитой ждут пароход, который уютно стоит у причала, хотя из величины швартовных цепей и толщины канатов, которыми был закреплен корабль, было очевидно, что здесь иногда бывают довольно оживленные времена при определенных условиях ветра и погоды. Но чертой, которая была наиболее впечатляющей, был отвесный утес, который всего в пятидесяти ярдах от берегового конца пирса поднимался на 300 футов в воздух, как будто бросая вызов любому дальнейшему проникновению в страну. Хорошая дорога вилась вокруг основания этого утеса — такая же хорошая дорога, как любая, которой мы можем похвастаться дома, — и я заметил вскоре, что низкая бетонная морская стена начала окаймлять ее. Затем асфальтированный тротуар был засажен через интервалы около шести или семи ярдов прекрасной сосной Норфолк-Айленд, видом араукарии, но совсем не такой гротескной, как «обезьянья головоломка». Когда мы шли, утес в сторону берега наклонялся вниз и открывал красивые виды на дома, приютившиеся здесь и там среди укрывающей листвы, пока вскоре мы не повернули за угол, и о чудо! Я был в Танбридж-Уэллсе, на углу Пантайлс, глядя в сторону Насосной комнаты. Иллюзия была почти идеальной, несмотря на множество деревянных домов, которые чередуются со зданиями со штукатурными фасадами здесь, как и везде в Новой Зеландии. А затем проявилась еще одна особенность — название улиц, которое было сделано по оригинальному плану: главные магистрали названы в честь знаменитых индийских генералов и администраторов, чтобы составить компанию лорду Нейпиру, Гастингсу, Клайву и т. д., в то время как улицы, идущие под прямым углом к ним, увековечивают великих поэтов и авторов — Теннисона, Браунинга, Мильтона, Шекспира, Диккенса и т. д. И великолепные это улицы, насколько дело касается проезжих частей и тротуаров, здания же все обычного характера, как и в других городах, которые я упоминал. Город носит вид солидного процветания, но вполне степенен и удовлетворен своим внешним видом, как будто суета и рост здесь не ожидаются и, по правде говоря, не очень желательны. Конечно, он растет, но очень медленно, и я, со своей стороны, думаю о нем, как и о других антиподических городах, что если поспешный рост означает, как это слишком часто бывает, большой приток «дна общества», то гораздо лучше, чтобы он спешил так медленно, как он это делает.

Но, на мой взгляд, главная слава Нейпира — это его фасад на великолепном заливе. От места высадки асфальтированная эспланада, окаймленная упомянутой выше низкой морской стеной, тянется более чем на две мили почти идеально прямой линией. За стеной береговая полоса из гальки полого спускается к морю, где она покрыта мелким песком, что делает его идеальным местом для купания. На береговой стороне этой эспланады почти на всем ее протяжении стоят дома разного характера, но совсем не претенциозные, обращенные к открытому Тихому океану и полностью подверженные ветрам с востока, которые временами приносят огромную зыбь с самого широкого океана из всех, так как между ним и западным побережьем Южной Америки нет ничего, что могло бы препятствовать суше. Но, конечно, огромные преобладающие западные штормы, которые так яростно атакуют западное побережье Новой Зеландии, здесь не ощущаются, так как это защищенная сторона островов. Тем не менее, я мог себе представить, что удивительное зрелище атакующих морей иногда должно наблюдаться из окон этих домов и что широкая, гладкая эспланада временами должна быть чем угодно, только не приятным местом для прогулок.

Как я уже заметил насчет Гисборна, Нейпир построен на ровной равнине, ограниченной хребтами, так что в каком бы направлении взгляд ни путешествовал вдоль прямых широких дорог, он встречает либо море, либо холмы, всегда создавая впечатление ограниченного пространства, жизни на уступе, как будто, за пределами которого выход можно было получить только поднявшись на высокие холмы или выйдя в море. Но следует помнить, во-первых, что площадь гораздо менее ограничена, чем кажется, так как земли достаточно для всего расширения, которое, по-видимому, вероятно, в течение многих лет, и, во-вторых, что, хотя Новая Зеландия, несомненно, холмистая страна, только во внутренних районах холмы достигают какой-либо большой величины, и что, как я уже отмечал, эти холмы представляют большую ценность для выпаса овец. Как и в Гисборне, можно напрасно искать какие-либо признаки суеты, решимости двигаться вперед. Субботний покой даже в полдень каждого дня, кажется, пронизывает все улицы. Никто не спешит, никто, кажется, не считает, что спешка в чем-либо необходима или желательна. И они, несомненно, правы; но любопытно, что люди, которые жили в этой спокойной атмосфере тридцать или сорок лет, должны стремиться впечатлить посетителя тем, что они начали считать фактом — что город растет очень быстро. При всем моем восхищении Новой Зеландией и ее институтами, я должен сказать, что, насколько касается роста, она кажется мне почти стоящей на месте, особенно по сравнению с провинциальными городами на родине, которые можно было бы назвать десятками. Я не упомянул бы об этом, если бы каждый, с кем я беседую, не находился под тем же любопытным заблуждением, основанным, я полагаю, на том факте, что они жили здесь так долго или путешествовали только в подобные или даже меньшие места, что они знают каждый кирпич и доску в этом месте и наблюдают за возведением каждого нового здания, каким бы крошечным оно ни было, с почти родительской заботой.

Железная дорога идет отсюда до Веллингтона, но, за исключением мест по пути, мало пользуется спросом, из-за того, что на великолепных пароходах, которые заходят сюда и оснащены всеми современными удобствами, путешественник может покинуть Нейпир поздно вечером и быть у причала в Веллингтоне рано утром — метод путешествия, который в стране, где жители так же подвижны, как здесь, конечно, чрезвычайно популярен. Но пока гавань недостаточно вместительна или безопасна, чтобы приглашать океанские лайнеры, и, учитывая огромные расходы, которые создание гавани на незащищенном рейде (ибо Нейпир — не что иное) влечет за собой для очень маленького населения, я очень сомневаюсь, увидит ли нынешнее поколение или даже следующее ее завершенной. Для меня это действительно удивительная вещь, как эти крошечные сообщества берут на себя бремя такого рода, хотя, и почти трагический интерес привязан к тому, как такая болезненная масса расходов иногда тратится полностью впустую.

Но я должен попрощаться с приятным, солнечным Нейпиром. Это был день середины зимы, когда я был там — 21 июня — и вершины более высоких хребтов были слегка припорошены снегом, но воздух был мягким и бальзамическим, небо безоблачным, а температура в тени в 9 утра 52° — восхитительный день, который, как меня искренне уверяли, был совсем не исключительным, а скорее правилом в этой милой и ровной земле. Я чрезвычайно рад, что познакомился с Нейпиром, но я чувствую, что, несмотря на то, что он находится в самой прогрессивной земле на земле, это, как и другие места, которые я посетил в последнее время, место, где люди живут легко, где ничто не является напряженным, кроме футбола и скачек — двух видов спорта, которые здесь, кажется, составляют главное дело жизни для большинства мужского населения, спекуляция идет следом, торговля — следом, и производство — в последнюю очередь. Если это суждение звучит слишком сурово, я могу только сказать, что у меня нет никаких предрассудков, я просто записываю свои впечатления с совершенно непредвзятым умом.

Мы покинули Нейпир во второй половине дня этого прекрасного дня, огибая побережье со скоростью тринадцать узлов, чтобы позже снизить ее, чтобы не прибыть в Веллингтон до рассвета. Мы идем близко вдоль земли, которая повсюду представляет тот же суровый, неровный вид лесистых хребтов холмов, некоторые из которых, действительно, достаточно высоки, чтобы быть удостоенными названия гор, причем последние сейчас покрыты снегом. Но я вряд ли снова совершу ошибку, полагая, что эти суровые земли не имеют никакой ценности, поскольку я узнал их возможности в овцах и древесине, по обоим из которых Новая Зеландия по праву занимает самое первое место в отношении качества. Тем не менее, я не могу не заметить, что на этом длинном участке побережья между Нейпиром и Веллингтоном есть только две крошечные деревушки, почти нет дорог, ничего, что можно было бы с натяжкой назвать гаванью, и лишь несколько маленьких ручьев, впадающих в Тихий океан. Именно здесь, если где-либо, посетитель осознает разреженность населения и, в отличие от этого, количество энергии, которая должна быть сконцентрирована где-то, чтобы сделать Новую Зеландию той много обсуждаемой страной, которой она является. Стоит отметить, что с большой мудростью правительство Новой Зеландии создало туристический департамент под руководством члена кабинета министров, генерального почтмейстера сэра Джозефа Уорда. [3] Под его началом, в качестве генерального менеджера или агента, находится мистер Донн, которому предоставлен контроль над очень большой суммой для рекламных целей, чтобы довести до сведения любителей удовольствий мира в целом удивительные возможности для спорта и удовольствий, которые представляет Новая Зеландия. Благодаря мудрым мерам предосторожности, принятым при заселении страны дичью и рыбой, которые были и являются самыми тщательно охраняемыми, Новая Зеландия — настоящий рай для спортсмена, где в изобилии водятся благородные и лани, а форель необычайного размера кишит в озерах и реках. Должно быть что-то удивительно подходящее в климате этой маленькой страны чудес для британской дичи, будь то рыба, пушной зверь или птица. Особенно для форели, которая, будучи привезенной сюда с родины или из Канады в виде икры, теперь часто вылавливается весом до 20 фунтов, в то время как другая дичь столь же сытна и многочисленна. Правительство выдает лицензии на охоту и рыбалку по очень дешевой цене, и ограничения направлены только против беспорядочного убоя или бессмысленного уничтожения любого рода.

Затем природные красоты страны — ее фьорды, подобные норвежским, ее Альпы, подобные швейцарским, ее гейзеры и горячие источники, подобные Йеллоустонскому парку — чрезвычайно увлекательны, в то время как дополнительное очарование придает тот факт, что все эти чудеса легко доступны, находятся на небольшом расстоянии друг от друга, и что цены повсюду чрезвычайно умеренны, а размещение исключительно хорошее. Как, собственно, и должно быть, ибо рука правительства простерта над всеми в отеческой заботе, и плохо пришлось бы любому отельеру, который своей алчностью или пренебрежением к гостям сделал бы что-либо, чтобы помешать их усилиям сделать Новую Зеландию популярным местом отдыха. Затем, возможно, самое большое очарование из всех — это восхитительный климат. Даже в середине зимы, за исключением крайнего юга, его едва ли можно назвать холодным, в то время как летом климат настолько близок к совершенству, насколько это возможно. Компания «Юнион Стимшип» также установила хорошее сообщение пароходов с восхитительными островами Южного моря, со всем их многогранным очарованием, и Тонга, Фиджи или Самоа могут быть достигнуты за несколько дней из Окленда через сияющие, дремлющие моря и бархатные ночи, пока на этих летейских берегах мир совершенного покоя не снизойдет на утомленного мужчину или женщину, почти раздавленных существованием мельничными колесами цивилизации. Благодаря мудрой и покровительственной заботе правительства Новой Зеландии о своих заморских сообщениях, она имеет, несмотря на свою антиподическую удаленность от Старого Света; несмотря на то, что она является, так сказать, самым последним форпостом цивилизации на окраинах земного шара, великолепный выбор маршрутов туда, и по одному из этих маршрутов, самому дорогому, но, безусловно, самому интересному, Окленд может быть достигнут менее чем за месяц из Лондона. Это маршрут через Нью-Йорк, Сан-Франциско и Гонолулу. Для тех, кто предпочитает посетить Австралийский континент на своем пути и затронуть Восток также по пути, есть «Ориент-Ройял Мейл», «П. и О.» и другие линии по выбору, но практически по тем же тарифам, в то время как другим, у кого много времени и нет возражений против долгого морского путешествия, предлагается экономичный маршрут на великолепных океанских пароходах самого большого размера либо напрямую компанией «Нью-Зиленд Шиппинг Компани» или «Шоу Сэвилл энд Альбион Лайн», либо через Австралию полудюжиной линий, идущих туда вокруг Мыса. В первом случае путешествие совершается примерно за шесть недель — роскошный отдых для тех, кто хорошо переносит море; в последнем, конечно, нужно добавить еще неделю, чтобы добраться до Новой Зеландии из Мельбурна или Сиднея.

Но я сказал достаточно, чтобы указать на свое убеждение, что в качестве облегчения от так называемых мест отдыха Европы с их ужасной дороговизной и нервирующими удовольствиями, это изменение самого совершенно восхитительного и полезного для здоровья рода — нанести визит нашим антиподическим братьям, помня, что в эти дни роскошных океанских путешествий расстояние, как сказал мистер Микобер с меньшей правдой, просто воображаемое.

СНОСКА:

[3] Ныне (1907) премьер-министр.

XVII СТОЛИЦА СТРАНЫ ЧУДЕС

На рассвете я вышел на палубу, чтобы стать свидетелем прибытия парохода в Веллингтон. Я часто слышал много суровых вещей о столице Новой Зеландии. Как, например, она была настолько подвержена дрожанию нестабильной земли, что никакие здания не могли быть возведены, кроме как самого хлипкого характера, как каждый день был злым, в том смысле, что штормы ветра были правилом, а хорошая погода — редчайшим исключением, в то время как дождь был почти постоянной чертой атмосферных условий. Все эти утверждения были, конечно, преувеличены, но все же я чувствовал, что они должны иметь определенную основу истины; и я задавался вопросом, почему. Сегодня утром я знаю, и хотя я с радостью признаю преувеличение, я чувствую себя полностью убежденным, что Веллингтон, несмотря на свою поистине великолепную гавань, едва ли используется в вопросе климата. Он лежит у подножия тесно обступающей гряды высоких холмов, другие стороны которых подвержены полной ярости храбрых западных ветров, которые проносятся вокруг света, лишь слегка отклоненные двумя отдаленными точками Южного острова, мысом Фэрвелл и островом Д'Юрвиль. Следовательно, огромное количество влаги, приносимой через могучий Южный океан, находит подходящую остановку холмами, на восточных склонах которых лежит Веллингтон, и свирепые шквалы, которые проносятся по улицам, — это только то, что всегда будет ощущаться на подветренной стороне высоких земель. Затем, также, Веллингтон лежит на прямой линии позвоночника Новой Зеландии, горной цепи, которая, почти без перерыва, простирается по всей своей длине с севера на юг, или, более правильно, с ССВ на ЮЮЗ; что, в свете того факта, что это по сути вулканическая страна, будет, я думаю, достаточно объяснять подверженность Веллингтона сейсмическим возмущениям. В то же время следует помнить, что в последние годы эти ужасающие вибрации земной коры были здесь настолько редкими и слабыми, что поощряли возведение существенных зданий, все из которых, однако, были возведены с самым большим возможным вниманием к таким деталям структуры, как можно ожидать, чтобы минимизировать насколько возможно любые эффекты землетрясения.

