ГОД В ЕВРОПЕ.

WESTMINSTER ABBEY—JERUSALEM CHAMBER TO THE RIGHT.

ГОД В ЕВРОПЕ.

Автор:

УОЛТЕР У. МУР, доктор богословия, доктор права

Президент Объединенной теологической семинарии в Вирджинии

ТРЕТЬЕ ИЗДАНИЕ

РИЧМОНД, ВИРДЖИНИЯ

Пресвитерианский издательский комитет

1905

Авторское право

ПРИНАДЛЕЖИТ

УОЛТЕРУ У. МУРУ,

1904.

Отпечатано в типографии Whittet & Shepperson, Ричмонд, Вирджиния.

МОИМ спутникам в путешествии посвящается эта книга как память о счастливых днях в Старом Свете.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Единственное оправдание, которое я могу предложить для публикации этих разрозненных и непринужденных писем в столь долговечной форме, заключается в том, что об этом просили многие мои друзья. Многие из этих писем уже появлялись на страницах «Друга детей» (The Children's Friend), для которого они изначально и были написаны по просьбе Пресвитерианского издательского комитета; однако в этот том я включил несколько писем, написанных для других периодических изданий, а также значительное количество тех, что до сих пор нигде не публиковались. Некоторые из них были написаны наспех, «на лету», другие — более вдумчиво и тщательно. Одни предназначались для юных читателей, другие — для людей постарше. Этим объясняются различия в стиле и тематике, которые бросятся в глаза каждому и будут особенно заметны при последовательном чтении писем.

В некоторых случаях я частично черпал материал из других источников, помимо собственных наблюдений, поскольку главной целью порой была не оригинальность, а точность и полнота информации. В таких случаях я старался в полной мере выразить признательность другим авторам.

Поскольку большинство писем писалось для конфессиональной газеты, они, естественно, содержат немало отсылок к примечательным событиям в истории Пресвитерианской церкви, а также к некоторым различиям между этой церковью и другими в вопросах доктрины, церковного устройства и форм богослужения. Но я надеюсь, что ни в одном случае я не испытывал и не выражал духа нетерпимого сектантства. Если у кого-то из читателей сложится впечатление, что в одном-двух случаях я поступил иначе, я прошу его воздержаться от суждений, пока он не прочтет все упоминания подобных вопросов, содержащиеся в письмах. Тогда станет ясно, что если мне и приходилось делать некоторые критические замечания в адрес Англиканской и Римско-католической церквей, я без колебаний делал их и в адрес своей собственной церкви, когда замечал в ее богослужении или деятельности вещи, которые, казалось, свидетельствовали о том, что она в какой-то мере отступает от своих принципов; и что если я критиковал англо-католическую и римско-католическую системы как ошибочные, я с благодарностью признавал великие евангельские истины, заложенные в сердце англиканского и даже римского богословия, пусть и столь прискорбно скрытые под наслоениями, и с радостью воздавал должное святым людям, которые сформировались внутри этих организаций вопреки их заблуждениям.

Richmond, Va., June 1, 1904.

СОДЕРЖАНИЕ.

CHAPTER I.

A Cold Summer Voyage.

A Pleasant Memory.—A Depressing Start.—Discomforts at
 Sea.—Life on a German Steamship.—The Unification of
 the World.—All's Well that Ends Well.—Arrival at
 Southampton,
9

 

CHAPTER II.

A Visit to the Town of
 Dr. Isaac Watts.

A Sheltered Harbor with Double Tides.—Historical Interest
 of Southampton: Canute, William the Conqueror, William
 Rufus, Richard Lion Heart, the Pilgrim Fathers.—The
 Chief Distinction of the Town.—Statue of Dr.
 Watts.—Sketch of the great hymn writer,
16

 

CHAPTER III.

Salisbury, Sarum, and Stonehenge.

A Fascinating Cathedral Town.—Rural Scenery in Southern
 England.—Impressiveness of Stonehenge.—Other Things
 of Interest About Salisbury.—What the Bishop Said
 About the Presbyterian Form of the Early Church,
21

 

CHAPTER IV.

Winchester Worthies: Alfred
 the Great, Izaak Walton, Thomas Ken.

Memorials of Kings Good and Bad.—Memorial of the Gentle
 Fisherman.—Wit in Winchester College.—A Lovely
 Churchman.—Ken's Defiance of James II.,
28

 

CHAPTER V.

The Ugliness and the Charm of London.

A Vast and Dingy Metropolis.—The Æsthetic Value of
 Soot.—Brick versus Stone.—Scotch Cities' Stately, but
 Gloomy.—Brightness of Paris.—Immensity and Multitude.—The
 Body is More than Raiment,
34

 

CHAPTER VI.

The English View of the Fourth of July.

Ambassador Choate's Reception.—Increasing Friendliness
 Between America and England.—How the English Now
 View the American Revolution.—A Fair Statement of
 the Question and the Conflict.—What England Learned
 from Fighting Against Her Own Principles.—The Monument
 of Washington in St. Paul's Cathedral.—The Possible
 Union of Canada and the United States,
41

 

CHAPTER VII.

How the English Regard the Americans.

Former Prejudices Passing Away.—The English Admit that
 America Holds the Future.—English Candor and English
 Inconsistency.—A Sectarian Measure in Parliament.—What
 Scotchmen Think of the Education Bill.—Passive
 Resistance of the Nonconformists,
49

 

CHAPTER VIII.

The British Republic and
 the House of Commons.

The Real Ruler of the British Empire.—The House of
 Parliament.—Getting
 into the Lower House.—The Debate
 and the Debaters.—Harcourt, Bryce, Campbell-Bannerman,
 Lloyd-George, John Dillon, Arthur Balfour.—The
 Incongruity of a Presbyterian Prime Minister.—English
 and American Oratory,
55

 

CHAPTER IX.

Cambridge and her Schools.

The Cathedral Route.—The Two University Towns.—Cambridge
 More Progressive than Oxford.—The Presbyterian
 Element.—The Two Most Learned Women in the
 World.—Westminster College.—The Same Difficulties
 About Candidates for the Ministry,
63

 

CHAPTER X.

From England to Scotland—
 The Eastern Route.

The Land of the Mountain and the Flood.—Melrose, Abbotsford,
 and Dryburgh.—The Wizard of the North.—Edinburgh.—Temporary
 Residence in Auld Reekie.—Public
 Worship in Scotland.—Organ, Choir, and Congregation.—Bibles
 in the Churches,
68

 

CHAPTER XI.

Some English and Scotch Preachers.

Dean Farrar in Westminster Abbey.—Mr. Haweis and Dr.
 Wace.—Spurgeon, Parker, and Hughes.—Moravian Mission
 House.—General Booth.—Scottish Mind and Scottish
 Heart.—Dr. Marcus Dods.—Dr. George Matheson.—Dr.
 Whyte and Mr. Black.—Interview with Professor
 Sayce.—The Inevitable Subject,
75

 

CHAPTER XII.

Echoes of a Spicy Book on Scotland.

A Unique Prayer for Prince Charlie.—Church-Going in
 Edinburgh.—The Bibles, the Sermons, the Prayers, the
 Music.—Jenny Geddes and her Stool.—The Disruption
 in 1843.—A Sermon-Taster with a Nippy Tongue.—Scottish
 and American Repartee,
87

 

CHAPTER XIII.

Is the Scottish Character Degenerating?

"Mine Own Romantic Town."—The Seamy Side of Edinburgh.—The
 Cause of Her Wretchedness.—Not Lack of

 Native Ability, nor Disregard of the Sabbath, but the
 Curse of Strong Drink.—Appalling Statistics.—A Lesser
 Menace,
100

 

CHAPTER XIV.

Stirling, the Lakes, and Glasgow.

The Wallace Monument.—Memorials of the Martyrs.—Margaret
 Wilson.—The Covenanters.—The Author of "The
 Men of the Moss Hags."—Aberfoyle, The Trossachs,
 Loch Katrine, Loch Lomond.—Lord Overtoun's Garden
 Party.—Rev. John McNeill.—Scotch Humor.—Glasgow.—The
 Cathedral.—Lord Kelvin,
107

 

CHAPTER XV.

Oban, Iona, and Staffa.

Rude Seas off the West Coast.—A Difficult Landing.—The
 Presbyter Abbot, Columba.—The Evangelization of Scotland
 from Iona.—The Burial Place of the Scottish
 Kings.—The Basaltic Columns of Staffa.—Fingal's
 Cave.—Nature's Cathedral.—The Caledonian Canal,
119

 

CHAPTER XVI.

Inverness and Memories of
 Flora Macdonald.

A Clean and Comely City.—The Statue of Flora Macdonald.—The
 Career of a Royal Adventurer.—A Fugitive in
 the Hebrides.—A Woman to the Rescue.—Feminine
 Courage and Resource.—Flora Macdonald as Prisoner.—Her
 Marriage.—She Entertains Dr. Johnson and Boswell.—Moves
 to North Carolina.—Misfortunes in the
 New World.—Her Return to Scotland and her Last
 Days,
124

 

CHAPTER XVII.

From Scotland to England—
 Western Route.

In and Around Perth.—Quhele, Shoe Heel and Maxton.—Crieff
 and Drumtochty.—Loch Leven.—Ayr and Robert

 Burns.—Dumfries, Keswick, Skiddaw.—The English
 Lakes.—Chester.—Lichfield and Dr. Samuel Johnson.—The
 Shakespeare Country.—The American Window at
 Stratford.—The English Language as Spoken in the
 Birthplace of Shakespeare and Elsewhere,
133

 

CHAPTER XVIII.

A Visit to Rugby and a Tramp to
 the White Horse Hill.

Tom Brown's School Days at Rugby.—The Rugby of To-day.—Our
 Expedition to Tom Brown's Birthplace.—The
 Highest Horse we Ever Mounted.—The Roman Camp.—King
 Alfred's Defeat of the Danes.—The Manger and
 the Dragon's Hill.—The Blowing Stone.—The effect
 upon our Appetites.—The Tea we did not Drink.—Return
 to Oxford.—London Once More,
142

 

CHAPTER XIX.

The Most Interesting Building
 in the World.

The Birthplace of the Shorter Catechism.—The Coronation
 Postponed.—Westminster Abbey Still Closed.—The Assembly
 of Divines.—The Two Places of Meeting.—The
 Two Types of Worship.—Interior of the Jerusalem
 Chamber.—Exterior of the Jerusalem Chamber.—Connection
 of Henry IV., Sir Thomas More, Joseph Addison,
 and Sir Isaac Newton with the Jerusalem Chamber.—Architectural
 Glory of Westminster Abbey.—Its
 Historical Interest.—Coronations.—The Stone of Scone.—Burials.—
 Monuments.—Pagan
 Sculptures in a Christian Church,
151

 

CHAPTER XX.

The Royal Chapels in Westminster Abbey.

A Hard-Hearted Verger.—A Courteous Sub-Dean.—The
 Wax Effigies.—Mutilated Monuments.—Monuments Denied
 to Notable Persons.—The Objection to Milton.—General
 Meigs and President Davis.—The Vindication
 of Cromwell.—Treatment of his Dead Body.—History of
 his Head.—His Statue at Westminster,
168

 

CHAPTER XXI.

The Cathedrals versus The Gospel.

Original Significance of the Cathedrals.—Their Æsthetic
 Influence.—Their
 Romanizing Tendency.—Their Charm for
 the Greatest of the Puritans.—A Half-Reformed Church.—Relics
 of Romanism.—Effect of Cathedrals on Presbyterian
 Worship.—Superior Impressiveness of Protestant
 Simplicity,
177

 

CHAPTER XXII.

Some Things for High Churchmen to
 Think About.

The Use of Written Prayers.—The Huguenot Presbyterians
 in Canterbury Cathedral.—Scuffle Between the Archbishops
 of Canterbury and York.—The Concomitants of
 Anglican Worship.—The Intoning.—Canon Henson at
 St. Margaret's.—His Remarks on Anglican Narrowness.—What
 he Could See in Virginia.—Decreasing Attendance
 in the Anglican Churches in London.—An Episcopalian
 Estimate of Presbyterian Preaching,
186

 

CHAPTER XXIII.

Paris and Memories of the Huguenots.

The English Channel as a Health Resort.—The External
 Beauty of the French Capital.—What we Did Not Like
 About Paris.—The Louvre and its Treasures.—The Boer
 Generals.—The Huguenot Name and the Huguenot
 Character.—Palissy the Potter.—Other Huguenot Heroes
 and Heroines.—A Roman Catholic's Condemnation of
 Roman Catholic Persecutions.—France's Loss the
 World's Gain.—What we Owe to the Huguenots.—The
 Huguenot Strain in Virginia.—The Present Huguenot
 Revival in France.—Brussels and Waterloo,
199

 

CHAPTER XXIV.

The Making of Holland.

Unique Interest of Holland.—A Land Below Sea-Level.—Water
 as an Enemy.—Dykes as Protectors.—How Dykes

 are Made.—Sand Dunes.—Canals.—Wind-Mills.—Polders.—Entering
 Holland.—The Scenery and the
 Scenes.—Rotterdam and Erasmus.—Delft and William
 the Silent.—The Hague.—Rembrandt's "School of Anatomy."—A
 Presbyterian Queen.—A Presbyterian Preacher
 as Prime Minister.—Unpresbyterian Church Buildings.—Would
 the Destruction of all the Cathedrals have been a
 Loss or a Gain?
212

 

CHAPTER XXV.

Leyden's University, Haarlem's Flowers,
 and Amsterdam's Commerce.

The Great Siege.—A University as a Reward of Valor.—John
 Robinson and the Pilgrim Fathers.—Horse Flesh as
 Food.—Haarlem and the Flower Boom.—Amsterdam's
 Islands and Canals.—A City Built on Stakes.—Business
 of Amsterdam.—President Kruger at Utrecht.—Queer
 Customs in Holland.—The Dutch Mania for Cleanliness.—Mr.
 Edward Bok on "The Mother of America,"
222

 

CHAPTER XXVI.

Up the Rhine and Over the Alps.

Cologne and Coblentz.—The Vintage of the Rhine Valley.—Wiesbaden
 and the German Woods.—The Luther Monument
 at Worms.—Wintry Weather at Heidelberg.—Strasburg's
 Cathedral and Clock.—Switzerland in Winter-time.—The
 Lion of Lucerne.—A Cold Day on the
 Lake.—Over the Alps.—Snow in Italy.—Milan,
238

 

CHAPTER XXVII.

Venice, Bologna, Florence, and Pisa.

The Queen of the Adriatic.—The Fallen Campanile.—Fra
 Paolo Sarpi, the Greatest of the Venetians.—Busy Bologna.—The
 Leaning Towers.—The Colonnades.—The
 Oldest University.—Galvani and his Frog.—The Flower
 of Fair Cities.—Art Treasures of Florence.—The Reformer
 Before the Reformation.—Martyrdom of Savonarola.—Pisa's
 Four Monuments,
245

 

CHAPTER XXVIII.

Some Little Adventures by the Way.

Letter-Writing Under Difficulties.—An Exemplary Traveller.—A
 Mild Sensation in Leyden.—A German Baby-Cart
 out of its Element.—Something New in Venice.—No
 Place for Wheels.—Gondolas and Gondoliers.—Wonderful
 Dexterity with a Single Oar.—A Scattering of Baggage
 on the Streets of Cologne.—Disastrous Descent of
 a Baby-Cart from the Top of an Omnibus.—Extortion
 and Fraud in Sacred Places,
254

 

CHAPTER XXIX.

Relics in General and the Iron Crown of Lombardy in
 Particular.

Mark Twain's Animadversions.—The Palladium of Venice.—The
 Gift of Leo XIII. to London.—The Blood of St.
 Januarius.—The House of the Virgin at Loretto.—The
 Wonder-Working Bones of St. Anne in Canada.—The
 Iron Crown of Lombardy.—A Winter Trip to Monza.—The
 Treasury of the Cathedral.—The Chapel of the Great
 Relic.—Why the Crown is so Sacred.—How it was used
 by Charlemagne and Napoleon.—Rome Caps the Climax.—Do
 American Roman Catholics Believe in the
 Relics?
259

 

CHAPTER XXX.

Roman Catholic Relics at Rome.

The Miraculous Snow in Summertime.—The Holy Cradle.—The
 Little Doll that Owns a Large Carriage.—The
 Wealth and Power of the Miraculous Bambino.—The
 Communion Table Used by Christ.—The Holy Stairs
 from Pilate's Palace.—The Man who Crawled Up and
 Walked Down.—The Miraculous Portrait and the Shoes
 of Christ.—The Inscription on the Cross and the Finger
 of Thomas.—A Bottle of the Blood of Christ.—Exclusion
 of Women from Holy Places.—The Hardness of St.
 Peter's Knees.—The Hardness of St. Peter's Head.—
 What
 the Head of St. Paul Did.—St. Paul's Use of Plautilla's
 Veil.—The Footprints of Christ in Stone.—The
 Chains of St. Peter.—The Column Against which Christ
 Leaned in the Temple.—The Chair of St. Peter.—The
 Lance that Pierced the Saviour's Side.—The Napkin of
 St. Veronica with the Miraculous Impression of our
 Lord's Face.—The Head of the Apostle Andrew,
273

 

CHAPTER XXXI.

The Legends, The Popes, and
 the Pasquinades.

The Manufacture of St. Philomena.—The Canonization of
 Buddha.—The Courteous Spaniard.—The Miracles of St.
 Dominic.—Miracles Wrought by Other Saints and
 Images.—How the Papal Treasury was Filled, and How
 it was Emptied.—Some Ugly Passages in Papal History.—Pasquino's
 View of the Pope.—What the Italians
 Now Think About it.—Few Men and Many Women at
 the Confessional.—Lord Macaulay, Charles Dickens, Mr.
 Gladstone, Mr. McCarthy and Nathaniel Hawthorne on
 the Influence of Romanism.—The New Pope a Good
 Man,
293

 

CHAPTER XXXII.

The Old Forces and the New in
 the Eternal City.

An Audience with the Pope.—"Long Live the Pope-King!"
 The Pope's Last Jubilee in St. Peter's.—Our Quarters on
 the Pincian Hill.—The Sweep of History Seen from the
 Janiculum.—The Colosseum and the Baths of Caracalla.—The
 Papal Passion for Terrestrial Immortality.—The
 Building Boom Under the New Government.—Can the
 New Government Maintain Itself Against the Priests?
315

 

CHAPTER XXXIII.

The Two Types of Religion in Rome.

The Cappucin Cemetery.—Some Differences Between America
 and Italy.—The Playful Inquisition.—The Relative Rank
 of the Deities Worshipped in Rome.—The Fee of the

 Visitor More Important than the Soul of the Worshipper.—Sensuality
 versus Spirituality in Art.—The
 Kind of Character Produced.—The Other Type.—An
 Apostolic Preacher in Rome.—A Wise and Loving
 Pastor,
328

 

CHAPTER XXXIV.

The Inexhaustibleness of Rome.

The Most Interesting City in the World.—The Embarrassment
 of Riches.—Boundless Wealth of Materials.—The
 Appian Way, the Catacombs, the Ecclesiastical Statues.—The
 Remains of Classical Rome: The Arches, the
 Columns, the Tombs, the Statues.—The Masterpieces of
 Sculpture and the Masterpieces of Painting in Rome.—The
 Best Books About Rome.—Lord Mahon and Professor
 Lanciani on the Last of the Stuarts.—Ave Roma
 Immortalis,
341

 

CHAPTER XXXV.

Naples, Capri, Vesuvius, Amalfi,
 and Pompeii.

Beauty and Filth.—Danger and Indifference.—Street Scenes
 in Naples.—The Blue Grotto of Capri.—The Ascent of
 Vesuvius.—A Stream of Liquid Fire.—Hard Climbing
 Through Cinders.—Driven Back from the Crater by
 Sulphur Fumes.—The Most Beautiful Drive in the
 World.—The Loveliness of Amalfi.—The Ruins of Pompeii.—Story
 of the Catastrophe.—The Work of Exhumation.—The
 Return Voyage by Gibraltar and the Azores.—There
 is no Place Like Home,
346

ИЛЛЮСТРАЦИИ.

Westminster Abbey and Jerusalem Chamber,
Frontispiece.

The House of Parliament, London,
56

Clare College and King's Chapel, Cambridge,
62

Sir Walter Scott's Seat in Melrose Abbey,
69

Drill of Highlanders, Edinburgh Castle,
88

Princes Street, Edinburgh,
101

Monument to Margaret Wilson, Stirling,
108

Statue of Flora Macdonald, Inverness,
124

Magdalen College, Oxford,
150

Poets Corner, Westminster Abbey,
164

A Stranger in Leyden,
223

The Lion of Lucerne,
242

The Doge's Palace, Venice,
247

The Bambino,
276

Scala Santa, Rome,
279

Kings of England and Italy in Rome,
319

Panorama of Naples,
346

A Windy Day on Mount Vesuvius,
350

On the Road to Amalfi,
352

Colonnade of Hotel Cappuccini,
354

Pompeii,
356

ГОД В ЕВРОПЕ.

ГЛАВА I.

Холодное летнее путешествие.

Southampton, England, June 28, 1902.

A Pleasant
Memory.

Один американский путешественник говорит, что морское путешествие по сравнению с сухопутным — это как брак по сравнению с холостяцким блаженством: либо значительно лучше, либо значительно хуже. В моем случае, во время первой поездки в Европу несколько лет назад, это было, как и мой собственный опыт в браке, значительно лучше. Мы отплыли из Нью-Йорка в погожий день, и почти весь путь погода была ясной, бодрящей, жизнерадостной: синее небо над головой, синее море под ногами и как раз достаточное волнение воды, чтобы придать всему этому очарование изменчивой красоты. Лишь пару раз даже нашим самым непривычным к морю пассажирам требовались «видимые средства опоры» из-за качки, а когда мы вошли в Гольфстрим, глубокий, синий и теплый, на палубе было приятно даже без верхней одежды. Я помню, как капитан рассказывал мне, что видел, как температура воды менялась на тридцать один градус за две минуты при переходе из Гольфстрима в более холодное течение, хотя сами мы тогда с подобным не сталкивались. День за днем мы отдыхали на палубе или неспешно прогуливались, глубоко и размеренно вдыхая чистый океанский воздух, и имели частую возможность узнать значение выражения «кошачья лапка» применительно к ветру, когда под легкими порывами воздуха спокойный океан приобретал рябь, в точности напоминающую следы кошачьих лап на свежем снегу.

A Depressing
Start.

Наше нынешнее путешествие было совсем другим, и я боюсь, что некоторые из молодых людей, сопровождавших меня и знакомых с моими впечатлениями от предыдущего рейса, испытали разочарование в океане. Обстоятельства нашего отплытия были удручающими, несмотря на оживление на причале «Норддойчер Ллойд» с его толпой экипажей, багажных фургонов, грузовиков, сундуков, туристических агентов, пассажиров и провожающих, которые махали платками, выкрикивали прощания и пели немецкие песни, в то время как оркестр на борту «Бремена» исполнял вдохновляющие мелодии, а его собственные хриплые гудки завершали этот шум, когда буксиры вытягивали огромное судно на реку, разворачивали его нос к океану и начинали гулко биться его тяжелые двигатели. Все было напрасно. Ничто не могло сделать этот момент радостным. Дождь лил непрерывно и тяжело из свинцовых небес, а сразу за гаванью мы попали в непроглядный туман, который скрыл всю красоту моря и заставил туманный горн издавать свой протяжный, заунывный, зловещий и действующий на нервы рев каждую минуту в течение всего остального дня и ночи, чтобы избежать столкновения с другими судами, пробирающимися сквозь пучину. Утешением было вспомнить гимн, который мы пели в семейном кругу утром перед отъездом из дома —

"Let the sweet hope that thou art mine

My life and death attend,

Thy presence through my journey shine

And crown my journey's end"—

и вверить себя заботе Того, Кто измерил воды горстью Своею, для Кого тьма и свет одинаковы, и для Кого ночь светит, как день.

Discomforts
at Sea.

Несколько дней море было «серой и меланхоличной пустыней», а когда погода наконец прояснилась, с северо-запада подул холодный — очень холодный, пронизывающий и упорный — ветер, делавший пребывание на нашей стороне палубы невыносимым даже в самой теплой зимней одежде и при обилии пледов. Поэтому нас едва ли удивило, когда примерно на полпути мы увидели вдалеке то, что приняли за айсберг, холодно поблескивавший на горизонте — конечно, весьма любопытное зрелище по сравнению с пароходами, парусниками и стаями морских свиней, которые обычно разнообразят монотонность морского пейзажа, — но также и очень неприятное. Более того, из-за ветра море временами становилось таким бурным, что столы в обеденном салоне не раз оказывались «редко заселенными», немало людей «хотели твердой земли» и тосковали по terra firma — меньше террора и больше фирмы, как однажды выразился мой друг. Один или двое из нашей группы, которые, будучи хорошими «пятками» (жителями Северной Каролины), не были столь же хорошими «морскими волками», неохотно принесли дань Нептуну. Неохотно, сказал я? И все же это было сделано с таким рвением, будто эти люди «не могли сдержаться» от радости, новизны или какого-то иного чувства. Мне трудно писать об этом любопытном маленьком недуге, который ставит в тупик мастерство всех врачей, достаточно прямо и в то же время достаточно сдержанно. Самое деликатное упоминание об этом в истории принадлежит французу, который, бледный и несчастный, был встречен цветущим англичанином словами: «Доброе утро, месье, вы завтракали?», на что ответил: «Нет, месье, я не завтракал. Напротив». Однако трое или четверо из нашей непосредственной группы не пропустили ни одного приема пищи за все путешествие, «держались молодцом» и были способны «навигировать» каждый день. Более того, хотя суровое море лишило нас того воодушевления, которое я всегда до этого связывал с океанским путешествием, на борту было много ярких и привлекательных вещей, которые во многом компенсировали эффект холодной и удручающей погоды.

Life on a German
Steamship.

«Бремен» — надежное и комфортабельное судно; не одна из тех «атлантических борзых», которые строятся узкими и сравнительно легкими ради большой скорости, — но тем лучше, поскольку его огромная масса и тяжелый груз придают ему степень устойчивости, неведомую экспресс-пароходам, а его оснащение во всех отношениях не уступает самым быстрым судам на плаву. Путь от Нью-Йорка до Саутгемптона занимает девять дней, и при обычной погоде это как раз подходящий срок для среднего пассажира. Не его вина, что наше путешествие не было комфортным от начала до конца. Это было бы невозможно на любом корабле при такой погоде, с которой нам довелось столкнуться. Конечно, все на борту немецкое. Стюарды могут говорить по-английски достаточно для всех необходимых целей, хотя один из них на вопрос члена нашей группы дал наивный ответ: «Я плохо слышу по-английски». Вскоре начинаешь постигать тайны марок и пфеннигов и понемногу подхватывать разные гортанные немецкие слова и фразы. Будучи немецким, корабль, конечно, полон музыки: духовой оркестр исполняет оживленные мелодии на палубе примерно в середине каждого утра, а струнный оркестр играет во время обеда в салоне, пока пассажиры жуют в унисон. Отдел питания организован исходя из предположения, что главное занятие людей на борту — это еда: бутерброды и горячий говяжий бульон подаются на палубе до полудня, а чай и печенье различных видов — во второй половине дня, в дополнение к трем очень сложным комплексным обедам в салоне, чье роскошное изобилие раздражает брезгливого пассажира. Тевтонский горнист с хорошо развитыми легкими подает сигналы к трапезе. В воскресное утро пассажиров будят звуки лютеровского гимна «Ein feste Burg ist unser Gott» («Господь — наш оплот»). Управление кораблем во всем характеризуется немецкой основательностью, а организация и дисциплина безупречны.

Шаффлборд, метание колец и другие палубные игры, а также написание писем, шахматы и другие развлечения в помещении, более или менее невинные, помогают скоротать часть времени. Обычно чтение — мой главный ресурс в этом плане, но холодная погода и пронизывающие сквозняки, из-за которых невозможно было найти хоть сколько-нибудь удобное место, чтобы посидеть с книгой, свели мое чтение в этой поездке к минимуму.

The Unification
of the World.

В составе нашей команды были представлены различные национальности, среди которых преобладали англосаксы. Это напоминает мне о том, что океан сыграл немалую роль в объединении мира, насколько оно было достигнуто к настоящему времени. Ничто, пожалуй, не отличает современный мир от древнего так резко, как взгляды на океан. Для древних море было тайной и ужасом; оно было барьером, оно разделяло людей. Для современных людей море — это магистраль, средство общения, оно объединяет людей. Наиболее близкое к объединению человечества в древние времена было достигнуто законом римлян и языком греков. Объединяющая сила сегодня — это англосакс, который к гению римлян в завоеваниях и управлении, к гению греков в литературе и искусстве добавил гений финикийцев в торговле и гений евреев в религии. Здесь мы касаемся секрета его превосходства. Англосаксонская цивилизация — христианская. Его язык становится универсальным языком. Его институты становятся универсальными институтами. Его корабли перевозят пассажиров и продукцию всего мира. Его капитал доминирует в торговле. Лондон — расчетная палата мира. Продолжится ли это объединение? Устоит ли оно? Оно устоит, если религия, которой англосакс обязан своим превосходством, останется преобладающей в его цивилизации. Братство людей — как еще оно может быть полностью и навсегда достигнуто, если не через познание людьми Отцовства Бога? И как можно познать Отцовство Бога, если не через Того, Кто научил нас говорить «Отче наш» и о Ком Отец сказал: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте»? Это не случайность, что нации, которые наиболее благоговейно прислушивались к этому божественному повелению, нации, которые являются наиболее истинно христианскими, — это нации, которые до сих пор стояли в авангарде передовых цивилизаций человечества и которые сейчас держат в своих руках будущее.

"Jesus shall reign where'er the sun

Does his successive journeys run,

His kingdom stretch from shore to shore

Till moons shall wax and wane no more."

Сила, которая свяжет всех людей в реальный и прочный союз, — это не просто знание навигации, и не англосаксонская торговля, законы или язык; это христианская религия.

All's Well That
Ends Well.

Последняя часть нашего путешествия была менее утомительной, чем первая, и дни были в целом светлее, хотя все еще холодными. Тем не менее, все были рады, когда однажды ночью, около девяти часов, в поле зрения появился прерывистый свет маяка на островах Силли, заверяя нас, что путешествие скоро закончится. На следующее утро мы плыли вдоль живописного южного побережья Англии, с белыми меловыми скалами и бархатисто-зелеными холмами, отчетливо видными сквозь нежно-голубую дымку; вода была спокойнее, а погода теплее, и через несколько часов мы вошли в пролив Те-Солент, проходя справа, почти на расстоянии брошенного камня, мимо «Иглс» («Иглы») — трех белых остроконечных меловых скал у западной оконечности острова Уайт, которые покоятся на темных основаниях и резко поднимаются из моря на высоту ста футов, резко контрастируя с вертикально полосатыми скалами из красного, желтого, зеленого и серого песчаника позади них.

Наконец, огромные двигатели впервые за девять дней перестают биться, к борту подходит тендер за пассажирами, направляющимися в Великобританию, и еще через полчаса мы ступаем на землю Англии, в древний город Саутгемптон.

ГЛАВА II.

Посещение города доктора Исаака Уоттса.

Southampton, England, June 28, 1902.

Саутгемптон, древний морской порт, в котором путешественники в Европу на пароходах линии «Норддойчер Ллойд» впервые ступают на британскую землю, — это место, представляющее значительный интерес в любое время, но для нас оно было особенно привлекательным после холодного и некомфортного путешествия через Атлантику. День нашего прибытия был прекрасным, с синим небом и ласковым солнцем, вода в проливе Те-Солент между островом Уайт и материком была свободна от океанской зыби, а в Саутгемптон-Уотер было еще спокойнее, поэтому мы высадились с благодарными сердцами и приподнятым настроением. Город, в котором проживает около 70 000 жителей, обязан своим значением защищенной гавани и явлению двойных приливов, которые продлевают высокую воду на два часа.

Historical
Interest of
Southampton.

Это упоминание о приливах напоминает мне, что Саутгемптон — это место, где, как говорят, Кнуд Датский дал свой знаменитый отпор льстивым придворным. Все дети, читавшие хоть какую-то английскую историю, вспомнят эту историю.