К счастью, мой первый взгляд на Веллингтон был благоприятным. Погода была хорошей, но пасмурной, все же, хотя солнце было скрыто, воздух был чистым, и я смог воспринять детали грандиозной закрытой гавани, действительно великолепную систему причалов и внушительный вид зданий, которые спускались прямо к самим причалам. Но я был, я помню, также впечатлен тем фактом, что Веллингтон выглядел стесненным в пространстве, и я совсем не удивился, услышав, как и в Окленде, что огромное количество этого переполненного берега было отвоеванной землей, возвращенной от моря огромными расходами капитала и труда, и возвращающей очень высокий процент от затрат. Как и в недавних местах, которые я посетил, но в более ограниченном смысле, Веллингтон выглядит из залива как город на правах терпимости, неспособный быть расширенным в любом направлении, кроме как в сторону моря, которое расширение имеет, конечно, суровые пределы. Но я узнаю без удивления, что окружающие холмы постепенно занимаются под пригородные резиденции, ибо электрический трамвай мало считается с холмами, и Веллингтон имеет очень хорошую систему, действительно, точно такую же, как наша собственная дома.

Деловой аспект Веллингтона, особенно в том, что касается судоходства, настолько поразителен, что трудно поверить, будто его население составляет менее 60 000 человек, что на четверть меньше, чем в Окленде. Местные причалы занимают огромную площадь, и такие гигантские суда, как корабли компаний White Star Line и New Zealand Shipping Company — то есть суда водоизмещением до 12 000 регистровых тонн — швартуются здесь и загружаются совершенно свободно, при этом местоположение настолько удобно и защищено, что суда могут приходить и уходить в любое время дня и ночи. Это главный распределительный центр для всей Новой Зеландии, географически расположенный максимально выгодно, а его жители проявляют исключительную энергию в расширении торговли во всех мыслимых направлениях. Здесь можно впервые осознать, в какое гигантское предприятие превратилась компания Union Steamship Company of New Zealand с ее весьма скромных и робких начинаний около тридцати пяти лет назад. Сейчас она располагает флотом из пятидесяти пяти судов — быстрых, эффективных и содержащихся в отличном состоянии; от судов валовой вместимостью почти 6000 тонн и мощностью 6000 лошадиных сил, которые доставляют почту «all red» в Ванкувер, и не менее великолепных пароходов межколониальной службы, на одном из которых — «Мануке» водоизмещением 4505 тонн и мощностью 4500 лошадиных сил с двумя винтами — я вскоре отправлюсь в плавание, — до нескольких небольших судов, которые служат фидерами из крошечных отдаленных прибрежных поселков. Этот флот, который по сути является каботажным, имеет общую вместимость 112 540 тонн, что не превосходится ни одной подобной службой в мире, за единственным исключением British India. И здесь сравнение явно несправедливо, поскольку значительная часть флота B.I. — это океанские лайнеры в полном смысле этого слова. Просто удивительно, как столь малонаселенная страна смогла развить столь великолепный флот на основе своей каботажной торговли и сообщений с Австралией.

Как только я смог сойти на берег, я прогулялся по ухоженным, оживленным улицам Веллингтона, просто чтобы бегло взглянуть на город за те несколько часов, что мне предстоит здесь провести сегодня. Мой следующий корабль для короткой и интересной поездки в Пиктон и Нельсон — «Патина» водоизмещением 1212 тонн и мощностью 2000 лошадиных сил, который должен отплыть в час дня; так что мне придется оставить подробные заметки о Веллингтоне до моего возвращения сюда, когда я надеюсь провести несколько дней. Отмечу мимоходом, что город, по-видимому, до сих пор пребывает в оцепенении от известия о смерти мистера Седдона, но это, я думаю, потому, что вчера состоялись публичные похороны и останки кумира Новой Зеландии были преданы долгому покою.

Устав, я вернулся на причал и поднялся на борт своего нового корабля, чтобы насладиться зрелищем того, как пара больших пароходов отходит от пристани в истинно британской манере — без суеты и криков, словно движения судна напрямую контролировались и регулировались разумом капитана. Это было прекрасное зрелище, и оно едва успело закончиться, как наш корабль также плавно отошел от причала и через четверть часа оказался за пределами гавани, направляясь прямо через пролив Кука к удивительной череде фьордов, которые необходимо преодолеть, чтобы добраться до Пиктона. Тогда я осознал одну из главных трудностей нашего современного мореплавания. Вот человек, отвечающий за жизни (в среднем) 200 человек, не говоря уже об имуществе, который от недели к неделе никогда не получает более трех часов непрерывного отдыха. Днем сложное судовождение по этим удивительным проливам и бухтам требует огромных сил; ночью, в тумане, в шторм и под проливным дождем напряжение становится ужасающим. И оно непрерывно. Говорят о деловом напряжении! Разве оно сравнится с этим? Для мыслящего человека зрелище этого изможденного сына моря, находящегося в такой позиции власти, зорко следящего за каждым мысом, который вырисовывается в его поле зрения подобно мрачному облаку, производящего в уме комбинации направления и силы приливов в зависимости от времени суток (или ночи, ибо люди на берегу не понимают, что морские сутки длятся двадцать четыре часа), учитывающего возраст луны и при этом совмещающего эти факты с временными превратностями ветра и погоды, вызывает глубочайшее изумление тем, что какой-либо человек вообще способен на это. И все же эти люди справляются, и по всеобщему правилу, согласно которому те, кто делает больше всех, получают меньше всех, они всегда занимают подчиненное положение. Хотя следует признать, что по сравнению с нашими каботажными шкиперами на родине, такие люди хорошо оплачиваются. И все же никакая плата не может компенсировать человеку такое разрушение личности, которое неизбежно является результатом непрерывного напряжения такой жизни. Это больше, чем могут выдержать плоть и кровь.

Я не видел худшей части пути при выходе, потому что в Пиктоне я отправился на рыбалку в темноте и так устал, что проспал проход через Френч-Пасс, к тому же в ожидании, что увижу его на обратном пути. Поэтому, когда я проснулся утром, «Патина» остановилась у того, что, как я обнаружил, все здесь считают феноменом уникального качества — Боулдер-Бэнк (Валунная коса). Это естественная коса из гальки, плавно переходящей от мелкого песка у кромки воды до огромных валунов весом в пару центнеров на вершине гребня, протянувшаяся параллельно берегу порта Нельсон. Она начинается далеко за пределами порта, имея общую длину около восьми миль, и до сих пор заставляла все суда значительного размера, входящие в порт, ждать прилива, чтобы обогнуть ее оконечность и пройти между любопытной скалой, возвышающейся на группе рифов самого опасного характера. Теперь, однако, портовое управление, проявив большую смелость, прорезало естественную косу в месте, почти напротив города, и поговаривает о создании канала, достаточно глубокого, чтобы принимать такие суда, как «Атеник» и «Коринтик» водоизмещением 12 000 тонн. Посмотрим. Надеюсь, их предприимчивость принесет плоды, ибо здесь, как и везде, расходы на такие работы ложатся огромным бременем на население, насчитывающее в общей сложности около 9000 душ.

А теперь самое забавное. Этот «Боулдер-Бэнк», как они его называют, является почти точной копией Чесил-Бич, который простирается от Портленда до Уэймута, или наоборот, в зависимости от того, с какой стороны смотреть. В составе самой косы нет абсолютно никакой разницы с портлендской, но в направлении и расположении есть большое различие. Чесил-Бич тянется прямо в море от Уэймута по очень пологой дуге, имея на своем конце в проливе Ла-Манш английский Гибралтар — Портленд-Билл. Как знают большинство людей на родине, военно-морская гавань Портленда была построена путем возведения массивного волнореза от Портленда до западного выступа Уэймутского залива, или с подветренной стороны косы, с двумя небольшими проемами, почти как входы в доки, но без ворот. В Нельсоне, как я уже упоминал, коса идет параллельно берегам порта, и власти прорезали саму косу в точке, более близкой к уже построенным причалам, чтобы заводить большие океанские суда для той небольшой части груза, которую они могут им предложить.

Нельсон — типичный новозеландский прибрежный город. Его улицы широки, здания скромны, а горные хребты запирают его на небольшой полоске берега. Его рост незаметен. Кажется невероятным, что, помня о природных преимуществах Нельсона, после более чем полувекового пользования этими природными привилегиями он все еще остается таким маленьким и слабым по численности населения. И все же факт остается фактом, и это объясняется теми же причинами, на которые я так часто ссылался, что едва осмеливаюсь повторить их снова: решимость не пускать сюда никого, кому нечего продать, кроме своего труда. Это начинает меняться, но, несмотря на прогрессивное законодательство в вопросах труда, которым Новая Зеландия славится во всем мире, лейбористский депутат и рабочий, уже обосновавшийся в комфортных условиях, косо смотрят на любое предложение ввести конкурирующий элемент, будь то своей крови или чужеземный. И насколько я могу судить, так будет всегда с так называемыми социалистическими схемами, потому что они, кажется, никогда не осознают индивидуальный фактор. И пока они этого не сделают, любая принятая форма законодательства обречена на провал, как должны провалиться все подобные схемы, идущие вразрез с установленными законами природы.

Одна особенность всех этих новозеландских и австралийских городов сразу бросается в глаза приезжему из Англии — количество огромных телеграфных столбов на улицах, нагруженных телеграфными и телефонными проводами. Неважно, насколько мал город, эти огромные мачты-столбы несут свою сложную ношу, ибо телефон здесь такая же жизненная необходимость, как и в Америке. Действительно, эта конкретная черта напоминает посетителю, знающему обе страны, Соединенные Штаты, за исключением того, что здесь люди проявляют свою британскую любовь к порядку и аккуратности, делая столбы аккуратно квадратными или круглыми и окрашенными, в то время как американцы, даже в довольно крупных городах, довольствуются грубым деревом, с которого просто снята кора, а иногда даже и этого не сделано. Нельсон, каким бы маленьким и сонным он ни казался, не является исключением из общего правила, но меня немало озадачило, как можно использовать всю эту сеть проводов. Кажется, что бизнеса недостаточно, чтобы занять и половину из них. Возможно, тот бизнес, который ведется, требует гораздо более широкого использования телефона, чем это принято у нас.

XVIII ПРИРОДНОЕ ЧУДО

О Нельсоне, несомненно, можно написать много такого, что было бы чрезвычайно интересно людям, которые там живут, некоторым из тех, кто, несмотря на отсутствие суеты и общую атмосферу спокойствия, сумел сколотить там неплохое состояние. О его великолепном климате я, к сожалению, ничего сказать не могу, так как во время моего пятидневного пребывания мне «повезло» с исключительно холодной и очень дождливой погодой, о которой, как вам всегда говорят в таких местах, даже старейшие жители ничего не слышали. Но я не сомневаюсь, учитывая его прекрасное защищенное положение, что Нельсон большую часть года должен наслаждаться климатом, почти идеально совершенным, и сильным доказательством этого является создание там нескольких средних школ или колледжей для обоих полов, куда, как мне говорят, родители присылают своих детей со всей Новой Зеландии. Однако у него есть одна крайне нежелательная черта, которую я не замечал больше нигде в Новой Зеландии: обширная прибрежная полоса неприятных илистых отмелей, которые обнажаются во время отлива, выглядя и пахнущие крайне неприятно. Конечно, ежедневное омовение приливами делает даже это безвредным для здоровья города, но, по меньшей мере, любопытно, что на побережье, где крутые берега являются правилом — и довольно часто можно встретить глубину в 50 саженей почти у самых скал — образовался этот длинный участок мелководья. Я приписываю это влиянию Боулдер-Бэнк; и, возможно, когда-нибудь, когда Нельсон вырастет, эта илистая отмель будет осушена, как в Окленде и Веллингтоне, и будет стоить больших денег для застройки.

Поскольку пароход, на котором я должен вернуться в Веллингтон, отправляется в середине дня, я с большим интересом жду обратного пути из-за возможности стать свидетелем сложного судовождения между этим местом и Пиктоном. Для медленного парохода, если только не при очень благоприятных условиях, и для парусных судов во все времена этот маршрут через Френч-Пасс из залива Тасман в пролив Пелорус невозможен. Проход находится между островом Д’Юрвиль и главным Южным островом Новой Зеландии, который здесь образует серию фьордов и заливов с большой глубиной воды и удивительной живописностью. Земли, пригодной для обработки, очень мало, но, как и на остальных хребтах, о которых я упоминал ранее, здесь есть великолепные пастбища для овец, которых можно видеть мирно пасущимися по всем этим пустынным на вид холмам. Многие дома поселенцев, вернее, большинство из них в этой местности, стоят прямо на берегах защищенных маленьких бухточек, и люди находят легкое и быстрое сообщение друг с другом по воде благодаря поразительному распространению индустрии моторных лодок. Не будет преувеличением сказать, что бензиновый мотор для лодок произвел настоящую революцию в передвижении по воде здесь, где вокруг побережья сотни этих аккуратных, быстрых и удобных маленьких судов. Конечно, крупные нефтяные компании в значительной степени ответственны за это, точно так же, как газовые компании на родине, внедрив счетчики с оплатой монетами и бесплатную арматуру, колоссально расширили использование газа среди бедных слоев населения. Эти компании сделали приобретение бензинового мотора, который можно установить на любую обычную лодку за самую ничтожную плату, максимально простым, легким и дешевым, рассчитывая на увеличение продаж бензина для получения своей прибыли. Снова и снова я был вынужден отмечать распространение использования моторных лодок по всей Австралазии, особенно для рыболовных целей, но нигде это не заметно так сильно, как в Новой Зеландии, для которой, с ее глубоко изрезанными береговыми линиями и пересеченной поверхностью суши, эта форма передвижения по воде особенно подходит. Она также оказывается очень полезной для шхун и других небольших парусных судов, которые с ее помощью не зависят от буксировки при входе и выходе из гавани, а также в случае отсутствия ветра в море могут, запустив мотор, делать от трех до пяти узлов в полный штиль.

Издалека Френч-Пасс не выглядел особенно грозным; я оценил его ширину примерно в две мили. Но по мере приближения капитан указал мне, что фактический проход сузился до менее чем четверти мили из-за поднятия скалистых препятствий, пока, наконец, глубоководный канал не оказался ограничен, как я уже сказал. На двух оконечностях рифов, образующих «головы» прохода, установлены маяки, на одном из которых, как мне кажется, горит огонь мощностью около четырех свечей; во всяком случае, как сказал капитан, казалось, что нужен еще один свет, чтобы увидеть этот. Прилив, идущий из огромного открытого Тихого океана, пенился и бурлил в узком проходе и над соседними скалами, судно неслось вперед со скоростью двадцать узлов в час, при собственной скорости около четырнадцати. Даже дурак мог бы понять, насколько это плохое место для медленного или плохо управляемого судна, которое часто сносило прямо против руля, делая его совершенно неуправляемым. И я содрогаюсь при мысли о том, как этот проход должен выглядеть при западном шторме, огромных разбивающихся волнах и полной темноте. И все же это делается, причем дважды в двадцать четыре часа, людьми, которые неделями не снимают одежду, кроме как для принятия ванны. Лично я считаю, что совершенно несправедливо подвергать любого человека такому нервному напряжению, особенно когда от его хладнокровия, мужества и мастерства зависят сотни жизней. Продвижение на дальний чистый маршрут должно казаться этим измученным людям перемещением в рай.

Мы едва проскочили через пенящийся, бурлящий проход в спокойные воды за ним, как моторная лодка, или нефтяной катер, как их здесь всегда называют, выскочила из-за мыса, чтобы перехватить нас. Двигатели были остановлены, гость подошел к борту, и через пять минут снова отчалил, перебросив нам полтонны картофеля и немного рыбы для рынка Веллингтона, куда они должны были прибыть вскоре после рассвета. Мы снова отправились в путь, бак теперь был переполнен пассажирами, желающими увидеть то, что, я полагаю, является самым интересным и необычным зрелищем в мире, связанным с естественной историей — визит Пелоруса Джека. До приезда сюда я слышал бесчисленные истории о повадках этого странного морского чудовища (его обычно называют рыбой), но, хотя я не мог не верить совсем, признаюсь, я делал много мысленных оговорок, пока не увижу все сам. К счастью, день был прекрасный, море спокойное, а освещение хорошее, было около четырех часов дня. И когда мы проходили точку, у которой его ожидают и почти всегда видят, он присоединился к нам, заняв позицию у правого борта, прямо вдоль форштевня. Первого взгляда на него было достаточно, чтобы определить, кто он такой — Grampus griseus, один из малых китов вида косаток, чей цвет обычно шоколадно-коричневый, этот же, однако, был пегим, коричнево-серым пятнами, которые делают его почти белым, когда он находится прямо под поверхностью моря. Сейчас корабль шел со скоростью четырнадцать с половиной узлов, но эта коса сохраняла свою позицию у борта с величайшей легкостью, заметно было лишь легкое подрагивание хвоста. Иногда он менял позицию с правого борта на левый, замирая на несколько мгновений прямо перед быстро движущимся кораблем, затем, отстав на несколько футов, он ласково прижимался к борту, переворачиваясь при этом, словно ему нравилось чувствовать, как он трется о его тело. Когда он был занят этим, он перекатывался на бок, подставляя спину борту корабля, но ни разу не проявлял никакой энергии, как это делает морская свинья, сопровождая корабль. Это был удивительный пример силы в передвижении, и я не мог не чувствовать, что если бы он захотел приложить усилия, он мог бы кружить вокруг судна, т.е. двигаться со скоростью около тридцати узлов в час.

Теперь есть несколько фактов, записанных об этом удивительном морском млекопитающем, которые представляют живейший интерес. Ни одно другое существо его вида никогда не было замечено в этих водах. У него настолько причудливый вид, что многие тысячи тех, кто наблюдал и фотографировал его — включая, конечно, моряков со всех морей — все говорят, что никогда не видели ничего подобного раньше. Это, конечно, касается цвета и привычек. Я видел, как полосатики подходили и счищали ракушки со своих огромных тел о корабль, лежащий в штиле, но никогда не подходили к кораблю в быстром движении. И есть люди, которые живут на этом побережье полвека и уверяют, что всегда видели его; он кажется постоянным институтом. Более того, маори рассказывают истории, настолько достоверные, насколько такие истории вообще могут быть, что он известен столько, сколько простирается их устная история. Я не претендую на то, чтобы верить в его бессмертие, но поскольку мы практически ничего не знаем о долголетии китов, не стоит быть слишком скептичным. То, что я знаю, я рассказал, и это, я думаю, достаточно удивительно, чтобы быть полностью отвергнутым средним человеком как смахивающее на морскую байку. Могу лишь добавить, что он остается с судном в течение двадцати минут или получаса, в течение всего этого времени, днем или ночью, он находится на виду у любого, кто решит посмотреть через нос. По окончании своего визита он уходит, как и пришел, по прямой линии к берегу. Говорят, что однажды он был ранен одним из регулярных пароходов или кем-то на его борту, и что с тех пор он никогда не приближался к этому конкретному кораблю. Это может быть правдой, и я признаюсь, что это не кажется более удивительным примером животного инстинкта, чем то, что я сам наблюдал, но не обязательно верить в это, чтобы полностью оценить странность этого феномена естественной истории. В продаже есть несколько его фотографий в виде открыток, и на них указано, что он единственная «рыба» в мире, которая защищена Актом Парламента. Это, как я обнаружил, плод воображения. Существует резолюция Парламента Новой Зеландии, в которой говорится, что его никто не должен беспокоить, но никакого специального законодательства не существует. Его размеры составляют около четырнадцати футов в длину и шесть футов в обхвате в самой толстой части тела, за грудными плавниками или передними конечностями.

Когда сумерки сгустились над нами, мы прошли вплотную к смелым и суровым мысам этого живописного побережья и вошли в пролив Королевы Шарлотты, глубокий фьорд или залив, в самой внутренней точке которого лежит Пиктон, крошечный городок с населением около 1000 человек, соединенный железной дорогой с Бленхеймом, другим подобным местом. Не имея чести видеть его ни в один из моих визитов при дневном свете, я ничего не могу сказать о его внешнем виде, кроме того, что там есть хороший солидный причал, и что, насколько это касается доступности по воде и укрытия для судов, он может смело бросить вызов сравнению со всем миром. Но он не растет и, похоже, не собирается, по причинам, в которые я не хотел вдаваться, но которые, как я подозреваю, во многом схожи с теми, что применимы к другим стационарным городам здесь — нехватка населения и, как следствие, скудость производства и использования огромных природных ресурсов земли. В этой связи я могу отметить, что только что с огромным удивлением увидел, что правительство Новой Зеландии широко рекламирует в Соединенных Штатах приезд англоговорящих фермеров, чтобы они заняли землю; и я удивляюсь, почему это так, перед лицом часто повторяемых заверений в любви к Матери-стране, у которой так много граждан безработных и стремящихся обрести свои дома в новых землях под старым флагом. Это на одном уровне, я полагаю, с серией параграфов, которые я видел здесь в одной из газет на днях по поводу открытия нефти в Новой Зеландии. По-видимому, были запросы со стороны агентов американского спрута, Рокфеллера, и некоторые люди возмущались идеей того, что «Standard Oil» получит опору в такой свободной стране, как Новая Зеландия. Но редактор упомянутой газеты предположил, что это было бы очень хорошо для акционеров, и, в любом случае, нравится им это или нет, компания Standard Oil могла бы заставить их продать свою собственность или помешать им продавать свою нефть! Неприятное чтение для свободных людей британской расы!

Рассвет увидел «Патину», снова входящую в гавань Веллингтона к своему уютному месту у одного из прекрасных причалов, и там, напротив нее, лежал великолепный пароход «Манука», с двумя винтами, 6000 тонн валовой вместимости, выглядящий больше как какой-то грандиозный океанский лайнер, чем какое-либо каботажное судно. Я был рад обнаружить, что смог успеть на него и таким образом доехать на нем до Данидина, хотя это сократило мое пребывание всего до нескольких часов, как и раньше. Тем не менее, я смог немного походить и отметить некоторые из наиболее очевидных улучшений в городе. Однако было довольно зловеще отметить, как я это сделал в случае с одним большим строящимся зданием, структурные меры предосторожности, вызванные крайними возможностями землетрясения. Я чувствую, что ничто не могло бы заставить меня комфортно поселиться в любом месте, каким бы красивым оно ни было, где в любой час я мог бы обнаружить, что мое собственное жилище и соседние здания рушатся, как карточные домики от сильного дыхания. И все же во скольких частях света можно наблюдать это безразличие к одному из самых страшных бедствий, которые могут постичь человечество! Это любопытная фаза влияния надежды на человека.

XIX НОВОЗЕЛАНДСКОЕ СУДОХОДСТВО

Веллингтон, безусловно, насколько позволяет мой опыт, был грубо оклеветан из-за своей погоды. Сегодня снова почти идеально, и это, я помню, здесь в середине зимы. У меня был еще один день, когда я слонялся, как я люблю, по городу и его окрестностям, и среди моих впечатлений было посещение пригородов с помощью своего рода фуникулера, канатной дороги, идущей вверх по склону крутого холма, начиная от туннеля, вход в который находится на задворках, найти который могут только посвященные. Обслуживание частое и быстрое, а поездка к вершине и обратно стоит того, чтобы ее совершить, хотя бы ради красоты и всеохватности вида. Это заставляет меня признать, что, как бы прекрасны ни были другие части Новой Зеландии, столица обладает очарованием, присущим только ей, особенно теперь, когда изобретательность человека преодолела трудности транзита.

Глядя вниз с огромной высоты, на которую нас поднял фуникулер, панорама, раскинувшаяся перед нашими глазами, полна красоты, и, не отказываясь ни на слово от того, что я сказал о славе гаваней Сиднея и Окленда, я с радостью признаю, что Веллингтону нечего стыдиться. У нее есть гавань, которой могла бы позавидовать самая гордая нация в мире для своей столицы. Как я уже имел повод сказать, невероятно трудно осознать, глядя вниз на эту великолепную серию причалов с толпящимися кораблями самого большого размера, что я нахожусь в городе с населением менее 60 000 человек, столице страны, чье общее население меньше, чем у трех наших лондонских районов. Это, конечно, объясняется только тем, что здесь мы имеем избранное население, где каждая взрослая единица имеет значение. Здесь нет ни безработных, ни неспособных к работе нищих или нищенствующих агентств. Как бы интенсивно социалистическим ни было законодательство, им следует поставить в заслугу то, что они не терпят бездельников, лодырей и непригодных. Они не совершают ошибки, которую делают наши социалисты на родине, поощряя и нянчась с паразитами пролетариата за счет своих собратьев, которые хотят работать и презирают принимать подачки от кого-либо, пока способны на это. Невозможно представить здесь зрелище трудоспособных мужчин, доведенных до нищеты, потому что они так ясно видят, что это выгоднее, чем работа.

Теперь «Манука» готова к отправлению, и я очарован тем, как этот огромный пароход управляется в истинно британской манере — sans bruit, как говорит восхищенный француз. Едва слышен звук, когда она отходит от причала, и на пространстве, немногим большем, чем она сама, разворачивается и направляется в открытое море. Восхитительное открытие осенило меня с тех пор, как я путешествую по этому побережью, а именно то, что прекрасный флот компании Union Company и Messrs. Huddart, Parker & Co. в значительной степени, если не полностью, укомплектован офицерами и инженерами из числа уроженцев: если не совсем уроженцев, то привезенных сюда такими молодыми, что они по всем намерениям и целям являются новозеландцами. Разве это не так, как должно быть? И не должно ли это преподать нам урок на родине, если бы мы могли извлечь урок, что кажется сомнительным, насколько это касается торгового флота, насколько хорошая, полезная и прибыльная вещь — иметь нашу самую важную торговлю в руках наших собственных людей? Если бы только наши шумные так называемые сторонники свободной торговли на родине могли увидеть масштаб зла, которое они допускают, позволяя врагу — то есть иностранцу — получить свою моллюскоподобную хватку на всех наших отраслях, в то время как наша собственная лучшая кровь изгоняется из страны! Никакой такой ошибки здесь не совершается, хотя, конечно, совершается множество других ошибок, что вполне естественно.