Им также знаком жестокосердный поступок Вильгельма Завоевателя, опустошившего территорию в сто сорок квадратных миль в этих краях ради создания охотничьих угодий, которые с тех пор известны как Нью-Форест и до сих пор простираются к западу от Саутгемптон-Уотер. Напомним, что сын и преемник Завоевателя, Вильгельм Рыжий, нашел здесь свою смерть, будучи однажды найденным в этих лесах со стрелой в сердце. Возможно, эта стрела была выпущена одним из многих крестьян, изгнанных из своих домов при создании Нью-Фореста, хотя большинство авторов без достаточных доказательств приписывают это деяние джентльмену по имени Уолтер Тиррел. Как бы то ни было, здесь Вильгельм Рыжий был убит, а в Винчестере, в тринадцати милях от Саутгемптона, он был похоронен под полом собора, «при многих смотрящих и немногих скорбящих», как говорит старый летописец.

Еще больший интерес для юных читателей, особенно мальчиков, знакомых с повестями сэра Вальтера Скотта «Талисман» и «Айвенго», представляет тот факт, что крестоносцы под предводительством Ричарда Львиное Сердце отплыли из Саутгемптона в Святую землю. Это было в 1189 году.

Однако летом 1620 года из Саутгемптона была снаряжена гораздо более важная, хотя и куда менее зрелищная экспедиция: здесь был нанят корабль под названием «Мейфлауэр», на котором вскоре после этого отцы-пилигримы отплыли в Новый Свет.

Таким образом, видно, что Саутгемптон — место немалого исторического интереса, не говоря уже о его связях с Эдуардом III, Генрихом V и Карлом I, или о том, что он является родиной художника сэра Джона Э. Милле, или о наличии здесь прекрасных статуй лорда Пальмерстона и «китайского» Гордона.

Chief Distinction
of the Town.

Но не из-за всего этого мы решили посвятить этому месту первые несколько часов нашего пребывания в Англии. Особая причина нашего интереса к Саутгемптону заключается в том, что это место рождения и жительства величайшего гимнографа, который когда-либо жил, человека совершенно иного телосложения, характера, дарований и влияния, чем способные, но кровожадные короли, с именами которых связана ранняя история этого места, — маленького, хрупкого, ученого, христианского человека с прекрасной душой, который, используя прямо противоположные методы, установил более широкое, более реальное, более благотворное и более долговечное царство над человеческими сердцами, чем Вильгельм или Ричард смогли достичь, — преподобного Исаака Уоттса, доктора богословия, чьи простые произведения для детей стали крылатыми фразами во всем англоязычном мире, такие как «Тише, мой дорогой, лежи смирно и спи», «Пусть собаки любят лаять и кусаться», «Как трудолюбивая пчелка улучшает каждый сияющий час» и т. д., и который, как признал даже такой высокомерный и скупой на похвалу критик, как Мэтью Арнольд, написал лучший гимн на английском языке «Когда я созерцаю дивный крест» и очень многие другие, едва ли уступающие ему по достоинству.

Он был автором различных глубоких трактатов по философии и теологии, но именно мысль о том, что он сделал для мира своими гимнами, заставила нас остановиться в Саутгемптоне. Поэтому, поднявшись по винтовой лестнице на верхний этаж двухэтажного электрического трамвая, гораздо более приспособленного для осмотра достопримечательностей, чем наши одноэтажные уличные вагоны в Америке, мы плавно и быстро проехали по яркому и оживленному Хай-стрит, празднично украшенному к коронации, и через несколько минут прошли под большой каменной аркой Бар-Гейт, самой интересной частью древней городской стены. Современный город, конечно, простирается далеко за стены, улица за улицей с чистыми и привлекательными домами, с обилием ярких цветов и аккуратно подстриженной зелени, во многих случаях скрытых от улицы высокими каменными стенами, поверх которых, однако, мы легко можем видеть со своей возвышенной позиции.

Sketch of the
Great Hymn-Writer.

Вскоре, в центре небольшого парка, который открывается слева бархатистой травой и прекрасными деревьями, мы видим объект наших поисков — мраморную статую очень маленького и сморщенного человека с благожелательным лицом и почтенным видом, с Библией в руке, а на пьедестале жирными буквами выведено имя: «Преподобный Исаак Уоттс, доктор богословия». Он родился в 1674 году, с младенчества был предан книгам и начал учить латынь в четыре года. Впоследствии, будучи юношей, он стал настолько успешен в школе, что друзья предложили обеспечить его обучение в университете (он был старшим из девяти детей, и семья, хотя и не была нищей, не была богатой), но он отклонил это предложение, потому что не мог по совести принадлежать к Церкви Англии. Он связал свою судьбу с диссентерами и стал одним из поборников той могучей и благотворной силы в английской религиозной и политической жизни, которая известна как «нонконформистская совесть». Что его образование не пострадало от сделанного им тогда выбора, ясно из его позднейших работ. Доктор Сэмюэл Джонсон, который был твердым церковником, не питавшим любви к диссентерам в целом, вынужден в своем труде «Английские поэты» отдать должное выдающимся достижениям доктора Уоттса и говорит, что вполне уместно, что в 1728 году он получил от Эдинбурга и Абердина не запрашиваемый им диплом, благодаря которому стал доктором богословия. Доктор Джонсон добавляет замечание, которое рекомендуется к серьезному вниманию американских колледжей, сделавших так много для того, чтобы дискредитировать почетные степени своей неразборчивостью в их присуждении: «Академические почести имели бы большую ценность, если бы их всегда присуждали с равной рассудительностью». Далее он говорит, что доктор Уоттс был одним из первых авторов, который научил диссентеров добиваться внимания изяществом языка. «Все, что у них было до этого, будь то ученость или острота ума, обычно было скрыто и притуплено грубостью и неэлегантностью стиля. Он показал им, что рвение и чистоту можно выразить и усилить отточенной дикцией».

О его талантах в целом тот же проницательный писатель говорит, что «возможно, не было ничего, в чем бы он не преуспел, если бы не разделил свои силы на разные занятия», а о его характере — что он восхищался кротостью оппозиции и мягкостью порицания доктора Уоттса в теологических дискуссиях (качества, которые никто не мог приписать самому доктору Джонсону), и что не только в его книге, но и в его уме православие было соединено с милосердием. Доктор Джонсон завершает свою оценку его личности таким замечанием: «Счастлив будет тот читатель, чей ум расположен его стихами или прозой подражать ему во всем, кроме его нонконформизма», что показывает как его высокую оценку этого человека, так и его забавную неприязнь к диссентеру. Но ни в чем величие характера доктора Уоттса не проявилось так ясно, как в его нонконформизме; и его соотечественники продолжали принимать его взгляд на этот вопрос во все возрастающем числе, так что сейчас более половины англичан — нонконформисты. Но об этом я скажу в другой раз.

ГЛАВА III.

Солсбери, Сарум и Стоунхендж.

Salisbury, June 30, 1902.

Для того, кто посещает Англию как исследователь истории, вряд ли найдется лучшая отправная точка, чем Саутгемптон, поскольку самые впечатляющие друидские и римские памятники в Великобритании находятся менее чем в сорока милях отсюда, столица Альфреда Великого — всего в двенадцати милях, весь окружающий регион тесно связан с саксонскими, датскими, нормандскими и плантагенетскими королями, а два из самых интересных соборов Англии находятся в пределах легкой досягаемости по железной дороге. Один из этих соборных городов, Солсбери, мы выбрали как подходящее место, чтобы спокойно провести наше первое воскресенье в Старом Свете, высадившись в Саутгемптоне в субботу днем. Поэтому, уделив несколько часов основным достопримечательностям Саутгемптона, мы сели на поезд до Солсбери, находящегося в двадцати девяти милях, и после короткого и восхитительного путешествия через спокойные сельские пейзажи, характерные для Южной Англии, прибыли к месту назначения, скорее освеженные, чем утомленные нашими впечатлениями с момента отплытия с корабля.

A Fascinating
Cathedral
Town.

Мы узнали это место еще до того, как наш поезд остановился, по шпилю собора, который имеет высоту 406 футов, самый высокий в Англии, и который доминирует над всеми видами города. Этот богато украшенный шпиль — одна из трех вещей, которые дают право этому собору на особое внимание, две другие — это, во-первых, его прекрасный церковный двор, непревзойденный по размеру и красоте, великолепное пространство бархатистой травы, затененное высокими деревьями; и, во-вторых, единообразие и гармония его архитектуры, делающие его самым симметричным и изящным из всех английских соборов. Интерьер менее интересен, не имея богатства памятников, как в Винчестере, Вестминстере и соборе Святого Павла, и не имея обилия витражей, как в Йорке.

В воскресенье мы посетили службу в соборе и нашли ее формальной, холодной и неудовлетворительной. Я никому не уступлю в своем восхищении красотой этих огромных и почтенных соборов, но в некотором отношении они стали препятствием для живой религии, как я постараюсь показать в более позднем письме. Этот собор в Солсбери был воздвигнут в середине тринадцатого века, так что в течение шестисот пятидесяти лет он непрерывно использовался как место христианского богослужения, сначала римского, а теперь англиканского.

Но в понедельник мы совершили экскурсию, которая вернула нас к еще более отдаленной древности. В одной миле к северу от Солсбери, в Старом Саруме (название, хорошо известное студентам английской политики как «гнилое местечко», которое до 1832 года имело привилегию посылать двух членов в парламент, хотя и не имело ни одного жителя), венчающем большой холм, который господствует над окружающей местностью на многие мили, стоят огромные, покрытые травой земляные валы древней римской крепости, крупнейшего укрепленного лагеря в королевстве. Это старое, но мы направляемся к чему-то еще более древнему, и поэтому продолжаем наш путь на север.

Одна из главных прелестей лета в Великобритании — прохладная погода. Англичанам никогда не приходится терпеть изнуряющую жару, которой мы подвергаемся в Америке. В этом году было даже намного прохладнее, чем обычно. Поэтому, пока мы едем в июньский день, хотя солнце ярко светит, воздух бодрящий и освежающий.

Rural Scenery
in Southern
England.

Еще одно заметное различие между этой страной и большинством частей нашей — необычайная ухоженность ландшафта, обусловленная редкостью лесов, отсутствием подлеска, тщательностью обработки почвы и, особенно, пышностью и гладкостью дерна. Тихая красота сельской Англии обладает вечным очарованием. Когда я был здесь несколько лет назад, был май, цвели боярышниковые живые изгороди, и вся страна была облачена в нежную зелень. Перед высадкой в этот раз я чувствовал некоторое сожаление, что мы не увидим ее в том же прекрасном убранстве, думая о разнице между началом мая и концом июня в Америке. Но я нахожу ее даже более красивой, чем когда увидел впервые. Фермеры косили сочную траву в некоторых местах, наполняя воздух восхитительным ароматом свежескошенного сена. На других полях пшеница стояла густо, кое-где с вспышками алых маков, иногда площадью в акр или два, сплошная масса ярко-красного цвета, никакой зелени или другого цвета не было видно вовсе. Еще красивее, если возможно, рассеянные цветы мака на поле полусозревшего зерна, выглядящие как рубиновые пузырьки на мягко движущемся, залитом солнцем море.

Молодежь в нашей группе с интересом наблюдает, как лошадей запрягают цугом к широким сеновозкам в полях, и замечает, что когда мы встречаем двойную упряжку на дороге, вместо того чтобы быть запряженными, как две лошади у нас, по обе стороны дышла, здесь каждая из двух лошадей находится в своей паре оглобель. Они также не медлят заметить, что упряжки всегда сворачивают влево при разъезде, а не вправо, как у нас, и то же самое правило соблюдается при движении поездов на двухпутной железной дороге.

Никаких каркасных домов не видно ни в городе, ни в деревне. Мы не видели ни одного деревянного дома с тех пор, как высадились. Все они из кирпича или камня, хотя многие из них в сельской местности покрыты соломой, иногда глиняной черепицей. Но шифер все больше вытесняет эти старомодные материалы. Это не способствует комфорту жильцов. Шиферные крыши жарче летом и холоднее зимой, чем соломенные, и, конечно, они гораздо менее живописны. Я замечаю, что многие фермеры покрывают соломой даже свои каменные и кирпичные заборы, чтобы предотвратить попадание воды и ее замерзание, что вредит кладке. Деревянных заборов не видно, а проволочных мало. Это либо живые изгороди из терновника, бирючины или чего-то подобного, либо стены из камня или кирпича. Короче говоря, улучшения выглядят более основательными, чем наши, сельскохозяйственные методы — более тщательными, страна — более ухоженной и, я бы сказал, более комфортной для жизни в материальном смысле. Очень поразительна всеобщая любовь к цветам. У каждого маленького деревенского двора, пусть даже шириной в три-четыре фута, и у каждого окна коттеджа, каким бы скромным он ни был, есть свои ряды ярких гераней и других декоративных растений.

Impressiveness
of Stonehenge.

И вот, после девятимильной поездки мы достигаем Солсберийской равнины — название, знакомое мне с раннего детства по заглавию маленькой книги, которую читали во многих домах, «Пастух Солсберийской равнины». Когда мы подъехали, действительно, на одном из зеленых склонов был пастух со своим стадом и пастушьей собакой. Однако мы бросаем на них лишь мимолетный взгляд, так как наше внимание мгновенно приковывает объект, ради которого мы проделали такой путь, — Стоунхендж, «самый внушительный мегалитический памятник в Британии», группа огромных камней, которые, по-видимому, изначально были расположены в два концентрических круга, заключающих в себе два эллипса, но некоторые из них сейчас упали. От внешнего круга, который был сто футов в диаметре, до сих пор стоят семнадцать камней с шестью огромными плитами-перекрытиями над ними. Самые большие вертикальные камни всей группы, те, что находятся около центра круга, имели высоту двадцать два с половиной фута, а поперечные блоки были толщиной три с половиной фута. Это, следовательно, довольно большие камни, но не их размер придает им интерес. Древние египтяне обращались с гораздо большими камнями, чем эти. Это их древность и тайна, до сих пор неразгаданная, относительно цели, для которой они были воздвигнуты. Были ли они помещены здесь друидами? Если так, то с какой целью? Название не помогает нам, «Стоунхендж» — лишь искажение саксонского названия, означающего «висячие камни». Были ли они предназначены для храма солнца, или каменного календаря для измерения солнечного года, или огромной виселицы, на которой побежденные враги были повешены в честь Водена, или погребального круга, связанного с захоронением мертвых? Никакого положительного ответа дать нельзя, но последнее мнение сейчас считается наиболее вероятным и подтверждается существованием в непосредственной близости больших покрытых дерном курганов, или мест захоронения. Эти курганы относятся к бронзовому веку, и к этому же отдаленному периоду лучшие авторитеты относят и сам Стоунхендж.

Нынешний владелец Солсберийской равнины недавно огородил Стоунхендж проволочным забором и взимает плату за вход в один шиллинг. Общественность возмущена этим в случае с уникальным и всемирно известным памятником, который веками стоял на открытом месте, свободно доступный для всех, и было немало удовлетворения от того, что, поскольку своего рода дорога проходила в нескольких футах от него, и поскольку закрытие или перенос этой магистрали не могли быть разрешены властями графства, упомянутый забор в конце концов пришлось проложить так близко к знаменитому кромлеху, что предполагаемое исключение публики без оплаты взноса свелось к очень малому. Посетители могут подойти так близко и получить такой хороший вид на все, что можно увидеть, что лишь немногие платят взнос и заходят внутрь ограждения.

Other Things of
Interest about
Salisbury.

Мы возвращаемся в Солсбери другой дорогой, которая ведет нас на многие мили через луга одной из тех «сладких и рыбных рек», которые добавляют так много к тихому очарованию пейзажа, спокойных и чистых, мягко текущих не только между травянистыми берегами, но и над травянистыми руслами, где трава пышно растет со дна и скашивается из потока сенокосцами, как будто она была на открытом лугу.

По прибытии в город я отправился на Рыночную площадь, чтобы увидеть бронзовую статую человека, к которому я всегда испытывал уважение и восхищение с тех пор, как изучал его труд по политической экономии, будучи студентом колледжа, — мистера Фосетта, талантливого уроженца этого места, который, хотя и имел несчастье потерять зрение в раннем возрасте из-за случайного выстрела из ружья в руках собственного отца, тем не менее стал студентом, профессором, автором, общественным деятелем, членом парламента и генеральным почтмейстером Великобритании — прекрасный пример торжества характера и воли над тяжкими ограничениями.

Дополнительный интерес к нашему визиту в Солсбери, и особенно к нашей прогулке по прекрасным владениям Епископского дворца, добавило то, что мы увидели этого сановника Церкви Англии в его церковном облачении, с фартуком, бриджами и всем прочим, за исключением того, что он был с непокрытой головой, восхитительно резвящимся на лужайке с маленькой девочкой, вероятно, его внучкой, и вспомнили, что епископ Солсберийский, привнеся богатство своей несомненной учености в свою недавнюю книгу «Служение благодати», заявил, подобно декану Стэнли, епископу Лайтфуту и декану Милману, что «во всей ранней церкви, даже в Риме и Александрии, вплоть до третьего века, управление церковью было пресвитерианским», таким образом, зайдя даже дальше Стэнли, который говорит, что «ничего подобного современному епископату не существовало до начала второго века».

Нам также было интересно вспомнить, что Аддисон, Филдинг и епископ Бернет проживали здесь. Поэтому, учитывая эти вещи и вышеупомянутые, мы все покинули Солсбери с неохотой, единодушно заявляя, что это чрезвычайно интересное место, и задаваясь вопросом, может ли даже Винчестер сравниться с ним.

ГЛАВА IV.

Винчестерские знаменитости: Альфред Великий, Исаак Уолтон и Томас Кен.

Winchester, July 2, 1902.

Memorials of Kings,
Good and Bad.

Бесспорно, самым интересным городом на юге Англии для исследователя истории является Винчестер. Это была древняя столица королевства, и она изобилует воспоминаниями об Альфреде Великом, Кнуде, Вильгельме Завоевателе и многих их преемниках. Прекрасная бронзовая статуя Альфреда работы Торникрофта стоит посреди Хай-стрит и мгновенно бросается в глаза любому, кто смотрит вверх или вниз по этой центральной магистрали. Когда мы остановились перед ней на несколько минут, я имел удовольствие слышать, как два маленьких мальчика из Америки, путешествующие со мной, вспоминали прилежание Альфреда как студента и его выигрыш книги, предложенной матерью в качестве приза; его изобретение свечного хронометра и фонаря, а также знакомый инцидент с выговором, сделанным ему женой пастуха за его небрежность, позволившую сгореть ее лепешкам. Чистота его характера, его самоотверженные труды ради своего народа, а также праведность и процветание его правления заставили его сиять, как звезда, в длинной череде английских королей, которые слишком часто были эгоистичными, алчными, распутными или тираническими.

Например, в Винчестерском соборе, совсем рядом, покоятся останки Хардекнуда, последнего датского монарха, который умер от чрезмерного пьянства. Тот факт, что человек похоронен в соборе, здесь ничего не говорит о его благочестии. Если он носил корону, или выигрывал битвы, или писал стихи, ему дают место в доме Божьем, независимо от его характера.

Но, помимо таких людей, как Хардекнуд или Вильгельм Рыжий, Винчестерский собор гордится обладанием погребальными сундуками, содержащими кости Кнуда, Эгберта, Этельвульфа и других королей. На стене есть мемориальная латунная доска в память о романистке Джейн Остин, которая похоронена под полом.

Memorial of the
Gentle Fisherman.

Но, безусловно, самая интересная вещь такого рода в соборе — это напольная плита, которая отмечает место упокоения Исаака Уолтона, «принца рыболовов» (1593–1683), автора «Искусного рыболова», о котором правдиво было сказано, что Уолтон «поймал гораздо большую рыбу, чем ту, на которую охотился», когда предложил свой причудливый трактат публике. В нашей литературе едва ли найдется имя, даже первого ранга, чье бессмертие было бы более надежным или чья личность была бы предметом более преданного культа. Он не только является sacer vates (священным пророком) значительной секты в религии отдыха, но и множество людей, которые никогда не насаживали червя на крючок — даже на мушку, — были пойманы и надежно удержаны его картиной прелестей этого мягкого ремесла и его легким, неспешным описанием собственного простого, мирного, любящего и забавного характера. Когда с началом гражданской войны он отошел от дел в качестве мужского галантерейщика в Лондоне, он отправился в купленное им место в деревне, но нам говорят, что большую часть времени он проводил «в семьях выдающихся священнослужителей Англии, которыми был очень любим». Он женился дважды, обе жены были из знатных церковных семей, вторая — Анна Кен, сестра Томаса Кена, впоследствии епископа Бата и Уэллса. О Томасе Кене мы скажем кое-что особенное в свое время. Когда мы прогуливались после ужина вдоль берегов Итчена, из чьих чистых и травянистых вод сам Уолтон выловил так много рыбы, было интересно встретить рыболовов, занимающихся его любимым призванием. Кстати, задолго до времен Уолтона в Винчестере были люди, которые любили рыбу, а также устриц. Мы читаем, что до Реформации монахи аббатства Нетли, находившегося в двенадцати милях, имели обыкновение снабжать своих братьев в Винчестере во время Великого поста устрицами из Саутгемптон-Уотер, получая взамен сорок два бочонка эля еженедельно.

Выше было сказано достаточно, чтобы показать, что ни одна церковь в Великобритании, за пределами Лондона, не богаче памятниками, чем Винчестерский собор. Он также отличается огромными размерами, имея длину 556 футов, самый длинный неф в Англии. Но экстерьер тяжеловесен, без намека на симметрию и изящество Солсбери.

Wit in Winchester
College.

Другой «лев» Винчестера также имеет очень непривлекательный и даже отталкивающий экстерьер. Это древний колледж, школа для мальчиков, где, как говорят, учился сам Альфред, хотя Уильям Уайкхемский основал его заново в 1382 году. Его фасад выглядит как тюрьма, но внутри четырехугольников, простираясь далеко назад к реке, находятся прекрасные территории, покрытые травой, такой же зеленой и гладкой, как бархатный ковер. Лучшее, что я видел здесь, — это следующая надпись на стенах классной комнаты, сопровождаемая нарисованными эмблемами, которые я упоминаю ниже в скобках:

Aut disce. [Митра и посох как ожидаемые награды за обучение.]

Aut discede. [Чернильница и меч — эмблемы гражданской и военной профессий.]

Manet sors tertia caedi. [Розга.]

Что можно вольно перевести как «Либо учись, либо уходи отсюда, либо оставайся и будь наказан», хотя хлесткий, аллитерированный перевод, популярный среди мальчиков, лучше: «Работай, или уходи, или будь выпорот» (h в последнем слове не произносится). Американские мальчики, вероятно, перевели бы это как «Учись, или уходи, или будь бит».

Школа имеет доходы почти в 100 000 долларов в год. В ней 420 учеников. Некоторые из них ужинали, когда мы проходили через обеденный зал, ели с квадратных буковых досок вместо тарелок, разговаривали пронзительными голосами, подталкивая и толкая друг друга, совсем как американские мальчики, не впечатленные тем фактом, что тяжелые узкие столы, за которыми они ели, были пятисотлетней давности. Как по-мальчишески было называть водопроводную трубу во дворе, у которой они моют руки и лица, «Моавом», а место, где они чистили обувь, — «Едомом», потому что в Псалме 59:10 сказано: «Моав — сосуд для умывания Моего; на Едома простру обувь Мою».

A Lovely
Churchman.

Прогуливаясь по древним монастырским галереям, мы наткнулись на еще одну характерно мальчишескую вещь — имя, вырезанное на одном из каменных столбов четкими, сильными буквами: «Tho Ken 1665» — и едва ли что-то в Винчестере заинтересовало меня так сильно, как это, ибо мальчик, вырезавший его там почти двести пятьдесят лет назад, стал впоследствии автором того, что мы называем «доксологией длинного метра», четырех строк, которые пелись чаще, чем любые другие четыре строки на английском языке, и которые для грядущих поколений будут выражать хвалу растущих миллионов. Эта доксология была написана Кеном как заключительная строфа к его знаменитым утренним, вечерним и полуночным гимнам, самым известным из которых, пожалуй, является его вечерний гимн «Слава Тебе, Боже мой, в эту ночь».

Но есть и другие причины, почему было приятно получить яркое напоминание о Кене в Винчестере. Он был человеком необычайно скромного, милого и привлекательного нрава. Маколей говорит, что его характер приближался, «насколько позволяет человеческая немощь, к идеальному совершенству христианской добродетели». И все же он не был слабаком, и в двух примечательных случаях он показал, что, будучи мягким и нежным, он также был твердым и бесстрашным.

Когда распутный Карл II был в Винчестере, ожидая завершения строительства своего дворца там, он попросил Кена, тогда пребендария в Винчестере, временно предоставить свой дом печально известной Нелл Гвин, любовнице короля. Кен отказался позволить такой особе иметь свой дом. Карл, по-видимому, не обиделся на оскорбление, ибо впоследствии сделал Кена епископом Бата и Уэллса. Одной из мерзостей английского союза Церкви и Государства является то, что совершенно развращенный человек, такой как Карл II, если он вступает на престол, становится ipso facto главой Церкви Англии. Кстати, алтарные книги в черном шрифте в Винчестерском соборе были подарены церкви этим самым нечестивым Карлом II. Вещи сильно перемешиваются при такой системе, как у Церкви Англии.

Ken's Defiance
of James II.

Второй случай, когда Кен показал, что, несмотря на недостатки национальной церкви, в ней есть люди, которые будут стоять за Бога против Короля, когда возникает необходимость, произошел, когда Яков II, не созывая парламента, издал то, что он назвал декларацией о свободе совести, реальной целью которой было снова поставить Англию под иго папизма, и приказал, чтобы эта декларация была прочитана в каждом соборе и церкви в королевстве. Кен и шесть других епископов отказались, и они были арестованы и заключены в Лондонский Тауэр. Мгновенно вспыхнуло пламя народного негодования. Огромные толпы собрались, чтобы увидеть, как семь епископов отправляются в путь, берег был покрыт толпами простертых зрителей, которые просили их благословения, как и сами солдаты, посланные их арестовать. Епископы держались достойно во всем, и несколько дней спустя, когда их судили в Вестминстер-холле и был вынесен вердикт «не виновны», разразился бурный взрыв радости. Так Кен сыграл свою смелую и мужественную роль в революции, которая окончательно смела Стюартов с престола и избавила Англию на время от угрозы римского господства.

Винчестер, таким образом, с его древним собором и древней школой, с его Альфредом Великим, его Исааком Уолтоном и его Томасом Кеном, с его богатством героических, нежных и святых воспоминаний, подарил нам два самых полезных дня нашего пребывания в Южной Англии.

ГЛАВА V.

Уродство и очарование Лондона.

London, July 3, 1902.

Обширность и мрачность — две черты Лондона, которые производят самое глубокое впечатление на посетителя из Америки. Описание Байрона точно —

"A mighty mass of brick, and smoke, and shipping,

Dirty and dusky, but as wide as eye

Could reach, with here and there a sail just skipping

In sight, then lost amid the forestry

Of masts; a wilderness of steeples peeping

On tip-toe through their sea-coal canopy;

A huge, dun cupola, like a foolscap crown

On a fool's head—and there is London town."

До времен сэра Ричарда Уиттингтона в шестнадцатом веке сжигание угля в Лондоне считалось таким неудобством, что каралось смертью. Разрешение на сжигание угля было впервые сделано в пользу Уиттингтона, и это новшество с его стороны повлияло на великий город, лорд-мэром которого он был четырежды, бесконечно больше, чем успех его знаменитого предприятия по выращиванию и продаже кошки, которое позволило ему заложить основу для других инвестиций. И все же история о кошке известна мальчикам и девочкам во всем мире, в то время как история об угле известна сравнительно немногим, даже из числа их старших.

Разумеется, уголь в Лондоне служит тем же целям, что и везде. Но если в других местах он обогревает лишь тысячи людей и обеспечивает паром лишь тысячи фабрик, локомотивов и пароходов, то здесь он согревает и работает на более чем пять миллионов человек. Выбросы дыма от этого беспрецедентного потребления угля, конечно, колоссальны, и если учесть, что сама погода здесь часто — пожалуй, можно сказать, обычно — пасмурная, тяжелая и густая, с количеством облаков и дождей, неведомым нашему яркому американскому климату, то неудивительно, что лондонские туманы — самые густые и опасные в мире. Иногда они вызывают полную тьму в полдень, вынуждая зажигать газ, словно в полночь, а иногда создают своеобразный мрак, настолько непроницаемый для света, что уличное движение приходится останавливать на несколько часов. И неудивительно, что город от края до края покрыт копотью в чрезвычайной степени.

The Æsthetic
Value of Soot.

У меня в Америке есть друг, которого я иногда в шутку называю «англоманом», потому что он так сильно восхищается Великобританией и всем, что с ней связано. Однажды я обвинил его в попытках убедить меня, что небо в Канаде синее, а трава зеленее, чем в Соединенных Штатах, — и он называет черноту лондонских зданий «богатством». Интересно, что в этом взгляде его поддерживают некоторые из лучших писателей о Лондоне. Хэр, например, говоря о соборе Святого Павла, подчеркивает этот момент: «Величественно впечатляющий в своих общих очертаниях, он обладает своеобразным достоинством копоти, которое внешне возвышает его неизмеримо над свежим, современным на вид собором Святого Петра в Риме». Г. А. Сала в одной из своих замечательных статей говорит, что собору действительно идет «весь тот фимиам, который все дымоходы со времен Рена приносили к его алтарю и продолжают ежедневно извергать из своих грязных и закопченных кадил». Лишь кое-где сквозь наслоившуюся черноту проглядывает первоначальный серый цвет камня». Натаниэль Готорн также отмечает: «Это гораздо лучше, чем ослепительная белизна; здание не было бы и наполовину таким величественным без этого черного облачения». Кстати, вся стоимость собора Святого Павла, составившая почти четыре миллиона долларов, была оплачена налогом на каждый чалдон угля, ввозимый в лондонский порт, «по каковой причине говорят, что собор имеет особое право на свой дымный экстерьер».

Что бы ни думали об этих взглядах на эстетическую ценность копоти на великих каменных зданиях, подобных собору Святого Павла, все должны признать, что Лондон в целом чрезвычайно уродлив. Генри Джеймс, говоря об одном из фешенебельных кварталов города, пишет: «Прогуливаясь по улицам, вы смотрите вверх на коричневые кирпичные стены домов, изъеденные копотью и туманом, прорезанные прямыми, жесткими щелями окон и завершенные вместо карниза тонкой черной линией, напоминающей кусок бордюрного камня. Здесь нет ни одной детали, ни одного штриха архитектурной фантазии, ни малейшей уступки красоте». В обвинении, выдвинутом таким образом против одного из кварталов города, можно заметить, что помимо копоти есть и другие пункты, такие как монотонность и простота архитектуры, а также характер строительных материалов, и по обоим этим параметрам Лондон выглядит крайне невыгодно по сравнению с некоторыми другими городами.

Brick vs. Stone.

Конечно, есть несколько очень красивых каменных зданий, таких как Британский музей, новые здания Парламента, многие церкви, а также некоторые правительственные учреждения и частные резиденции, но большинство домов построены из уродливого желтовато-коричневого кирпича и увенчаны жесткими рядами дымовых труб. То же самое верно для английских городов в целом, и это один из наиболее очевидных пунктов их неполноценности по сравнению с городами Шотландии. О Глазго в том виде, в каком он был в восемнадцатом веке — тогда, конечно, небольшом месте по сравнению с его нынешними размерами, — сэр Вальтер Скотт писал в «Роб Рое»: «Главная улица была широкой и значительной, украшенной общественными зданиями архитектуры, скорее поразительной, чем безупречной с точки зрения вкуса, и тянулась между рядами высоких домов, построенных из камня; фасады которых местами были богато украшены каменной кладкой — обстоятельство, которое придавало улице внушительный вид достоинства и величия, чего большинство английских городов в некоторой степени лишены из-за легкого, непрочного и недолговечного качества и вида кирпичей, из которых они построены». О более позднем Глазго своего времени Готорн сказал: «Это самый величественный город в королевстве». Прилагательное было выбрано удачно. Эти солидные, крепкие, построенные из камня шотландские города — Глазго, Эдинбург, Абердин и другие — величественны, как никакие английские кирпичные города быть не могут; хотя в них также есть намек на мрачность или суровость, которые, кажется, присущи этому суровому серому краю Севера; так что, в конце концов, шотландские города не создают самого сильного контраста с грязными кирпичными массивами Лондона. Чтобы найти его, мы должны обратиться к некоторым городам Континента, особенно к Парижу — самой чистой, яркой и красивой из всех великих столиц мира. Парижский климат чище, здесь меньше тумана и дыма, дома построены из белого камня, который придает городу необычайную светлость, совершенно отличную от довольно мрачной серости шотландских городов и, конечно, противоположную кирпичу и грязи Лондона. Более того, улицы Парижа, проложенные бароном Османом в ходе реконструкции города тридцать или сорок лет назад через убогие кварталы трущоб, представляют собой широкие и великолепные магистрали, изобилующие чистым воздухом, ярким солнечным светом и зелеными деревьями, — все это максимально отличается от тесных и извилистых улиц и переулков британского мегаполиса. «У Лондона не было такого эдила, как Осман». Мало что добавляет привлекательности великим городам так, как красивые набережные. В Париже по обе стороны Сены на всем ее протяжении в черте города расположены широкие, хорошо вымощенные и тенистые набережные, окаймленные благородными рядами каменных зданий, в то время как в Лондоне Виктория-эмбанкмент — почти единственное достойное улучшение вдоль Темзы. Эта набережная, несомненно, прекрасное сооружение, но когда идешь по широкому каменному тротуару, вид, открывающийся на другой стороне реки, состоит в основном из грязных причалов и отвратительных складов.