Я бродил по этому прекрасному кораблю, пока не почувствовал себя вполне счастливо знакомым с ним, и закончил экскурсией по его машинному отделению под руководством главного инженера, уроженца Порт-Чалмерса, Отаго. Она современна во всех деталях, обладая всем необходимым в плане механизмов, чтобы занять место в любой океанской линии. Фактически, она олицетворяет особый гений шотландцев, которые, будучи склонными экономить до последнего пенни, никогда не жалеют самых щедрых затрат, которые способствуют эффективности и долговечности. Я очень горжусь тем, что являюсь пассажиром такого каботажного парохода, и все же меня уверяют, что новые, строящиеся для той же торговли, намного опережают ее во всех отношениях. Но потом я узнаю, что эта компания, далеко на другой стороне мира, была пионером в нескольких вопросах судовладения, владея первым стальным пароходом «Ротомахана», чей опыт на рифе показал, насколько сталь значительно превосходит железо для судостроения, владея первым океанским турбинным пароходом «Лунгана» со скоростью двадцать узлов, в настоящее время летающим между Мельбурном и Лонсестоном, Тасмания, и управляя своими судами в настоящее время с 95 процентами британских экипажей, при этом постоянно стремясь к своему идеалу, который заключается в том, чтобы они были полностью британскими.

Это была злая ночь, холодный и моросящий дождь с сильным береговым штормом, поэтому я не оставался на палубе допоздна, а удалился в свою просторную каюту, чувствуя, конечно, что меня разбудят в Литтелтоне. И так оно и было. Когда стюард принес мой чай и фрукты в 6:30, он сообщил мне, что она у причала — факт, о котором мои чувства предупредили меня ранее. Погода была все еще суровой и порывистой, высокие холмы, которые окружают глубокую бухту Порт-Купер, на внутреннем конце которой была образована уютная и безопасная гавань Порт-Литтелтон, были покрыты густым туманом, и все было особенно холодным и безрадостным. Когда я был здесь раньше, большинство судов стояли в бухте, в несколько открытом положении, при шторме с востока. Но даже тогда они разгружались и загружались на внутренней стороне детского волнореза, где они были полностью защищены и обслуживались железной дорогой, которая шла вдоль волнореза, но они были пригодны только для небольших судов, какими тогда были каботажные пароходы компании Union Company. Теперь я увидел, с некоторым немалым удивлением, что не только первоначальный волнорез был почти удвоен в длину, изгибаясь перед городом, но и другое плечо было продлено с противоположного берега, так что теперь они оба охватывают глубоководную зону, столь же безопасную, как док, внутри которой были возведены большие причалы и пирсы, способные вместить суда самого большого размера. Рядом с нами, у причалов, где в мое время могли стоять только суда в 400 или 500 тонн, находились «Освестри Грейндж» и «Туракина», два 10 000-тонных парохода линий Federal и New Zealand Shipping Company соответственно. Было пять или шесть пароходов компании Union Company и одно или два небольших парусных судна, но ни одного представителя старых парусных кораблей, которые были такой особенностью порта тридцать лет назад.

Особенность, которую я так часто отмечал как характерную для большинства новозеландских портов, а именно, приютиться у подножия хребтов на небольшой полоске берега, особенно заметна в Литтелтоне, город в котором выглядит настолько абсолютно стесненным в пространстве, что дома во многих случаях, кажется, цепляются за склоны окружающих холмов. Последние тоже выглядят выше обычного, но это, возможно, из-за их близости к бухте. Но давно энергичные колонисты провинции Кентербери сделали смелый шаг, проложив туннель через этот высокий хребет и соединив Порт-Литтелтон с обширной территорией равнинной страны за ним, знаменитыми Кентерберийскими равнинами, на которых построен город Крайстчерч. В некоторых частях города в ясный день мне предлагали посмотреть вдаль на хребты в восьмидесяти милях отсюда через равнину, ни одна часть которой не была выше десяти футов над уровнем прилива, и все же она не была болотистой или топкой. Так что я бы сказал, что Крайстчерч, вероятно, был расположен более благоприятно, чем любой другой новозеландский город, если принять во внимание все требования к городу.

Что касается архитектурного облика Крайстчерча, признаюсь, я был разочарован. Конечно, я знаю, что день был отвратительным в плане погоды, и никакое место не будет выглядеть хорошо под моросящим дождем и порывистым штормом. Но все же я увидел, что обычные средние деревянные здания, перемежающиеся с претенциозными сооружениями из кирпича, покрытого штукатуркой, были здесь, как и в Веллингтоне и Окленде, регулярным стилем, и я был разочарован, потому что у меня были большие надежды на то, что Крайстчерч превратится в прекрасный современный город, когда я был здесь раньше, и мне кажется (я надеюсь, его граждане простят меня за то, что я это говорю, но я не думаю, что они простят), что он стал несколько неряшливым и потрепанным на вид. Но, как я уже сказал, у меня не было справедливой возможности осмотреть его в целом, и то, что я видел, было в лучшем случае видом с высоты птичьего полета, мое посещение длилось всего несколько часов по пути в Данидин.

Мы покинули гавань около пяти часов в обычном тихом, спокойном стиле, несмотря на погоду, я был сильно поражен тем, как этот 6000-тонный пароход развернулся на пространстве, меньшем, чем в два раза больше его собственной длины, без помощи единой пружины или варпа, или звука, слышимого, кроме случайного лязга гонга машинного отделения и глубокого всхлипа винтов. Это был прекрасный кусок управления кораблем, и когда она направилась между близко расположенными концами волнореза и устремилась в море, я удалился вниз, радуясь, что стал свидетелем этого, но осознавая, что продрог до костей из-за ненастной погоды, пока был так глубоко заинтересован. Поэтому я рано лег в койку, зная, что на рассвете она снова будет у хорошо запомнившихся голов Тайароа, входа в гавань Порт-Чалмерс, и чувствовал, что должен быть на палубе, чтобы увидеть, как она входит вокруг косы. Конечно, на следующее утро на рассвете я вышел на палубу, чтобы встретить ветер, горький, как любой северо-восточный на родине — пронизывающий, режущий порыв, посылающий брызги высоко над длинной песчаной косой, которая блокирует вход в гавань Порт-Чалмерс, все, кроме узкого, изгибающегося канала глубокой воды вплотную под высокой землей голов, который кажется ужасно ограниченным для таких судов, которые его преодолевают. Чтобы войти в него, необходимо сделать полный полукруг и держаться в очень узко ограниченных пределах — почти таких же узких, действительно, как при входе в док, но при гораздо более суровых условиях в отношении управления кораблем. Боже! но было холодно. Я привык гордиться своим безразличием к холоду, но это утро пробрало меня так, что я едва мог вынести пребывание на палубе, пока большой корабль неуклонно шел вверх по гавани и вокруг конца песчаной косы через переднюю часть красивого маленького порта, где тридцать два года назад прекрасные, большие парусные корабли Patrick Henderson & Co., New Zealand Shipping Company и Shaw, Savill, обычно лежали густо в течение сезона. Теперь он выглядел таким пустынным, таким одиноким, ибо с тех пор узкий и почти несудоходный канал до Данидина был углублен и обозначен буями, так что суда почти любого размера могут быть доставлены к городским причалам. Но без паузы она развернулась вокруг Флагстафф-Хилл и неуклонно держала свой путь вперед, пока мы не достигли городского фасада с его огромным количеством причалов, и большой лайнер Shaw, Savill, «Карамеа», уютно лежал у своего причала и был закреплен сразу, в то время как всего несколько перевозчиков и извозчиков просили наем, без, однако, какой-либо суеты или шума, потому что это было воскресное утро. Я сошел на берег и, просто взглянув вокруг на многие изменения в передней части города, которые были осуществлены с тех пор, как я в последний раз видел это место, направился туда, где я решил остановиться во время своего пребывания.

Это была самая приятная перемена после всех моих недавних впечатлений в этой процветающей Антиподовой колонии. Я всегда хранил добрые воспоминания о Данидине, так как из всех австралазийских портов, которые я знал, он, казалось, отвечал требованиям ума как продолжатель традиций Матери-страны; и поистине, не было никакого разочарования. Все было так, как было, только больше. Никаких фальшивых зданий здесь. Массивные каменные сооружения прекрасного типа архитектуры, и там, где использовался кирпич, как в Главном почтовом отделении, это была честная, хорошая работа, совсем не претенциозная и не скрывающаяся под тонкой вуалью потрескавшейся штукатурки, но напоминающая мне принудительно о прочном стиле зданий Midland Railway Company на родине, хороший красный кирпич, хорошо расшитый, с белыми каменными облицовками и парапетами, не нуждающийся в том, чтобы стыдиться при сравнении с любыми другими сооружениями вокруг. В этом всеобъемлющем взгляде я увидел, что Данидин сохранил свое высокое обещание в молодости, что касается его зданий, и все, что было сделано с тех пор, было, безусловно, в соответствии. Улицы были прекрасно вымощены; было много хорошо проложенных линий электрического трамвая, и я заметил, что по склонам крутых, окружающих холмов были линии канатной дороги, позволяющие гражданам, живущим в пригородах, добираться до своих домов с большой легкостью и небольшими расходами. Я увидел, что Данидин — город, которого никто из его граждан не должен стыдиться, и я был очень рад. Более того, хотя эта южная часть Новой Зеландии имеет незавидную репутацию в отношении погоды в это время года, морось рассеялась, и вышло солнце, показывая грандиозные здания ясно и приятно.

XX НЕКОТОРЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Здесь, как и в других местах Новой Зеландии, я поражен скудостью населения, глядя вокруг на то, что было сделано. Кажется невозможным, что этот прекрасный город с его окрестностями имеет менее 60 000 жителей. По внешнему виду он должен был иметь 200 000; но вот цифры, и никакое количество манипуляций не может их изменить. Мне говорят, что основная часть торговли Веллингтона осуществляется купцами Данидина, и, конечно, судя по именам, которые я видел над главными торговыми зданиями в Веллингтоне, в этом утверждении, по-видимому, много правды. Это, однако, не объяснит, почему этот удивительный маленький город все еще заслуживает уменьшительного. Это, как я отмечал в другом месте, штаб-квартира самой компактной и передовой каботажной пароходной компании в мире — компании, которая сейчас выходит в направлениях, которые сделают ее чем угодно, но не каботажным предприятием. Конечно, все (используя разговорное выражение) знают, что Отаго — это преимущественно шотландская колония, но если бы посетитель не знал этого и был наблюдательным путешественником, он бы сразу заметил по прибытии сюда, что шотландская страсть к солидности и долговечности зданий, столь очевидная во всех шотландских городах, здесь обильно проявляется.

Но, возможно, я сказал достаточно, чтобы показать, что маленький южный город Данидин, спрятанный в далеком, таинственном Юге, не имеет нужды, насколько это касается его опыта и институтов, стыдиться своего происхождения. Он действительно держал флаг высоко. Есть, однако, один вопрос, который имеет большое значение и, возможно, действительно оказал значительное влияние на задержку его роста. Он обладает великолепной гаванью по внешнему виду, но ее судоходность очень низкого порядка. Вход у голов Тайароа настолько извилист и узок, что это чрезвычайно трудное дело — завести эти современные большие пароходы внутрь или наружу. Также каналы, доступные для таких судов внутри гавани, настолько ограничены и имеют такие крутые повороты, что риск проведения огромных кораблей через них чрезвычайно велик даже до Порт-Чалмерса, половины расстояния от города. Предприимчивость граждан преуспела в углублении оставшейся части гавани до города от Порт-Чалмерса настолько, что суда в 8000 тонн могут и добираются туда, но это трудная задача, и когда они прибывают, они видят перед собой низкий пляж, отделяющий эту часть гавани от Тихого океана; что приводит даже самого случайного наблюдателя к выводу, что очень короткий разрез, гораздо менее дорогой, чем непрерывное дноуглубление нынешнего канала, должен быть достаточным, чтобы допустить самые большие корабли к городским причалам прямо из моря без опасности или задержки.

Здесь, опять же, мы видим отключающие, сдерживающие эффекты небольшого населения на такие улучшения, как это могло бы быть. Инженеры легко относятся к трудностям, которые существуют только для того, чтобы быть преодоленными, но деньги в изобилии должны быть получены, и небольшое сообщество должно быть обложено налогом сверх меры для местного улучшения, которое, будучи осуществленным, не показывает адекватного возврата в течение стольких лет, что поколение, которое достигло этого, может так же хорошо смотреть на это как на потерянные деньги. Вы видите, все возвращается к той же отправной точке — нехватке населения. Это суть всех вопросов здесь, и по всем признакам так и останется. Очень хорошо; если колонисты все еще довольны тем, чтобы это было так, если рабочий класс, который, несомненно, правит Новой Зеландией сейчас, убежден, что это состояние лучшее для них, я полагаю, так оно и останется, и насчет этого они, вероятно, сказали бы, что это ничье дело, кроме их собственного. И здесь посетитель вынужден оставить это, пока может; но это всегда присутствует с ним.