Во многих отношениях Лондон также неопрятен. Апельсиновые корки, бумага и мусор здесь повсюду. Почему бы не завести уличных уборщиков, подобных тем, что поддерживают чистоту даже в небольших городах Франции и Германии, избавляя их от такого рода мусора?

Immensity and
Multitude.

Строго говоря, Лондон — это не город, а, как назвала его мадам де Сталь, «кирпичная провинция», и похоже, что он может стать целым континентом, ибо, хотя в нем уже живет больше людей, чем во всей Шотландии, и более чем вдвое больше, чем во всей Норвегии, он все еще быстро растет. В нем более трех тысяч миль улиц. Разрастаясь таким образом, великий город дотянулся до многих городов, которые когда-то окружали его, и поглотил их. Кстати, отчасти этим объясняется тот факт, что так много улиц в Лондоне имеют одинаковые названия. Рискну предположить, что самая нелепая и досадная система наименований, когда-либо существовавшая, — это та, что применялась для улиц Лондона. Совсем недавно в этом городе было 166 разных улиц с названием «Нью», 151 — «Черч», 129 — «Юнион», 127 — «Йорк», 119 — «Джон», 109 — «Джордж» и так далее. В последнее время часть этой приводящей в ярость двусмысленности была устранена определенными изменениями, но ее осталось достаточно, чтобы сбить с толку посетителя и заставить его потерять много драгоценного времени и немного самообладания.

The Body is More
than Raiment.

Я не льстил Лондону. Нарисованная выше картина отталкивающая. Возможно, некоторые из моих читателей готовы спросить, может ли такое место быть привлекательным. Да. Бульвер говорит о нем в «Эрнесте Мальтреверсе»: «Общественных зданий мало, и по большей части они убоги; памятники древности не идут ни в какое сравнение с теми, которыми может похвастаться самый маленький городок Италии; дворцы — печальный хлам; дома наших пэров и принцев — жалкие и бесформенные груды кирпича. Но что с того? Дух Лондона — в его магистралях, в его населении! Какое богатство, какая чистота, какой порядок, какое оживление! Как величественна и в то же время ярка жизнь, бегущая по его бесчисленным венам!» Внешне Париж несравненно красивее Лондона, но фундаментальные характеристики французского народа не идут ни в какое сравнение с британскими. Очарование Лондона глубже, чем у Парижа; оно лучше сохраняется; оно долговечнее.

«Сэр, — сказал доктор Джонсон Босуэллу, когда они сидели в таверне «Митра» в центре города, — счастье Лондона не может быть постигнуто теми, кто в нем не бывал. Осмелюсь сказать, что в радиусе десяти миль от того места, где мы сидим, больше знаний и науки, чем во всем остальном королевстве». И еще: «Тот, кто устал от Лондона, устал от жизни».

Именно история города и характер его жителей, а не форма и цвет их домов, придают Лондону его непреходящее очарование. И с его огромными сокровищами литературы, науки и искусства, каким раем является этот великий дымный город для всех читателей и студентов, несмотря на его скверный климат и гнетуще мрачный общий вид!

Справедливости ради стоит добавить, что знаменитый французский скульптор Огюст Роден недавно выразил свое восхищение дымным британским мегаполисом, заявив, что «ничто не может быть прекраснее богатых, темных и румяных тонов лондонских зданий в серо-золотистой дымке второй половины дня».

ГЛАВА VI.

Английский взгляд на Четвертое июля.

London, July 4, 1902.

У американского посла в Англии есть обычай ежегодно устраивать прием четвертого июля для всех своих соотечественников, пребывающих в британской столице. Оказавшись в Лондоне в годовщину этой памятной даты в 1902 году, мы сочли своим долгом посетить этот прием. Он ничем не отличался от обычного мероприятия такого рода. Г-н и г-жа Чоат с дочерью принимали гостей с любезным радушием. Дом большой, хорошо обставленный и достойный того, чтобы быть домом представителя величайшей нации в мире. Все большие залы, широкие лестницы и просторные гостиные были открыты, как и большая столовая на первом этаже, где подавали угощения, а также широко раскинувшийся шатер на террасе позади дома, где звучала живая музыка. Все они были заполнены хорошо одетыми и, по большей части, воспитанными дамами и джентльменами — дамы преобладали. Компания была настолько многочисленной, что создавала очень сильное впечатление о количестве американцев, посещающих Лондон летом. Этот сезон, возможно, был исключительным, так как коронация короля ожидалась во второй половине июня. Но помимо этого, толпа была бы большой, и несомненно, что в обычных условиях число наших людей, посещающих Лондон, неуклонно растет из года в год, и что они чувствуют себя там как дома, среди своих родных и близких, в степени, неведомой ни в одной другой европейской столице.

Increasing
Friendliness
between
America and
England.

В целом, я верю, что мы любим и доверяем британскому народу, а они любят и доверяют нам. За последнюю четверть века в чувствах обоих народов произошли заметные перемены. Я хорошо помню, как в детстве школьные учебники истории Соединенных Штатов вызывали у всех американских мальчиков ненависть к англичанам. Им не говорили, что многие англичане, включая некоторых величайших государственных деятелей, искренне осуждали репрессивные акты британского правительства, приведшие к Американской революции, и что сейчас народ Великобритании практически единодушен во мнении, что их правительство было неправо, а американцы — правы в том великом конфликте. Если кто-то из читателей сомневается в этом, я прошу обратить внимание на некоторые утверждения из брошюры под названием «Картины из истории Англии», которую я купил в лондонском газетном киоске. Она принадлежит к серии таких работ под названием «Книги для детей», которые написаны английскими авторами для обучения английских детей и которые, несмотря на хорошую печать, четкий, жирный шрифт и обилие иллюстраций, продаются по почти невероятно низкой цене — один пенни за штуку.

How the English
now
View the
American
Revolution.

«Большинство картин, которые вы найдете в этой книге, — это картины английских побед, но есть одна картина, и она одна из самых значимых, — английского поражения. Это картина битвы при Банкер-Хилле, которая произошла в Америке. Я хочу, чтобы вы обратили особое внимание на эту картину, потому что, хотя англичане были побеждены, для них было гораздо лучше потерпеть поражение, чем одержать победу. Вам часто будут говорить, что вы всегда должны радоваться, когда ваша страна побеждает, но это неправда, ибо справедливость и право выше вашей страны. Когда ваша страна борется против справедливости, против права и против свободы, она борется против Бога, и даже если она преуспеет на время, в конечном итоге она всегда пострадает. В войне, которая началась с битвы при Банкер-Хилле, Англия была неправа. Все признают это сейчас, но в то время, когда она велась, король, его министры и большинство народа Англии верили, что они правы, потому что это было дело Англии, а Англия была родиной свободы, и им казалось совершенно абсурдным думать, что американские фермеры могут быть правы. Но американские фермеры были правы. Их было мало, они были бедны, у них не было армии, у них не было короля, у них не было парламента, и нашим предкам тех дней казалось совершенно невозможным, что такой маленький народ может противостоять армиям и флотам Великобритании. Но Великобритания была неправа. Американцы были английским народом, который отправился за море, чтобы создать новые дома для себя в другой стране, где они могли бы быть свободны управлять собой по-своему, без вмешательства британского правительства. Это были хорошие люди, честные, трудолюбивые, благочестивые люди, которые принесли с собой через море английскую любовь к свободе и самоуправлению.

A Fair Statement
of
the Question
and the
Conflict.

«Англичане в Англии победили в своей войне против Франции. Ими правил немецкий король, который гораздо меньше сочувствовал английским идеям, чем американцы, и он верил, а большинство англичан в Англии в то время соглашались с ним, что американцы должны быть довольны тем, что ими управляют губернаторы, присланные из Англии, и должны быть готовы платить налоги, которые английский парламент приказывал им платить. Но англичане всегда утверждали, что ни король, ни правительство не имеют права принуждать народ платить какие-либо деньги на поддержку правительства, если народ не согласен их платить. Налогообложение без представительства — это тирания, и американцы заявили, что, поскольку у них не было права голоса при выборах в английский парламент, который устанавливал налоги, они не обязаны их платить. Англичане сказали, что, нравится им это или нет, американцы должны их платить. Американцы сказали, что не будут. Англичане сказали, что заставят их, и послали армию в Америку, чтобы принудить американцев платить налоги и подчиняться королю и парламенту. Делая это, они грешили против первого принципа английской свободы, и американцы взялись за оружие, чтобы защитить свою свободу от английских солдат. Они встретились при Банкер-Хилле, и, к изумлению всех, необученные фермеры, которые умели стрелять, встретили и победили дисциплинированные войска Англии. Англия отправила тысячи и тысячи людей через Атлантику; они побеждали американцев снова и снова; они сжигали их дома; они разоряли их страну; они захватывали все их города; но американцы продолжали сражаться, потому что они были истинной английской породы, и они предпочли бы расстаться с жизнью, чем отказаться от независимости своей страны. Сначала они не были независимыми, они были британскими колонистами; но когда они обнаружили, что на них напали британцы, они провозгласили свою независимость и сформировали республику без короля, Палаты лордов или государственной церкви.

What England
Learned from
Fighting
against
her own
Principles.

«Война продолжалась долгие годы; она стоила Англии ста миллионов денег и тысяч и тысяч храбрых солдат; но англичане сражались против своих собственных английских принципов, которые защищали Джордж Вашингтон и американцы с такой храбростью и героизмом, что в конце концов англичане, несмотря на всю свою гордость, богатство и власть, вынуждены были уступить и признать себя побежденными... К счастью, мы потерпели поражение, и из нашего поражения мы извлекли великий урок, который не забывали почти сто лет. Этот урок заключается в том, что невозможно управлять белым, свободолюбивым народом иначе, как с его собственного согласия. Мы приняли этот урок так близко к сердцу, что почти сто лет больше не пытались заставить наших колонистов делать то, чего они не хотели. Мы дали им свободу и позволили им управлять собой на основе истинных английских принципов, за которые сражался Джордж Вашингтон и против которых сражался Георг III. Британская империя, которой мы так гордимся сегодня, существует потому, что принципы Георга III были разбиты в битве при Банкер-Хилле и в долгой войне, которая последовала за ней... Соединенные Штаты Америки сейчас — великая нация, которая более многочисленна и могущественна, чем Великобритания».

Это откровенное и достойное заявление, сделанное английским автором и широко опубликованное для обучения английских детей, — одна из самых интересных вещей, с которыми я столкнулся в Англии, и я счел нужным процитировать его здесь в интересах еще лучшего взаимопонимания между двумя великими нациями одного происхождения, одного языка и одних политических идеалов.

Небольшим признаком того же английского широкого взгляда на этот вопрос стали добрые дамы, содержащие приятный пансион на Торрингтон-сквер, который мы сделали своим домом во всех наших поездках в Лондон. Утром четвертого июля они сами вспомнили об этом, и когда мы спустились к завтраку, у тарелки каждого юного американца в нашей группе лежала крошечная петарда, помимо других знаков внимания позднее в тот же день, свидетельствующих об их готовности, будучи самими убежденными британками, с сочувствием отнестись к энтузиазму, с которым американцы празднуют день рождения нашей нации.

В Лондоне начато движение за установку памятника Джорджу Вашингтону. Было решено, что подписки должны быть ограничены только британскими подданными. Архидиакон Синклер, представляя план (пуританскому) обществу, сказал:

«Англичане наконец полностью признали великие качества Вашингтона. Я уверен, что ничто не будет более популярным в этой стране, чем такая дань уважения этому великому человеку английского происхождения, который сделал так много для мировой истории, не только для молодой нации за морем, но и для Великобритании».

Архидиакон Синклер объявил, что уполномочен предложить место для статуи в соборе Святого Павла.

Но теперь я обнаружил, что настолько заинтересовался заявлением об этом повороте британских настроений относительно американской борьбы за независимость, что у меня не осталось места, чтобы рассказать о насущном вопросе в Англии прямо сейчас, по которому правительство заняло позицию — как бы странно это ни казалось, — нарушающую те же принципы свободы, за которые сражались американцы, и поэтому я должен отложить это для другого письма.

P. S. — После возвращения в Америку я увидел интересное заявление преподобного Р. Дж. Кэмпбелла из Лондона относительно неуклонного роста пробританских настроений в Соединенных Штатах. Он говорит, что только что была опубликована книга американского адвоката по имени Дос Пассос под названием «Англосаксонский век и объединение англоговорящих народов». Этот джентльмен, хотя и испанского происхождения, родился в Америке, и его интерес к будущему своей страны побудил его изучить будущее нашей. Он верит, что двадцатый век будет англосаксонским веком, даже в большей степени, чем девятнадцатый, и условия союза, как он их отстаивает, следующие:

1. Доминион Канада добровольно разделяется на такие различные штаты, географически расположенные, как желают его граждане, пропорционально населению, и каждый штат принимается в качестве полноправного члена Американского союза в соответствии с условиями Конституции Соединенных Штатов.

2. Установить общее гражданство между всеми гражданами Соединенных Штатов и Британской империи.

3. Установить абсолютную свободу коммерческих сношений и отношений между вовлеченными странами в той же степени, в какой она существует между различными штатами, составляющими Соединенные Штаты Америки.

4. Великобритания и Соединенные Штаты чеканят золотую, серебряную, никелевую и медную монету, не обязательно отображающую одинаковые знаки или девизы, но обладающую одинаковой денежной стоимостью и взаимозаменяемую везде в пределах, охватываемых договором, и установить единый стандарт весов и мер.

5. Предусмотреть надлежащий и удовлетворительный арбитражный трибунал для решения всех вопросов, которые могут возникнуть в рамках договора.

Многое из этого может показаться химерическим и необоснованным, но в этой стране, безусловно, существует чувство, которое влияет на вещи в направлении лучшего понимания и осознания общей судьбы Британской империи и Соединенных Штатов. В частном порядке постоянно встречаешь выражения этого, и я могу добавить, что ничто не вызвало у меня большего удивления, чем этот факт. Часто слышишь выражение надежды, что общее гражданство однажды может стать возможным без какого-либо вмешательства в конституцию любой из стран. Это новая идея для меня, и, возможно, однажды она станет плодотворной.

ГЛАВА VII.

Как англичане относятся к американцам.

London, July 10, 1902.

Существует много признаков лучшего понимания и растущего доверия и уважения между двумя великими англоговорящими нациями по обе стороны Атлантики. Одним из таких признаков является заметное изменение тона английских писателей в их упоминаниях об американских кузенах. Было время, когда в британских книгах и газетах американцы неизменно изображались грубыми и шумными. Все еще слишком много американцев, дома и за рубежом, которые заслуживают такого описания, но старый презрительный тон по отношению к американцам в целом встречается только у случайного писателя, который живет преимущественно прошлым. Например, г-н Хэр, автор одних из лучших путеводителей для читающей публики, которые когда-либо появлялись, таких как его «Прогулки по Лондону» и «Прогулки по Риму», кажется, все еще считает среднего американца воплощением дурного вкуса и грубого невежества. В своей книге о Флоренции, после упоминания различных других отелей и их живописного расположения, он говорит: «Американцам, возможно, понравится отель «Савой» на ужасной площади Витторио Эмануэле»; а в своей книге о Риме он говорит, что удручающе слышать, как американцы, когда их спрашивают мнение о Венере Медицейской, говорят: «они полагают, что не особенно в восторге от каменных девиц». Но американцы только улыбаются, читая это, помня, что Хэр — тот самый человек, который оплакивает падение папства как светской власти и который считает, что эмансипация и объединение Италии Виктором Эммануилом были бедствием, несмотря на неуклонно растущее процветание народа и неуклонно растущий финансовый кредит нации, и несмотря на тот факт, что каждый непредвзятый наблюдатель признает, что главным препятствием для еще более быстрого прогресса является рой жирных священников и монахов, которые все еще наводняют Италию и в интересах папства противостоят новому и просвещенному правительству на каждом шагу.

The English
Admit that
America
Holds the
Future.

Короче говоря, взгляд Хэра на среднего американца сейчас является таким анахронизмом, что дает полное право назвать его чудаком. Он, безусловно, не представляет своих соотечественников сегодняшнего дня в их взгляде на дух и культуру американского народа. Обычный тон английских упоминаний о них не только не презрителен, но уважителен и дружелюбен, а в случае с промышленным и коммерческим предпринимательством американцев в тоне, с которым англичане говорят о них, есть даже оттенок страха. Например, очень способный и откровенный английский редактор, говоря о выступлении г-на Эндрю Карнеги в качестве ректора Сент-Эндрюсского университета в октябре прошлого года, которое он называет одним из самых замечательных выступлений, когда-либо произнесенных в Великобритании, практически признает, что Америка обогнала метрополию, по крайней мере, в этом отношении. Он говорит: «Г-н Карнеги — персона. Человек, который поднялся из ничего до вершины американских финансов, — это человек, с которым нужно считаться. Г-н Карнеги также шотландец и преданный любитель своей страны. Ему не доставляет удовольствия созерцать упадок Великобритании. Он стремится сказать все лучшее, что может, о нашей стране, и все же единственное, что следует отметить в его выступлении, — это его огромная, подавляющая вера в Америку... У нее такие ресурсы, и она растет так быстро, что ничто не может противостоять ей. Британским работодателям не хватает энергии и предприимчивости, а наемные работники слишком много думают о том, как мало им нужно делать, и слишком мало о том, как много они могут сделать. Британия может сохранить свою нынешнюю торговлю, но Америка при жизни многих людей будет иметь население, равное населению Европы сегодня, исключая Россию. Америка — не вооруженный лагерь, как Европа. Это единое целое, живущее в мире с самим собой, и оно пользуется иммунитетом от нападения, в то время как в технике ее положение далеко впереди других... Тот факт, что такой проницательный, успешный и опытный человек, как г-н Карнеги, и так хорошо расположенный к Британии, неохотно пришел к выводу, что для Британии будущего нет, а для Америки есть будущее мира, является фактом первостепенной значимости, и мы хотели бы видеть, как ему ответят». Это удивительно откровенное заявление.

English Candor
and English
Inconsistency.

В своем последнем письме я сказал, что английский народ теперь откровенно признает, что их предки были неправы в войне, которую они вели против американских колоний, и открыто радуется победе, достигнутой Вашингтоном и его соратниками во имя принципа «никакого налогообложения без представительства», и в заключение я упомянул о том, что кажется странным противоречием со стороны многих англичан в поддержке политики в настоящее время, которая включает нарушение того же принципа. Речь шла о новом Законе об образовании, вероломно внесенном в Парламент партией тори по подстрекательству определенных лидеров Англиканской церкви в то время, когда эта партия имела подавляющее большинство в Палате общин — большинство, данное ей страной с конкретной целью довести войну в Южной Африке до быстрого и успешного завершения, и когда избиратели никогда не мечтали, что это большинство будет использовано для поощрения сектантства и угнетения совести большой части народа. Цель законопроекта — обложить налогом все население Англии для поддержки школ, которые контролируются не народом, а ритуалистическим духовенством Англиканской церкви, или, как выразился сам евангелический священник этой церкви, намерение меры состоит в том, чтобы «передать образование грядущих поколений романизирующему духовенству Англиканской церкви». Одно лишь предложение о государственной поддержке без общественного контроля должно вызвать возмущение свободного народа. Но законопроект предлагает вещь даже худшую, чем эта, что касается нонконформистов, ибо их не только просят платить за поддержку религии, в которую они не верят, но и передать своих детей ее учителям, чтобы они могли быть совращены. Другими словами, их просят платить за разрушение их собственной религии.

Как бы апатичны ни были некоторые англичане перед лицом таких предложений, это то, что никогда не перестает волновать свободолюбивую Шотландию, и поэтому, наряду с искренними осуждениями законопроекта различными организациями английских свободных церквей, он был сердечно осужден всеми великими религиозными организациями Шотландии.

Scotchmen and the
Education Bill.

«Сент-Эндрю», как называется еженедельный орган Церкви Шотландии, говорит о происхождении, духе и цели меры: «Нет никакого реального смысла называть партию в Английской церкви, которая в настоящее время является самой неутомимой, партией «высокой церкви». Партия — католическая, чистая и простая; и она посвящает себя искоренению протестантизма у молодежи Англии... Можем ли мы удивляться тому, что интеллигентный нонконформист восстает против того, чтобы его дети попадали под фатально зловещее влияние, о котором здесь идет речь, и, зная тесную связь между церковью и школой, решает, что будет сопротивляться всеми силами увековечению системы, в которой общий контроль над государственными школами будет в руках людей, открыто внушающих доктрину телесного присутствия, крещального возрождения, молитв за умерших, долга исповеди, поклонения кресту; и которые соблазняют детей своих школ посещать «жертвоприношение мессы» с фимиамом и свечами и всеми другими атрибутами, под которыми они замаскировали Вечерю Господню?»

Глупость англикан в этом вопросе ускорит падение государственной Церкви Англии. И в любом случае нонконформистам не придется долго ждать, ибо они неуклонно и быстро завоевывают позиции. В 1700 году диссентеров по сравнению с церковниками был один к двадцати двум, в 1800 году — один к восьми, а в 1900 году — один к одному. Это показывает, что недалек тот день, когда в Англии будет установлена подлинная религиозная свобода и все такое фанатичное законодательство, как этот нынешний Закон об образовании, будет сметено с ее сводов законов. Тем временем несомненно, что он попадет в книги, несмотря на свою вопиющую несправедливость. Нет сомнений, что правительство г-на Бальфура протащит эту меру с помощью голосов своего большого военного большинства. Последствием будет то, что тысячи нонконформистов откажутся платить налоги, тогда королевские чиновники конфискуют и продадут часть их имущества, и, возможно, многие из них увидят внутреннюю сторону тюремных стен, прежде чем все закончится. Но они будут творить историю в Англии. Ибо, когда людей распродают и сажают в тюрьму ради совести и религиозной свободы и исторического английского принципа, а именно общественного контроля над государственными средствами — когда происходят такие вещи, идея начнет проникать в средний английский ум, английское чувство честной игры будет пробуждено, и английское рвение к свободе разгорится вновь, не говоря уже об английском инстинкте самосохранения — и тогда наступит день расплаты.

ГЛАВА VIII.

Британская республика и Палата общин.

London, July 15, 1902.

Номинальный правитель Британской империи — Его Величество Эдуард VII. Реальный правитель — Палата общин. Хотя я был в Великобритании во время коронации и видел кое-что из помпы, с которой она праздновалась, я не счел нужным занимать время моих читателей ее описаниями, поскольку это лишь одна из тех блестящих фикций, которые английский народ считает нужным сохранять, несмотря на свой общий здравый смысл — несколько детское соблюдение изживших себя средневековых церемоний, глупая и дорогая форма. Но, конечно, я не должен оставлять тему политических идей, навеянных пребыванием в Лондоне, и особенно неоднократными посещениями той его интереснейшей части — Вестминстера, без упоминания той роли, которую он сыграл в развитии модели всех свободных правительств мира. Ибо, как верно сказал один британский писатель, Вестминстер исторически является центром политики не только для Лондона и Великобритании, но и для цивилизованного мира. «Все цивилизованные нации, как в Европе, так и в Америке, а также все британские колонии, теперь приняли конституцию, которая была здесь основана и развита, с единым главой государства и двумя палатами; хотя в отношении главенства государства и верхней палаты выборный принцип был заменен наследственным в наиболее передовой политике, в то время как в случаях Соединенных Штатов и Швейцарии существует федеральный, а также национальный элемент. Римлянин навязывал свои институты силой оружия покоренному миру; добровольный мир принял институты, которые имели свое первоначальное место в Вестминстере. Но британская конституция теперь означает немногим больше, чем всемогущество Палаты общин. Огромное здание все еще именуется дворцом; но король, который теперь живет во дворце, — это суверенный народ».

The Houses
of Parliament.

По этой причине теперь чаще говорят о Вестминстерском дворце как о зданиях Парламента. Это обширная и дорогостоящая груда, одно из крупнейших готических зданий в мире, возведенное около пятидесяти лет назад в стиле Тюдоров при затратах в пятнадцать миллионов долларов. Чрезвычайно вычурный экстерьер построен из известняка, настолько недолговечного, что его ремонт уже обходится в десять тысяч долларов в год. Вкусы расходятся относительно достоинств архитектуры. Одни называют здание величественным и внушительным. Другие говорят, что на небольшом расстоянии речной фасад похож на большую современную хлопчатобумажную фабрику. Все согласны с тем, что здесь слишком много сложного орнамента.

Это верно как для интерьера, так и для экстерьера, и, как кто-то сказал, интересно наблюдать попытку сохранить конституционную фикцию, украшая с особой роскошью ту палату, которая была лишена всей своей власти, а именно Палату лордов. Она блистает ярко-красной кожей, покрывающей сиденья и спинки прямых скамей, поднимающихся ярусами по противоположным сторонам, а также роскошными фресками на стенах, богатыми витражами окон и чрезмерной позолотой потолка. Кожа на скамьях в Палате общин черная, и в целом здесь меньше великолепия, чем в Палате пэров, хотя это тоже богатый интерьер.

THE HOUSE OF PARLIAMENT, LONDON.

И все же ни одна из них не производит впечатления простора и величия, и тому, кто видел благородные залы, в которых заседают наш Сенат и Палата представителей в Вашингтоне, обе эти законодательные палаты Британии кажутся маленькими и тесными. Они также убоги и неудобны в своем устройстве по сравнению с таковыми нашего Конгресса. В Вашингтоне у каждого члена есть свой стул и стол для книг и бумаг. Но здесь нет столов, только жесткие скамьи, на которых члены сидят или разваливаются, глядя друг на друга через узкую палату, сторонники правительства справа от спикера, а оппозиция — слева. Хуже всего то, что, хотя объединенная наука страны была использована при строительстве этих залов для заседаний и дебатов, оба они являются жалкими провалами с точки зрения вентиляции и акустики, причем Палата лордов настолько плоха в последнем отношении, что раньше говорили, будто члены выходили покупать вечернюю газету, чтобы узнать, о чем были дебаты.

Getting into the
Lower House.

Поскольку Палата общин — король, мы с нетерпением ожидали визита в этот могущественный орган. По просьбе нашего доброго друга, доктора Керра, сэр Джеймс Кэмпбелл, пресвитерианский член Палаты от Шотландии, написал нам приглашение посетить Палату общин во время сессии, но когда мы подошли к дверям в назначенное время и передали наши карточки через линию полицейских и привратников, ответа не последовало. Когда мы подождали некоторое время, джентльмен в толпе у входа обратился к нам и спросил, не американцы ли мы и не хотим ли мы попасть в Палату, на оба этих вежливых вопроса мы ответили с нетерпением утвердительно. Он сказал, что думает, что сможет устроить это для нас, и, вручив нам свою карточку, из которой мы узнали, что он лондонский корреспондент великой американской газеты, оставил нас на минуту и вскоре вернулся в сопровождении своего друга, одного из ирландских членов Палаты, которому нас представили и который оперативно получил для нас разрешение войти на галерею для посетителей. В Вашингтоне любой желающий может войти на галерею для посетителей и слушать дебаты, но здесь много бюрократии. Вы должны даже зарегистрировать свое имя и адрес, помимо того, что вас должен представить член Палаты, прежде чем вы сможете пройти через турникет и войти.

The Debate and
the Debaters.

Мы вскоре обнаружили, что нам очень повезло получить доступ именно тогда, когда мы это сделали, так как обсуждался величайший вопрос всего года и, действительно, величайший вопрос, который стоял перед Палатой в течение многих лет, а именно Закон об образовании, цель которого — поставить школы Англии, на поддержку которых облагается налогом все население, под контроль не представителей общественности, а ритуалистического духовенства Церкви Англии; и в ходе этого самого дня почти каждый видный человек в обеих великих политических партиях был вовлечен в дискуссию. Когда мы вошли, сэр Уильям Вернон Харкорт, ветеран либеральной политики, имел слово. Среди других, кто последовал за ним с той же стороны Палаты, были г-н Джеймс Брайс, известный автор «Священной Римской империи» и «Американского содружества», сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман, лидер Либеральной партии в Палате, и г-н Ллойд Джордж, который оказал самую активную и блестящую оппозицию этой вероломной, сектантской мере. Ирландские католики, которые, конечно, голосовали неизменно и солидарно с англиканскими сторонниками «высокой церкви» за этот несправедливый законопроект, который бьет в корень фундаментального республиканского принципа общественного контроля над государственными средствами, были представлены в дебатах Джоном Диллоном. Из других, кто выступал в поддержку законопроекта, двое, которые заинтересовали меня больше всего, — это лорд Хью Сесил, особый покровитель меры, и его одаренный кузен, г-н Артур Дж. Бальфур, правительственный лидер Палаты. Первый, который, как я полагаю, является сыном ветерана премьер-министра лорда Солсбери, — стройный, бледный, нервный молодой человек, который отстаивает очень узкие взгляды на очень хорошем языке, нервно сжимая или ломая свои тонкие пальцы в это время, и который является особым поборником ритуалистов и реакционеров. Гораздо более способный и гораздо более интересный во всех отношениях его талантливый родственник, г-н Бальфур, который несколько дней спустя был назначен премьер-министром. Он высокий, румяный, красивый шотландец с редкой грацией и обаянием манер и исключительным видом высокого происхождения, который говорит мужественно, прямо, без следа горечи или даже жара, столь обычного в политических дискуссиях. Когда отмечаешь ясность его ума и привлекательность его речи, это придает более острый край сожалению, что такой человек должен быть на неправильной стороне великого вопроса, подобного этому. Г-н Бальфур хорошо известен в спортивном мире как игрок в гольф, а в читающем мире — как автор вдумчивой книги «Основы религиозной веры».

Читателям этой газеты будет интересно узнать, что он пресвитерианин, как и сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман, лидер оппозиции. Так что лидеры обеих великих партий в Палате общин — шотландцы и пресвитериане.

Одним из интересных последствий того, что у Великобритании есть премьер-министр пресвитерианин, является то, что при их системе союза церкви и государства пресвитерианин будет назначать епископов и архиепископов Церкви Англии на вакансии этих должностей, которые возникают во время его премьерства. Это должно быть очень горькой пилюлей для крайних сторонников «высокой церкви».

English and
American Oratory.

Неудача нашей договоренности с сэром Джеймсом Кэмпбеллом оказалась результатом недопонимания, поэтому он любезно возобновил ее на следующий день, когда его друг и коллега-член Палаты г-н Максвелл, который также является шотландским пресвитерианином, встретил нас у дверей в отсутствие сэра Джеймса и, показав нам снова все интересное в зданиях, включая ресторан и широкую и просторную террасу, тянущуюся почти на всю длину здания вдоль Темзы, куда члены приходят в погожие дни пить чай, проводил нас на места «под галереей» Палаты, которые считаются самыми желанными для посетителей, поскольку там зритель находится на одном уровне с ораторами.

Закон об образовании все еще обсуждался, и мы услышали несколько хороших выступлений, но не таких хороших, как я слышал в Вашингтоне и на Конституционном конвенте в Ричмонде. Содержание было в целом хорошим, но манера была в большинстве случаев скованной, если не нерешительной, и почти все члены, включая самого г-на Бальфура, имеют привычку хвататься за лацканы своих пиджаков, «беря себя в руки», как кто-то описал это. Короче говоря, самой речи не хватает легкости, свободы, беглости и силы нашего лучшего американского ораторского искусства.

Однако справедливости ради стоит привести перед завершением оценку канадского писателя, который знаком как с Лондоном, так и с Вашингтоном, и который говорит:

«Средний уровень выступлений не так высок в Палате общин, как в Конгрессе; но уровень лучших ораторов выше. Американское ораторское искусство почти всегда отдает чем-то вроде школы элокуции и имеет фатальный недостаток — чувствуется, что оно нацелено на эффект. Величайшие из английских ораторов, такие как Джон Брайт, величайший из всех, или Гладстон, не создают такого впечатления; вы чувствуете, что их единственная цель — вызвать убеждение».