Есть еще один аспект этих процветающих колоний, который нельзя отбросить. Насколько они совершенно, жалко беззащитны, если защита Имперского флота будет отозвана. Здесь мы видим город, прекрасный, как сон. Его берега переполнены величественными зданиями из камня, которые сделали бы честь любой стране, какой бы старой она ни была. Романтические высоты, которые окружают город, усеяны красивыми домами, к которым граждане поднимаются с помощью канатных дорог, и прямо вниз к краю Тихого океана на ровной земле, выброшенной веками морем, лежат сотни комфортабельных жилищ рабочих. Это вызывает у патриота трепет ужаса при созерцании судьбы таких сообществ, как это, в легко представимом событии, когда Метрополия будет настолько сильно прижата, что ей понадобится каждый военный корабль, которым она обладает, не просто для защиты своих собственных берегов, но для безопасного конвоя продовольствия в Великобританию. Если бы один быстрый крейсер врага преуспел в том, чтобы ускользнуть от преследования домашних защищающих эскадр, и добрался сюда, это была бы легкая и, увы! приятная задача, судя по тому, что мы вынуждены читать в органах общественного мнения в Германии, для такого судна превратить эти улыбающиеся центры промышленности в кучи дымящихся руин, не подвергая себя ни малейшему риску. Перед лицом этой ужасной и, я обязан верить, неминуемой опасности, что делают колонии? Выплачивают субсидию на поддержку Имперского флота, что является не чем иным, как детским оскорблением — 240 000 фунтов стерлингов в общей сложности, из которых Новая Зеландия, с ее удивительным процветанием, вносит 40 000 фунтов стерлингов. Не кажется, что приходит в голову этим лейбористским депутатам, этим разработчикам социалистических планов на благо своего собственного класса, что мало толку составлять список идеальных условий жизни, если они не предпринимают никаких шагов для защиты людей, которые наслаждаются этой жизнью. Простой факт заключается в том, что все австралазийские колонии живут в раю дураков в отношении этого вопроса и не обращают никакого внимания на зрелище предвкушающего тевтонца, облизывающего губы, когда он думает о жирных призах, которые вскоре достанутся его доблести и результатам его предусмотрительности. Как я осмелился указать им снова, если бы только они облагали себя налогом в той же мере, что и мы на родине, скажем, по ставке 1 фунт 5 шиллингов на душу населения в год на приобретение и содержание флота, это означало бы сумму по крайней мере в 5 000 000 фунтов стерлингов в год, или за три года достаточно, чтобы удовлетворительно отчитаться за любую враждебную европейскую эскадру, которая осмелилась бы рискнуть войти в эти воды с пиратскими целями.

Мне все равно, приобретут ли они чисто австралазийский флот или субсидируют достаточно мощную эскадру Имперского флота для австралазийской обороны. Дело в том, чтобы подготовиться к обороне этой удивительной группы городов, расположенных на границах Южных морей, выращенных людьми нашей собственной расы, англосаксами до мозга костей, без более чем следа той необычайной смеси пород, которая наблюдается в Соединенных Штатах, делая ее самым многоязычным населением на земле, и наполняя ум наблюдателя величайшим изумлением при заинтересованном крике «руки через море» или о том, что кровь гуще воды.

Есть что-то в Данидине, что очень сильно привлекает посетителя, свежего с родины, и я думаю, что это что-то можно подытожить словом «погода». В течение зимы, по крайней мере, Данидин может успешно конкурировать с нами в Британии в вопросе атмосферной неопределенности условий и неприятности. Это не редкое дело — получить пять или шесть различных образцов погоды почти в том же количестве часов, каждый из которых соревнуется с другим, какой будет наиболее неприятным. Это напряженный климат, и он порождает напряженных людей, как это всегда было, и поэтому Данидин поражает посетителей из Британии тем, что он домашний. И когда вы совершаете поездку на поезде, как я, через равнины Тайери, ограниченные покрытыми снегом холмами, и наблюдаете за овцами, стоящими в пропитанных водой рядах репы, стоически жующими, повернувшись спиной к горькому порыву и несущемуся снегу, вы находите трудным осознать, что вы не путешествуете на Север от Юстона или Кингс-Кросс в Шотландию в середине зимы, пока не наткнетесь на фермерскую усадьбу и не заметите, что она построена из дерева, или не пропустите живые изгороди и стены, которые ограничивают крошечные поля дома.

Есть еще одна вещь, которую я обязан отметить в этих впечатлениях, и это явное отсутствие кроликов в этой стране, о которой меня всегда заставляли верить, что она страдает от настоящего нашествия этих прожорливых плодовитых грызунов. Я горжусь тем, что не пропускаю ничего существенного, что проходит в поле зрения, когда поезд проносится мимо, но я настоящим торжественно заявляю, что еще не видел ни одного целого кролика в этой стране. Под чем я подразумеваю, что часто ел кролика, но никогда не видел живого. Я не мог бы проехать одну десятую расстояния в Англии, которое я проехал здесь, не увидев многих кроликов и зайцев, бегающих по хорошо возделанным полям, и я, естественно, чувствовал себя очень любопытным. Опрашивая таких людей, которые, как я думал, могли знать, я получил различные ответы, такие как «Вы не увидите их возле железнодорожной линии» (почему?) и «Они не показывают много в дневное время» (опять почему?); но суть всего этого, кажется, в том, что индустрии по отлову и экспорту кроликов смогли справиться с тем, что когда-то было вредителем, настолько успешно, что теперь есть страх среди определенной части населения в глубинке, что «кролиководство» скоро перестанет быть прибыльным занятием. Во всяком случае, кажется определенным, что без импорта змей или инокуляции болезнью или любых причудливых схем, которые обсуждались в законодательных собраниях здесь, проблема кроликов была решена и теперь не стоит на пути фермера Южного острова, выращивающего прибыльные урожаи.

Здесь (между Крайстчерчем и Инверкаргиллом) можно увидеть удивительный участок сельскохозяйственных земель, почти такой же ровный, как стол, местами шириной в сорок миль и длиной в двести-триста миль. Часто он простирается до самого моря от покрытых снегом горных хребтов, украшающих горизонт в нескольких милях в глубине страны, а иногда принимает вид широкой долины, ограниченной с обеих сторон грядами холмов. Это прекрасная земля, и во многих местах она хорошо возделана, но огромная ее часть до сих пор используется только для выпаса овец, что кажется расточительством, учитывая, что непахотные горные хребты как нельзя лучше подходят для этой цели. В других местах реки, стремящиеся к морю с гор, имея столь обширное пространство совершенно плоской местности для прохождения, лениво петляли по очень широким площадям, создавая дельты бесплодия из-за приносимых ими наносов. Эти огромные пространства, через которые железная дорога проходит по низким эстакадам, представляют собой совершенно пустынную поверхность из серого гравия и гальки, где не растет ни травинки, что кажется неестественным, если вспомнить чрезвычайно плодородный характер большей части речных земель. И я не мог не думать, что если бы были приняты меры по направлению этих блуждающих потоков в одно глубокое русло для каждого, то это принесло бы много пользы самой земле, которая вскоре стала бы пригодной для обработки, а также было бы создано средство сообщения с внутренними районами по воде. Однако такое улучшение, по-видимому, еще очень далеко.

В настоящее время я лишен возможности писать об Инверкаргилле, самом южном городе всех британских владений, ибо мне не удалось добраться дальше Гора, который, имея население небольшой деревни, или около 2000 душ, с возвышенным видом важности присваивает себе гордый титул «Чикаго Юга». Это было бы смешно, если бы не произносилось с такой смертельной серьезностью, и все же, когда посетитель видит энергию и современные методы, проявляемые этим крошечным сообществом, он вынужден снять шляпу перед его гражданами. Город блестяще освещен электрическим светом на высоких столбах, которые не посрамили бы любой город мира; почти каждый дом также освещен электричеством и имеет телефон; улицы щедро широки и математически прямы; а дома, хотя в основном деревянные, прекрасно спроектированы и очень добротно построены. Более того, Гор, как и несколько других подобных городов на Южном острове, решил большинством голосов своих граждан, что не допустит продажи никаких спиртных напитков, и, следовательно, здесь нет питейных заведений. Тот, кто чувствует, что ему нужен стимулятор такого рода, может ввезти его и хранить в своем доме или раздавать, но он не может продавать его под угрозой первого штрафа в 50 фунтов стерлингов, а за второе нарушение — трех месяцев тюремного заключения без права замены штрафом. Гор только что вступил во второй трехлетний период «без лицензии», так что, по-видимому, граждане находят, что это работает удовлетворительно, и, несомненно, система распространяется. Посетителю будет разумно не высказывать никакого мнения по этому поводу, учитывая, что это вопрос сугубо местного значения для самоуправляющегося сообщества.

XXI СНОВА НА СЕВЕР

Я рад, что увидел Гор и встретил его радушных, гостеприимных граждан, но я не жалею об отъезде, поскольку во время моего пребывания здесь бушевала метель великой силы. Поистине дразнящая погода. Ибо иногда случались вспышки яркого солнца, и небо выглядело безмятежным. Затем с поразительной быстротой из-за хребтов поднималась черная масса облаков, затягивала небо и обрушивалась на нас настоящим ураганом с ледяным ветром и слепящим снегом. Но при посадке в поезд и отправлении на север было удивительно видеть, как быстро мы вырвались из него в мягкую летнюю погоду, так что, когда мы достигли Данидина, нам показалось, что мы попали в совсем другое время года, а не в зиму, — поистине такой прекрасный день, какой только может пожелать сердце.

Я мог бы просто заметить здесь, что подвижной состав железных дорог правительства Новой Зеландии — весь американский, но вагоны смешанного типа: одни похожи на наши коридорные вагоны на родине, только с коридором, огороженным проволокой сбоку, а не полностью закрытым, как у нас, а другие — открытого американского типа, с сиденьями по обе стороны и проходом посередине. Они довольно удобны, но скорость невелика: даже на экспрессах темп составляет всего около двадцати пяти миль в час. Линия обычно однопутная и проложена на американский манер, то есть рельсы прибиты к шпалам костылями таким образом, что нам на родине это кажется совершенно небрежным и временным. Чиновники добродушны, но, будучи государственными служащими, что всегда, кажется, означает нечто иное, чем общественные служащие, они не тратят время на излишнюю вежливость и с драконовской суровостью обрушиваются на любого незадачливого пассажира, который непреднамеренно нарушает подзаконный акт. Но при всем том они — сама любезность и мягкость по сравнению с автократами на американских железных дорогах, которые на самом деле яростно возмущаются, когда с ними говорят вежливо, и начинают оскорблять пассажира, привыкшего говорить с теми, кому он платит за обслуживание, так, как он хотел бы, чтобы говорили с ним самим. Наши колониальные братья не совершают этой мрачной ошибки, хотя и быстро реагируют на любое ненужное проявление превосходства.

Было большим удовольствием возобновить мое знакомство с Данидином и отметить развитие его портовых сооружений, а также то, как поддерживался и развивался высокий архитектурный и структурный облик города, хотя последняя фаза гораздо менее важна, чем я был готов обнаружить. Но главным образом меня интересовал Порт-Чалмерс, это идиллическое место по красоте расположения, которое осталось как бы в стороне, в своем маленьком уголке, из-за перемещения движения вверх по извилистому эстуарию к Данидину. Он почти такой же, каким я видел его в последний раз, тридцать один год назад, в состоянии остановки развития. За исключением трех пароходов компании Union, которые стояли там под погрузкой угля, порт был пустынен, вместо того чтобы иметь целый флот прекрасных парусных судов, которые обычно стояли у его причалов в мое время. Такое движение, которое он имеет сейчас, ограничено большими пароходами Messrs. Shaw Savill, New Zealand Shipping Company и другими, которые действительно добираются досюда, но редко рискуют подниматься до Данидина, так как это слишком рискованно и, кроме того, влечет за собой слишком большую потерю времени. Я действительно испытал все то чувство, что все вокруг стало мелким и ничтожным, которое так часто поражает мальчика при посещении мест своей юности в какой-нибудь сонной деревне или маленьком городке после того, как он годами отсутствовал в большом мире.

Единственным заметным изменением было то, что строился прекрасный новый сухой док, который, я не сомневаюсь, станет огромным благом для больших судов, заходящих сюда, но, я думаю, будет в основном использоваться прекрасными судами компании Union. Итак, я попрощался с красивым маленьким старомодным местом с его прекрасными видами на сушу и море и помчался по железной дороге в сторону Крайстчерча (ее строительство начиналось, когда я был здесь тридцать два года назад), мимо живописного места, где я когда-то пытался заниматься фермерством — Пуракануи, — и ловя случайные проблески красивых бухт, заиленных и бесполезных для навигации или укрытия, за исключением самых маленьких судов, к процветающим городам Вайтати, Оамару и Тимару. Это незащищенная береговая линия, известная как девяностомильный пляж, где связь с сушей зависит от погоды, но богатство и плодородие великой равнины, простирающейся вглубь страны, обеспечивают процветание городов, разбросанных вдоль лишенного гаваней берега.

Это приятное путешествие, особенно в такой день, как сегодня, ибо поезд, хотя и медленный, очень удобен, и есть отличный вагон-ресторан с хорошей и обильной едой по низкой цене по сравнению с тем, что можно найти в любой другой стране Старого Света или Америки. И здесь я считаю справедливым сказать, что где бы я ни путешествовал здесь, я находил одно и то же — самую лучшую еду, просто, но превосходно приготовленную и приятно поданную за очень низкую плату. Я знаю, что мои идеи в вопросах еды считаются старомодными и неортодоксальными, но я ничего не могу с этим поделать; мое твердое мнение заключается в том, что в вопросе еды, которая является честной и хорошей, не будучи амбициозно запутанной и показно замаскированной, Антиподы могут бросить вызов всему миру. Что касается еды, это как путешествие из одного дома в другой.

Протяженность и плодородие этой великой равнины, ограниченной с одной стороны морем, а с другой, далеко в глубине страны, покрытыми снегом горными хребтами, очень впечатляют, и когда поезд иногда останавливается в процветающем, ярком городке, таком как Ашбертон, и путешественник отмечает опрятность дорог и комфортный вид зданий, а также полное отсутствие нищеты и изнуряющей бедности, которые, увы! слишком заметны на промежуточных станциях в Америке и в нашей собственной стране, он чувствует прилив удовлетворения от того, что ему позволено проехать через такую землю изобилия и мира. И так мы катимся в процветающий город Крайстчерч, который построен полностью на равнине и, следовательно, не так живописен или внушителен, как Окленд, Веллингтон или Данидин, но производит впечатление солидного процветания, а также огромных размеров, если всегда помнить о численности его населения.

Но я направляюсь в Веллингтон, и мой поезд рассчитан на то, чтобы успеть на паром «Марароа», 3000-тонный пароход со скоростью пятнадцать узлов в час, который, отправляясь из Литтелтона (порта Крайстчерча) в 17:30, должен прибыть в Веллингтон на рассвете, скажем, около 6:30 утра, преодолев тем временем расстояние более 170 миль. Это прекрасное судно, пригодное для любой службы в мире, но со скромностью, обычно сопутствующей всем таким предприятиям здесь, рейсы, которые она и ее судно-побратим «Ротомахана» совершают через день, называются паромным сообщением Веллингтон-Литтелтон. Единственный подобный сервис, который я могу вспомнить в настоящее время по расстоянию и скорости, — это линия Fall River Line от Фолл-Ривер до Нью-Йорка. Но сравнение здесь действительно невозможно. Те огромные, перегруженные сверху, роскошно украшенные суда явно предназначены для службы в защищенных водах и совершенно непригодны для морского путешествия, в то время как, несмотря на все их пряничные украшения, я невысокого мнения о комфорте, который они дают за уплаченные деньги. Однако, поскольку один из них — это почти озерный сервис, а другой должен быть готов столкнуться с одной из худших погод в мире, сравнивать их, как я уже сказал, невозможно.

Поезд, сделав очень короткую остановку в Крайстчерче, мчится через улыбающиеся пригороды, пока не входит в большой туннель под горой, которая отделяет Крайстчерч от прекрасной гавани Порт-Купер. Он останавливается на несколько минут в городке Литтелтон, приютившемся на берегу, затем идет прямо вдоль борта судна, так что пассажирам остается только шагнуть из железнодорожного вагона на трап прекрасного парохода, который вскоре выйдет в море и, невзирая на любую погоду, высадит их на причале в Веллингтоне, как только они протрут глаза после сна и будут готовы к делам.

И вот вместе с остальными я снова оказываюсь в столице, которая, в резком контрасте со штормовым Югом, который я покинул позавчера, купается в золотом солнечном свете, воздух мягкий, как наше лето, а зеленые, окружающие холмы с их уютными домами, выглядывающими из богатой зелени, не дают ни малейшего намека на то, что сейчас зима. Поистине благодатная земля, обласканная природой, находящаяся в руках людей, полных решимости сохранить ее блага, насколько это возможно, под своим собственным контролем, не видя смысла следовать примеру, так настойчиво навязываемому им близорукими людьми на родине, — передавать ее лучшие блага неблагодарным пришельцам или насмешливым враждебным иностранцам. Бесполезно искать здесь каких-либо представителей того великого и влиятельного класса на родине, который является другом каждой страны, кроме своей собственной, и который, заявляя, что трудится на благо народа, настойчиво поощряет усилия тех, кто извне ненавидит Британию и все ее дела, не оставляя камня на камне, чтобы подорвать ее положение в мире и превратить ее в свою зависимую территорию.

Работа веллингтонцев по развитию своего города была поразительной. Во время моего предыдущего визита я отметил расширение жилых кварталов города на склоны окружающих холмов, но я и не мечтал о том, до какой степени это было доведено. Для меня было настоящим шоком узнать, что земля в этой суровой стране, которая на самом деле так же живописно неровна, как Швейцария, без, конечно, огромных высоких гор, тесно охраняющих ее, выросла в цене за последнее поколение почти с нуля до тысячи фунтов за акр! Конечно, инженерная наука в деле запуска канатных и электрических трамваев по крутым склонам этих холмов в значительной степени ответственна за эту инфляцию цен на землю, но, сравнивая эти цены с теми, что существуют на родине в пределах легкой досягаемости от наших крупных деловых центров, я полон изумления по поводу цены на землю в Новой Зеландии. Я склонен думать, что в таких ценах есть что-то искусственное и временное, особенно если вспомнить, что на такой невероятно дорогой земле возводятся здания, которые, хотя и красивы на вид и полностью соответствуют своему романтическому окружению, практически все деревянные. Тем не менее, строительство деревянных домов достигло в Веллингтоне высокого уровня совершенства. Если вы сможете закрыть глаза на материал, вы не найдете к чему придраться в качестве домов или их внутренней отделке. Одним словом, они красивы и к тому же удобны.

Не часто гражданам важного города удается за несколько минут добраться от своих офисов до домов, которые занимают исключительно красивые выгодные точки с точки зрения пейзажа, и в то же время открывают вид огромной площади на море и гавань их города. Это в значительной степени относится к Веллингтону, и это преимущество, которое полностью оценивается, судя по необычайному развитию, которое произошло за последние несколько лет. Количество земли, доступной для возведения коммерческих помещений рядом с причалами, было очень небольшим, но это было исправлено путем мелиорации, более заметной здесь, чем где-либо еще в Новой Зеландии, где расширение береговых линий и их превращение в оживленные деловые магистрали доведено до большей степени, чем где-либо еще в мире. Здесь можно увидеть великолепные транспортные проспекты, ограниченные с обеих сторон грандиозными зданиями, где поколение назад угрюмое море непрерывно билось о длинные, бесплодные, мелкие пляжи. Совокупная стоимость этих великих работ была огромной — феноменальной, если вспомнить, как малочисленно население, достигшее столь великого результата; но доходы от этого предприятия, несомненно, оправдали острую дальновидность и деловую хватку, которые стимулировали их, а также побудили к затратам. С чувством не обычного удовлетворения я отдаю здесь дань уважения предприимчивым качествам и долговечной работе этих создателей Британии Юга.

XXII СЕРДЦЕ СЕВЕРНОГО ОСТРОВА

А теперь на короткое время я получил привилегию отправиться во внутренние районы страны, хотя, заметьте, путешественник никогда не уходит далеко от моря. Сегодня я посещаю город, о котором слышал гораздо больше, чем это на первый взгляд кажется оправданным официальными цифрами его населения. Палмерстон-Норт находится на великой центральной равнине, которая, наравне с Южным островом, является особенностью формирования Новой Зеландии. Есть два способа добраться туда из Веллингтона. Один прямой — по частной железной дороге Манавату, а другой — окольный, по государственной линии. И поскольку путешественники обычно не любят тратить время впустую, сколько бы его у них ни было, из этого следует, что частная линия широко используется. Ее главная станция в Веллингтоне, мягко говоря, совсем не внушительна, представляя собой лишь коллекцию скромных деревянных построек. Но ведь все эти антиподские железные дороги последовали примеру янки в том, что они не верят в трату слишком больших денег на станции или постоянный путь, хотя, справедливости ради, они далеко не так небрежны в своих приготовлениях, как американцы, которые, особенно в железнодорожных делах, по-видимому, считают расходы, которые мы на родине считаем необходимостью, чистым нерасчетливым расточительством. Еще одна вещь, которую я с сожалением увидел, заключалась в том, что подвижной состав был исключительно американским, со всеми временными особенностями, которые это подразумевает. Но это, конечно, сугубо внутреннее дело, в которое гость с родины не имеет права вмешиваться.

Я признаюсь, однако, что не был готов к вопросу, заданному мне сегодня в поезде джентльменом средних лет, который был редактором газеты, посвященной фермерским интересам. Со всей серьезностью он спросил меня, есть ли у нас на железных дорогах на родине вагоны-рестораны! Я был вынужден спросить его, не шутит ли он, но оказалось, что он был совершенно искренен в своем невежестве, и затем в дальнейшем разговоре выяснилось, что у него была твердая идея, что всему нашему кейтерингу на железных дорогах в Англии нас научили колонии. Теперь это правда, что в этом поезде был хороший вагон-ресторан, где подавали комфортную, хорошо приготовленную еду, но по всем своим удобствам он был очень далек от того, что мы получаем на любой из линий дальнего следования на родине. И когда я попытался объяснить разницу между поездом, в котором мы тогда ехали, и экспрессом Great Northern или Midland, он сказал: «О да, но ведь у вас преимущество широкой колеи!» Продолжать разговор сколько-нибудь долго было невозможно, потому что я видел, что он не верит ни единому слову из того, что я говорю, поэтому я погрузился в книгу.

Никому и в голову не пришло бы сравнивать железные дороги в такой устоявшейся старой стране, как Великобритания, где безопасность, постоянство и комфорт путешествия являются главными соображениями, а высокая скорость — необходимостью, с первыми робкими попытками железнодорожного сообщения в новой стране, где люди вполне довольны средней скоростью около пятнадцати миль в час и где, поскольку линия однопутная, необходимо ждать на определенных станциях, пока не пройдет поезд, идущий в противоположном направлении. Я очень рад сказать, что железные дороги в Новой Зеландии хорошо управляются, станции в целом вполне адекватны и легкодоступны, а бизнес по организации питания, основанный на принципе «сухого закона», хорошо налажен. Но когда меня спокойно спрашивают, знаем ли мы что-нибудь об управлении железными дорогами на родине, мне трудно удержаться от саркастических замечаний, как я это делаю, когда мне говорят, что сельское хозяйство в Британии до сих пор в основном ведется с помощью серпа или цепа.

Ах, ну что ж, я полагаю, что такое любопытное состояние ума будет постоянно встречаться среди тех, кто был воспитан или рожден в новой стране, и я не знаю, приносит ли это большой вред. Они настолько непомерно гордятся прогрессом, который видят, что не могут представить себе ничего более современного или передового.

Расстояние от Веллингтона до Палмерстон-Норта составляет около сорока миль, и, выезжая оттуда — из Веллингтона — в 8 утра, мы прибываем в 11:40, это экспресс-поезд, следующий поезд, отправляющийся в 10:10, прибывает в 4 часа дня. Путешествие ничем не примечательно, за исключением случайных проблесков больших участков холмистой местности, буквально покрытых поваленными, выбеленными деревьями, местами настолько густо, что они покрывали всю землю. Это места, где прошел огонь, и это предварительный процесс создания пастбищных угодий. Но я не мог не думать, что это греховное расточительство древесины, будь то для дров или производства бумаги, и не предпринималось никаких попыток расчистить землю или каким-либо образом ускорить процесс ее превращения в пастбище. Я рискнул несколько раз спросить, нельзя ли что-нибудь сделать со всей этой древесиной. Я всегда получал один и тот же ответ: «что невыгодно вывозить ее на дрова, а что касается того, чтобы распорядиться ею каким-либо иным способом, ну, рабочая сила слишком дорога». Так что она оставалась бельмом на глазу и помехой. Иногда, там, где поваленных деревьев было меньше, можно было видеть скот, пасущийся между стволами и, по-видимому, чувствующий себя очень хорошо. Там, где земля была совершенно чистой, как на наших Уилтширских и Сассекских холмах, было много овец, все они выглядели в великолепном состоянии, так что пастбище должно быть очень высокого качества. Кое-где овцы кормились на полях с репой, будучи специально откормленными, я полагаю, но таких полей было мало и они были редко разбросаны.

Одной любопытной особенностью земли для меня были ее крайности. Она была либо очень плоской, либо очень холмистой; никакой плавно волнистой местности, как у нас на родине; но вся она стоила денег, и немалых, в основном для целей выпаса скота. Каждый маленький городок, через который мы проезжали, носил восхитительный вид спокойного комфорта, в то время как и мужчины, и женщины выглядели довольно состоятельными, хотя они позволяли своим детям бегать босиком таким образом, что это смущает англичанина. Это, однако, вероятно, только причуда, так как дети выглядели совсем не бедными в других отношениях.

Палмерстон-Норт стал настоящим сюрпризом. Из-за того, что он лежит на совершенно ровной равнине, он не является и не может быть живописным; действительно, его можно было бы, только слово звучит недобро, назвать разбросанным. Он, безусловно, занимает очень большую площадь для своего населения, и те, кто отвечал за его планировку, были очень щедры в вопросе улиц. Также везде, где есть какие-либо общественные здания, они, как обычно на Северном острове, имеют преобладающую конструкцию — кирпич, покрытый штукатуркой. Я часто задавался вопросом, что могло стать со всеми штукатурами, когда штукатурка вышла из моды в Англии. Теперь я знаю: они приехали в Новую Зеландию, и здесь они наслаждаются своим любимым материалом, имитируя камень к полному своему удовольствию.

В Палмерстоне есть восхитительный простор. Он наполняет мыслью, что когда-нибудь это должен быть великий город, хотя железная дорога, проходящая через всю главную улицу и окаймленная полосами травы, на которых можно увидеть пасущуюся случайную лошадь или корову, не внушает особой надежды, что так оно и будет. Тем не менее, строится большой отель, который был бы достоин города в десять раз больше, и поэтому я чувствую, что для всей этой уверенности должны быть какие-то основания. Здесь позвольте мне со всей доступной мне убедительностью сказать, что мои первые впечатления от отельной жизни в Австралазии, о которых я рассказал вам во второй главе, углублялись и подтверждались каждым новым отелем, в котором я останавливался, пока я не готов поклясться, что из всех стран, в которых я когда-либо путешествовал, Австралазия легко занимает первое место в вопросе отелей. Еда всегда отличная, хорошо приготовленная и обильная; условия проживания неизменно комфортные, обслуживание — все, что только можно пожелать, а цены в среднем составляют около половины того, что они стоят где-либо еще. С прискорбием признаюсь, что я никогда не останавливался ни в одном британском отеле, который был бы хоть сколько-нибудь так же хорош, что касается личного комфорта, как худший отель, в котором я побывал здесь. Эти отели менее претенциозны на вид, но в них нет раздражающих дополнительных расходов, ванны не считаются роскошью, за которую нужно платить высокую цену, а бесплатны в любое время; чашка чая рано утром в постель и газета приносятся вам бесплатно, послеобеденный чай также бесплатен, и — шепните это тихо! — если вы склонны к скупости, вам не нужно никому давать на чай. Я бы предпочел остановиться в самом маленьком отеле в глуши Австралии или Новой Зеландии, в которых я бывал, чем в самом шикарном отеле Лондона, а что касается Америки — но нет, остановиться в любом американском отеле — значит нести епитимью за нераскаянный грех, и наказание вполне адекватно.