Одна из самых поразительных вещей в Палате общин для взгляда американского посетителя — это ухоженный вид членов. Они неизменно одеты в безупречные сюртуки, часто с бутоньеркой на лацкане, и все они носят шелковые цилиндры, которые, кстати, от них не ожидается снимать во время заседаний, кроме как при обращении к Палате. Говорят, что это самая хорошо одетая ассамблея в мире, и она резко контрастирует с более демократичным и нетрадиционным, если не сказать неряшливым, способом одеваться, который принят в нашей Палате представителей, где обычный костюм — длинный, свободный сюртук, иногда даже пиджак, и котелок или фетровая шляпа.

ГЛАВА IX.

Кембридж и его школы.

Cambridge, July 21, 1902.

Соборный маршрут из Лондона в Эдинбург ведет через интересный участок восточной Англии, часть которого плоская, как Голландия, с болотами, каналами и ветряными мельницами, уступая, однако, на севере более холмистой местности, своего рода вестибюлю к холмам Шотландии. Как следует из названия, этот маршрут дает возможность увидеть в быстрой последовательности великие соборы в Или, Линкольне, Йорке и Дареме, не говоря уже о других. Но ничто в этой части Англии не сравнится по интересу с университетским городом Кембриджем с его двадцатью колледжами и тремя тысячами студентов, его почтенными университетскими зданиями, его прославленными «бэками» (то есть прекрасными лужайками и величественными аллеями позади колледжей), его чистой и спокойной маленькой рекой и его воспоминаниями о великих людях и великих делах. Это исключительно чистый город с населением около сорока пяти тысяч человек.

CLARE COLLEGE AND KING'S CHAPEL, CAMBRIDGE.

The Two University
Towns.

Оксфорд, расположенный дальше на запад, — несколько более крупный город (около пятидесяти трех тысяч человек) с двадцатью тремя колледжами и около тремя тысячами студентов, содержит несравненную коллекцию живописных академических зданий и имеет некоторые отдельные черты, которые нигде не превзойдены, такие как колледж Магдален (произносится Модлен), «самый прекрасный из всех домов обучения», Прогулка Аддисона, Широкая прогулка и «подобные потоку изгибы той славной улицы», которой Вордсворт посвятил сонет. Но у Кембриджа тоже есть некоторые черты, которые нельзя сравнить даже в Оксфорде. Например, в Кембридже есть Тринити, самый большой колледж в Англии. В часовне Королевского колледжа есть здание удивительной красоты; Оксфорд не может сравниться с ним, и его нельзя сравнить нигде в Англии, кроме как с тем «чудом света», часовней Генриха VII в Вестминстерском аббатстве. Список выпускников Кембриджа прославлен до такой степени, что включает такие имена, как Бэкон, Эразм, Ньютон, Милтон, Кромвель, Маколей, Байрон, Теккерей, Теннисон, Вордсворт, Харви (открыватель кровообращения), Дарвин и многие, многие другие, столь же хорошо известные.

Cambridge
more Progressive
than
Oxford.

Но главное различие между Кембриджем и Оксфордом заключается в духе и влиянии, которые эти университеты оказывают на нацию и мир, и здесь слава Кембриджа превосходит оксфордскую. В XIV веке говорили: «Что Оксфорд думает сегодня, то Англия подумает завтра». Но на самом деле именно Кембридж олицетворял истинный прогресс Англии и ее современное политическое и интеллектуальное развитие в таких людях, как Мильтон и Кромвель, Исаак Ньютон и Уильям Питт, Дарвин и Теннисон. Оксфорд же в основном отстаивал реакционные идеи англиканской высокой церкви.

Это различие отчетливо проявилось в великое время испытаний XVII века, когда Восток поддержал Парламент, а Запад — короля. Лондон и Кембридж были оплотами пуритан, Оксфорд — столицей Карла I. Дом Кромвеля находился недалеко от Кембриджа, и он был студентом колледжа Сидни-Сассекс, где мы имели удовольствие видеть его комнаты и знаменитый портрет, выполненный мелками, в университетском зале. Грубо говоря, можно сказать, что Кембридж стоял за Парламент и народ, а Оксфорд — за короля и духовенство. По крайней мере, в восточном университетском городе дух свободы, демократии и прогресса был сильнее, чем в западном.

The Presbyterian
Element.

О том, что это различие сохраняется и по сей день, нам подсказал один простой факт. Когда мы спросили в Оксфорде о пресвитерианской церкви, служанка ответила: «Это ведь протестантская, не так ли?». Она, очевидно, была католичкой, но вполне вероятно, что большинство прихожан англиканской церкви, живущих в Оксфорде, никогда не слышали о пресвитерианах, хотя наша конфессия гораздо многочисленнее их. Оксфорд — главный центр англиканства, и там нет пресвитерианской церкви, хотя конгрегационалисты и методисты представлены. Но в Кембридже мы нашли процветающую, пусть пока и не очень большую, церковь нашей веры и порядка под пастырским опекой одаренного и искреннего человека, преподобного Дж. Джонстона Росса, чьи выступления на конференции в Вайноне, штат Индиана, этим летом вызвали большое удовлетворение. Мы имели удовольствие встретиться с ним и многими его прихожанами на приятном приеме в саду, куда были приглашены все пресвитериане Кембриджа.

Кстати, в той церкви мы увидели то, чего никогда раньше не видели. Когда священник читал отрывок из Ветхого Завета в английском переводе, две дамы, в чьей скамье мы сидели, открыли еврейскую Библию и следили по ней, а когда читался отрывок из Нового Завета, они следили по греческому тексту. Этим двум дамам, чьи научные заслуги были признаны университетами Сент-Эндрюса и Гейдельберга присвоением степени доктора права (LL. D.) и чье служение делу библеистики — открытие и редактирование древних синайских сирийских рукописей Нового Завета — сделало их известными во всем ученом мире, мы передали рекомендательное письмо от их родственника из Вирджинии, нашего доброго друга. И таким образом мы имели удовольствие встретить за их столом некоторых выдающихся представителей университета, включая профессоров Вестминстерского колледжа, который является теологической семинарией Пресвитерианской церкви в Англии.

Westminster
College.

Во многом благодаря щедрости миссис Льюис и миссис Гибсон, двух упомянутых выше почтенных дам, это учебное заведение было перенесено с прежнего неудачного места и основано в городе Кембридже, тем самым вернув пуританское богословие в его первоначальный дом в Англии. Финансовым агентом, который проводил сбор средств среди английских пресвитерианских церквей в дополнение к пожертвованию этих двух широко мыслящих и великодушных дам, был преподобный доктор Джон Уотсон из Ливерпуля, более известный широкому читателю как «Иэн Макларен», автор книги «У куста терновника» и других популярных произведений; и по особым причинам я с нескрываемым интересом изучал результаты его трудов по оснащению, которым было обеспечено это заведение. Оно восхитительно. Местоположение, конечно, не такое хорошее и красивое, как у Юнион-семинарии в Ричмонде с ее просторными зелеными кампусами, а здание, которое, как и наше, построено из красного кирпича, далеко не такое внушительное, как красивый комплекс в Ричмонде. Все, по сути, гораздо меньшего масштаба, что естественно, поскольку Английская пресвитерианская церковь — гораздо меньшая организация, чем наша Южная церковь. Но, с другой стороны, есть некоторые черты, которые превосходят наши, например, лестницы здесь каменные, а не деревянные, как у нас.

Столовая просторная, уютная, прохладная, привлекательная, с декоративными окнами и стенами, украшенными портретами пресвитерианских деятелей, а столы тяжелые и красивые, из твердых пород дерева. Ни в одной семинарии нашей Южной церкви или Северной нет достаточно привлекательной трапезной. Та, что в Юнион-семинарии, лучше большинства из них, но и она не дотягивает до нужного уровня. Какой-нибудь благотворитель мог бы совершить великое дело для нашего будущего духовенства, подарив этому учебному заведению должным образом оборудованное здание трапезной.

Комнаты, занимаемые студентами в Вестминстере, намного меньше наших в Юнион-семинарии и в некоторых случаях кажутся тесными, но на каждые четыре студента приходится одна ванная комната. Боюсь, это покажется почти греховной степенью чистоплотности тем братьям, которые еще несколько лет назад были так сильно против введения каких-либо ванных комнат и других современных удобств в нашей семинарии.

В Вестминстерском колледже в Кембридже работают три профессора: директор Дайкс, доктор Гибб и профессор Скиннер; и учатся двадцать три студента, что немного меньше, чем в прошлом году.

The same Difficulties
about Candidates.

Местные церкви сталкиваются с той же проблемой, что и церкви в Америке, — с обеспечением достаточного количества священнослужителей. Число кандидатов в Шотландии быстро сокращается. Некоторые связывают этот спад с застойным духовным состоянием церквей в Европе и Америке и усматривают связь с распространением обессиливающих критических теорий относительно Священного Писания. Но рвение и активность церквей, по-видимому, не ослабевают в других отношениях. Это не тот вопрос, который стоит обсуждать здесь, но это то, о чем христианским людям следует задуматься и помолиться.

Тождественность наших трудностей в Америке и Британии можно увидеть еще и в том, что здесь также теологические школы жалуются на то, что университеты выпускают людей со степенью бакалавра искусств (A. B.), которые никогда не изучали греческий язык. Как человек без знания греческого может освоить Новый Завет в оригинале? Разве не очевидно, что никто не может быть всесторонне подготовленным священником, не изучив греческий язык? И все же некоторые из наших собственных колледжей в Америке, находящиеся под эгидой пресвитериан, поощряют это пагубное упущение, предлагая курс бакалавра искусств без греческого языка.

СНОСКА:

[1] О ценности этой находки профессор Адольф Гарнак говорит: «Поскольку текст сохранился почти полностью, этот Синайский сирийский кодекс является одним из важнейших свидетелей; более того, крайне вероятно, что это самый важный свидетель для наших Евангелий».

ГЛАВА X.

Из Англии в Шотландию — восточный маршрут.

Edinburgh, August 23, 1902.

The Land of the
Mountain and
the Flood.

Вскоре после выезда из Ньюкасл-апон-Тайн заметная перемена в пейзаже страны, через которую мы проезжали, известила нас о том, что мы пересекли границу и теперь находимся в Шотландии. Вместо ровных или слегка холмистых полей, возделанных как сады, и прекрасных дубов и других деревьев, встречающихся то тут, то там и придающих местности вид парка, повсюду были крутые холмы, интенсивно зеленые, без единого дерева, насколько хватало глаз, и усеянные лишь белыми овцами. И вместо спокойных рек, лениво петляющих по широким лугам, которые мы видели повсюду в Англии, здесь были шумные ручьи, с энергией низвергающиеся по оврагам, что делало их подходящими символами напряженной деятельности народа, на чью землю мы вступали. Ничто в шотландском пейзаже не поражает американский глаз больше, чем повсеместное отсутствие деревьев на холмах и горах. Есть несколько покрытых лесом гор и оврагов, например, Троссакс, как помнят читатели Скотта, но в большинстве случаев это только трава, папоротник и вереск. Это придает очертаниям гор гораздо более резкие контуры для глаза, чем в случае с нашими американскими горами с их густыми лесами.

Если бы мы могли выбирать условия, при которых нам следовало въехать в Шотландию, мы бы не изменили их ни в чем. Полуденное солнце заливало холмы золотым светом. Небо было таким же синим, как в Италии, за исключением редких масс белоснежных облаков у горизонта — то, что один из членов нашей группы называет «облаками из мыльной пены Уильямса» — а воздух с его обилием озона оказывал бодрящее и тонизирующее действие, какого я никогда не встречал больше нигде в середине лета.

The Wizard of
the North.

Когда мы вышли из поезда в Мелроузе и разместились в отеле «Аббатство», мы обнаружили, что наша удача продолжается, так как наши комнаты выходили прямо на прекрасные руины, и, пока мы сидели, наблюдая за ними, луна медленно поднялась над Твидом, так что у нас появилась возможность буквально последовать совету поэта в «Песни последнего менестреля» —

"If thou wouldst view fair Melrose aright,

Go visit it by the pale moonlight."

Для того, кто, как и я, считает сэра Вальтера Скотта величайшим романистом из всех когда-либо живших, возможность посетить его дом в Абботсфорде и его могилу в Драйбурге во второй раз, а также насладиться изысканной красотой долины Твид в этом месте — это то, за что действительно стоит быть благодарным.

SIR WALTER SCOTT'S SEAT IN MELROSE ABBEY.

Скотт был реакционером и роялистом, политически — тори, а социально — подхалимом. Он питал неразумное почтение к королям и дворам. Он никогда не сочувствовал своим соотечественникам в их долгой и кровавой, но в конечном итоге успешной борьбе против тирании церкви и государства. В «Старом гробовщике» и других произведениях он клеветал на героических ковенантеров, которые завоевали свободу Шотландии. В «Вудстоке» и других книгах он карикатурно изобразил Кромвеля и героических пуритан, которые завоевали свободу Англии. Но при всем этом он никогда не писал ничего грязного или унизительного, как большая часть нашей современной литературы. Он неизменно превозносил храбрость, чистоту и честь. И никогда не следует забывать, что ближе к концу жизни, когда он был подавлен катастрофой, постигшей издательский дом, с которым он был связан, и когда он был таким образом низвергнут из независимости и достатка в нищету и долги, он преподал миру великолепный урок личной честности, начав в старости работать, чтобы выполнить свои обязательства путем непрерывного, изнурительного труда пером. Он преуспел, но эти усилия стоили ему жизни. Он доставил больше невинного и здорового удовольствия читающему миру, чем любой другой писатель, когда-либо живший. Непрекращающийся поток паломников к его дому в Абботсфорде — лишь одно из многих свидетельств его неувядающей популярности.

Temporary
Residence in
Auld Reekie.

Эдинбург, наконец! Атолл-Кресент, 4. Было восхитительно обосноваться здесь, в наших арендованных апартаментах, после долгого труда дома и долгих путешествий за границей, для настоящего отдыха, с ежедневными прогулками и восхождениями на холмы в городе и его окрестностях, чтобы нагулять хороший аппетит к еде. Вокруг миски из желтой шотландской глиняной посуды, в которой каждое утро подавали нашу овсяную кашу, были написаны эти строки Бернса:

"Some hae meat that canna eat,

And some wad eat that want it.

But we hae meat an' we can eat,

So let the Lord be thankit."

И по мере того, как наш аппетит становился все острее от бодрящего воздуха Северного моря, обильных упражнений на покрытых вереском холмах и отсутствия повседневных обязанностей, мы все больше проникались этим настроением.

Кстати, знаменитое определение, данное доктором Сэмюэлем Джонсоном в его словаре, гласит: «Овес: зерно, которое в Англии обычно дают лошадям, а в Шотландии оно поддерживает людей». «Да, — сказал шотландец, услышав это, — и посмотрите, какие лошади в Англии, и какие люди у нас в Шотландии». Доктор Джонсон, который, кстати, обязан своей бессмертной славой шотландцу, выказывал неприязнь к Шотландии и говорил, среди прочих нелестных вещей, что единственная хорошая дорога в Шотландии — это та, что ведет в Англию.

Наше чувство прямо противоположно этому, и мы настолько очарованы тем, что мой хороший друг называет «Божьей страной к северу от Твида», ее удивительной красотой, ее несравненной романтикой, ее героической историей, переполняющими воспоминаниями о ее непревзойденных заслугах перед делом религии, свободы и литературы, что нам будет трудно оторваться и вообще отправиться в путь в Англию.

Но прежде чем пытаться сказать что-либо о только что упомянутых обширных и захватывающих темах, позвольте мне изложить в оставшемся месте этого письма мои впечатления о некоторых особенностях современных обычаев шотландского народа в их общественном богослужении.

Public Worship
in Scotland.

В ряде моментов церковные обычаи пресвитериан в Англии и Шотландии отличаются от наших в Америке. Существует всеобщий обычай при входе в скамью в начале службы на мгновение склониться в безмолвной молитве. Точно так же в конце службы, когда священник произносит благословение над стоящей паствой, все люди снова склоняются в безмолвной молитве перед тем, как покинуть церковь. Затем они встают и удаляются более тихо и благоговейно, чем это принято у нас. В Америке нередко бывает так, что в тот момент, когда священник произносит «Аминь» в конце благословения, органист вытягивает все регистры своего инструмента, изо всех сил проводит по клавишам и наполняет здание грохочущей бурей звуков, по-видимому, очень оживленным маршем, если не вальсом, под радостные звуки которого люди движутся по проходам, в то время как вместо приглушенных приветствий, которые кажутся более подходящими для святилища, они напрягают голоса, чтобы их услышали поверх шума музыки.

Organ, Choir and
Congregation.

Даже в Шотландии, однако, обычай довольно оживленного постлюдия на органе, пока люди расходятся, становится все более распространенным, как, например, в Свободной церкви Святого Георгия в Эдинбурге, где играет лучший органист, которого я слышал в Великобритании, мистер Холлинз. Он слеп, но я никогда не слышал, чтобы человек извлекал из органа такую мелодию или вел поющую паству более рассудительно и эффективно с помощью инструмента. Временами он оставляет орган совершенно безмолвным посреди гимна, отбивая такт рукой и заставляя звучать голоса самих людей. Орган в его исполнении — это не костыль, на который опирается хромая паства, а шест для прыжков, с помощью которого активная паства совершает прыжок. И пение великолепно. Счастлива церковь с двумя такими священниками, как доктор Александр Уайт и преподобный Хью Блэк, и таким органистом, как мистер Холлинз! Неудивительно, что огромное здание переполнено до дверей на каждой службе и что если кто-то хочет быть уверенным в месте, он должен прийти за полчаса до начала службы. Нам это сделать довольно легко, так как апартаменты, которые мы занимаем уже месяц, находятся всего в нескольких дверях от церкви. Церковная музыка в Шотландии в целом намного превосходит нашу в Америке. Соло и квартеты почти неизвестны. Хоры большие, сидят перед паствой, прямо под кафедрой, и считают своим делом не столько демонстрировать свои таланты в исполнении сложных хоровых произведений, сколько вести паству в этой важной части богослужения Богу. И люди поют, все вместе и от всего сердца, вознося к небесам великий объем хвалы. Меня поражает тот факт, что шотландские пресвитериане продолжают использовать некоторые из самых величественных и возвышенных древних гимнов, таких как «Te Deum», которые мы в Америке во многих местах перестали использовать, заменив эти великие гимны веков эфемерными джинглами, которые составляют слишком большую часть наших так называемых «Евангельских гимнов». В шотландской церковной музыке больше достоинства и разнообразия правильного толка, что достигается свободным использованием близких к тексту метрических версий псалмов, парафразов других частей Писания и гимнов лучшего типа — и все это, заметьте, поется всей паствой, а не только хором.

Bibles in
The Churches.

Есть еще одна вещь в шотландских церквях, которую я хотел бы видеть внедренной в каждой церкви в Америке, — это использование Библии прихожанами. К спинке каждой скамьи прикреплена книжная полка, проходящая по всей ее длине, и на ней лежит достаточное количество сборников гимнов и Библий для всех людей на скамье позади. Когда проповедник собирается читать свой отрывок из Писания (на утренней службе всегда два отрывка: один из Ветхого Завета, другой из Нового), он объявляет книгу и главу, затем делает минутную паузу, пока люди находят нужное место, и, пока он читает, они следят. Точно так же, когда он объявляет свой текст. Это отличный обычай. Трудно переоценить его ценность. Это не лишено связи с тем фактом, что шотландский народ в целом знает Библию лучше, чем любой другой народ в мире.

Международная система воскресных уроков сделала для распространения знаний о Библии больше, чем любая другая система, когда-либо широко применявшаяся с момента появления современной воскресной школы, несмотря на резкую и неразборчивую критику, высказанную в ее адрес некоторыми добрыми братьями в последнее время. Но эта система, безусловно, способна к улучшению. Одним из печальных результатов, приписываемых использованию учебных листков Международной серии, является пренебрежение самой Библией. Дети, говорят, не приносят с собой Библии и не знакомятся с ними в целом в воскресной школе. Это слишком верно во многих случаях. Но разве их старшие не столь же равнодушны к наличию Библий на регулярной службе? Как священники могут ожидать возрождения проповеди, если они не могут вложить Библии в руки людей во время службы? Предположим, что, подобно шотландцам, мы имели бы адекватный запас Библий как регулярную часть оснащения наших церквей и воскресных школ, разве эта трудность с пренебрежением к Библии, которую многие ставят в вину использованию учебных листков, не была бы эффективно решена? Почему в церкви не должно быть по крайней мере такого же запаса Библий, как сборников гимнов? Никогда Библии не были такими дешевыми, как сейчас.

ГЛАВА XI.

Некоторые английские и шотландские проповедники.

Edinburgh, August 25, 1902.

London
Preachers.

Однажды я получил письмо от покойного преподобного доктора Уильяма С. Лейси, в котором он писал, что пытался использовать определенную работу в одном из отделов теологического обучения, и спрашивал, не могу ли я предложить что-то «менее ужасно сухое» — выражение, которое я с тех пор считаю шедевром характеристики. Первая проповедь, которую я услышал в Европе, произнесенная в соборе в 1896 году священником Английской церкви, напомнила мне об этом, ибо она вызвала у меня острое желание чего-то «менее ужасно сухого». Один из моих спутников-священников заметил, что это была примерно такая речь, какую можно ожидать от студента младшего курса Юнион-семинарии, что, как мне показалось, было довольно сурово по отношению к младшекурсникам. Остальные пять проповедей, которые я услышал от священников Церкви Англии в том году, произнесенные соответственно каноником Холландом, деканом Фарраром, доктором Уэйсом, преподобным Г. Р. Хавейсом и мистером Греем из Гейдельберга, уж точно не были сухими, что бы еще о них ни говорили. В Гейдельберге нам посчастливилось встретить профессора Гилдерслива из Балтимора, который чувствует себя как дома в немецких университетских городах и был очень добр к нам во всех отношениях. Он отвел нас в английскую церковь там. Мистер Грей — спокойный, вдумчивый и назидательный проповедник — человек того типа, который, я бы сказал, подходит для общины такого рода. Каноник Холланд — человек гораздо большей свежести и энергии — проповедовал в соборе Святого Павла, и, хотя он был мощного телосложения и обладал звучным и хорошо поставленным голосом, его могла слышать лишь малая часть большой паствы. Говорят, что покойный каноник Лиддон, выдающийся проповедник Английской церкви своего времени, преждевременно подорвал свое здоровье необычайными усилиями, которые он предпринимал, чтобы донести свой голос до пределов огромных толп, собиравшихся в том обширном здании, чтобы послушать его. У меня есть эксцентричный друг в Новой Англии, который называет соборы «готическими дьяволами», потому что они мешают проповеди Евангелия. Собор Святого Павла, конечно, не готический, но, возможно, он хуже в плане акустики, чем любая готическая церковь.

Dean Farrar.

Нам необычайно повезло в 1896 году услышать декана Фаррара однажды вечером в Вестминстерском аббатстве в речи, которая продемонстрировала с наилучшей стороны необычайное богатство его риторики. Он пытался собрать деньги на реставрацию Кентерберийского собора способом, достойным его приближающегося тринадцатисотлетия, и его речь была обзором работы Английской церкви и английской нации за эти тринадцать веков. Какое сочетание человека, темы и места! Самый риторически одаренный выдающийся проповедник того времени, обсуждающий со всей экспрессией своей великолепной дикции такую тему, как «Англия», церковная и гражданская, за последние тринадцать столетий, в таком месте, как Вестминстерское аббатство, в окружении гробниц и статуй могучих мертвецов Англии, носителей ее короны и обладателей ее гения, ее солдат, моряков и государственных деятелей, ее художников, поэтов, философов и проповедников —

"Those dead but sceptered sovereigns

Whose spirits still rule us from their urns."

Богатая музыка, мягкий свет, тусклые арки, белые статуи, волнующая тема, сочувственный голос, пышная риторика — когда проповедник ссылался, например, на «море, которое Англия превратила из отчуждающего барьера в лазурное обручальное кольцо для союза наций» — все это способствовало созданию уникального впечатления. Витиеватый стиль декана Фаррара иногда приедается, когда читаешь его книги, но при прослушивании его проповедей этого не было. Он был очень эффективным проповедником, и в той примечательной речи, о которой я только что упомянул, он ни разу не перегрузил свою мысль слишком густо блестящими фразами. Что касается других частей службы, я должен повторить еще раз, что это невыразимая жалость, что благородная служба, подобная службе Церкви Англии (в которой, по своей сути, все евангельские люди могут сердечно объединиться), так часто превращается в простое дело механической рутины и искусственного и абсурдного декламирования.

Mr. Haweis and
Dr. Wace.

Мистер Хавейс выглядел как уменьшенная копия покойного Генри Уорда Бичера — длинные волосы, гладко выбритое лицо, большой рот, но с особенным, пронзительным голосом и резкой, дерганой манерой. Он был нетрадиционным и острым на язык до крайности и вытворял в кафедре немало «фокусов», которые были тем более поразительны из-за его сложного белого церковного облачения — например, опирался локтем на кафедру, подперев подбородок рукой, в течение пяти минут, все время разговаривая так же быстро, как Филлипс Брукс, за исключением странного «а! а!», которое он время от времени вставлял между предложениями, как будто не в силах найти нужное слово, — затем опускался и повисал на кафедре на подмышках, с руками впереди и телом сзади. Его проповедь не имела никакого отношения к его тексту, насколько я мог видеть. Он был широкоцерковником, таким же широким, как декан Стэнли. На самом деле он был похож на собаку, о которой железнодорожник сказал в ответ на вопрос о пункте назначения собаки: «Я не знаю, и он не знает, и никто не знает. Он съел свою бирку».

Доктор Уэйс, к которому я проявлял интерес как к одному из самых стойких рыцарей, недавно скрестивших копья с агностиками, произнес хорошо написанную проповедь, скучно и безжизненно, для горстки людей в часовне Линкольнс-Инн. Но мы не должны забывать, что есть много пресвитерианских священников, которые, как однажды сказал один из наших секретарей по иностранным миссиям, «несут груз догматического богословия на кафедру и сваливают его на людей, все время пребывая в заблуждении, что, делая это, они проповедуют Евангелие».

Spurgeon, Parker
and Hughes.

Несколько лет назад ребенка спросили: «Кто премьер-министр Англии?», и он ответил, что неудивительно: «Мистер Сперджен». Тот Сперджен был призван еще выше, но в великой Метрополитен-табернакл, которую он построил в Лондоне, тысячи людей до сих пор собираются воскресенье за воскресеньем, чтобы услышать Евангелие, проповедуемое его сыном и преемником, преподобным Томасом Спердженом. Конечно, он не может натянуть лук Улисса. Но, если на то пошло, нет живого проповедника, который мог бы это сделать. Тем не менее, он ясный, искренний, эффективный проповедник. Мы были на противоположном конце церкви от него, но слышали каждое слово отчетливо.

Другой диссидентский священник, который продолжает собирать большие толпы в Лондоне, — это доктор Джозеф Паркер, и он, вероятно, самый способный проповедник в городе, хотя в тот день, когда я впервые услышал его в 1896 году, он был временами настолько невнятен в своих высказываниях, что мне было почти невозможно следить за ним. От него исходило ощущение самодовольства, которое, я надеюсь, было только кажущимся. Мы снова слышали его на днях, когда он занял свою кафедру впервые после долгой болезни. Он был довольно слаб, и лишь изредка вспыхивали короткие искры вулканического огня, который раньше пылал и гремел в его проповедях.

Я также слышал преподобного Хью Прайса Хьюза, ведущего методистского проповедника Лондона, в верном и поразительном изложении Аггея, отличная экзегетическая проповедь, именно то, чего я не ожидал от него, так как его временами обвиняли в сенсационности.

Моравские братья, как известно, лидируют во всем христианском мире по рвению и щедрости в деле иностранных миссий. В моравской часовне на Феттер-лейн мы услышали ясную и полезную проповедь мистера Во, ответственного священника. После службы он любезно показал нам весь Миссионерский дом, центр той уникальной пропаганды, которая при сравнительно небольших ресурсах дала чистое Евангелие стольким отдаленным и нуждающимся частям земного шара и задала темп всем церквям в работе по выполнению Великого поручения. Эта часовня имеет некоторые связи с Джоном Уэсли; и, помня об обязательствах, которые он имел перед этими искренними, евангельскими христианами Unitas Fratrum, и о роли, которую с тех пор сыграла великая Методистская церковь в евангелизации мира, мы почувствовали, что Моравский миссионерский дом — подходящее место, чтобы вспомнить характер и заслуги этого справедливо почитаемого творца эпохи и человека Божьего, который сказал: «Мой приход — это мир».

Я слышал ряд богатых проповедей от доктора Джона Хантера, Джипси Смита, доктора Торнтона, преподобного Р. Дж. Кэмпбелла и мистера Коннелла. Но самая сильная, самая духовная и самая утешительная проповедь, которую я слышал в Лондоне, была произнесена преподобным Дж. Монро Гибсоном, доктором богословия, пастором пресвитерианской церкви Сент-Джонс-Вуд. Это также была экзегетическая проповедь, как это часто бывает с лучшими проповедями.

General Booth.

Единственным другим заметным человеком, которого я слышал в метрополии, был генерал Бут, организатор, лидер и абсолютный монарх Армии спасения, старик худощавого телосложения, с всклокоченными, седыми волосами и бородой. Его голос не из лучших, но он требует полного внимания, и его проповедь, которая была, очевидно, хорошо продумана и в которой, если я правильно помню, было только одно недипломатичное замечание, показала истинную природу греха и с силой воздействовала на совесть. Когда мы вошли в Эксетер-холл, который был уже почти полон людей, мы увидели на платформе оркестр из шестидесяти музыкантов в алых мундирах, ведущих толпу со скрипками, корнетами и барабанами в гимне, который громко пели на мотив «Auld Lang Syne». Когда генерал вышел на платформу несколько минут спустя, они встретили его приветственным возгласом. За его проповедью последовало обычное шумное разбирательство. С этим, конечно, я не сочувствую, как и с абсолютным деспотизмом генерала Бута, но Армия спасения сделала огромное количество добра среди «погруженной десятой части». Перепись, проведенная в этом году «Лондон Ньюс», показывает, однако, что Армия спасения находится в упадке в этом городе, и причина, приписываемая этому, — нехватка корпуса подготовленных проповедников.

Но Шотландия — это страна проповедников. Величайший шотландец, который когда-либо жил, был проповедником, и именно ему, Джону Ноксу, Шотландия обязана своим нынешним состоянием больше, чем любому другому человеку.

What Sir
Walter Said.

«Шотландцы, как хорошо известно, более примечательны упражнением своих интеллектуальных способностей, чем остротой своих чувств; поэтому они больше движимы логикой, чем риторикой, и больше привлекаются острыми и аргументированными рассуждениями по доктринальным вопросам, чем подвержены влиянию восторженных обращений к сердцу и страстям, с помощью которых популярные проповедники в других странах завоевывают расположение своих слушателей». Так писал сэр Вальтер Скотт, и, несомненно, в этом есть правда; но мы не должны недооценивать быстроту и глубину их чувств. Именно по-видимому жесткий шотландец нашего времени написал следующую более взвешенную оценку: «Это Божья милость, что я родился шотландцем, ибо я не вижу, как я мог бы когда-либо довольствоваться тем, чтобы быть кем-то другим. Маленькая, отважная, суровая нация, стоящая на своем и добивающаяся своего, рассудительная и проницательная, и все же такая любяще слабая, такая влюбчивая, такая увлекающаяся песней или историей, так легко трогаемая до прекрасных исходов, такая реальная, такая истинная». Карлейль сказал, что Бернс был эоловой арфой природы, против которой дули грубые ветры невзгод, только чтобы превратиться в своем прохождении в небесную музыку. Но никакой народ без нежных и сильных чувств не мог бы произвести или оценить такого поэта, как Бернс. (Кстати, я был поражен, обнаружив в 1896 году, что ежегодно на родину Бернса приезжает более тридцати тысяч посетителей, по сравнению с двадцатью тысячами на родину Шекспира.) Более того, никакой народ без правильного рода чувств и их избытка — да, и энтузиазма тоже — не мог бы совершить то, что совершила Шотландия. С суровым климатом и маленькой страной, большая часть которой — дикие и непригодные для обработки горы и пустоши, и с меньшим количеством людей во всей стране, чем в городе Лондоне, Шотландия —

"On with toil of heart and knees and hand,

Through the long gorge to the far light hath won

Her path upward and prevailed,"

и сегодня она обладает влиянием в мире, совершенно несоразмерным ее населению и ресурсам. На самом деле, шотландцы во многих отношениях являются величайшим народом современности.