Палмерстон также может похвастаться лучшим оперным театром (как говорят) в Южном полушарии. Я склонен воспринимать это громкое заявление с изрядной долей скепсиса, когда вспоминаю, например, Буэнос-Айрес, но нет сомнений, что этот оперный театр, построенный муниципалитетом, — великолепное здание, достойное Мельбурна или Сиднея, что касается его оснащения, размера и внешнего вида. Конечно, он украшен лепниной в чрезвычайно амбициозном масштабе, и в этом отношении для посетителя, привыкшего к каменным сооружениям других городов, более благоприятно расположенных для использования долговечных строительных материалов, его ценность в некоторой степени снижается. Более того, спорным является вопрос, имеет ли право какой-либо муниципалитет обременять своих граждан таким тяжелым долгом, как тот, который это повлекло за собой ради такой цели; но поскольку это чисто внутренний вопрос, его можно смело оставить.

Его общественные здания величественны и внушительны, особенно почтовое отделение, которое в десять раз лучше и намного больше, чем почтовое отделение в Окленде, где население почти в десять раз больше, чем в Палмерстоне. Да, это яркое, оживленное, амбициозное место, чьи граждане проявляют самую твердую веру в его будущее, хотя, конечно, среди них есть много пессимистов, которые уныло рассуждают о том, что расходы превышают доходы, и т. д. Это центр большого молочного района, и отсюда поступает огромное количество великолепного масла и сыра, которые в значительной степени потребляются на родине. Это действительно идеальная страна для такой цели благодаря богатству ее пастбищ и мягкому, ровному климату, которым она наслаждается. И мне говорили, что если бы только фермеры проявили немного больше энергии, урожайность могла бы быть значительно увеличена при незначительном увеличении затрат.

Отсюда я отправился в Уонгануи, на красивой реке с тем же названием, через чрезвычайно разнообразную местность, где ровная равнина постепенно сужалась по мере нашего продвижения на север, хотя временами встречались участки долин с богатой почвой. На станции Арамохо-Джанкшен приходится делать пересадку на Уонгануи, так как поезд из Палмерстона идет прямо в Нью-Плимут, Таранаки, где он соединяется с пароходом до Окленда. Уонгануи находится всего в двух милях от узловой станции, и по прибытии он становится большим сюрпризом. Здесь еще труднее, чем где-либо еще в Новой Зеландии, поверить в то, что таким красивым и внушительным городом, с такими прекрасными общественными и частными зданиями, может управлять население численностью менее 10 000 человек в общей сложности. Отель, в котором я останавливался, был во всех деталях своего оснащения — во всем, по сути, чем должен быть отель — достоин любого города в мире, в то время как его цены были просто смехотворными.

Здесь я впервые в какой-либо значительной степени соприкоснулся с цивилизованным маори. Он и она наполняли улицы Уонгануи почти в равном количестве с белыми людьми, и я узнал, что здесь было больше туземцев, чем в любом другом городе Новой Зеландии. Но несправедливо начинать эту тему в самом конце главы, поэтому я разберу ее в следующей.

XXIII. МАРИ

Как и все другие первобытные народы, маори совсем нелегко переносят переход к цивилизации. Благородный дикарь в своем естественном состоянии — это живописная и романтическая фигура, конечно, со многими обычаями, с которыми мы, бледные дети современных дней, не можем смириться. Сейчас у маори, несомненно, есть много благородных качеств, но он разделяет со всеми другими коренными народами сильное и непреодолимое отвращение к оседлой работе. Пока он может удовлетворять свои немногочисленные примитивные потребности, он не будет работать. В его родных диких местах эта спокойная вялость грациозна и правильна; она соответствует его окружению. Но в городе маори, с неловко сидящей на нем одеждой цивилизации, слоняющийся по углам улиц, по-видимому, безразличный к бегу времени или вообще ко всему на свете, не покажется посетителю никем иным, как крайне непривлекательным бездельником. Необходимо, чтобы сдержать чувство отвращения, которое возникнет при виде этих групп огромных, неопрятных мужчин, помнить, что они — потомки первоначальных владельцев земли и что они теперь мирно существуют на арендную плату со своих земель, сданных в аренду энергичным белым поселенцам.

В Окленде я заметил довольно много мужчин и женщин маори в городе, все последние и большинство первых выглядели странно неряшливыми и неуклюжими. Но они были, в конце концов, чрезвычайно малой частью в толпе населения, хотя их обычно можно было найти на углах улиц в самой оживленной части города в любое время дня, выглядящими так, будто ничто из того, что когда-либо происходило, не могло их касаться. Здесь, в Уонгануи, однако, на каждом углу улицы есть своя кучка слоняющихся маори, выглядящих странно неуместно посреди цивилизации. Они все, мужчины и женщины одинаково, обладают великолепным телосложением, но, конечно, слишком толстые из-за привычки слоняться, все одинаково, конечно, одеты в европейскую одежду, и все без исключения производят на посетителя впечатление крайне нежелательных и неэстетичных. Ибо у них, за редким исключением, особенно непривлекательное выражение лица, и при этом выражение вялого презрения к пакеха (белому человеку), который суетливо проходит мимо, на которое неприятно смотреть.

Теперь я знаю, что это звучит очень резко, но это точно выражает мои чувства. Я признаю исключительные способности маори, особенно как оратора; я знаю, что он — первоначальный владелец земли, за которую он сражался так доблестно, что его враги прониклись к нему большим уважением. Я уверен, что он полностью имеет право на все, что получает в виде арендной платы за свои земли, и на резервацию, в которую ни один белый человек не может вмешиваться; но я действительно хотел бы, чтобы он и его вахине не облачались в поношенную европейскую одежду и не слонялись по углам улиц в городах. Если они хотят цивилизации, пусть они всеми средствами станут цивилизованными и впишутся в свое окружение; но если нет, то почему! о, почему они не остаются в своих родных поселениях и не бездельничают в свое удовольствие там, где безделье выглядит естественно, достойно и подобающе?

Чтобы меня не поняли превратно, я спешу сказать, что в колледжах и на определенных государственных должностях можно найти несколько самых замечательных представителей народа маори, достигающих высоты интеллекта и чувства ответственности, которых негр редко или никогда не достигает, а при смешении с белой кровью, будь то полукровки или четвертькровки, развиваются многие великолепные образцы мужественности, как физически, так и интеллектуально. Достопочтенный Джеймс Кэрролл, министр по делам коренного населения, является прекрасным образцом последних и джентльменом, которого приятно знать.

К сожалению, время не позволило мне подняться вверх по тому, что здесь называют новозеландским Рейном, реке Уонгануи. Но даже если бы я это сделал, я вряд ли осмелился бы описать ее красоты после потока цветистых описаний этого и подобных живописных восторгов страны, которые были извергнуты правительственными типографиями под эгидой Правительственного департамента туризма. Ибо, достаточно мудро, правители Новой Зеландии, будучи полностью осведомленными о том факте, что их страна — маленькая страна чудес мира, не жалеют ни сил, ни средств, чтобы сделать этот факт известным, чтобы привлечь не столько поселенцев, сколько посетителей. Я боюсь упоминать огромную сумму, которую это небольшое сообщество тратит каждый год на рекламу Новой Зеландии как места для отдыха и курорта. Мне рассказал об этом джентльмен, который «управляет» этим большим делом при министре, в чьем ведомстве оно находится, но он заверил меня, что, какой бы большой она ни была, оцениваемые доходы полностью ее оправдывают. Постоянно растущее число туристов приезжает сюда из Америки и Великобритании, приезжает, готовыми к разочарованию, но уезжает очарованными, полными изумления, что одна маленькая группа островов могла вместить в себя так много того, чем можно восхищаться, на что можно смотреть в безмолвном восторге.

Также под опекой Департамента туризма дичь, рыба, пушные звери и птицы увеличиваются в численности, делая страну раем для спортсменов, а также страной чудес для туристов. Здесь нет законов об охоте в нашем понимании; в назначенный сезон любой может охотиться или ловить рыбу за небольшую плату за сезон — десять шиллингов. А вне сезона никто, как бы высоко он ни стоял, не может ни охотиться, ни ловить рыбу, ибо здесь, как, пожалуй, нигде больше на земле, закон не лицеприятен; если он когда-либо и предвзят, то против тех, у кого есть, в пользу тех, у кого нет. Любопытной особенностью фауны является то, что существа, коренные для других стран с умеренным климатом, будучи привезенными сюда, процветают удивительно, хотя местная фауна была, даже когда острова были открыты, ничтожной по разнообразию и количеству, так как практически не было местной дичи, кроме крысы. Только на побережьях и в заливах можно было найти подавляющее изобилие лучшей рыбы в мире. Теперь озера и реки зарыблены форелью и другой иностранной рыбой, леса — дичью всех видов, в то время как домашние животные, такие как овцы и крупный рогатый скот, удивительно плодовиты и великолепны по качеству. Чтобы завершить этот краткий очерк преимуществ Новой Зеландии, здесь нет вредных животных или рептилий и очень мало неприятных насекомых, а те, что есть, в основном завезены и с ними легко справиться.

Мне действительно жаль прощаться с Уонгануи, ибо это по сути место, которое приглашает к удовольствию посреди всего, что может очаровать глаз и утешить тело. Море, река, озеро, гора, лес и плодородная равнина. Я вполне могу понять чувства человека, которого я встретил на днях, который, будучи заядлым путешественником, приехал сюда на неделю и остался на два года, уехав только тогда, когда был вынужден. И я чувствую это, увидев его только зимой; я ловлю себя на мысли, что бы я почувствовал, если бы увидел его летом! Но призыв уезжать был обязательным, и меня повезли обратно в Палмерстон-Норт, сквозь золотой солнечный свет и бальзамический воздух этого зимнего дня, чувствуя радость, что жители Новой Зеландии были так высоко облагодетельствованы. Но когда мы пересекали реку Уонгануи, я заметил, что она в разливе, и я задался вопросом, затапливаются ли когда-нибудь эти красивые, жирные, ровные земли. Рядом не было никого, у кого я мог бы задать этот вопрос, поэтому я обратился к своей газете — ибо знайте, что каждый из этих маленьких городков будет содержать утреннюю и вечернюю газету — и там я прочитал о горестях Гисборна, процветающего города на берегах залива Поверти, о котором я писал некоторое время назад. Он стал жертвой разрушительного наводнения, которое затопило эти плодородные низины и нанесло огромный ущерб.

Услышав об этом, я чувствую большую печаль, ибо я узнал и полюбил многих людей там. Более того, я также прочитал, что сообщение было сильно прервано, и пароходы не могли зайти, или, если бы они могли, состояние моря между двумя волнорезами эффективно предотвратило бы выход тендера.

Бедствие, однако, было чисто местным, ибо улыбающаяся страна, через которую я теперь проезжал, не показывала ничего от наводнения, хотя она выглядела так, как будто могла быть особенно подвержена таким посещениям, будучи такой плоской и окруженной холмами. Мы снова въехали в Палмерстон, и, так быстро заводишь знакомства в новой стране, я обнаружил, что меня приветствуют как старого друга. Я вряд ли забуду ту ночь в уютном «джентльменском клубе», как его причудливо назвали для меня, но что я принял как простое изложение факта. Песни и истории, и исполненная моими собственными кровными родственниками хака, или танец маори, страшный в прыжках, скачках и воплях, и завершившийся дьявольской ухмылкой, рот раскрыт как можно шире, чтобы показать зубы, а язык высунут до корней. Действительно дико, и я почувствовал, что его определенно следует представить на Адельфи-Террас.

Поздно, хотя был час, когда я добрался до своего отеля, и грешно рано, как поезд отправлялся на следующее утро — 6.55 — были храбрые и добродушные души, ожидающие, чтобы проводить уезжающего гостя. Прощание было на наш собственный манер, совершенно невыразительное, но мне было грустно, как всегда на этих поспешных путешествиях, зная, что, как бы приятна ни была встреча, вряд ли она возобновится, кроме как по чистой случайности, в центре событий, Лондоне, куда, кажется, ведут все дороги. Боюсь, некоторые из моих непутешествующих друзей той ночью подумали, что я подшучиваю над ними, когда я рассказывал им о странных встречах, сборищах с краев земли в окрестностях Пикадилли, и тем более, когда я выразил свое убеждение, что я, вероятно, встречу каждого из них снова в окрестностях этого классического региона.

Снова в том, что новозеландцы гордо называют Имперским городом, совершенно не замечая неверного названия. Это красивый маленький город, ухоженный и упорядоченный город, вполне достойный своего положения, и он процветает в очень высокой степени. Но называть его Имперским городом — значит подражать глупости граждан Соединенных Штатов, которые, как и средние пользователи сильных прилагательных, не видят ничего несообразного или смешного в том, чтобы называть коллекцию лачуг городом, и не могут назвать великолепное скопление, подобное Нью-Йорку или Филадельфии, чем-то другим. Я бы ни за что не сказал ничего, что могло бы даже показаться уничижительным по отношению к Веллингтону. Это место, достойное величайшей любви и восхищения своих граждан. В своем окружении он особенно счастлив. Они романтичны, живописны в высшей степени, что в дни, не столь отдаленные, составляло серьезное препятствие для расширения города. Теперь, благодаря электрическому и кабельному трамвайному сообщению, эти окружающие холмы стали легко доступны для всех, и граждане могут и наслаждаются не только самыми восхитительными панорамными видами на море и сушу, которые только можно вообразить, но могут перемещаться между домом и работой быстро, легко и дешево. Правда, эта легкость общения повлекла за собой повышенные расходы, земля на этих некогда непродаваемых вершинах холмов теперь достигает баснословных цен; но ведь это условия, которые всегда должны соблюдаться, когда искусство и наука вмешиваются, чтобы помочь людям наслаждаться природой.

И вот приближается время, когда я должен навсегда покинуть Веллингтон.