Dr. Marcus Dods.

Но я отклонился от своей темы, которой была шотландская проповедь и проповедники. Я слышал четырех выдающихся людей в Эдинбурге во время моего первого визита туда шесть лет назад — профессора А. Б. Дэвидсона, профессора Маркуса Додса, доктора Александра Уайта и доктора Джорджа Мэтисона. Голос, манера и стиль профессора Дэвидсона были гораздо лучше приспособлены для небольшой аудитории с ее детальными лингвистическими и экзегетическими методами, чем для популярной проповеди в большой церкви. Но если и было некоторое разочарование в отношении проповеди ученого и знаменитого автора еврейских грамматик и отца всего либерального, если не сказать радикального, движения в библейской критике, которое захватило всю Шотландию в свой водоворот, то его не было в отношении проповеди его блестящего коллеги, доктора Додса. Многие из моих читателей знакомы с высокой оценкой покойным доктором Генри К. Александром работы доктора Додса по введению в Новый Завет, которую он использовал в качестве учебника в Юнион-семинарии, и с общим превосходством его светлых и наводящих на размышления комментариев, хотя некоторые из них, к сожалению, испорчены навязыванием взглядов, которые не совсем удовлетворительны. Но, вероятно, немногие читатели, даже его лучших книг, ожидали бы от него проповеди такой здравой, разумной и духовной, как та, которую я услышал от него. Она была полностью написана и очень тихо прочитана, абсолютно без всякого действия, со скромной и даже застенчивой манерой, но прежде чем он произнес полдюжины предложений, оригинальность и сила мысли, свежесть и энергичность языка подчинили слушателя чарам мастера, и, по мере того как он продолжал, сначала с острым анализом и неопровержимыми аргументами, а затем с теми соображениями, которые никогда не могут быть приведены, кроме как человеком, который имел опыт, который знает грех, борьбу и спасение, ваше чувство силы проповедника сменялось, или, скорее, сопровождалось чувством его сочувствия, и вы были готовы последовать за ним к его высокому практическому выводу и покидали церковь, уверенные, что он, с Божьей помощью, дал вам реальный и прочный духовный подъем.

Dr. George
Matheson.

Единственным другим человеком, который произвел на меня глубокое впечатление во время моего предыдущего визита в Эдинбург, был доктор Мэтисон. Он является антиподом профессора Додса в своем стиле проповеди. Он слеп, как вы знаете, и его вели из ризницы на кафедру, крупный человек с седыми волосами и бородой, с румяным и сияющим лицом, несмотря на его незрячие глаза, как будто он постоянно ходил в белом видении Невидимого. Его короткие, горячие, точные молитвы, казалось, приводили каждого искреннего слушателя в ощутимое общение с Отцом наших духов, и его проповедь о великих разочарованиях и тайнах жизни была наиболее удовлетворяющей и утешительной и была произнесена с редким воодушевлением и помазанием, богатая фантазия и яркий язык оправдывали замечание, сделанное мне впоследствии выдающимся шотландцем, что Мэтисон был поэтом, а также проповедником. Я должен добавить, что некоторые из моих друзей, которые пошли слушать его впоследствии, на основании моей восторженной рекомендации, были разочарованы, говоря, что его экзегеза была незаконной и что он обращался со своим текстом на манер Оригена и аллегоризаторов. Но мы должны помнить, что даже Сперджен часто был виновен в этом. Это не оправдывает этого, конечно. Это только показывает, что человек может иногда делать это и все же быть великим проповедником.

Dr. Whyte and
Mr. Black.

Доктор Уайт из Свободной церкви Святого Георгия считается многими самым способным проповедником в Эдинбурге. Я был в его церкви во время моего предыдущего визита в Шотландию, когда он произнес глубоко трогательную проповедь в связи с причастной службой. К сожалению для нас, он отсутствовал в городе во время всего нашего пребывания в этот раз. Но его блестящий молодой помощник, преподобный Хью Блэк, не дает повода для жалоб на качество проповеди в Эдинбурге летом. Он очень высококультурный человек, оригинальный и наводящий на размышления проповедник, но без особых преимуществ манеры. Он стройный, бледный, нервный, с довольно приятным голосом в его нижних тонах, но ограниченного диапазона, срывающимся, если он пытается повысить его. Это закрывает ему путь к некоторым из лучших ораторских эффектов. Но то, чего ему не хватает в голосе и манере, он восполняет богатством содержания и законченностью стиля. Он хорошо известен как автор книг «Дружба» и «Культура и сдержанность», двух книг, которые получили широкое распространение в Америке. Мы сделали его церковь нашим постоянным местом поклонения и отвлекались от нее лишь изредка из-за желания услышать таких известных ветеранов, как доктор Макгрегор из церкви Святого Катберта и доктор Худ Уилсон, уходящий пастор Свободной церкви Барклая. Последняя, кстати, представляет собой любопытное, но довольно поразительное каменное здание с самым отвратительным интерьером, который я когда-либо видел. Это кошмар дурного вкуса.

Мы слышали в другое время профессора Орра, автора различных ценных работ в области догматического богословия, преподобного П. Карнеги Симпсона из Глазго, автора «Факта Христа», и преподобного Томаса Бернса, члена Королевского общества Эдинбурга, автора уникальной и роскошной работы о старинной шотландской причастной утвари.

The Inevitable
Subject.

Мистеру Бернсу я обязан знакомством с профессором Сэйсом из Оксфорда и восхитительным часом за чаем со знаменитым археологом и автором в его доме в Эдинбурге, где он проводит большую часть лета. Зимой он обычно живет на плавучем доме на Ниле, и погода в Эдинбурге этим летом была такой, что заставляла его тосковать по этому плавучему дому и мягкому египетскому климату больше, чем когда-либо. Когда мы прибыли в город месяц назад, мы обнаружили примерно ту же погоду, которая встретила Марию Стюарт по возвращении из Франции и о которой Джон Нокс писал следующее: «Само лицо небес явно говорило, какой комфорт был принесен в эту страну с ней — а именно, печаль, скорбь, тьма и всякое нечестие — ибо в памяти человеческой никогда не было видано более скорбного лица небес, чем было при ее прибытии... туман был настолько густым, что едва ли человек мог разглядеть другого; и солнце не было видно, чтобы светить два дня до и два дня после». У нас было много туманов, но именно холодная погода и дождь больше всего мешали нашим планам. На самом деле дождь шел почти каждый день, и часто четыре или пять раз в день, не просто ливни, а проливные дожди. На самом деле, та погода, которая стояла у нас почти все время, не только в Эдинбурге, но и по всей Шотландии и Англии, заставила нас остро оценить следующую историю о лондонской погоде, которую мы находим в «Манчестер Гардиан»:

«Сцена была в омнибусе на Стрэнде. Над головой было свинцовое небо, дождь лил бескомпромиссно, под ногами была грязь. Парс в красной шапке, который сидел рядом с капающим водителем, сошел, когда подошел кондуктор. «Что за парень это был», — спросил водитель. «Разве ты не знаешь этого», — ответил кондуктор. «Почему, это один из тех индийцев, которые поклоняются солнцу!» «Поклоняются солнцу?» — сказал дрожащий водитель. «Я полагаю, он приехал сюда, чтобы отдохнуть!»

«Это напоминает ответ, данный однажды восточным властителем королеве Виктории, которая спросила его, не поклоняется ли его народ солнцу. «Да, Ваше Величество», — сказал восточный человек, — «и если бы вы увидели его, вы бы тоже поклонялись ему».

Однако, если я начну писать о шотландской погоде, я никогда не вернусь к своей основной теме, которой является шотландская проповедь.

ГЛАВА XII.

Отголоски пикантной книги о Шотландии.

Edinburgh, August 26, 1902.

Unique Prayer for
Prince Charlie.

Упоминание церкви Святого Катберта, где мы слышали отличную коронационную проповедь доктора Макгрегора, напоминает мне молитву, вознесенную в церкви Святого Катберта преподобным Нилом Маквикаром в 1745 году, сразу после того, как Молодой Претендент выиграл битву при Престонпансе. Эдинбургским священникам было отправлено послание от имени «Чарльза, принца-регента» с просьбой открыть свои церкви на следующий день, как обычно. Маквикар проповедовал перед большой паствой, многие из которых были вооруженными горцами, и молился за Георга II, правящего монарха, а также за Чарльза Эдварда, Молодого Претендента, в следующих выражениях: «Благослови короля! Ты знаешь, какого короля я имею в виду. Пусть корона долго сидит на его голове! Что касается того молодого человека, который пришел среди нас искать земную корону, мы умоляем Тебя взять его к Себе и дать ему корону славы!»

Одной из наших приятных экскурсий, которых мы совершили много с момента приезда в Эдинбург, была поездка на поле Престонпанса, где Молодой Претендент одержал свою обманчивую победу, поле, ставшее знакомым многим благодаря яркому описанию в «Уэверли». Старое дерево, ныне поддерживаемое и укрепленное железными стержнями и проволокой, указывается как то, под которым Претендент стоял во время части сражения. Под этим деревом, в высокой пшенице, с видом на мирные поля и сияющее море, наши фотографы настояли на том, чтобы была сделана фотография некоторых членов группы, уставших и пыльных, и, боюсь, неопрятных, какими мы были. В полумиле отсюда, в нескольких футах от железной дороги, стоит памятник полковнику Гардинеру, который погиб в этой битве и о котором Скотт дает такой поразительный отчет в первом из своих бессмертных романов.

Church-going
in Edinburgh.

Но вот я снова за свое, вместо того чтобы закончить тему церковных служб. В сверкающем томе Кейт Дуглас Уиггин под названием «Прогресс Пенелопы» есть забавное описание недоумения молодой женщины из Америки, заметившей из своего окна огромные толпы людей на улицах Эдинбурга в воскресное утро, ее предположения о причине — «Как вы думаете, это пожар?» — и ее изумление при обнаружении, что все они идут в церковь. И действительно, шотландцы — большие любители ходить в церковь. Ничего подобного никогда не видели на нашей стороне океана, за исключением преимущественно шотландских городов Канады.

«Я никогда не видела такого внимания, такой концентрации, как в этих великих общинах эдинбургских церквей. Насколько я могу судить, это интеллектуальное, а не эмоциональное; но это не дань уважения одному лишь красноречию, это привычно и повсеместно, и лояльно отдается невыносимой скуке, когда того требует случай.

The Bibles.

Когда объявляется текст, происходит неописуемое ритмичное движение вперед, за которым следует согласованный шелест страниц Библии; не шелест нескольких Библий в нескольких благочестивых скамьях, а шелест всех их во всех скамьях — а Библий в эдинбургской пресвитерианской церкви больше, чем где-либо еще, если только не в складах Библейских обществ.

DRILL OF HIGHLANDERS, EDINBURGH CASTLE.

Текст читается дважды ясно, и следует еще одно ритмичное движение, когда книги возвращаются на полки. Затем следует восхитительное усаживание всей паствы, уютное устраивание в углах и подгонка плеч к скамьям — не для того, чтобы спать, однако; старшее поколение, возможно, делало это под напряжением двухчасовой «утомительной и скучной» проповеди, но этих прихожан не застать врасплох. Напротив, у них острый, ожидающий, критический взгляд, который должен быть невыразимо обнадеживающим для священника, если ему есть что сказать. Если нет (а это возможность в Эдинбурге, как и везде), то я уверена, что для бидла мудро запереть его (в кафедре), чтобы он не сбежал, когда встретит эти ищущие глаза.

The Sermon.

Эдинбургская проповедь, хотя, несомненно, смягченная в очертаниях в эти последние годы, все еще является более тщательно построенной речью, чем та, которую обычно слышишь за пределами Шотландии, будучи построенной по традиционным линиям доктрины, изложения, логического вывода и практического применения. Хотя современные проповедники не объявляют деление своего предмета на пункты и подпункты, первые, вторые и последние, братья мои, кажется, под проповедью есть старый каркас, и каждый узнает его как движущийся безмолвно под поверхностью; по крайней мере, мне всегда кажется, что когда священник заканчивает один пункт и атакует другой, молодые люди фиксируют на нем свои орлиные глаза заново, и вся паства садится прямее и слушает более внимательно, как будто делая мысленные заметки. Они слушают не столько так, как если бы они были заворожены, хотя они часто бывают таковыми и имеют на то веские причины, но как если бы они должны были сдать экзамен по предмету впоследствии; и я не сомневаюсь, что это так.

The Prayers.

Молитв много, и они разделены, по-видимому, подобно молитвам литургий, на прошения, исповеди и стремления, не забывая о всеобъемлющей, с которой мы прекрасно знакомы на нашей родине, в которой проповедник вверяет Отцовской заботе каждую одушевленную и неодушевленную вещь, не упомянутую специально в вышеупомянутых мольбах. Именно посреди этого краткого прошения, «длинной молитвы», ревматические старые шотландские дамы имели обыкновение «менять ногу», стоя благочестиво во время нее. «Когда священник доходит до «собирания язычников», я хорошо знаю, что пора менять ноги, ибо тогда молитва только наполовину закончена», — сказала одна добрая ценительница проповедей из Файфа.

The Music.

Орган стремительно проникает в шотландские кирки (как только тень Джона Нокса выносит «ящик со свистульками» в почтенном соборе Святого Эгидия?), однако в некоторых из тех, что мы посещаем чаще всего, его до сих пор нет. В пении гимнов без сопровождения есть некая причудливая торжественность, прекрасная строгость, которая глубоко меня трогает. Я часто возношусь на волнах великолепной церковной музыки, когда гром органа катится «по сводчатым нефам», а ангельские голоса обученного хора поют за меня стремления моей души; но когда эдинбургская паства встает и прецентор запевает тот благородный парафраз —

"God of our fathers, be the God

Of their succeeding race,"

в этом есть некий аскетический пыл, который кажется мне совершенством поклонения. Возможно, мои пуританские предки в основном ответственны за это чувство, или, быть может, недавно «усыновленная» мною Дженни Геддес играет здесь свою роль; конечно, если она имела обыкновение швырять складные стулья в деканов, то, вероятно, была другом истины и врагом красоты, насколько в ее силах было их разделить.

Jenny Geddes
and her Stool.

Ах! Да. Дженни Геддес. Разумеется, мы поставили себе целью часто посещать службу в соборе Святого Эгидия, где та грозная противница «папистов и их подражателей» метнула свой памятный снаряд. Надеюсь, эта история хорошо известна многим моим читателям, особенно молодежи, но, возможно, не все знакомы с чрезвычайно колоритной ее версией, написанной покойным профессором Стюартом Блэки, одним из самых блестящих и разносторонних людей той эпохи, которую мне передала его родственница, чьим очаровательным гостеприимством я имел честь наслаждаться две недели; поэтому я включу эту версию в свое письмо.

Песня госпожи Дженни Геддес.

Напев: «Британские гренадеры».

Some praise the fair Queen Mary, and some the good Queen Bess,

And some the wise Aspasia beloved by Pericles;

But o'er all the world's brave women, there's one that bears the rule,

The valiant Jenny Geddes that flung the three-legged stool.

 

Chorus: With a row dow, at them now—

Jenny, fling the stool!

'Twas the 23rd of July in the 1637,

On Sabbath morn, from high St. Giles the solemn peal was given;

King Charles had sworn that Scottish men should pray by printed rule,

He sent a book, but never dreamt of danger from a stool.

 

Chorus: With a row dow, yes I trow,

There's danger in a stool.

The Council and the Judges, with ermined pomp elate,

The Provost and the Bailies, in gold and crimson state,

Fair silken vested ladies, grave Doctors of the School,

Were there to please the king and learn the virtue of a stool.

 

Chorus: With a row dow, yes I trow,

There's virtue in a stool.

The Bishop and the Dean cam' in, wi' mickle gravity,

Right smooth and sleek, but lordly pride was lurking in their e'e,

Their full lawn sleeves were blown and big like seals in briny pool,

They bare a book, but little thought they soon would feel a stool.

 

Chorus: With a row dow, yes I trow,

They'll feel a three-legged stool.

The Dean, he to the Altar went, and with a solemn look,

He cast his eyes to heaven and read the curious printed book;

In Jenny's heart the blood upwelled, with bitter anguish full,

Sudden she started to her legs, and stoutly grasped the stool.

 

Chorus: With a row dow, at them now—

Firmly grasp the stool!

As when a mountain wildcat springs on a rabbit small,

So Jenny on the Dean springs with gush of holy gall—

"Wilt thou say mass at my lug, ye popish-puling fool?

Ho! no!" she said, and at his head she flung the three-legged stool.

 

Chorus: With a row dow, at them now—

Jenny, fling the stool!

A bump! a thump! a smash! a crash! Now, gentlefolks beware!

Stool after stool, like rattling hail, came tirling thro' the air,

With "Well done, Jenny! Bravo, Jenny! That's the proper tool!

When the Deil will out and shows his snout, just meet him with a stool."

 

Chorus: With a row dow, at them now—

There's nothing like a stool.

The Council and the Judges were smitten with strange fear,

The ladies and the Bailies their seats did deftly clear,

The Bishop and the Dean went in sorrow and in dool,

And all the popish flummery fled when Jenny showed the stool.

 

Chorus: With a row dow, at them now—

Jenny, fling the stool!

And thus a radiant deed was done by Jenny's valiant hand,

Black prelacy and popery she drove from Scottish land,

King Charles, he was a shuffling knave, Priest Laud a meddling fool,

But Jenny was a woman wise, who beat them with a stool.

 

Chorus: With a row dow, yes I trow,

She beat them with a stool.

The Disruption
in 1843.

Конечно, мы также посетили церковь Святого Андрея в новой части города, по другую сторону большого живописного оврага, отделяющего старый город от нового, поскольку она стала местом другого эпохального события в церковной истории Шотландии, а именно — Раскола 1843 года. Не имея возможности отменить патронат над приходами, при котором определенные землевладельцы или патроны могли назначить любого желаемого ими священника на вакантную должность без согласия прихожан, доктор Чалмерс и его сторонники решили сделать очень смелый шаг, чтобы сохранить свободу церкви. Когда Ассамблея собралась в церкви Святого Андрея в присутствии огромного числа зрителей, в то время как бесчисленная толпа снаружи ожидала результата с почти затаенным дыханием, хотя и не веря, что сколько-нибудь значительное число священников откажется от своих домов и жалованья ради «фантастического принципа», все ожидания были превзойдены, когда модератор, зачитав официальный протест, подписанный ста двадцатью священниками и семьюдесятью двумя старейшинами, покинул свое место, и за ним последовали сначала доктор Чалмерс, а затем четыреста семьдесят человек, которые единым строем направились в Тэнфилд-холл и там организовали Генеральную Ассамблею Свободной церкви Шотландии. Когда час спустя об этом сообщили лорду Джеффри, он воскликнул: «Слава Богу за Шотландию! Нет на земле другой страны, где можно было бы совершить подобное!» Справедливо шотландский священник мог напомнить своему американскому гостю слова лорда Маколея о том, что шотландцы приносили жертвы ради религиозных убеждений, которым нет аналогов в анналах Англии. Многие из моих читателей знакомы с чрезвычайно впечатляющим видом этой Ассамблеи Раскола по известной гравюре, копия которой висит в читальном зале библиотеки Спенса в Объединенной теологической семинарии в Ричмонде.

A Sermon-taster
with a Nippy
Tongue.

Было бы совсем некстати, говоря о церковных делах в Эдинбурге, упустить рассказ Пенелопы о бойких комментариях ее хозяйки по поводу разных проповедников.

«Именно миссис Макколлоп мы обязаны нашим главным пониманием технических церковных вопросов, хотя мы редко соглашаемся с ее «мнениями» после того, как получаем собственный опыт. Она никогда не пропускает ни одной проповеди в субботу, а чаще слушает две или три. И она не ограничивается служением одного проповедника, а бродит из одной обители в другую, ища хлеб жизни, часто, однако, по ее собственным словам, получая особенно трудноперевариваемый «камень».

«Таким образом, она — полный путеводитель по эдинбургской кафедре, и когда она утром застилает постель, она раздает критику столь широко и беспристрастно, что у «духовенства» волосы встали бы дыбом, если бы они это услышали. Раньше я думала, что «дегустатор проповедей» Иэна Макларена — возможное преувеличение существующего типа, но теперь вижу, что она — сама истина.

««Завтра вы попробуете другую кирку?» — предложила миссис Макколлоп, расправляя чистую воскресную простыню на матрасе. — «Кого вы слушали в минувшую субботу? Доктора А.? Да, я знаю его слишком хорошо; он там уже пятнадцать лет и больше. Да, он одаренный человек — временами!» — с ударением, ясно показывающим, что, по ее оценке, времена, когда он «не в духе», превосходят те, когда он «в ударе»... «Вы еще не слышали старого доктора Б.?» (Здесь она аккуратно подтыкает верхнюю простыню в ногах.) — «Он великий прямолинейный человек, доктор Б., хотя и становится ужасно скучным в своих проповедях, но когда он до того утомителен, что человек не может слушать его без мятных леденцов в кирке, он все же, в семьдесят шесть лет, лучший человек, чем новый помощник. Вы знаете нового помощника? Это маленький, избалованный человечек, слишком мал, чтобы носить мантию! Я терпеть его не могу с его длинными мудреными словами, объясняющим и толкующим добрую Книгу, как будто она только что вышла! Старый доктор — не из тех, кто наполняет кирки, но он дает нам полную меру, утрясенную, нагнетенную и переполненную, а не крохи, как этот болтливый помощник; по моему мнению, он не в здравом уме со своими «парлеву» и болтовней!... Мистер С.?» (Теперь следует встряхивание, выравнивание и разглаживание первого одеяла.) — «Да, он вполне ничего! Помню, однажды он молился за нашу Свободную Ассамблею, а потом повернулся и помолился за Государственную, почти на одном дыхании — он широкий, либеральный человек, мистер С.!.. Мистер Д.? Да, я знаю его прекрасно; могло быть и хуже, хотя он слишком любит щекотливые части Ветхого Завета; но он читает свою проповедь по бумажке, а есть старая поговорка: если священник не может запомнить свою собственную речь, то и от прихожан нельзя ожидать, что они ее запомнят... Мистер Е.? Это мой собственный священник». (У нее сейчас подушка во рту, но хотя она трясет ее, как терьер крысу, и одновременно натягивает наволочку, она все еще понятна между рывками.) — «Сюзанна говорит, что его проповедь как ткань из добротной шерсти с хорошей крученой нитью, с основой и утком из доктрины. Сюзанна хорошо знает свою Библию, но она никогда не приступала к причастию». (Приступить к причастию означает принять причастие.) — «Доктор Ф.? Я называю его плачущим доктором. Он вечно выбивает пыль из подушек кафедры и плачет над грехами человеческого рода, и особенно своей собственной паствы. Он стал хуже с тех пор, как его последняя жена заболела и скончалась. Это было испытание, которое он переносил дважды до этого, но он плакал не меньше. Она была милым созданием, третья миссис Ф.! Эдинбург мог бы лучше обойтись без плачущего доктора, чем без нее, я думаю».

«Господь дал, Господь и взял, по Своей благой воле и усмотрению», — благочестиво осмелилась заметить я, пока миссис Макколлоп взбивала валик и укладывала его на место.

«Ой, да», — ответила эта добрая женщина, накрывая подушки покрывалом так, как я особенно не люблю; — «ой, да, но иногда я думаю, что жаль, что Его нельзя было наставить!»

Scottish and
American
Repartee.

Наконец, я не могу удержаться от того, чтобы не процитировать рассказ Франчески о колком разговоре, который у нее состоялся с молодым шотландским священником, в которого ей суждено было влюбиться. Она вернулась с обеда, на котором встретила его, совершенно не в духе:

«Как ты поладила со своим восхитительным священником?» — поинтересовалась Салемина... «Он был самым красивым мужчиной в комнате; кто он?»

«Это преподобный Рональд Макдональд, самый неприятный, снисходительный, дурно воспитанный педант, которого я когда-либо встречала!»

«Ну, Франческа!» — воскликнула я. — «Леди Бэрд говорит о нем как о своем любимом племяннике и утверждает, что он полон обаяния».

«Он такой же полный обаяния, каким был, когда я его встретила, — небрежно ответила девушка, — то есть он ни капли его не растерял этим вечером. Он был неисправимо чопорным и грубым, и о! таким шотландцем! Я верю, что если бы кто-нибудь проткнул его шляпной булавкой, в воздух полетела бы овсянка!»

«Несомненно, ты ознакомила его в начале вечера с неизмеримыми преимуществами нашей системы спальных вагонов, превосходством наших скоростных лифтов и высотой наших зданий?» — заметила Салемина.

«Я упоминала о них», — уклончиво ответила Франческа.

«Ты, естественно, обрушилась с критикой на шотландский климат?»

«О! Я намекнула на него; но только после того, как он сказал, что наше жаркое лето должно быть невыносимым».

«Полагаю, ты повторила замечание, сделанное за обедом, что дамы, которых ты видела на Принсес-стрит, были чрезмерно некрасивы?»

«Да, повторила, — горячо ответила она, — но это потому, что он сказал, что американские девушки обычно выглядят бескровными и хрупкими. Он спросил, правда ли, что они едят мел и грифельные карандаши. Разве это не невыносимо? Я ответила, что это основные твердые продукты питания, но что после того, как их цвет лица, так сказать, установится, родители часто разрешают им соленья и местное вино, чтобы разнообразить диету».

«Что он на это сказал?» — спросила я.

««О!» — сказал он, — «вот как, вот как»; это был его неизменный ответ на все мои остроты. Затем, когда я невзначай сказала ему, что магазины здесь выглядят очень маленькими, темными и душными, и что в витринах не так много тартанов и пледов, как мы ожидали, он заметил, что по последнему пункту — американский сезон еще не открылся! Вскоре он заявил, что ни один королевский город в Европе не может похвастаться десятью веками такой славной и волнующей истории, как Эдинбург. Я сказала, что в настоящее время она не кажется очень волнующей, и что все в Шотландии кажется американцу немного медленным; что он не может иметь представления о напоре или предприимчивости, пока не посетит такой город, как Чикаго. Он парировал, что, к счастью, Эдинбург своеобразно свободен от скверны бухгалтерских книг и контор; что это Веймар без Гёте, Бостон без его «гнусавости»!»

«Невероятно!» — воскликнула Салемина, глубоко задетая в своей местной гордости. — «Он никогда не мог сказать «гнусавость», если только ты не испытала его сверх всякой меры!»

«Смею сказать, что испытала; его легко вывести из себя, — ответила Франческа. — Я саркастически спросила его, бывал ли он когда-нибудь в Бостоне. «Нет, — сказал он, — туда не обязательно ездить! И пока мы обсуждаем эти вопросы, — продолжал он, — как ваша американская диспепсия в эти дни — вы решили, в чем ее причина?»»

««Да, решили, — сказала я, как вспышка; — мы всегда принимали больше иностранцев, чем могли ассимилировать!» Я хотела сказать ему, что один шотландец его типа расстроил бы национальное пищеварение где угодно, но сдержалась».

«Я рада, что ты сдержалась — хотя бы раз», — воскликнула Салемина.

И так далее, с характеристикой Франческой моста Форт-Бридж как национального идола, ее неспособностью сказать, какой стороной повернуть его рисунок, чтобы мост оказался в правильном положении, его вопросами о том, похожи ли пончики на арахис, и его рассказом о том, что он слышал, будто жалованье священникам в Америке иногда выплачивалось свининой и картофелем, его комментариями о международных браках и ее выводом, когда она ложилась спать в ту ночь: «Сомневаюсь, что смогу уснуть, думая о том, как жаль, что такой эгоистичный, самонадеянный, воинственный, предвзятый, ограниченный, фанатичный человек может быть таким красивым!»

Это отличный маленький томик, дающий представление о тех международных столкновениях, которые постоянно происходят в Эдинбурге в наши дни. Но мы, будучи более настроенными на погружение в более древнюю атмосферу Шотландии, посвящаем большинство наших вечеров чтению вслух в семейном кругу «Роб Роя» и тому подобного, готовясь к нашему предполагаемому туру по Хайленду, в то время как старшие члены группы заново знакомятся с «Эдинбургской темницей», «Монастырем», «Аббатом» и другими произведениями Волшебника Севера, чье действие происходит в или около «Эдины, любимой обители Шотландии».

ГЛАВА XIII.

Вырождается ли шотландский характер?

Edinburgh, August 27, 1902.

"Mine Own Romantic
Town."

Наше пребывание в Эдинбурге подошло к концу. Это был восхитительный месяц, несмотря на погоду. Клавдий Клир говорит: «Эдинбург так прекрасен, что за любовь к ее лицу ей прощаются ее горькие восточные ветры», добавляя, что «в воздухе есть острота, сырость, прохлада, которых вы не найдете в Южной Британии». Так оно и есть, и все же мы много бывали на свежем воздухе, бродили по ее улицам и переулкам, поднимались на ее высоты во всех направлениях — Артурс-Сит, Солсбери-Крэгс, Калтон-Хилл, Замок, Корсторфин, Брейд-Хиллс, Пентлендс — и совершали экскурсии к мосту Форт-Бридж, Хоторндену, Росслину, Даддингстону (где священник очень любезно показал нам между дождями все интересное в маленькой церкви и вокруг нее, в которой сэр Вальтер Скотт когда-то был старейшиной), замку Крейгмиллар, Масселбургу, Норт-Берику, Басс-Року (подземелья которого когда-то были заполнены ковенантерами, чьим единственным преступлением было приверженность той форме религии, которую король обязался поддерживать своей коронационной клятвой), замку Танталлон с его воспоминаниями о «Мармионе» и Раллион-Грин с его воспоминаниями о мучениках, и, конечно, в самом городе, кладбищу Грейфрайарс, Грассмаркету, Холируду и остальному. Какое богатство красоты, истории и романтики!

The Seamy Side
of Edinburgh.

И все же в Эдинбурге есть некоторые весьма критикуемые вещи, такие как непристойные нежности влюбленных из числа прислуги в общественных местах, например, в садах Принсес-стрит, где их можно увидеть почти в любое время дня обнимающимися самым бесстыдным образом, по-видимому, не обращая внимания на проходящую толпу. Возможно, подобное происходит и в парках других городов, но особое положение этих прекрасных садов в большой зеленой лощине в самом центре города, на виду у самых многолюдных улиц и самых популярных отелей, делает эту непристойность более навязчивой здесь, чем где-либо еще.

PRINCES STREET, EDINBURGH.

Но хуже этого — повсеместные доказательства бедности, нищеты и деградации огромного числа людей. Трущобы Эдинбурга более постоянно на виду, чем трущобы любого другого города в мире. Причина этого не в том, что трущобы здесь более населены или хуже, чем в других городах, а в том, что части Эдинбурга, представляющие наибольший интерес для посетителей, а именно Хай-стрит от Замка до Холируда и прилегающие районы, где когда-то жили великие семьи и где происходили самые памятные события истории города, части, ставшие знакомыми всем читателям благодаря произведениям сэра Вальтера Скотта и историков Шотландии, давно покинуты высшими классами и теперь заняты беднейшими и наиболее деградировавшими. Так что каждый читающий человек, посещающий Эдинбург, изо дня в день сталкивается лицом к лицу со всей этой нищетой и страданиями; и это так сильно отличается от того, что естественно ожидаешь найти в Шотландии, и особенно в этом древнем и богатом центре образования, что производит очень сильное впечатление на воображение — впечатление настолько сильное, что оно едва ли уравновешивается даже долгим пребыванием в безупречно чистых жилых кварталах по обе стороны от этого грязного и гниющего центра.

Cause of her
Wretchedness.

Почему в сердце Эдинбурга должно быть такое язвенное пятно? Объяснение нельзя найти в отсутствии у шотландцев врожденной способности преодолевать условия, приводящие к крайней нищете. Общепризнано, что в качествах, способствующих успеху в жизни, шотландцы почти не имеют себе равных. Мистер Эндрю Карнеги — выдающийся пример, но бережливость шотландцев в целом стала пословицей. [2]

Нельзя также найти объяснение ужасающей бедности и нищете, наблюдаемым в шотландских городах, в их пренебрежении субботним отдыхом и субботним богослужением, как в случае с некоторыми другими европейскими народами, хотя в последнее время, по-видимому, наблюдается некоторое ослабление их жесткого субботнего ригоризма. Их строгость в этом вопросе была предметом многих хороших историй. Одна рассказывается о маленькой девочке в Абердине, которая принесла корзину клубники священнику очень рано в понедельник утром.

«Спасибо, моя маленькая девочка, они очень хорошие, — сказал священник, — но я надеюсь, ты не собирала их вчера, ведь это было воскресенье, ты знаешь».

«Нет, сэр, — ответила ребенок, — но, — добавила она с некоторым смятением, — они росли весь день вчера».

Набожный шотландский священник однажды остановился в сельской гостинице в северной части своей родной страны, чтобы провести воскресенье. День был дождливым и душным, и ближе к вечеру, сидя в маленькой гостиной отеля, он предложил хозяйке, что было бы желательно открыть одно из окон, чтобы в комнате был свежий воздух.

«Человек, — сказала старуха, и на ее суровом лице было ясно написано строгое неодобрение, — разве ты не знаешь, что в этом доме в субботу не может быть свежего воздуха?»

Другая история рассказана доктором Томасом Гатри в его автобиографии. Было воскресное утро, и Гатри проповедовал вдали от дома. После завтрака он попросил хозяина принести чашку горячей воды, чтобы побриться. «Тише, тише, — был ответ, — если бы вам нужна была горячая вода для вашего пунша, это было бы в порядке вещей; но если бы эта паства узнала, что вы просили воды, чтобы побриться, в кирке не осталось бы ни души, чтобы вас слушать».

The Curse of
Strong Drink.

Этот последний случай подводит нас к истинному объяснению эдинбургских страданий. Великое проклятие Шотландии — пьянство. Истинная причина прискорбных перемен, которые, по-видимому, происходят в характере ее народа, — невоздержанность. Мистер Чарльз Э. Прайс из известной фирмы McVittie & Price, который является перспективным кандидатом от Либеральной партии в Центральном округе Эдинбурга, в недавнем выступлении после визита в нашу страну говорит, что был поражен общей трезвостью американского народа. Он не видел восьми пьяных человек на улицах за свои три месяца поездки, и он противопоставляет это зрелище грубому пьянству, наблюдаемому на улицах Эдинбурга. Он приводит поразительные цифры из письма лорда Бальфура Берли лорд-провосту Глазго, взятые из ежегодного отчета Комиссаров по делам тюрем, согласно которым число заключенных в течение двенадцати месяцев 1900-1901 годов составило: для Англии — 571 на сто тысяч населения, для Ирландии — 793, а для Шотландии — 1402! То есть почти в два раза больше для Шотландии, чем для Ирландии, и почти в три раза больше для Шотландии, чем для Англии. «Ах! — печально сказал я себе, — снова виски». Таков был комментарий мистера Джона А. Стюарта, шотландского писателя и социального реформатора, когда это шокирующее официальное заявление появилось в газетах; и, ссылаясь на заявление лорда Бальфура Берли о том, что пришло время подумать, не следует ли построить большую новую тюрьму, он добавляет: «Это комментарий вашего государственного секретаря о морали соотечественников Джона Нокса». Мистер Стюарт далее показывает, что национальный счет за спиртное, прямой и косвенный, достигает огромной суммы в 300 000 000 фунтов стерлингов. «Триста миллионов фунтов стерлингов и сто тысяч человеческих жизней — такова ежегодная цена содержания трактирщика. Англо-бурская война стоила нам в общей сложности 20 000 жизней; за период, пока она длилась, торговля спиртным стоила нам свыше 250 000, то есть на каждого солдата, погибшего в Южной Африке от ран или болезней, двенадцать мужчин и женщин в Британии жалко погибли от крепких напитков. Пусть христианские люди подумают об этом... Нет ничего более определенного, чем то, что религия и торговля спиртным не могут процветать вместе, и одна из них сейчас процветает ужасно... Если церковь не соберется немедленно и энергично, чтобы покончить с торговлей спиртным, торговля спиртным непременно покончит с церковью». В американском журнале я нахожу утверждение, что, недавно написав доктору Т. Л. Кайлеру и отправив ему щедрое пожертвование в Национальное общество трезвости, мистер Эндрю Карнеги, выразив свой глубокий интерес к делу трезвости, добавил: «Лучшая лекция о трезвости, которую я прочитал в последнее время, — это мое предложение десятипроцентной надбавки к жалованью всем работникам в моих шотландских поместьях, которые будут воздерживаться от спиртных напитков».

What Mr. Carnegie
Thinks.

Выступая еще более недавно на празднике в Говане, Шотландия, мистер Карнеги сказал, «что хотел бы, чтобы его соотечественники приняли к сердцу, что единственным пятном на народе Шотландии было то, что они часто падали с высоты истинного мужества из-за употребления спиртных напитков. В Америке была поговорка, что абсолютно воздерживающегося шотландца нельзя победить, и где бы шотландец ни пал, это было в девяноста девяти случаях из ста результатом невоздержанности. Каждый шотландец дома или за границей хранил часть чести Шотландии, а поскольку Шотландия имела так много больше чести на человека, чем другие земли, из этого следовало, что каждый шотландец нес больший груз чести, чем человек других земель. Он хотел бы, чтобы каждое его слово рабочим в Шотландии заставило их задуматься об этом и решить, что отныне они никогда не опозорят ни себя, ни землю, давшую им жизнь. Единственным недостатком шотландца по сравнению с человеком других земель была невоздержанность, которая, однако, как он был рад узнать, неуклонно снижается».

A Lesser
Menace.

Еще одну зловещую черту современных условий в Шотландии я нахожу упомянутой в следующей вырезке из британского журнала:

«В Эдинбурге в последнее время иезуиты проявляют необычную активность. Отчасти из-за дестабилизирующего влияния библейской критики на средний ум, а отчасти из-за некоторых высказываний ведущих священников в шотландских церквях, Общество, очевидно, сочло момент подходящим для продвижения притязаний Рима на шотландский народ. В лице своего представителя, отца Пауэра, который обращается к большому собранию каждое воскресенье вечером под открытым небом, у них есть инструмент, хорошо подходящий для их цели. Обладая представительной внешностью, очевидной ученостью и будучи не последним оратором, он обязательно произведет впечатление на некоторые умы. Вот одно предложение из его последней лекции. Упомянув высказывание известного шотландского богослова на Генеральной Ассамблеи, размышлявшего о каком-то отрывке из Исповедания веры, он сказал: «Так что, когда эта фундаментальная основа была удалена (Исповедание), Пресвитерианская церковь рухнула, как карточный домик. И поэтому я говорю, что у Католической церкви есть возможность, будем надеяться, данная Богом, для выхода на поле, когда-то занимаемое нашей покойной сестрой».

Но поистине оптимистичным был бы человек, который мог бы поверить, что народ Шотландии в целом когда-нибудь станет католиками. Во-первых, там слишком много печатают. Ибо викарий Кройдена был истинным пророком, когда сказал в первые дни Реформации: «Мы должны искоренить книгопечатание, или книгопечатание искоренит нас».

СНОСКА:

[2] Декабрь 1903 г. — Премьер-министр Британской империи — шотландец. Лидеры обеих партий в Палате общин — шотландцы. Архиепископ Кентерберийский и архиепископ Йоркский, два главы Церкви Англии, — шотландцы. Это типичные факты.

ГЛАВА XIV.

Стерлинг, озера и Глазго.

Glasgow, September 1, 1902.

Из Стерлингского замка мы наслаждались видом, который многие считают лучшим в Шотландии, охватывающим как пейзажи Лоуленда, так и Хайленда. Мы доехали до возвышающегося, но довольно тяжеловесного памятника Уоллесу на Эбби-Крэг и поднялись по его извилистой каменной лестнице ради еще одного взгляда на этот улыбающийся ландшафт и более близкого обзора места победы Уоллеса над Сурреем у Стерлингского моста в 1297 году. В одной из комнат этого великого памятника мы благоговейно созерцали меч героя с трепетом нашего мальчишеского восторга перед «Шотландскими вождями», помня, что «меч, который казался тяжелым для архангела, был легок в его ужасной руке». Статуя Уоллеса перед зданием выглядела как старый друг из-за нашего знакомства с ее копией в парке Друид-Хилл, подаренной городу Балтимору мистером Уильямом Уоллесом Спенсом. Конечно, мы также доехали до «храма Камбускеннета» и поля Бэннокберн, где до сих пор можно увидеть «бор-стоун».

Memorials of
the Martyrs.

Но место, которое больше всего заинтересовало нас в Стерлинге, — это старое кладбище Грейфрайарс, примыкающее к Замку, с памятниками Джону Ноксу, Александру Хендерсону, Эндрю Мелвиллу и особенно Джеймсу Ренвику и Маргарет Уилсон. Во время нашего пребывания в Эдинбурге мы много читали и говорили о мучениках Шотландии, тех славных мужчинах и женщинах, которые умерли за корону и завет Христа в «время убийств» — тех героических священниках, дворянах и крестьянах, мужчинах и женщинах, которые в количестве восемнадцати тысяч отдали свои жизни, вместо того чтобы подчиниться тирании и папизму Стюартов. Мы неоднократно посещали кладбище Грейфрайарс в Эдинбурге, где был подписан Ковенант и где похоронены многие мученики, обезглавленные на прилегающем Грассмаркете. Последним из тех, кто «поцеловал Красную Деву» здесь, был юный и одаренный Джеймс Ренвик. Его статуя в Стерлинге изображает действительно просто подростка. Недалеко от статуи Ренвика стоит самый красивый из всех памятников ковенантерам — белоснежная группа Маргарет и Агнес Уилсон и фигура ангела, стоящего рядом с ними. Надпись гласит:

МАРГАРЕТ,

Дева-мученица океанской волны, со своей единомысленной сестрой,

АГНЕС.

Love many waters cannot quench.

God saves His chaste impearled one in Covenant true.

O Scotia's daughters! earnest scan the page,

And prize this flower of grace—blood-bought for you.

Псалом 9:19.

Через веру Маргарет Уилсон, юная дева, предпочла уйти и быть со Христом, нежели отречься от Его святого Дела и Завета, признать эрастианскую узурпацию и подчиниться прелатству, насаждаемому жестокими законами. Привязанная к столбу в зоне прилива залива Солуэй, она приняла мученическую смерть 11 мая 1685 года.

MONUMENT TO MARGARET WILSON, STIRLING.

У меня была возможность во время моего предыдущего визита в Шотландию увидеть многие места, вокруг которых героизм ковенантеров создал непреходящую славу: мост Ботвелл, Драмклог, Эйрс-Мосс, Уигтаун (где благородный памятник Маргарет Уилсон и Маргарет Маклахлан венчает самый высокий холм и выходит на печальные пески Уигтауна, которые помнят все читатели «Людей из Мосс-Хэгс»), а также маленький Дачрэ (где, кстати, родился мистер С. Р. Крокетт), замок Эрлстоун на Кен-Уотер и Санкуар. В Дамфрисе однажды утром я позавтракал в комнате, где Чарльз Эдвард, Претендент, последний из Стюартов, проклинавший и беспокоивший объединенное королевство, обедал со своим штабом в ночь перед своим окончательным отступлением на север; а в Санкуаре, во второй половине дня того же дня, я пообедал рядом с гранитным столбом, который отмечает место, где Ричард Кэмерон и другие двадцать героев сидели на своих лошадях в тот памятный день, когда они развернули синее шелковое знамя с надписью золотыми буквами «За корону и завет Христа», сверкнули своими мечами в залитом солнцем воздухе и объявили себя независимыми от тиранического и клятвопреступного дома Стюартов — одно из самых возвышенных действий в истории человеческой свободы — и двадцать человек победили, хотя сами погибли в конфликте. Думая обо всем этом и о том, как много это значило для гражданской и религиозной свободы нашей собственной страны, я снял шляпу и, стоя там на улице, молча поблагодарил Бога за дар Шотландии и миру таких людей, как Ричард Кэмерон, Уильям Гордон и Джеймс Ренвик.

На днях я получил очень приятную записку от романиста мистера С. Р. Крокетта, в которой он был достаточно любезен, чтобы сказать: «Если вы будете в Галлоуэе, я буду очень рад вас видеть», и в которой он выразил живой интерес к работе «ковенантеров» в нашей церкви. Говоря о «Людях из Мосс-Хэгс», он пишет: «Я вложил в нее много добросовестной работы, но именно это качество несколько испортило драматический элемент. Я думаю попробовать еще раз с книгой о Педене — на этот раз «горячей» — не пытаясь соблюдать баланс, а прямо нападая на всех преследователей и сидящих в покое в Сионе Завета».

The Lake
Scenery of
Scotland.

Те, кто едет в Троссакс через Калландер, как делает большинство туристов и как я делал во время своего предыдущего визита, упускают самые прекрасные пейзажи этого региона. Читатели «Девы озера» естественно хотят проехать через брод Койлантогл, крайнюю границу клана Альпин, но, делая это, они упускают не только лучшие горные виды района, но и места действия «Роб Роя» на верхнем течении Форта. Поэтому в этот раз мы поехали по железной дороге из Стерлинга в Аберфойл, провели ночь в восхитительном отеле Bailie Nicol Jarvie, противоположном во всех отношениях жалкому трактиру в селении, описанному сэром Вальтером, и на следующее утро сели в экипаж через горы в Троссакс и на озеро Лох-Катрин. Красота гор, увиденная таким образом, с их скалами, папоротниками и вереском вокруг нас и сверкающими озерами далеко внизу, была откровением даже для того, кто проезжал через этот район другим маршрутом. На пристани Лох-Катрин мы сели на маленький пароход «Сэр Вальтер Скотт» и, проплыв мимо острова Эллен, вскоре были вознаграждены еще одним памятным видом. Наверняка Бен-Веню никогда не был прекраснее, чем в тот день, с чередующимися солнечным светом и тенью на его суровых склонах. Отель Stronachlachar у подножия озера — еще одно отличное место для отдыха. Мы не могли сразу оторваться, поэтому после обеда катались на лодке по озеру, лазили по скалам и собирали вереск до позднего вечера. Затем мы сели в экипаж до Инверснейда. Мы думали, что видели дождь в Шотландии. Мы ошибались. Те ливни, которые так часто мочили нас в Эдинбурге и его окрестностях, были лишь мелкими дождями по сравнению с потоками, которые обрушились на нас во время той поездки в Инверснейд. Лучшая возможность, которая у меня когда-либо была, чтобы понаблюдать в полном комфорте за эффектом сильного дождя на горный пейзаж, была во время поездки на пароходе вверх по озеру Лох-Тей несколько лет назад. Из окон салона мы могли видеть все по обе стороны. Все струящиеся ручьи, раздутые дождем, превратились в полные и пенящиеся потоки и, устремляясь вниз по покрытым мхом горам, придавали им вид огромных склонов зеленого бархата, полосатых сверху донизу серебряными лентами. Но в этой поездке от Стронахлахара до Инверснейда мы были слишком заняты, пытаясь остаться сухими, чтобы учитывать эффект дождя на пейзаж. Мы были гораздо больше обеспокоены его влиянием на нас самих. Но по прибытии в отель мы повесили наши капающие плащи и через несколько минут снова почувствовали себя вполне комфортно. Следующее утро было прекрасным. Мы дошли до пещеры Роб Роя в обвалившихся скалах с видом на воду. Мы поднялись на холмы над водопадом Инверснейд. Некоторые из группы переплыли озеро к горам Аррохар. С каждой точки зрения мы были очарованы красотой озера Лох-Ломонд. Это самое большое и самое красивое из шотландских озер. Мы неохотно покинули Инверснейд после слишком короткого пребывания в полтора дня и поплыли вниз к Баллоху. Сев там на поезд до Глазго, мы вскоре увидели серый каменный особняк лорда Овертоуна, стоящий высоко и ясно видимый слева от нас. Вид его снова вызвал воспоминания у старшего члена группы, и он рассказал остальным о садовом празднике, устроенном там для Пан-пресвитерианского совета в 1896 году.

Около 850 человек приехали по железной дороге из Глазго в Дамбартон на специально зафрахтованном поезде и были доставлены за две или три мили оттуда в Овертоун в экипажах, числом тридцать пять. Над дверью особняка были высечены слова: «Все дышащее да хвалит Господа». Хозяин и леди Овертоун принимали делегатов в холле. Пройдя через элегантные апартаменты на первом этаже, они разошлись по красивой территории, где в разных местах подавали мороженое, а десять волынщиков знаменитого полка Black Watch в своих живописных костюмах Хайленда маршировали по лужайке, играя на своем национальном инструменте, который с его «запутанным визгом», как называет его Готорн, всегда казался мне более живописным, чем музыкальным. В четыре часа гости в количестве почти тысячи человек собрались в большом шатре, который был установлен на лужайке, и расселись за столами для угощения, после чего их приветствовал лорд Овертоун в самой сердечной речи, на которую ответили доктор Робертс, доктор Блейки, доктор Ходж, преподобный Джон Макнилл и другие, и около шести часов мы все вернулись в Глазго, полностью согласные с тем, что это было, безусловно, самое изысканное и элегантное развлечение, которое мы когда-либо видели.

Одним из самых колоритных людей, которых я встретил в Глазго по тому случаю, был преподобный Джон Макнилл. Мне посчастливилось с некоторыми другими друзьями ехать в одном купе с ним в день, когда мы отправились на садовый праздник лорда Овертоуна. Заметив реку через окно вагона, он начал говорить о грязи Клайда ниже Глазго, а затем, вполне естественно, о реке Чикаго, которая, вероятно, является самой грязной канавой на этой планете, и процитировал замечание, которое сделал, будучи там, что Петр мог бы ходить по реке Чикаго без веры. Это привело его к разговору о преувеличениях в целом, особенно о том, в которое впал местный шотландский оратор, предлагая поздравления своей общины владельцу трех или четырех небольших каботажных судов, когда тот собирался спустить на воду еще одно. После того как этот член городского совета «порезвился в эмпиреях», как говорил доктор Александр о таких «небоскребах», он закончил заявлением, что «паруса ваших кораблей белят вселенские моря». Местный священник был следующим оратором, но после такого взрыва красноречия, как вышеупомянутый, его замечания были, конечно, очень вялыми, настолько, что член совета, покрывший себя славой, повернулся к другому члену совета, сидевшему рядом, и сказал: «Член совета, человек, некоторые из тех, кто никогда не был в колледже, могут произнести речь лучше, чем те, кто прошел через весь этот «корриколиум»!»

Другим примером бессознательного шотландского юмора, рассказанным, кажется, в «Жизни Скотта» Локхарта, был случай с пастором маленьких островов Камбре, недалеко от устья Клайда, который имел обыкновение молиться, чтобы Господь «благословил Большой Камбре и Малый Камбре и прилегающие острова Великобритании и Ирландии». Еще один — случай с простыми горцами в поместьях великого пресвитерианского дворянина, герцога Аргайла, которые, когда сын герцога, маркиз Лорн, женился на дочери королевы Виктории, сказали: «Королева должна быть великой женщиной, если ее дочь могла выйти замуж за сына Маккаллума Мора».

The City of
Glasgow.

«Пусть Глазго процветает проповедью слова». С незапамятных времен это был девиз этого величественного города, ныне второго по величине в Великобритании, насчитывающего около девятисот тысяч душ. Поэтому не должно быть сюрпризом, что здесь двести семьдесят пять пресвитерианских церквей. «Глазго — самый большой пресвитерианский город в мире, если измерять его по количеству церквей, прихожан или активной работы, проделанной во имя Христа». Именно в Глазго было сформировано первое миссионерское общество в Шотландии для отправки Евангелия в языческий мир. Глазго также был главным местом великого предприятия внутренней миссии доктора Чалмерса. Таким образом, как говорит профессор Линдсей, Глазго взял на себя инициативу в двух величайших характеристиках современного евангелического пресвитерианства — миссиях к язычникам и к отпавшему и блуждающему населению дома. Помимо того, что собирают церкви города, Глазго ежегодно тратит более семисот тысяч долларов на поддержку различных благотворительных учреждений. Например, более девятисот детей-сирот находятся под опекой в «домах», причем все деньги на здания и хлеб насущный присылаются в ответ на молитву. Восемьдесят восемь служб проводятся по субботам до полудня для нецерковных юношей и девушек под руководством двух тысяч наблюдателей и работников. Бригада мальчиков зародилась в Глазго. Десять тысяч молодых людей зарегистрированы как члены Христианской ассоциации молодых людей. Эти сухие факты дадут некоторое представление о религиозной деятельности этого великого пресвитерианского города и о его пригодности в качестве центра сбора в 1896 году для трехсот представителей той огромной армии из более чем двадцати миллионов людей Божьих, которые в каждой нации под небесами маршируют под синим знаменем, составляя самую большую протестантскую церковь в мире.

Глазго, кроме того, является древним центром образования и великим центром торговли. В течение пятисот лет его Университет проливал свет на Шотландию, а также на другие страны. Что касается начального образования, официальный отчет гласит: «сейчас редко можно найти ребенка в городе старше десяти или одиннадцати лет, который не умеет читать и писать». Его художественные галереи, музеи, музыка, лекции, великолепные муниципальные здания, возведенные стоимостью два миллиона шестьсот тысяч долларов, его санитарные мероприятия, под влиянием которых уровень смертности неуклонно снижается, его система водоснабжения, которая стоимостью семнадцать миллионов пятьсот тысяч долларов доставила обильный запас чистой воды из озера Лох-Катрин через тридцать пять миль горной местности — все это достойно второго города королевства. И, как всем известно, Глазго — это место, где строятся «величественные океанские борзые». Пятьдесят пять миллионов долларов были потрачены на «превращение того, что когда-то было маленьким лососевым ручьем, в одну из величайших судоходных магистралей мира». В 1768 году Клайд при низкой воде был глубиной в один фут, где сейчас он составляет двадцать четыре фута. Что же дало этому почтенному пресвитерианскому городу это гордое положение, следующее за Лондоном? «Пусть Глазго процветает проповедью слова».

The Old
Cathedral.

Говорят, что слово «Глазго» происходит от «Glescu», серый туман. Он заслужил свое название, когда мы прибыли туда 30 августа 1902 года, и продолжал заслуживать его на протяжении всего нашего пребывания. Туман был настолько густым и плотным, что казалось, будто его можно распилить на плиты.

Я могу засвидетельствовать далее, что город заслужил свое название также 17 июня 1896 года, когда делегаты на Шестой Генеральный совет реформатских церквей всего мира, придерживающихся пресвитерианской системы, собрались в церкви Барони и прошли под холодным дождем через широкую мощеную площадь к древнему собору, где должна была быть прочитана вступительная проповедь. Это величественное здание, которому сейчас более семисот лет, описано сэром Вальтером Скоттом в девятнадцатой главе «Роб Роя»: «Сооружение выполнено в мрачном и массивном, а не в элегантном стиле готической архитектуры; но его своеобразный характер настолько сильно сохранен и так хорошо сочетается с дополнениями, которые его окружают, что впечатление от первого взгляда было торжественным и внушающим трепет в высшей степени». Как сказал Эндрю Фэрсервис герою этой волнующей истории, к которому, как представляет Скотт, обратился Роб Рой из-за одной из колонн в склепе: «Это славная кирка — никаких ваших причуд, завитушек и открытых швов, это прочная, хорошо соединенная каменная кладка, которая будет стоять, пока стоит мир, если руки и порох ее не тронут». И, действительно, она выглядит так, будто будет. На гребне холма, на прилегающем некрополе, стоит великолепная дорическая колонна, увенчанная статуей Джона Нокса.

The Most Eminent
Citizen
of Glasgow.

Превосходство Шотландии в теологии, философии и медицине давно признано во всем мире. Но, возможно, не всем моим читателям известно, что самый выдающийся ученый из ныне живущих также является жителем этой страны, гражданином Глазго — лорд Кельвин.

В Зале регалий Эдинбургского замка, по пути в Глазго в 1896 году, я имел удовольствие встретить впервые одного из самых интеллектуальных молодых людей, которых Юг произвел после войны, профессора Вудро Вильсона из Принстонского университета, бывшего сокурсника по колледжу Дэвидсон одного из моих попутчиков в то время. Он сказал нам, что тоже направляется в Глазго с целью представлять Принстон на праздновании юбилея лорда Кельвина. Этот профессор-ветеран, который таким образом завершил пятьдесят лет службы в качестве преподавателя в Университете Глазго и который, кстати, как и многие другие творцы эпохи, является шотландцем-ирландцем, давно признан одним из самых выдающихся ученых современности и величайшим из всех электриков. Как профессор Уильям Томсон, он впервые завоевал известность чудом, которое совершил, уничтожив пространство, позволив нам телеграфировать через Атлантический океан, ибо именно он решил проблему, которая в 1856 году грозила сорвать все планы покойного Сайруса У. Филда как раз тогда, когда он, казалось, был близок к осуществлению своей гигантской мечты об объединении двух континентов. Сигналы, проходящие через длинный подводный кабель, «затягивались» настолько, что делали его практически бесполезным. Томсон открыл закон, регулирующий замедление, и изобрел «зеркальный инструмент», с помощью которого можно было интерпретировать все тонкие колебания изменяющегося тока. «Устройство настолько чувствительно, что однажды сигнал был отправлен в Америку и обратно по двум атлантическим кабелям с током от игрушечной батарейки, сделанной в серебряном наперстке с каплей подкисленной воды и зернышком цинка». С помощью магического аппарата Томсона 17 августа 1858 года это сообщение было передано от берега к берегу: «Европа и Америка соединены телеграфом: Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение». За этот успех он был посвящен в рыцари. В 1892 году, после многих других успехов, он был возведен в звание пэра. Подводный телеграф — не единственное изобретение, которое связывает его имя с морем. Заменив старую веревку проволокой для фортепиано, он сделал возможным быстро и точно измерять глубину воды в любом месте под движущимся кораблем. Когда доктор Тоул посещал профессора Томсона, он заметил связку этой проволоки для фортепиано и, спросив, для чего она, получил ответ от Томсона, что он намерен использовать ее для «целей зондирования». «Какую ноту?» — невинно спросил Тоул, на что Томсон быстро ответил: «Глубокое До». Но самым ценным вкладом лорда Кельвина в навигацию является регулируемый компас, который носит его имя и который сейчас используется на каждом первоклассном корабле в мире.

Его изобретения столь многочисленны и полезны, что в Глазго существует предприятие, занимающееся исключительно производством по его патентам, где работают почти двести высококвалифицированных рабочих и штат электриков. Его дом, расположенный на территории Университета Глазго, стал первым в мире зданием с электрическим освещением. Поэтому неудивительно, что по нашему прибытию в 1896 году мы застали весь город, чествующим его, а десятки ученых собрались, чтобы передать поздравления от других учебных заведений со всего мира.

Вчера мы имели удовольствие прослушать весьма глубокую и яркую проповедь преподобного П. Карнеги Симпсона, автора книги «Факт Христа», которая за очень короткое время завоевала заслуженно широкую популярность. Я вынужден признать, что, в целом, шотландские священнослужители обладают большими интеллектуальными способностями и лучшей богословской подготовкой, чем их коллеги в Америке.

ГЛАВА XV.

Обан, Иона и Стаффа.

"For Oban is a dainty place;

In distant lands or nigh lands,

No town delights the tourist race

Like Oban in the Highlands."

Caledonian Canal, September 3, 1902.

В то утро, когда мы спускались по зловонной реке Клайд и выходили через проливы Кайлс-оф-Бьют, стоял такой густой туман, что мы не видели ровным счетом ничего и были вынуждены довольствоваться лишь дразнящими воспоминаниями одного из членов нашей группы. Ранее он совершил экскурсию вместе с пятью сотнями других лиц — делегатов Совета Глазго и их друзей — на элегантном пароходе «Герцогиня Гамильтон» вверх по озерам Лох-Лонг, Лох-Гойл и проливам Кайлс-оф-Бьют, где сменяющие друг друга дожди и солнце открывали восхитительные виды на прекрасные пейзажи, которыми изобилуют окрестности залива Ферт-оф-Клайд. Однако по мере нашего следования через канал Кринан воздух немного прояснился, а при приближении к Обану туман рассеялся окончательно, предоставив нам полную возможность насладиться великолепными видами, открывавшимися со всех сторон.

Расположенный недалеко от южной оконечности Каледонского канала, а также недалеко от западных островов, являясь отправной точкой для всех экскурсий по этому, самому дикому и романтичному региону Шотландии, Обан называют «Чаринг-Кросс Хайленда».

Rude Seas
off the West
Coast.

Первой экскурсией, которую наша группа предприняла из Обана, стала знаменитая поездка на острова Стаффа и Иона, и в этом нам так повезло, что мы почти забыли о своем разочаровании в проливах Кайлс-оф-Бьют. Часто море в этом ветреном регионе бывает настолько неспокойным, что пассажиры не могут высадиться на острова. Так было за день до нашей поездки, а также на следующий день после нее. Нам же в день нашего путешествия море показалось достаточно бурным, и капитан до самого последнего момента сомневался, стоит ли нас высаживать. Но лодки с берега подошли к борту, взлетая на волнах на пять-шесть футов вверх и так же быстро опускаясь, поэтому нам приходилось прыгать в них быстро, по одному, именно в тот момент, когда они поднимались на самую высокую точку. Это выглядело опасно, но никто не отступил. Стало еще страшнее, когда мы оказались в качающихся лодках, а вокруг нас ходили огромные зеленые волны. Думаю, многие в нашей группе сомневались, доведется ли им еще когда-нибудь ступить на землю, и когда после посещения Стаффы мы все благополучно вернулись на пароход, сердца наши наполнились благодарностью, а грудь — глубокими вздохами облегчения. Опасность, однако, была скорее мнимой, чем реальной. Лодки были прочными, с сильными гребцами и управлялись с непревзойденным мастерством.

Iona and
Columba.

Сначала мы посетили Иону — небольшой и скромный остров, но священный и навсегда памятный как место, где в 563 году н. э. высадился пресвитер-аббат Колумба, Апостол Каледонии, со своими двенадцатью спутниками из Ирландии, чтобы начать ту серию изнурительных, но удивительно успешных походов, которые привели к христианизации значительной части Шотландии. Гробница Колумбы до сих пор находится в древнем соборе. На протяжении веков Иона была частью владений герцога Аргайла, но три или четыре года назад покойный герцог, автор книги «Царство закона», передал это имущество Церкви Шотландии. С тех пор собор был перекрыт и частично отреставрирован, поэтому теперь он выглядит менее заброшенным, чем во время моего первого визита несколько лет назад. Иона была местом захоронения древних шотландских королей. Более пятидесяти из них покоятся на кладбище рядом с собором в могилах, отмеченных по большей части древними надгробиями с интересными надписями. Последним из этих королей, похороненным здесь, был Дункан I, убитый Макбетом в середине XI века. Неподалеку стоит Крест Маклина, который считается старейшим в Шотландии. Это один из трехсот шестидесяти крестов Ионы, которые, как говорят, когда-то стояли на острове.

Staffa and
Fingal's Cave.

В получасе езды на пароходе от Ионы находится Стаффа. Стаффа означает «остров колонн». Он имеет такое же столбчатое базальтовое строение, как и Дорога гигантов на севере Ирландии, и образовался в результате того же извержения лавы, которое сформировало ирландскую дорогу. Мы поднялись по неровному полу из идеально сформированных многогранных колонн, которые прилегают друг к другу с абсолютной точностью, хотя нет двух одинаковых. Мы остановились на мгновение, чтобы посидеть в «Кресле желаний Фингала», а затем двинулись дальше, чтобы увидеть самое впечатляющее из всех этих природных чудес — пещеру Фингала, которая уходит вглубь вулканических колонн на двести двадцать семь футов.

Этот грандиозный базальтовый грот на уединенном острове Стаффа, как ни странно, оставался неизвестным внешнему миру до тех пор, пока его не посетил сэр Джозеф Бэнкс в 1772 году. Когда лодка с посетителями скользит под его огромным сводом, могучие восьмиугольные колонны лавы, образующие стены пещеры — глубина и сила прилива, который катит свои глубокие и тяжелые валы в самую глубь свода, невидимого в его смутной неопределенности — разнообразие оттенков, создаваемых белыми, малиновыми и желтыми сталактитами, занимающими основание сломанных колонн, образующих крышу, и пересекающими их богатой и пестрой резьбой — соответствующее разнообразие оттенков под водой, где океан перекатывается через темно-красную или фиолетовую скалу, из которой поднимаются базальтовые колонны — потрясающий шум нарастающего прилива, смешивающийся с глубокими эхо свода, простирающегося далеко в недра острова — создают сочетание эффектов, не имеющее аналогов в мире!

Строки сэра Вальтера Скотта лучше всего выражают чувства, наиболее подобающие этому месту:

"The shores of Mull on the eastward lay,

And Ulva dark, and Colonsay,

And all the group of islets gay

That guard famed Staffa round.