Поэтому справедливо будет записать, что все сообщения о его погоде, которые я когда-либо слышал до приезда сюда, были низкими и злобными выдумками, насколько касается моего личного опыта. Хотя это совершенно верно, что иногда город переживает три дня непрерывного дождя без перерыва, ложно говорить, что грязная или ветреная погода — это что-то вроде нормы — на самом деле, было бы гораздо вернее сказать, что такие климатические условия ненормальны. Землетрясения, несомненно, случаются, но так редко и имеют такое незначительное значение, что их практически игнорируют. Старый режим деревянных зданий, о которых меня часто уверяли, что они единственные, которые выдержат ненадежные фундаменты Веллингтона, исчез, и великолепно украшенные здания большой высоты и внушительного размера видны по всему деловому району, и к ним также быстро добавляются новые. Улицы самого города прекрасно ровные, вымощенные как бильярдный стол и хорошо содержатся, в то время как дороги вверх по холмам, со всеми их извилистыми и крутыми уклонами, сделаны удивительно хорошо. Действительно, в целом, Веллингтон, помимо восхитительного характера его граждан, является одним из самых желанных мест для жизни, которые можно найти во всем мире, на мой взгляд.

XXIV. АВСТРАЛАЗИЙСКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА

В этой, заключительной главе этой серии впечатлений, я чувствую прежде всего обязанность выразить сожаление о своей неспособности посетить многие австралийские города, представляющие большой интерес, особенно в Квинсленде и северной части Нового Южного Уэльса, некоторые из которых я хорошо знал, такие как Ньюкасл, Графтон, Брисбен, Рокхэмптон, Гладстон и Мэриборо. Также о том, что у меня не было ни времени, ни возможности увидеть многие внутренние города Австралии, как это было в Новой Зеландии, хотя в их случае это, конечно, не было бы повторным посещением. Также я не смог посетить прекрасную Тасманию. Но в ходе моего шестимесячного тура я не смог получить намного больше, чем мимолетный взгляд на страну, а также, встречаясь со всеми видами и условиями людей, получить довольно полное представление о состоянии дел в целом. Рассматривая все эти вопросы для общего резюме, первое, что я хотел бы отметить, — это высокий уровень мастерства и независимости, поддерживаемый прессой. Газеты Австралазии, за двумя или тремя исключениями, равны любым нашим газетам на родине, а в некоторых отношениях и превосходят их, как, например, в политической полемике. Я с благодарностью отмечаю отсутствие той ядовитости нападок на видных людей, которая так болезненно очевидна во многих наших домашних журналах, особенно, как ни странно, в тех, которые претендуют на поддержание высокого религиозного стандарта.

Эта форма аргументированного оскорбления и безрассудной клеветы здесь оставлена определенным непристойным журналам низшего сорта — что, действительно, казалось бы, является их очевидным местом.

Ежедневная журналистика, как я уже сказал, очень высокого порядка, и это относится не только к содержанию, но и к бумаге и формату. И хотя колониальные новости очень полны в деталях и интересе, внутренние и иностранные дела освещаются наиболее всесторонне и широко распространяются в форме телеграмм и случайных лондонских писем. По объему, конечно, эти журналы не стоят в одном ряду с американскими газетами, это отвратительное скопление, известное как воскресное издание, здесь неизвестно, но по качеству колониальные газеты настолько неизмеримо превосходят, что сравнение невозможно, за такими заметными исключениями, как «Трибьюн», «Аутлук», «Сатердей Ивнинг Пост» и некоторые другие из многих тысяч газет, которыми страдает великая Республика.

Но самая удивительная особенность австралазийской журналистики — это ее иллюстрированная еженедельная пресса. Аделаида, Мельбурн, Сидней, Окленд, Веллингтон, Крайстчерч и Данидин — все выпускают великолепно написанные и иллюстрированные журналы, в которых, за исключением небольшого вопроса бумаги, оригинальные рисунки могут смело бросить вызов миру. Особенностью этих прекрасных газет, без исключения, является огромное количество хорошего материала для чтения, который они содержат за шесть пенсов. Я только что взял одну наугад. Она содержит восемьдесят страниц материала для чтения, исключая рекламу. Полностью половина этого огромного пространства (страницы размером с «График», но печать плотнее) занята материалом, представляющим огромный интерес для колонистов, таким как состояние рынков для их продукции, условия сельского хозяйства, горнодобывающей промышленности, производства, занятости, спорта, образования, искусства и науки. Политика освещается полностью, не только колониальная, но и мировая.

Там двенадцать страниц иллюстраций, четыре сериальных рассказа известных авторов, двенадцать коротких рассказов и около пятидесяти маленьких рассказов. Единственное, что вы можете искать на ее страницах напрасно, — это что-либо предосудительное или двусмысленное. Это верно для всех, и это действительно высокий стандарт. Такие газеты, как эти, — сладкое благо для жителей глубинки, которые таким образом поддерживают полное общение с великим внешним миром самым приятным способом. То, что я сказал, может показаться слишком хвалебным, но я знаю, что едва ли воздал должное великой австралазийской иллюстрированной прессе, и, кроме того, оставил некаталогизированным ряд второстепенных, но наиболее интересных пунктов.

Существует также ряд журналов, которые, вопреки скудному тиражу из-за небольшого населения, продолжают появляться и процветать, такие как «Ревью оф Ревьюз», «Лайф», «Ред Фаннел» и т. д. Они предлагают справедливое и желанное поле для развития начинающего колониального литературного таланта, такого, который уже выдвинул нескольких писателей очень высокого класса, особенно Луиса Беке, Джона Артура Бэрри, Генри Лоусона, «Банджо» Патерсона, миссис Кэмпбелл Прэд и других. Я надеюсь, что мне не припишут никакой идеи предвзятого выбора при упоминании этих имен, я лишь привожу их так, как они приходят мне на ум.

Очень деликатный вопрос политических дел, конечно, должен быть рассмотрен, но осмотрительно, как подобает случайному посетителю с родины. Одно, что поражает меня наиболее сильно, — это дерзкий способ, которым эти новые сообщества имеют дело с тем, что является жгучими и наиболее трудными вопросами дома. Боюсь, что они часто слишком склонны забывать, в своем завидном положении письма на почти чистом листе, трудности решения домашних проблем. Этот недостаток перспективы часто приводит политиков здесь к нетерпимости к британской медлительности, как они ее называют, в решении таких фундаментальных вопросов, как вопросы обращения с землей и безработными, например. Они не осознают, что значит иметь мертвый груз прошлых веков, ни парализующий эффект на Старую Страну свободных импортов, как дешевой рабочей силы, так и промышленных товаров. Надежно укрепившись за своими собственными запретительными законами, они не могут видеть, и они не могут понять, почему в Британии так много нищих, ни как это получается, что мы не можем делать так, как они, — заботиться о своих собственных людях в первую очередь, а потом — очень далеко — учитывать иностранца. Социализм, который дома является такой реальной опасностью, потому что он всегда стремится в направлении большего создания нищих и выживания неприспособленных, вопреки самым очевидным законам природы, принимает здесь совсем другой характер. Насколько я могу понять, социализм здесь означает неотъемлемое, неоспоримое право каждого человека жить и наслаждаться жизнью, при условии, что он может оправдать свою претензию на то, чтобы быть пригодным к жизни. Дома, насколько я пока смог понять заявления, сделанные социалистами, каждый рожденный человек имеет право жить, хочет он работать или нет, и если он заводит детей, он может быть таким эгоистичным, таким непредусмотрительным, как хочет, он имеет право на то, чтобы его потомство обучалось и содержалось за счет государства, то есть, будучи переведенным, за счет тех, кто изо всех сил стремится выполнить свой долг перед своими собственными семьями и перед государством, компонентами которого они являются.

Вследствие этой разницы трудовое законодательство, или даже социализм, не кажется мне здесь представляющим какие-либо опасные черты. Конечно, странно и приятно видеть, как труд встречается с капиталом на чисто равной основе, и видеть работу Арбитражных судов, где капитал не имеет власти, кроме той, которую судья считает для величайшего блага наибольшего числа людей. Но еще страннее видеть, как люди богатства и положения признают, что это не так уж плохо, что люди, которых они нанимают, должны быть поставлены законом на совершенно равную ногу с ними самими в отношении вопросов абстрактной справедливости. Эти вещи заставляют яростно думать, но всегда позади лежит знание того, что то, что не только возможно, но и практически осуществимо в новой стране, является и невозможным, и непрактичным в старой.

Одна вещь, которая должна вызвать у искреннего патриота серьезные опасения при посещении такой новой страны, — это ужасные последствия той язвы, известной как спорт — спаси бог! — для людей. Это, как мы все знаем, проклятие нашей собственной страны; не настоящий спорт, а тот грязный бизнес, который, в своем игорном исходе, держит лучших из наших рабочих бедными и поднял огромную массу совершенно бесполезных паразитов, чтобы они питались за счет сообщества. Эта отвратительная вещь процветает здесь, как сорняки, особенно в новых странах. Ее худшая форма — это, как обычно, скачки, которые всегда привлекают самые худшие элементы людей и иногда приводят к такой сцене, как та, что недавно наблюдалась на ипподроме Флемингтон, где один из гарпий был забит до смерти. Эта парализующая мания пронизывает каждый класс, берет верх над бизнесом, религией, моралью и ответственна за целую кучу второстепенных зол. Просто непостижимо, как так много в остальном разумных людей могут быть ведомы, по-видимому, беспомощно, от всего, что делает жизнь стоящей того, в этот гнусный водоворот, который бросает вызов всему закону, всему порядку и создает класс хищных зверей, тем более опасных, потому что они человеческие и разумные.

Развитие этих замечательных стран верное, но медленное. Каким бы оно было, если бы не «спорт», даже с нынешним смехотворно неадекватным населением, я не могу себе представить, видя, что оно уже есть, но одна вещь выделяется наиболее заметно, и это большой запас, оставленный для любого осторожного рабочего между его заработком и его необходимыми расходами. Никому здесь, обладающему мозгами и энергией, не нужно бесплодно предлагать их в наем, ни, сдав их работодателю, не нужно отчаиваться когда-либо подняться с позиции наемного работника. Образование не просто бесплатное, оно очень высокого порядка и всегда стремится все больше и больше в направлении здравого смысла привития тех вещей, которые полезны, в то время как декоративное, конечно, не игнорируется. Вследствие этого вполне обычно встречать людей во время путешествий, чей внешний вид — ну, поношенный, согласно идеям Старого Света — то есть они в обычной рабочей одежде — которые будут говорить очень разумно на многие темы и не будут перемежать свой разговор бессмысленными ругательствами. Эти люди, а они действительно очень большой класс, составляют костяк страны и со временем, многие из них, превратятся в ее правителей.

Что больше способствует распространению идей и широте мышления здесь, чем что-либо другое, я думаю, — это количество путешествий, которые совершаются. Очень мало людей, которых я встречал в своих странствиях туда и обратно, которые не знают эти колонии лично, очень хорошо, несмотря на огромные расстояния. Это, конечно, одна из причин, а также один из результатов великого, поистине удивительного развития австралазийского торгового флота. Другая — то, что такая большая доля мужчин либо были моряками, либо никогда полностью не преодолели эффект своего долгого перехода из Старой Страны. Дух мореплавателя, его самопомощь, его приспособляемость к любым обстоятельствам, в которых он может оказаться, и его несгибаемый оптимизм — повсюду. Что также объясняет очень многие вещи, в остальном загадочные и трудные для понимания.

Но мне говорят, что есть еще один фактор, в значительной степени очевидный, чтобы объяснить действительно медленное развитие этой обширной области обитаемой и ценной земли, помимо их непреодолимого отвращения к тому, чтобы быть наводненными дешевой рабочей силой. Это дух довольства. Я даю это за то, что оно стоит, и мне это говорили многие. Когда человек, который знал, что такое безнадежно трудиться дома, имея перед собой только перспективу богадельни, приезжает сюда и обнаруживает, что половина количества труда обеспечит его комфортной жизнью и заначкой на склоне лет, он очень склонен сказать: «Зачем мне стремиться к богатству? Я вполне комфортно устроен и могу теперь заработать все, что мне нужно или хочется, с небольшой тратой энергии, в то время как, если несчастье настигнет меня не по моей вине, государство поддержит меня, не превращая в нищего». Это чувство, говорят, лишает человека жгучего желания преуспеть, которое делает страну, обладающую такими людьми, великой в смысле быть богатой. «Люди здесь слишком довольны, чтобы много работать», — сказал мне на днях рабочий, и мне нечего было сказать по этому поводу вообще. Это проблема для гораздо более мудрых голов, чем моя. Но она основана на корневой идее, что обладание большим, чем человек чувствует, что он хочет, приносит не счастье, а несчастье. Циник может сказать, что мало людей, которые обладают большим, чем они чувствуют, что хотят, но я могу заверить его, что они — гораздо больший класс, чем он подозревает, особенно здесь.

Ну, есть много вещей, которые прыгают к перу, особенно в конце такой книги, как эта, но они должны подождать более подходящей возможности. Что нельзя упустить, так это упоминание глубокого и непреходящего чувства любви и преданности дорогой старой стране, проявляемого всеми, привязанность, которая сосуществует наиболее комфортно с почти страстной преданностью новой стране, которая, действительно, является их собственной. Никакого другого паспорта к их сердцам не нужно, кроме того факта, что посетитель приехал с родины и любит ее, только тот нелюбим и дискредитирован, кто готов поносить и принижать Британию во всем по моде многих любопытно мыслящих людей дома. Моя лучшая любовь и лучшие пожелания Австралазии. Корнем и ветвью, пусть она процветает вечно!

АНВИН БРАЗЕРС, ЛИМИТЕД, ГРЭШЕМ ПРЕСС, УОКИНГ И ЛОНДОН.