Then all unknown its columns rose,

Where dark and undisturbed repose

The cormorant had found,

And the shy seal had quiet home,

And welter'd in that wondrous dome,

Where, as to shame the temples deck'd

By skill of earthly architect,

Nature herself, it seem'd, would raise

A minster to her Maker's praise!

Not for a meaner use ascend

Her columns, or her arches bend;

Nor of a theme less solemn tells

That mighty surge that ebbs and swells,

And still, between each awful pause,

From the high vault an answer draws,

In varied tone, prolong'd and high,

That mocks the organ's melody.

Nor doth its entrance front in vain

To old Iona's holy fane,

That Nature's voice might seem to say,

'Well hast thou done, frail child of clay;

Thy humble powers that stately shrine

Task'd high and hard—but witness mine!'"

The Great
Canal.

Путешествие из Обана в Инвернесс через Каледонский канал с его чередующимися шлюзами и озерами, а также горными стенами по обе стороны, является одним из лучших в мире по красоте пейзажей. Для нас стало некоторым сюрпризом обнаружить в Форт-Огастусе, на полпути по каналу, орден бенедиктинцев, обосновавшийся в великолепном комплексе зданий, возведенных стоимостью четыреста тысяч долларов, но мы вскоре вспомнили, что в Хайленде всегда существовал римско-католический элемент, что этот элемент горячо поддерживал притязания Чарльза Эдварда Стюарта на британскую корону и что лорд Ловат, ведущий римско-католический дворянин региона, был казнен за предательское участие в этом деле. В лондонском Тауэре мы видели плаху, на которой его обезглавили, со следом от топора, отчетливо видным на дереве. В 1876 году тогдашний лорд Ловат передал эту великолепную собственность бенедиктинцам. О карьере принца Чарли в этой части Шотландии мы расскажем подробнее в нашем следующем письме.

ГЛАВА XVI.

Инвернесс и воспоминания о Флоре Макдональд.

Perth, September 6, 1902.

Самой северной точкой нашего европейского тура был Инвернесс, столица Хайленда, куда мы добрались из Обана по великолепному маршруту через Каледонский канал и откуда выехали по железной дороге, идущей на юг через поле битвы при Каллодене, где в 1746 году был разбит Молодой Претендент и окончательно свергнуто дело Стюартов. Город насчитывает двадцать тысяч жителей, хорошо построен из добротных материалов, среди которых преобладает свежий розовый камень, и является самым чистым городом, который мы видели в Великобритании. Он прекрасно расположен: деловая часть занимает более ровную местность по обе стороны широкой прозрачной реки, а красивые виллы тянутся вдоль террасы, возвышающейся над долиной. На небольшом расстоянии от города с ровной равнины на берегу реки поднимается поразительно красивый лесистый холм, на вершине и склонах которого жители Инвернесса устроили свое кладбище — один из самых прекрасных из всех прекрасных «городов мертвых».

STATUE OF FLORA MACDONALD—INVERNESS.

С возвышенностей, и особенно с Замкового холма посреди города, открывается прекрасный вид на богато разнообразный пейзаж, включающий, помимо реки, залива и долины, множество холмов, одни из которых покрыты лесом, а другие пестрят пурпурным вереском и зеленым папоротником. На этом центральном холме, где сейчас стоят красивые замковые здания графства, находился замок Макбета, о котором Шекспир устами короля Дункана говорит: «Приятно место: воздух наш, как будто, ласкает нежно и легко наш слух». Прямо перед зданиями, занимающими сейчас это знаменитое место, стоит изящная статуя Флоры Макдональд. Она изображена в виде статной молодой женщины, левой рукой слегка придерживающей подол платья, а правой, поднятой к глазам, словно заслоняющейся от солнца, пока она пристально всматривается вдаль через воду. Рядом с ней — прекрасно выполненная шотландская колли, заглядывающая ей в лицо.

The Career
of a Royal
Adventurer.

Будучи уроженцем Северной Каролины и храня самые приятные воспоминания о шотландских общинах Хайленда в районе Кейп-Фир и прекрасном старом городе Фейетвилл, где Флора Макдональд жила в зрелые годы, я был рад такому напоминанию о том, что нахожусь так близко к местам, связанным с романтическими событиями ее юности, когда она, рискуя собственной жизнью, спасла никчемную жизнь принца Чарльза Стюарта, Молодого Претендента на британский престол.

Студенты того периода английской истории или читатели «Уэверли» — того бессмертного романа, который, будучи первым опытом тогда еще неизвестного автора в этом литературном жанре, дал название всей серии непревзойденных исторических романов, впоследствии быстро сменявших друг друга из-под пера сэра Вальтера Скотта и принесших миру читателей больше здорового удовольствия, чем любая другая серия книг, — студенты истории и читатели «Уэверли», повторяю, вспомнят, что после обманчивой победы Претендента при Престонпансе близ Эдинбурга и его разочарования из-за неспособности римско-католического населения западной Англии восстать в поддержку его дела, он отступил в северную часть Шотландии, где на пустынной пустоши Каллоден, в четырех милях от Инвернесса, был наголову разбит герцогом Камберлендским, а его армия преданных горцев была уничтожена. Над этим кровавым полем звезда Стюартов, рода, так долго бывшего проклятием для Великобритании, закатилась навсегда, и протестантское престолонаследие с тех пор никогда серьезно не ставилось под сомнение.

A Fugitive in
the Hebrides.

Претендент с несколькими верными друзьями бежал через дикую местность на юго-запад и после многих лишений и чудесных спасений достиг Внешних Гебридских островов, где скрывался в пещере на влажном и ветреном острове Бенбекьюла. Но вскоре правительству стало известно о его пребывании на этом острове, и его положение стало крайне опасным. На море и на суше были приняты все меры предосторожности, чтобы предотвратить его побег: каждая дорога, перевал и место высадки охранялись, а все побережье патрулировалось правительственными судами в таком количестве, что ни одно судно, каким бы малым оно ни было, не могло приблизиться к острову или покинуть его незамеченным, за исключением, пожалуй, случаев под покровом темноты при особом везении, в то время как около двух тысяч солдат вели тщательные поиски на берегу; кроме того, за его поимку была назначена награда в сто пятьдесят тысяч долларов. В этот критический момент было решено, что последняя попытка его спасения должна быть предпринята при содействии молодой местной жительницы, мисс Флоры Макдональд, которой тогда было двадцать четыре года — на два года моложе самого принца, но чей выбор для этой опасной миссии свидетельствует о благоразумии и силе характера, далеко выходящих за рамки ее лет.

A woman
to the Rescue.

Эта замечательная молодая женщина была благородного происхождения, будучи внучкой преподобного Ангуса Макдональда, известного на островах как «сильный священник» из-за своей необычайной физической силы. Она также была хорошо воспитана и образована, получив преимущества не только своего дома и других уважаемых семейств родного острова, но и пользу долгого проживания в доме своего родственника, сэра Александра Макдональда из Монкстадта на острове Скай, а также трех лет обучения в женской семинарии мисс Хендерсон в Эдинбурге. Сэр Александр был лоялен Ганноверскому дому и отказался принимать какое-либо участие в поддержке притязаний принца Чарльза. Флора также была равнодушна к притязаниям Стюартов и спасла жизнь Претендента из чистого сострадания. Действительно, впоследствии, когда она была освобождена из лондонской тюрьмы по обвинению в государственной измене и принц Уэльский, навестив ее, полушутя спросил, как она посмела помогать мятежнику против трона его отца, она с характерной простотой и твердостью ответила, что сделала бы то же самое для него, если бы нашла его в такой же беде.

Feminine
Courage and
Resource.

План, принятый и успешно осуществленный для побега Претендента из Бенбекьюлы на Скай, был таков: наша героиня, выразив сильное желание навестить свою мать, жившую тогда на острове Скай, получила паспорт для себя и двух слуг от своего отчима, капитана Хью Макдональда, который, хотя и командовал отрядом королевской милиции на Бенбекьюле, разделял общее сострадание к побежденному принцу и общее желание, чтобы он спасся. Одним из этих слуг был Нил Макдональд, верный, умный и довольно хорошо образованный юноша, который провел несколько лет в Париже и поэтому свободно говорил по-французски, и который после приключений, о которых здесь идет речь, последовал за Претендентом во Францию и стал отцом знаменитого маршала Макдональда, герцога Тарентского, одного из великих генералов Наполеона. Другим, якобы неловкой и крупной ирландской девушкой, был на самом деле сам принц Чарльз. С главным участником группы, замаскированным таким образом, и вооруженные паспортом на случай необходимости, эти трое вместе с отобранной командой из шести гребцов отправились в путь темной ночью, когда лил проливной дождь, и после чрезвычайно бурного и опасного плавания благополучно прибыли на Скай, где хладнокровие, мужество и находчивость Флоры Макдональд сбили с толку королевских офицеров, преодолели все трудности и в конечном итоге достигли желаемой цели — доставить Претендента на материк, откуда после еще трех месяцев суровых лишений он сел на французское судно и таким образом добрался до континента. Что он был совершенно недостоин оказанной ему великой услуги, ясно видно из того факта, что, хотя он прожил более сорока двух лет после того, как расстался с ней на берегу Портри, он никогда не признавал, письменно или иным образом, те опасности, которым она подвергала себя, чтобы спасти его жизнь. После смерти его тело было подобающим образом погребено в соборе Святого Петра в Риме вместе с остальными его родственниками-католиками.

Flora Macdonald
as Prisoner.

Участие Флоры Макдональд в побеге молодого Претендента не могло долго оставаться в тайне. Как только об этом стало известно, ее арестовали, доставили на борт одного из королевских судов и по приказу генерала Кэмпбелла отправили в замок Данстаффнидж на озере Этив, причем в своей записке губернатору замка он назвал ее «очень хорошенькой юной мятежницей». После десяти дней заключения там ее перевезли в Лейт, порт Эдинбурга, и поместили на борт судна «Бриджуотер», где она содержалась почти три месяца, в то время как аристократия и профессионалы шотландской столицы чествовали ее так, что это могло вскружить голову кому угодно. Один местный священник-епископал писал о ней следующее:

«Хотя она была легка и весела, в ее поведении присутствовала некоторая смесь серьезности, которая чрезвычайно соответствовала ее положению и выгодно ее выделяла. Она невысокого роста, со светлым цветом лица и довольно хорошо сложена. По ее разговору нельзя было сказать, что она провела все свои прежние дни в Хайленде, ибо она говорит по-английски легко и совсем без эрского акцента. У нее приятный голос, она хорошо поет; и ни одна леди, воспитанная в Эдинбурге, не может вести себя за чайным столом лучше, чем она, когда находилась на рейде Лейта. Ее мудрое поведение в одной из самых запутанных сцен, которые могут случиться в жизни, — ее стойкость и здравый смысл — являются памятными примерами силы женского ума, даже в те годы, когда он еще нежен и неопытен».

В ноябре 1746 года «Бриджуотер» отплыл с нашей героиней и другими пленниками в Лондон, где им предстояло предстать перед судом по обвинению в государственной измене. Однако ее популярность была столь велика, а общественное мнение столь решительно настроено против применения сурового наказания к молодой и привлекательной женщине за совершение самоотверженного акта гуманности, что после короткого заключения в мрачном лондонском Тауэре, чьи стены за столетия видели столько тяжелых сердец, ее передали друзьям, которые взяли на себя ответственность перед правительством за ее явку по первому требованию. Пробыв в таком смягченном состоянии государственного заключенного около двенадцати месяцев, она была освобождена по Акту об амнистии 1747 года. Первым делом, которое она совершила, обретя свободу, было ходатайство о том, чтобы ее товарищам по заключению с островов была предоставлена такая же свобода, как и ей, и просьба была удовлетворена; одним из освобожденных таким образом стал ее будущий тесть, Макдональд из Кингсбурга.

Her Marriage.

Примерно через три года после возвращения на родные острова, в 1750 году, она вышла замуж за Аллана Макдональда. Босуэлл в своем «Дневнике путешествия на Гебриды» так описывает человека, которому наша героиня отдала свое сердце и руку:

«Он был воплощением галантного горца, демонстрирующим изящную осанку и мужественный вид, которые наша популярная шотландская песня справедливо приписывает этому образу. На нем был наброшен тартановый плед, большой синий берет с узлом из черной ленты, похожий на кокарду, коричневый короткий сюртук, тартановый жилет с золотыми пуговицами, синеватый филибег и тартановые чулки. У него были черные как смоль волосы, завязанные сзади, и он был крупным, статным мужчиной с твердым, разумным лицом».

She Entertains
Dr. Johnson
and Boswell.

В 1773 году Босуэлл и доктор Сэмюэл Джонсон гостили в гостеприимном доме Аллана Макдональда и его знаменитой жены. Великий лексикограф и моралист был в восторге от хозяйки и описывает ее как «женщину среднего роста, с мягкими чертами лица, нежными манерами и элегантной внешностью». Он попросил ее в качестве особого одолжения позволить ему поспать в постели, которую занимал несчастный принц, — просьба, которую она охотно удовлетворила, добавив к его огромному удовлетворению, что она также предоставит ему те самые простыни, на которых лежал принц, и которые, кстати, она хранила до конца своих дней, возила их с собой в Северную Каролину и обратно, и в которые, по ее собственной просьбе, было завернуто ее тело после смерти. Перед уходом из дома на следующее утро доктор Джонсон положил на туалетный столик клочок бумаги с написанными карандашом словами: «Quantum cedat virtutibus aurum», что Босуэлл переводит как: «Перед добродетелью золото — лишь никчемный хлам».

She Moves
to North
Carolina.

Не из-за собственного бесхозяйственности или расточительности, а вследствие убытков, понесенных его отцом из-за участия в деле Претендента, Аллан Макдональд оказался в серьезном затруднении, и поэтому, в надежде поправить свое состояние, он решил эмигрировать в Северную Каролину, где уже обосновались многие другие семьи со Ская. Соответственно, в 1774 году вместе с женой и девятью детьми он отплыл в Уилмингтон и, получив там различные знаки внимания, куда слава его жены дошла раньше них, они поднялись вверх по реке Кейп-Фир до Кросс-Крик, ныне называемого Фейетвилл, и после нескольких месяцев в округе Камберленд, где они были постоянными прихожанами пресвитерианской церкви, приобрели поместье на границе округов Ричмонд и Монтгомери, которое назвали Киллигрей.

Misfortunes
in the New
World.

Их жизнь в Америке была печальной. Двое их детей умерли, и это горе было тем более тяжелым для матери из-за отсутствия мужа, чьи обязанности военного офицера требовали его присутствия в другом месте. Война за независимость была на пороге, и губернатор Мартин, видя почести, оказываемые Аллану Макдональду горцами, сделал его бригадным генералом отряда своих соотечественников, который стал частью злополучной армии, разбитой американскими патриотами в битве при Мурс-Крик. Он был взят в плен и заключен в тюрьму Галифакса в Вирджинии как военнопленный. Сгущающиеся вокруг нее несчастья — муж в тюрьме, пятеро сыновей вдали от дома на службе у короля, младшая дочь, ослабленная опасным приступом тифа, и приемная страна в муках войны — заставили Флору Макдональд по рекомендации заключенного мужа вернуться в Шотландию, и, получив паспорт благодаря любезному содействию капитана Ингрэма из американской армии, она отправилась в Уилмингтон, а затем в Чарльстон, откуда отплыла в 1779 году.

Her Return
to Scotland
and her
Last Days.

Во время этого рейса она пережила последнее из своих примечательных приключений — в ожесточенном бою между судном, на котором она плыла, и французским капером. Она, в своем духе, отказалась укрыться внизу во время боя, а появилась на палубе и подбадривала матросов, уверяя их в успехе. В этом бою ей сломали руку, и впоследствии она любила говорить, что сражалась как за дом Стюартов, так и за дом Ганноверов, но потерпела поражение на службе у обоих.

Когда между Британией и Америкой был восстановлен мир, ее муж был освобожден из долгого заключения и как можно скорее вернулся на Скай, где они продолжали жить комфортно и счастливо еще восемь или девять лет. Она умерла 5 марта 1790 года и была похоронена на церковном кладбище Килмуир в северной части Ская, причем на ее похоронах присутствовало больше людей, чем на любых других, когда-либо проходивших на Западных островах.

СНОСКА:

[3] Через три или четыре месяца после нашего визита в Инвернесс я имел удовольствие встретиться со скульптором этой поразительной статуи, мистером Александром Дэвидсоном из Рима, и подробно поговорить с ним о героине Хайленда.

ГЛАВА XVII.

Из Шотландии в Англию — Западный маршрут.

Stratford-on-Avon, September 13, 1902.

Самые прекрасные вересковые пустоши, которые мы видели в Шотландии, находились на больших болотах, через которые наш поезд следовал на юг из Инвернесса, — колышущееся море розовато-пурпурного цвета, простирающееся на многие мили во все стороны. Дальше мы наслаждались живописностью перевала Килликранки, но нас здесь интересовала скорее история, чем пейзаж, ибо именно здесь Клэверхаус, жестокосердный гонитель ковенантеров, сражался и выиграл свою последнюю битву, но потерял собственную жизнь. Еще дальше на юг, в Данкелде, нам напомнили о героическом и успешном сопротивлении, оказанном стойкими жителями Галлоуэя доселе победоносным горцам, что хорошо описано в книге мистера Крокетта «Лохинвар», которая, как знают многие мои юные читатели, является своего рода продолжением «Людей с торфяных холмов».

In and around
Perth.

Тей в Перте — благородная река. Говорят, что когда римляне увидели ее, они воскликнули: «Ecce Tiber! Ecce campus Martius!» («Вот Тибр! Вот Марсово поле!»). Презрительное негодование, которое испытывают шотландцы при этом сравнении их прекрасной реки с более знаменитым итальянским потоком, который Готорн где-то описывает как «лужу в напряженном движении», выражено в строках, которые сэр Вальтер Скотт поместил в начале первой главы своей «Пертской красавицы»:

"'Behold the Tiber!' the vain Roman cried,

Viewing the ample Tay from Baiglie's side;

But where's the Scot that would the vaunt repay,

And hail the puny Tiber for the Tay?"

Причудливо говорят, что Перт — самый маленький город в мире, потому что он расположен между двумя «дюймами» (inches). «Инч» — старое шотландское слово, обозначающее остров или луг. Нас, конечно, больше всего интересовал Норт-Инч, где состоялся судебный поединок между двумя кланами, в котором участвовали Генри Уайнд и Конахар. Название одного из этих кланов, Клан Куэл, напомнило мне о зажиточном маленьком городке, построенном шотландскими горцами в восточной части Северной Каролины. Они назвали город «Куэл». Но другие коренные элементы населения, не оценив шотландскую традицию и то, что казалось им странным названием, в обычном обиходе изменили его на «Шу-Хил» (Shoe Heel), и это нелепое обозначение их города настолько полностью вытеснило другое, что жители актом законодательного собрания изменили название на «Макстон», то есть «Город Мака», ибо девять десятых людей в том регионе — Маки, и они, надо сказать, очень хорошие люди. Мы посетили дом «Пертской красавицы», а вечером читали роман Волшебника о ней. Благодаря огромной доброте родственников и товарищей по детству наших друзей из Ричмонда, которым посчастливилось родиться и вырасти в Перте, нам предоставили все возможности увидеть интересный старый город с любой точки зрения, и те из нас, кто поднялся на вершину холма Кинноул, который старый путешественник когда-то назвал «славой Шотландии», и те, кто ездил с вышеупомянутыми добрыми друзьями во дворец Скоун, откуда был взят древний коронационный камень, ныне находящийся в Вестминстерском аббатстве, были полностью согласны с тем, что это место по праву заслуживает своего ласкового названия «Прекрасный город». Один член нашей группы совершил однажды экскурсию из Перта в Кирримуир, «Трамс» из рассказов мистера Барри, в то время как двое других посвятили день экскурсии в другом направлении — в прекрасно расположенный город Криф, всемирно известный как курорт. Здесь нас очень приятно развлекали добрые друзья, в чьем восхитительном доме я гостил в Глазго в 1896 году. Любая из поездок по окрестностям Крифа в идеальный день, такой, как был у нас, даст новое впечатление о прелести Пертшира, района Шотландии, которому сэр Вальтер отдает пальму первенства по красоте.

Во время моего предыдущего визита я сделал крюк из Перта в этом же направлении, чтобы увидеть Логиалмонд, «Драмтохти» Яна Макларена, который находится всего в нескольких милях от Крифа, и посетил Свободную церковь, в которой молодой пастор из рассказов о «Бонни Брайер Буш» проповедовал «проповедь своей матери» и «замолвил доброе слово за Иисуса Христа»; и Установленную церковь, где под большим вязом по воскресным утрам любил поболтать острый на язык Джейми Сутар; и ферму Бернбрэ, и другие места в долине, которая теперь стала такой знаменитой. Мне жаль говорить, что более позднее развитие доктора Джона Уотсона, как богословское, так и литературное, оказалось не столь удовлетворительным, как ожидалось когда-то.

Southwest
Scotland and
the English
Lakes.

По пути в Эдинбург мы мельком увидели из окон вагона озеро Лох-Ливен и островной замок, в котором была заточена Мария, королева Шотландии, чтобы она не натворила бед, и в связи с этим вспомнили все, что могли, о «Монастыре» и «Аббате» — первый из которых один из наименее успешных, а второй — один из самых успешных романов Скотта. Мы также мельком увидели Данфермлин, место рождения Эндрю Карнеги, не говоря уже о его древней славе, еще раз пересекли мост Форт-Бридж, сделали короткую остановку в Эдинбурге и двинулись дальше в Эйр, проезжая поле битвы при Эйрс-Мосс и другие интересные места, связанные с ковенантерами. Мы могли уделить Эйру только два дня, но увидели место рождения Бернса, старую церковь Аллоуэй, Бонни-Дун и различные памятники поэту; затем отправились в Дамфрис, главным образом чтобы увидеть памятники Бернсу, неохотно проезжая через страну ковенантеров без остановок. Из Дамфриса мы пересекли границу, проезжая мимо первоначальной Гретна-Грин, где более ста лет венчались сбежавшие из Англии пары, и направились прямо в Кесвик, в верховьях Дервент-Уотер, с целью увидеть что-то из английского Озерного края. Скиддо — благородная и впечатляющая гора. Нас также интересовали памятники Саути в церкви Кросстуэйт. Но Саути ответственен за самое суровое разочарование, которое постигает путешественников в Озерном крае. Своими искусственными и звенящими строками о том, «как вода спускается в Лодоре», он завысил ожидания, которые маленькие водопады у подножия Дервент-Уотер не могут оправдать. Американец, который пришел туда, сел на камень и некоторое время наблюдал за водопадами, а затем заявил, что вниз течет по крайней мере гилл воды, вряд ли был виновен в большем преувеличении в одну сторону, чем Саути в другую. Но больше никаких разочарований по поводу пейзажей английских озер нет. Они прекрасны. Говорят, что один знаменитый классический ученый, проповедуя небольшой пастве деревенских жителей в Озерном крае, сказал им: «В этой прекрасной стране, братья мои, вы имеете апофеоз природы и аподейкнеусис (демонстрацию) теократического всемогущества!» Мы надеемся, что чувство, которое он пытался выразить, было правильным, несмотря на невыносимо педантичную форму. Конечно, мы сели на дилижанс из Кесвика в Уиндермир, остановившись на ночь в Эмблсайде и посетив могилу Вордсворта рядом с чистым и спокойным ручьем — идеальное место упокоения для поэта природы.

Chester and
Lichfield.

Честер с его причудливыми «Рядами», собором из красного песчаника и высокой прогулочной дорожкой на вершине стен, окружающих старую часть города, и особенно его римскими древностями — ибо Честер по сути своей римский город, как указывает его название (это была Кастра Двадцатого легиона) — заинтересовал нас, как и Итон-Холл, великолепная резиденция герцога Вестминстерского в трех милях отсюда; но у нас был дождь, дождь, дождь, и к тому же мы так долго задержались в очаровательной «стране гор и потоков», что стремились поскорее попасть в места, представляющие для нас еще больший интерес. Поэтому мы не стали там долго задерживаться. Мы отнеслись к Ковентри, Кенилворту, Лемингтону и даже Личфилду в такой же манере «наскоком». Мы не могли заставить себя полностью пропустить Личфилд, отчасти из-за его прекрасного собора, но главным образом потому, что это был город доктора Сэмюэла Джонсона, величайшего книжного человека, который когда-либо жил. Поэтому мы остановились там достаточно долго, чтобы осмотреть богатую коллекцию реликвий Джонсона в доме, где он вырос, изучить памятник ему на рыночной площади перед ним и осмотреть собор. «Жизнь Джонсона» Босуэлла — лучшая биография на английском языке. Внимательное ее чтение — это довольно основательное образование в литературе. Боюсь, ее читают не так много, как раньше. Люди слишком заняты эфемерными излияниями современных посредственностей, чтобы читать великие книги.

Наш визит в этот город напомнил мне историю, которую я читал много лет назад об одном епископе Личфилда, который славился остроумием и быстрыми ответами на трудные вопросы. Однажды вечером в переполненной комнате, когда не было известно, что епископ присутствует, разговор зашел об этой его способности, и один человек сказал: «Я хотел бы встретить этого епископа Личфилда; я бы задал ему вопрос, который поставил бы его в тупик».

«Очень хорошо, — сказал голос из другого угла, — сейчас самое время, ибо я и есть епископ».

Первый оратор был несколько ошеломлен, но пришел в себя настолько, чтобы сказать: «Что ж, милорд, можете ли вы сказать мне путь на небеса?»

«Нет ничего проще, — ответил епископ, — вам нужно только повернуть направо и идти прямо».

The Shakespeare
Country.

А теперь мы отправляемся в шекспировские места, которые недалеко. Пейзаж этой части Англии сильно отличается от суровых пейзажей Шотландии. Здесь видишь —

"The ground's most gentle dimplement

(As if God's finger touched, but did not press,

In making England)—such an up and down

Of verdure; nothing too much up and down,

A ripple of land, such little hills the sky

Can stoop to tenderly and the wheat fields climb."

Самая поразительная черта английского пейзажа для американского глаза — это необычайная законченность: газоны, поля, заборы, дома, дороги — все это может принадлежать только старой и процветающей стране. Один оксфордский ученый, когда его спросили, как им удается добиться такой идеальной дернины на университетских газонах, ответил: «Это проще простого; нужно только регулярно стричь и укатывать их около четырехсот лет».

В Стратфорд-апон-Эйвоне мы остановились в гостинице «Красная лошадь», где останавливался Вашингтон Ирвинг, когда был здесь. Мы посетили коттедж Энн Хэтэуэй, школу, где поэт провел детство, уродливый и вызывающий мемориал Шекспира и другие достопримечательности. Это знакомая земля для большинства читателей, и я упомяну только две вещи.

The American
Window at
Stratford.

В церкви, где похоронен Шекспир, есть американское окно, которое еще не было закончено, когда я впервые увидел его, и рядом стоял ящик для пожертвований американских посетителей. Богатый витраж изображает младенца Христа на руках у матери, а по обе стороны — английских и американских знаменитостей в позах поклонения. С одной стороны — Америго Веспуччи, Христофор Колумб и Уильям Пенн, образцовые благочестивые американцы, а с другой — епископ Эгвин Вустерский, «Король Карл Мученик и архиепископ Лод!» Тот факт, что на это окно было пожертвовано более двух тысяч долларов, является убедительным доказательством унизительного факта, что большое количество американцев, посещающих Стратфорд, — простофили. Я рискну утверждать, что их восхищение Шекспиром — это обман, что у них недостаточно интеллекта, чтобы оценить его истинную ценность, и что они могли бы сдать экзамен по бессмертным пьесам примерно так же, как тот король Георг, который после тщетных попыток читать Шекспира бросил это занятие с замечанием, что это очень скучный материал. Он был «умен, как осел», как сказал один из наших европейских гидов, когда мы спросили его об интеллектуальном уровне некоторых монахов, и эти граждане свободной страны, которые дают деньги на памятник Карлу I и архиепископу Лоду, столь же умны. Я говорил об этом окне с одним из самых интересных людей, которых я встретил в Шотландии, моим хозяином, ученым и выдающимся доктором У. Г. Блэки, и он выразил все это в двух словах, заметив, что «Карл Первый был одним из самых неисправимых лжецов, которые когда-либо жили». Он был таковым, и, более того, он был заклятым врагом каждого принципа, представленного американским правительством. И все же американцы делают пожертвования на мемориальное окно ему и Лоду!

English in
England.

Когда бродишь по улицам этого причудливого английского городка, тебя время от времени осаждают группы детей, которые в своего рода гудящем или скандирующем хоре перечисляют основные факты из жизни Шекспира, за что, конечно, ожидают получить небольшую плату. Суть и звучание этого любопытного монотонного речитатива примерно таковы: «Уильям Шекспир, великий поэт, родился в Стратфорд-апон-Эйвоне в 1564 году — дом, в котором он жил, можно увидеть до сих пор — его отец в детстве великого поэта был верховным бейлифом города — тот, кто потрясает копьем (shake a spear), — вот значение его имени», и так далее. Точно так же лондонские газетчики говорят: «Газеты, сэр?». Как выразился мой друг, они здесь не «маркируют ваши сундуки» (label your trunks), а «клевещут на ваши ящики» (libel your boxes), а галерею Тейт называют «Тайт». Это напоминает мне о странном произношении многих имен собственных в Великобритании. Конечно, вы знаете, что Темза (Thames) произносится как «Темз», Гринвич (Greenwich) — «Гринидж», Бошан (Beauchamp) — «Бичем», Глостер (Gloucester) — «Глостер», а Брум (Brougham) — «Брум». Но знали ли вы, что Керкубри (Kirkcudbright) произносится как «Киркубри», что в Кембридже колледж Кайус (Caius College) называют «Киз-колледж», а в Оксфорде колледж Магдалины (Magdalen College) называют «Модлен-колледж»? Отель «Кокберн», в котором мы останавливались в Эдинбурге, называется «Кобурн». Так, Колхун (Colquhoun) — это «Кохун», Уимс (Wemyss) — «Уимс», Гламис (Glamis) — «Гламз», Чартерис (Charteris) — «Чартерс», Мьюэн (Methuen) — «Мевен», Чолмондели (Cholmondeley) — «Чамли», Марджорибанкс (Marjoribanks) — «Марчбэнкс», Рутвен (Ruthven) — «Ривен», ДеБельвуар (DeBelvoir) — «Де-Бивер», а Мензис (Menzies) — «Мингис». Хуже того, Бетюн (Bethune) — это «Битон», Левесон-Гоуэр (Levison-Gower) — «Люсон-Гор», Колклаф (Colclough) — «Котли», Сент-Джон (St. John) — «Син-Джон», Сент-Леджер (St. Leger) — «Силледжер», а Аттоксетер (Uttoxeter) — «Юксетер». Но ведь у нас в Вирджинии есть фамилия Энроти (Enroughty), которая произносится как «Дарби». Хай-Холборн в Лондоне — это «Ай-Обан». Некоторые из их сокращений замечательны. Название Банхилл-Филдс, великого нонконформистского кладбища, — это сокращение от «Боун-Хилл» (Холм костей). Знаменитая благотворительная школа, где мальчики носят синие куртки, называется «Блукит-скул» вместо «Блю-Коут-скул». Роттен-Роу, модная дорожка для верховой езды в Гайд-парке, — это уродливое сокращение французских слов «route de roi», королевская дорога, потому что было время, когда только королю разрешалось ею пользоваться. Я не могу оставить эту тему, не сказав вам, что имя Дугалда Далгетти из Драмтветкета, который доставил вам столько удовольствия, когда вы читали «Легенду о Монтрозе», в Шотландии произносится как «Диггети» вместо «Далгетти».

Другие интересные вещи в этой связи заключаются в том, что обувь в Англии — это не «shoes», а «boots». Если вы попросите «shoes», вам дадут тапочки. Галош нет, только «galoches». Никаких блузок, только «blouses». Вы не можете купить катушку ниток, только «reel of cotton». Машинистов локомотивов называют «drivers», а кондукторов — «guards». В Шотландии все церковные объявления — это «intimations».

ГЛАВА XVIII.

Визит в Регби и поход на Уайт-Хорс-Хилл.

London, September 20, 1902.

Tom Brown's
School-days
at Rugby.

На первый взгляд может показаться, что написать хорошую книгу для мальчиков о школьной жизни так же легко, как написать хороший рассказ на любую другую тему. Но, похоже, это не так. Во всяком случае, многие одаренные и опытные авторы пытались это сделать, добившись лишь умеренного успеха. Архидиакон Фаррар, один из самых разносторонних писателей нашего времени, дал нам довольно хороший рассказ о школьной жизни в своей книге «Сент-Уинифред», но произведение испорчено слишком постоянным обращением к болезненным эмоциям. Мистер Редьярд Киплинг тоже попробовал свои силы в книге для мальчиков и дал нам лишь то, что доктор Робертсон Николл справедливо называет «этой отвратительной вещью» — «Сталки и компания». Чем меньше мальчики будут иметь дело с такими книгами, тем лучше. Большие надежды возлагались на объявление о том, что преподобный Джон Уотсон, доктор богословия из Ливерпуля, более известный как «Ян Макларен», автор «Возле Бонни Брайер Буш» и многих других чрезвычайно популярных томов, собирается опубликовать книгу о жизни школьников. Было известно, что он обладает необходимым талантом, сочувствием и юмором, что он образованный и высокоморальный человек и что у него есть собственные сыновья. Конечно, это именно те качества, которыми должен обладать человек, чтобы написать идеальную книгу для мальчиков. Но книга доктора Уотсона «Юные варвары» стала разочарованием. В ней много правдивых, ярких и смешных вещей, она прославляет мужественность и смелость, но часто высмеивает хороших учеников школы, тех мальчиков, которые не доставляют учителю хлопот и добросовестно выполняют свои задания, и делает своим героем самого озорного и беззаконного мальчика в школе. К тому же это не одна непрерывная история, а группа очерков.

Короче говоря, я знаю только одну книгу этого класса, имеющую первостепенное достоинство, — это «Школьные годы Тома Брауна в Регби». На мой взгляд, это лучшая книга для мальчиков, которая была написана до сих пор: самая естественная, самая интересная, самая полезная. Она обладает непреходящим очарованием. Я читал ее в детстве и перечитывал снова и снова, став взрослым. Это одна из тех книг, места действия которой я всегда хотел посетить. Возможность представилась несколько дней назад, когда я путешествовал по Центральной Англии с несколькими подростками в возрасте от одиннадцати до пятнадцати лет, которым я читал «Тома Брауна» и которые хотели посетить Регби.

The Rugby
of to-day.

Сейчас это место является важным железнодорожным узлом с лабиринтом путей и поездами, летающими во всех направлениях. Какая перемена в способе передвижения со времен «Свиньи и свистка», которые привезли Тома в Регби! Сама школа, однако, осталась почти такой же — почтенные здания и дворы; дом доктора с его обилием виноградных лоз; широкий простор зеленой игровой площадки, где Том получил свой памятный первый опыт игры в футбол, и «остров», как называли насыпь с одной стороны. На доске объявлений было объявление об игре «заяц и гончие», так что эта великолепная игра, так прекрасно описанная в книге, очевидно, все еще популярна. Одно заметное новшество со времен Тома — введение военного компонента в школе. Мальчиков теперь регулярно обучают, и, проходя через здания, видишь ряды винтовок, аккуратно расставленных вдоль стен. Это один из многих признаков усилий Англии по поддержанию полного потока новобранцев для своей армии.

В библиотеке нам показывают длинную позолоченную стрелку от старых часов на школьной башне — ту самую стрелку, на которой Том и Ист выцарапали свои имена в качестве подходящего завершения определенной серии подвигов; и, присмотревшись, мы видим имя «Томас Хьюз». Он был прототипом Тома Брауна, и именно ему мы обязаны этой непревзойденной историей о жизни в школе. Прямо перед зданием библиотеки стоит удивительно подходящая и живая бронзовая статуя судьи Хьюза, изображенного в пиджаке — неформальный, мужественный, проницательный, добрый и верный — именно то, что привлекает мальчиков.

Я говорил выше о в целом неизменном внешнем виде зданий. Но упомянутая библиотека — исключение, она новая; и другое исключение — очень большая и красивая новая часовня из пестрого кирпича, так что мы больше не видим ее такой, какой она была, когда Том, вновь посещая Регби, преклонил колени перед могилой доктора Арнольда и вознес к Богу смиренное и благодарное сердце. Но останки великого директора все еще покоятся там, и с одной стороны часовни находится хорошая лежачая статуя Арнольда, а чуть ниже — похожая статуя его любимого ученика Стэнли, впоследствии знаменитого декана Вестминстера.

Our Expedition
to Tom
Brown's
Birthplace.

Мы покидали Регби с сожалением, но мы отнюдь не закончили со сценами, связанными с Томом Брауном, ибо несколько дней спустя, пребывая в Оксфорде, я предложил однажды вечером нашим молодым людям совершить экспедицию в долину Уайт-Хорс, где родился Том и где, кроме того, мы могли увидеть самый древний, самый поразительный и самый долговечный из саксонских памятников — огромную фигуру скачущей лошади длиной триста семьдесят футов, вырезанную на склоне холма путем удаления дерна на глубину фут или два и обнажения белого мела под ним, сделанную солдатами короля Альфреда в ознаменование его великой победы над датчанами в этом месте — не говоря уже о большом укрепленном римском лагере на вершине того же холма. Предложение было встречено с готовностью, и на следующее утро, после раннего завтрака, мы сели на поезд из Оксфорда вниз по долине Темзы, но в Дидкоте повернули на запад и вскоре прибыли в Уонтейдж, место рождения Альфреда Великого, статуя которому стоит на рыночной площади, родной город епископа Батлера, автора бессмертной «Аналогии», и нынешняя резиденция печально известного лидера Таммани-холла в Нью-Йорке Ричарда Крокера, у которого здесь находятся его скаковые конюшни.

Местность, через которую мы проезжаем, так же плоска, как прерии на Западе, но с тех пор, как мы покинули Дидкот, мы увидели гряду меловых холмов, покрытых самой зеленой травой, которые тянутся параллельно железной дороге слева от нас на расстоянии двух-трех миль. Самая высокая точка этой гряды — холм Уайт-Хорс, наша цель.

На станции Аффингтон мы выходим из поезда и начинаем наш пеший путь: сначала две мили до деревни Аффингтон, где, проходя мимо приходской школы, нам посчастливилось увидеть всех детей на прогулке, как в те времена, когда Гарри Уинберн учил Тома Брауна тому ценному борцовскому приему, и когда Том и Джейкоб Дудлкалф были пойманы плотником за выступлением на крыльце, что отнюдь не способствовало школьной дисциплине и порядку.

The Highest
Horse we ever
Mounted.

До сих пор местность была ровной, но на следующей миле или около того она начинает полого подниматься, и огромная белая фигура на холме перед нами становится отчетливее, когда мы немного обходим ее спереди, а затем, достигнув подножия самого холма, мы обнаруживаем перед собой крутой подъем и вскоре движемся почти вертикально вверх. Вверх, вверх мы идем. Давайте остановимся передохнуть. Снова вверх. Еще одна пауза. Теперь оглянитесь назад. Какой прекрасный вид! Еще один рывок к вершине, и вот мы наконец здесь, стоим на широком хвосте Белой Лошади, вытирая лбы платками и тяжело дыша от напряжения, в то время как с запада дует сильный ветер. Но на несколько мгновений мы уступим слово человеку, который первым рассказал нам об этом месте:

Что за холм этот Уайт-Хорс-Хилл! Он возвышается прямо над всеми остальными, на девятьсот футов над уровнем моря, — самая смелая, самая величественная форма мелового холма, которую вы когда-либо видели. Давайте поднимемся на его вершину и посмотрим, что там можно найти. Да, вы вполне можете удивляться и считать странным, что никогда не слышали об этом раньше...

The Roman
Camp.

Да, это великолепный римский лагерь, без сомнения, с воротами, рвом и валами, сохранившимися так же полно, как и через двадцать лет после того, как эти суровые старые разбойники покинули его. Здесь, прямо на самой высокой точке, откуда, говорят, можно увидеть одиннадцать графств, они окопали все плато площадью около двенадцати или четырнадцати акров, как было у них принято, ибо они не могли вынести, чтобы кто-то смотрел на них сверху, и устроили свое орлиное гнездо. Земля со всех сторон круто уходит вниз. Был ли когда-нибудь такой дерн во всем мире? Вы погружаетесь по щиколотку с каждым шагом, и все же его упругость восхитительна. В «лагере», как его называют, всегда дует ветерок; и вот он лежит здесь, точно так же, как его оставили римляне... Это место, которое вы не забудете, — место, способное раскрыть душу человека и заставить его пророчествовать, когда он смотрит вниз на ту великую долину, расстилающуюся перед ним, как сад Господень, и на волну за волной таинственных холмов позади; а справа и слева меловые холмы уходят вдаль, вдоль которых он может проследить на многие мили старую римскую дорогу, «Риджвей» («Ридж», как называют ее местные жители), идущую прямо по самому высокому гребню холмов; — такое место, куда Валак привел Валаама и велел ему пророчествовать против народа в долине внизу. И он не смог, как не сможете и вы, ибо они — народ Господень, который там пребывает.

King Alfred's
Defeat of
the Danes.

А теперь мы покидаем лагерь, спускаемся на запад и оказываемся на Эш-Дауне. Мы ступаем по земле героев. Ибо это именно то место, где наш Альфред одержал свою великую победу, битву при Эш-Дауне, которая сокрушила мощь датчан и сделала Англию христианской страной. Датчане удерживали лагерь и склон, на котором мы стоим — фактически, всю вершину холма. «Язычники заранее захватили более высокую позицию», — как говорит старый Ассер, опустошив все позади себя от Лондона и будучи готовыми обрушиться на прекрасную Долину, место рождения и наследие Альфреда. И саксы поднялись на высоты, «и там завязалась битва с мощным криком, и язычники были разбиты с великой резней». После этой венчающей милости благочестивый король, чтобы в сельской местности навсегда остался знак и память, вырезал на северной стороне мелового холма, под лагерем, где он почти отвесен, огромную саксонскую белую лошадь, которую всякий желающий может увидеть с железной дороги и которая дала название долине, над которой она смотрит уже тысячу с лишним лет.

The Manger
and the
Dragon's Hill.

Прямо под Белой Лошадью находится любопытный глубокий и широкий овраг, называемый «ясли» [потому что он находится прямо под пастью Белой Лошади], в одну сторону которого холмы спускаются серией самых прекрасных плавных изгибов, известных как «Гигантские ступени»; они ни капли не похожи на ступени, но я никогда нигде больше не видел ничего подобного, с их коротким зеленым дерном, нежными колокольчиками, паутиной и пухом чертополоха, мерцающими на солнце, и овечьими тропами, бегущими по их склонам, словно проведенные линии.

Другая сторона «Яслей» образована Драконьим холмом, любопытным маленьким круглым самоуверенным малым, выдвинутым вперед от гряды, совершенно непохожим на все вокруг. На этом холме какой-то избавитель человечества — Святой Георгий, как рассказывали мне сельские жители — убил дракона. Был ли это Святой Георгий, сказать не могу; но дракон там определенно был убит, ибо вы до сих пор можете видеть следы, где текла его кровь, и, более того, место, где она стекала, — это самый легкий путь вверх по склону холма. На этом Томас Хьюз заканчивает.

Как правдивый летописец, я должен отметить, что некоторые из нашей группы, соблазнившись крутым склоном, покрытым пышной травой, скатились с холма от Белой Лошади в «Ясли», сидя на дерне и отдавшись воле случая, что привело к порче пары брюк или около того и увозу части плодородной почвы Беркшира в Оксфорд.

The Blowing
Stone.

Проходя по Риджвею на запад около мили, мы можем выйти к кузнице Вейланда Смита, пещере, знакомой читателям «Кенилворта», но мы довольствуемся видом издалека и, спускаясь с холма, поворачиваем на восток и после бодрой прогулки в три или четыре мили останавливаемся под прекрасным старым деревом перед дверью коттеджа, чтобы увидеть еще один объект, описанный в «Школьных годах Тома Брауна в Регби», — знаменитый «Гудящий камень», «квадратный кусок камня высотой фута в три с половиной, пронизанный двумя или тремя странными отверстиями, похожими на окаменелые допотопные крысиные норы». Он прикован к дереву и заперт на висячий замок. Вместо трактирщика, за которого мистер Хьюз так боялся, что тот лопнет или получит апоплексический удар, когда будет дуть в камень, из коттеджа вышла очень миловидная матрона и подула в него для нас — затем мы все по очереди подули в него. Звук описан в книге в точности: «жуткий звук, нечто среднее между стоном и ревом, распространяется по долине, вверх по склону холма и в леса позади дома, призрачный, ужасный голос». Говорят, что этот камень в старые времена использовался для подачи предупреждений и сборов во время войны.

В своей другой книге, «Очистка Белой Лошади», то есть соскабливание накопившегося песка и травы, что каждый год становится поводом для сбора всей округи на игры и празднества, судья Хьюз приводит следующую балладу на местном диалекте, в которой есть упоминание об этом использовании камня:

"The owed White Horse wants zettin to rights,

And the 'Squire hev promised good cheer,

Zo we'll gee un a scrape to kip un in zhape,

An a'll last for many a year.

"A was made a lang, lang time ago,

Wi a good dale o' labor and pains,

By King Alfred the Great when he spwiled their consate

And caddled
[4]
 they wosbirds,
[5] the Danes.

"The Bleawin' Stwun in days gone by

Wur King Alfred's bugle harn,

And the tharnin' tree you med plainly zee

As is called King Alfred's tharn."

The Effect
upon our
Appetite.

Но солнце уже склоняется к западу, а нам еще предстоит долгий путь до железной дороги, и чтобы успеть на поезд, он должен быть быстрым. Мы были так увлечены, что до сих пор не думали о еде, но энергичная прогулка пробудила в нас острый аппетит, и мы начинаем искать пищу. Ничего не найти. Поэтому мы голодными отправляемся в наш форсированный марш к станции и благодаря упорному труду достигаем ее за несколько минут до прибытия нашего поезда, прошагав тринадцать долгих миль вверх и вниз по холмам и долам с тех пор, как утром вышли там из поезда. В купе, в которое мы вошли, сидела пара английских дам, которые вскоре открыли небольшой футляр с чайными принадлежностями, зажгли спиртовку и заварили чай. Затем они его выпили. Это был лучший чай, который я когда-либо... нюхал. Восхитительный аромат дразнил и мучил наших усталых и голодных пешеходов на протяжении многих миль и обострил наш аппетит настолько, что соблюдение десятой заповеди стало совершенно невозможным.

Это может показаться невероятным, но факт остается фактом: наш друг, мистер Берд, и двое юношей из нашей группы прошли пешком еще четыре мили в Уонтедже позднее в тот же день. Вы можете быть уверены, что после того, как мы все вернулись в наши апартаменты в Оксфорде той ночью, нас ждал сытный ужин и крепкий сон, и мы остались очень довольны нашим памятным визитом к Белой Лошади и Гудящему камню.

Наше пребывание в Оксфорде с его богатством мягкой архитектуры и вдохновляющими историческими и литературными ассоциациями, наши визиты в Виндзорский замок, Итонский колледж и Сток-Поджис, где Грей написал свою бессмертную «Элегию», — и наши экскурсии в Хэмптон-Корт с его чудесной виноградной лозой и теснящимися воспоминаниями об Уолси, Кромвеле и Вильгельме III, а также в Кингстон, Ричмонд-Хилл, Кью-Гарденс, Кенсингтон и Хрустальный дворец — все это было полно интереса, но здесь должно быть опущено, так как с Лондоном связаны темы большей важности, которые займут все оставшееся место, которое мы можем уделить Англии.

MAGDALEN COLLEGE, OXFORD.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[4] Caddled — встревоженный, обеспокоенный.

[5] Wosbird — птица горя, дурное предзнаменование.

ГЛАВА XIX.

Самое интересное здание в мире.

London, October 2, 1902.

The Birthplace
of the Shorter
Catechism.

Несколько месяцев назад, когда добрая настойчивость моих друзей дала мне понять, что я должен на некоторое время уехать за границу, и когда было решено, что некоторые юные изучающие Краткий катехизис члены моей семьи поедут со мной, я пообещал им визит на родину этого чудесного сборника библейского вероучения, который в течение двухсот пятидесяти лет был таким бременем для плоти пресвитерианских детей по всему англоязычному миру, особенно по воскресным дням, и который является таким бесценным достоянием их взрослых лет, если он был тщательно усвоен в юности; но я сказал им, что единственное условие, при котором я могу с чистой совестью взять их на место, где была написана эта бесподобная маленькая книга, — это то, что они должны выучить ее наизусть заранее, и перед отъездом из дома я имел удовольствие слышать, как они все прочитали ее без единой ошибки; и, чтобы легко сохранить то, что было приобретено с таким трудом, они продолжали регулярно читать ее от начала до конца каждое воскресенье после обеда. Это, конечно, не более того, что сделали сотни других детей, и я упоминаю об этом не как о чем-то примечательном, а лишь как о причине того живого интереса, с которым мы ожидали нашего визита в определенную часть Вестминстерского аббатства. И поэтому, в самое первое утро после нашего прибытия в Лондон, как только мы закончили завтрак, мы поспешили к серому старому собору, где посреди шумного города тихо спят многие из беспокойных творцов мировой истории, литературы и искусства; ибо мы намеревались, осмотрев место, где заседала Вестминстерская ассамблея, посвятить все утро другим историческим памятникам аббатства.

The Coronation
Postponed.

Представьте же наше разочарование, когда, добравшись до места, мы обнаружили аббатство закрытым и узнали от полицейского у дверей, что никто не знает, когда оно будет открыто снова, уж точно не в ближайшие несколько недель. Видите ли, здание было тщательно украшено к коронации короля Эдуарда VII, ибо именно здесь короновались все короли Англии, начиная со времен Вильгельма Завоевателя; и пока мы пересекали океан, король Эдуард сильно заболел и ему пришлось перенести хирургическую операцию, о чем мы узнали по прибытии в Саутгемптон, и поэтому великие церемонии, запланированные на 26 июня, пришлось отложить. Но дорогостоящие драпировки, использованные в украшениях, все еще оставались на своих местах и должны были оставаться до тех пор, пока не станет ясно, будет ли король достаточно здоров через несколько недель, чтобы принять корону; и, конечно, публика не могла быть допущена в аббатство, пока эти роскошные ткани либо не послужат своей первоначальной цели, либо не будут убраны. К счастью, король действительно поправился через несколько недель, к великой радости своих подданных, которые, укрощенные и смиренные болезнью своего государя в столь критический момент, пришли на коронацию во второй назначенный день, 9 августа, в более благодарном, хотя и менее ликующем настроении.

The Abbey
still Closed.

Тем временем, однако, мы отправились в Шотландию, проведя три недели в Лондоне, будучи уверенными, что по возвращении ничто не помешает нам вдоволь налюбоваться великим аббатством. Но нет; после двух полных месяцев в Эдинбурге, Шотландском нагорье и на западе Англии мы обнаружили, что аббатство все еще закрыто. Работа по удалению временных конструкций и драпировок, использованных при коронации, все еще продолжалась, что убедительно свидетельствует о масштабах этих приготовлений, а возможно, и о неторопливости английских рабочих, которые, вероятно, не привыкли делать все так быстро, как американцы. Но мы и не думали отказываться от осмотра интерьера аббатства из-за их медлительности. Лондон — место бесконечного интереса для посетителей; и поэтому, хотя мы уже уделили три недели основным достопримечательностям города, мы с готовностью обосновались там еще на две недели, пока работы в аббатстве не будут закончены. Наконец все было сделано, и 1 октября здание снова открылось. Мы были одними из первых на месте и посвятили два полных дня столь тщательному осмотру здания и его несравненного содержимого, насколько это было возможно за это время.

The Assembly
of Divines.

Об этом осмотре аббатства и его памятников в целом мы скажем через некоторое время, а пока обратим внимание на те части здания, которые связаны с работой знаменитой Ассамблеи священников и других ученых, собравшихся здесь в 1643 году по указу Парламента, «чтобы установить новую платформу поклонения и дисциплины для этой нации на все грядущие времена», и чьим благочестивым и ученым трудам, продолжавшимся более пяти с половиной лет и занявшим одну тысячу сто шестьдесят три заседания, мир обязан Большим и Кратким катехизисом и тем великим Исповеданием веры, «которое единственное на этих островах было навязано законом всему королевству» и которое благодаря своей верности Писанию, логической связности, а также величию и пылкости стиля до сих пор пользуется приверженностью множества самых ясных и сильных умов в христианском мире.

The Two Places
of Meeting.

Две части аббатства, особенно связанные с работой Ассамблеи, находятся на двух противоположных концах здания: часовня Генриха VII в восточном конце и Иерусалимская палата в западном; одна — самая красивая часовня в мире, другая — простая, но удобная прямоугольная комната. Сразу после службы, с которой открылась Ассамблея и в которой приняли участие обе палаты Парламента, и которая, вероятно, проводилась в хоре аббатства, где сейчас проходят регулярные ежедневные службы, члены, назначенные в Ассамблею, поднялись по ступеням в часовню Генриха VII, и там была проведена регистрация и состоялись первые заседания. Это было летом, но когда погода стала холоднее, Ассамблея с радостью променяла архитектурное великолепие этой часовни, названной Лиландом «чудом мира», на уютное тепло простой комнаты в другом конце аббатства; ибо, как говорит Роберт Бейли, «Босуэлл Ассамблеи», в своем восхитительном отчете о заседаниях, в Иерусалимской палате «есть хороший огонь, что является некоторой роскошью в Лондоне».

The Two Types
of Worship.

В этом переезде исторической Ассамблеи из холодного великолепия самого прекрасного перпендикулярного здания в Англии в простой комфорт и здравый смысл маленькой прямоугольной комнаты, где им предстояло многие месяцы вместе рассуждать об учениях Писания, можно увидеть притчу о действиях Ассамблеи по отвержению ритуалистического типа поклонения с его преобладающим обращением к эстетическим чувствам через сложные церемонии и принятию типа Нового Завета с его преобладающим обращением к разуму через устное преподавание истины. Они были убеждены, что духовная жизнь может быть по-настоящему напитана и развита только через разумное постижение истины. Их собственное утверждение по этому вопросу, составленное в этой самой комнате, гласит, что «Дух Божий делает чтение, но особенно проповедь Слова, действенным средством убеждения и обращения грешников и созидания их в святости и утешении через веру к спасению». И поэтому те церкви, которые приняли стандарты, сформулированные тогда вестминстерскими богословами, неуклонно возвеличивали дидактический элемент общественного богослужения, акцентируя внимание на учительной функции священника до полного вытеснения священнической.

Interior of the
Jerusalem
Chamber.

Мы проходим из нефа аббатства через дверь на южной стороне в древние монастырские клуатры и, повернув направо, звоним в дверь смотрителя. Появляется женщина с вишневыми щеками, и когда мы заявляем, что хотим увидеть Иерусалимскую палату, она приносит ключ, снова поворачивает с нами направо, что приводит нас в юго-западный угол аббатства, и проводит нас через прихожую в знаменитое место собраний великой Ассамблеи — прямоугольную комнату, вытянутую с севера на юг, около сорока футов в длину и двадцати в ширину, с большим двойным окном в западной стороне напротив просторного камина, о котором упоминал Бейли, и еще одним прекрасным окном в северном конце, которое, кстати, содержит самый красивый витраж во всем аббатстве.

Длинный стол, покрытый простой зеленой скатертью, занимает центр комнаты, а вокруг него стоят стулья, готовые к созыву; ибо комната до сих пор регулярно используется для собраний церковных функционеров, а иногда и для специальных собраний более широкого интереса, самым примечательным из которых после Вестминстерской ассамблеи была серия заседаний, проведенных здесь группой ученых, назначенных для пересмотра общепринятой английской версии Писания, которые в 1885 году успешно завершили эту чрезвычайно трудную и важную работу публикацией Пересмотренной версии Ветхого Завета.

Эта комната была местом многих других памятных событий, как мы вскоре увидим, но ни одно из них, и даже все они вместе взятые, не могут сравниться по интересу и важности с работой той великой Ассамблеи, которая двести пятьдесят лет назад сформулировала тот возвышенный идеал человеческой жизни, столь знакомый нам по ответу на первый вопрос Краткого катехизиса: Какова главная цель человека? Главная цель человека — прославлять Бога и наслаждаться Им вечно — утверждение, которое, вероятно, оказало более глубокое и широкое влияние на благо в англосаксонском мире, чем любые другие двенадцать слов, когда-либо написанные людьми, не вдохновленными свыше.

Exterior of the
Jerusalem
Chamber.

Иерусалимская палата, в которой Вестминстерская ассамблея богословов проводила свои долгие заседания и совершала свою бессмертную работу, представляет собой невысокое здание, которое тянется вдоль южной половины фасада аббатства и легко просматривается справа от главного входа на любой фотографии великого западного фасада. Сначала она кажется архитектурной ошибкой, если не считать ее фоном для высокого фасада основного строения, но она служила многим великим практическим целям. Она была построена около пятисот лет назад, в старые монастырские времена, как гостевая палата для дома аббата. Я могу сделать здесь небольшую паузу, чтобы напомнить моим юным читателям о том, что слово «минстер», как в «Вестминстере», эквивалентно монастырю, от латинского monasterium, и еще более любопытный факт, что это слово сохранилось ближе к своей латинской форме в названии таверны «Монстер» и омнибусов «Монстер», хорошо известных в непосредственной близости от аббатства, которые получили свое название от того же древнего монастыря, ныне известного как Вестминстер.

Origin of
its Name.

Название «Иерусалимская палата», по-видимому, произошло от гобеленов, которыми изначально были обиты стены и на которых были изображены различные сцены из истории Иерусалима. Однако до собрания Вестминстерской ассамблеи они были заменены другой серией картин, изображающих планеты, и именно на них ссылается Бейли, когда говорит нам, что комната была «хорошо обвешана». Этому же проницательному наблюдателю, от которого ничто не ускользало, мы обязаны информацией о том, что свет из большого окна смягчался «занавесками из бледной нити с красными розами». Но занавески и гобелены, которые видел Бейли, в свою очередь уступили место тем, которые посетитель видит сейчас на стенах и которые не требуют здесь особого внимания.

Death of
Henry IV.

Первые гобелены, однако, те, что дали комнате ее название, связаны с одним из самых памятных событий, когда-либо происходивших в этом историческом помещении, — смертью Генриха IV, в исполнение, как думал король, пророчества о том, что он должен умереть в Иерусалиме. В старости Генрих планировал визит к Гробу Господню в Иерусалиме в качестве покаяния за свою узурпацию, и когда галеры уже стояли в порту, чтобы доставить его в путь, он пришел совершить свои прощальные молитвы у гробницы Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве. Там его охватил озноб, и, как говорит старый летописец, «он стал так болен, что окружающие боялись, что он умрет прямо там; поэтому они, ради его утешения, перенесли его в покои аббата, уложили в комнате и там на подстилке положили перед огнем, где он лежал в великой агонии некоторое время». Когда его перенесли на кровать, которая тем временем была приготовлена для него в другой комнате, произошла сцена, столь графично описанная Шекспиром:

"King Henry.
 —Doth any name particular belong

Unto the lodging where I first did swoon?

Warwick.
 —'Tis call'd Jerusalem, my noble lord.

King Henry.
 —Laud be to God!—even there my life must end,

It hath been prophesied to me many years

I should not die but in Jerusalem;

Which vainly I supposed the Holy Land:

But bear me to that chamber; there I'll lie;

In that Jerusalem shall Harry die."

Imprisonment of
Sir Thomas
More.

Но Генрих IV был не единственным человеком, который смотрел в лицо смерти в этой комнате. Много лет спустя, когда Генрих VIII только начинал свою позорную карьеру разводов и обезглавливания жен, сжигания протестантов как еретиков и повешения католиков как предателей за утверждение, что Папа выше Короля в вопросах религии — карьеру, которая сделала его имя одним из самых ненавистных в истории, — сэр Томас Мор, благороднейший англичанин своего времени, был арестован за отказ присягнуть в том, что брак Генриха с Анной Болейн был законным, и по пути в Лондонский Тауэр был на четыре дня заключен в Иерусалимскую палату. Вскоре после этого, согласно акту Парламента, который предписывал, что каждый, кто отказывается дать Королю принадлежащий ему титул, должен быть казнен как предатель, сэр Томас Мор был казнен на Тауэр-Хилл, потому что не мог честно дать Генриху титул Верховного Главы Церкви Англии.

В этой комнате лежали и другие покойники, помимо Генриха IV. Тело доктора Саута, остроумного и красноречивого придворного проповедника, лежало здесь в гробу. Именно Саут, читая из семнадцатой главы Деяний обвинение фессалоникийской толпы против Павла и Силы — «Эти, перевернувшие мир, пришли и сюда», — заметил, что апостолам было хорошо переворачивать мир вверх дном, потому что дьявол перевернул его вниз головой.

Funeral of
Joseph
Addison.

Из Иерусалимской палаты тело прославленного эссеиста Джозефа Аддисона после четырехдневного прощания было вынесено в той памятной похоронной процессии глубокой ночью, которая при свете факелов прошла вокруг гробницы Святого Эдуарда и могил Плантагенетов к часовне Генриха VII, и тело было окончательно предано земле напротив Уголка поэтов в Южном трансепте. «Такой знак национального уважения был заслужен безупречным государственным деятелем, образованным ученым, мастером чистого английского красноречия, искусным живописцем жизни и нравов. Он был заслужен, прежде всего, великим сатириком, который один знал, как использовать насмешку, не злоупотребляя ею; который, не нанося раны, совершил великую социальную реформу и который примирил остроумие и добродетель после долгого и катастрофического разрыва, во время которого остроумие было сбито с пути распутством, а добродетель — фанатизмом». Так писал лорд Маколей об Аддисоне, напоминая нам в то же время, как Аддисон «имел обыкновение гулять в одиночестве по Вестминстерскому аббатству и размышлять о состоянии тех, кто в нем лежал»; и теперь сам Маколей лежит там рядом с могилой Аддисона.

Sir Isaac
Newton.

Но самым прославленным человеком, чье тело когда-либо лежало в Иерусалимской палате, является сэр Исаак Ньютон, великий философ, которого друзья называли «самой чистой душой, которую они когда-либо знали» и о котором Поуп написал знаменитое двустишие:

"Nature and nature's laws lay hid in night;

God said, Let Newton be, and all was light."

Таковы некоторые из великих имен, связанных с Иерусалимской палатой — Генрих IV, Томас Мор, Роберт Саут, Джозеф Аддисон, Исаак Ньютон — и некоторым из них обязан весь мир, как сэру Томасу Мору за его спокойный отказ купить свою жизнь ценой своих убеждений, Джозефу Аддисону за все, чем он был как автор, человек и христианин, и сэру Исааку Ньютону за его высокий характер и несравненные заслуги перед делом человеческого познания; но, в конце концов, можно усомниться, обязан ли мир кому-либо из них больше, чем той группе основательных ученых и глубоких мыслителей, которые в этой комнате два с половиной столетия назад сформулировали утверждение, что «действенное призвание есть дело Духа Божьего, посредством которого, убеждая нас в нашем грехе и нищете, просвещая наш разум в познании Христа и обновляя нашу волю, Он убеждает и дает нам возможность принять Иисуса Христа, свободно предлагаемого нам в Евангелии» — и сто шесть других положений, касающихся самых важных интересов человеческого существования, которые по своей светлой сжатости истины никогда не были превзойдены во всей истории человеческого выражения доктрин Писания.

An Architectural
Triumph.

Вестминстерскому аббатству не занимать архитектурного интереса. Действительно, мистер Фримен называет его самой славной из английских церквей и говорят, что это единственная великая церковь Англии, которая сохранила свою прекрасную древнюю окраску, не разрушенную так называемой «реставрацией». Экстерьер необычайно впечатляющ, будь то вид с востока, где изысканное кружево часовни Генриха VII с ее богато украшенными контрфорсами приковывает внимание с первого взгляда; или с севера, где мы видим северный трансепт, фасад которого с его нишами, окном-розой и великим тройным входом мистер Хэр называет самой богатой частью здания снаружи; или даже с запада, где, несмотря на две сравнительно поздние и слабые башни, мы имеем благородный фасад, высота которого хорошо подчеркнута «низкой линией серой стены, которая указывает на Иерусалимскую палату». Интерьер еще более красив, и, как мы уже видели, эта красота достигает кульминации в часовне Генриха VII, прелесть которой абсолютно не имеет себе равных во всем мире. В своем очень сочувственном эссе о Вестминстерском аббатстве в «Книге эскизов» Вашингтон Ирвинг говорит об этой чудесной часовне: «При входе глаз поражается пышностью архитектуры и тщательной красотой скульптурных деталей. Сами стены превращены в сплошной орнамент, инкрустированы узорами и выдолблены в ниши, переполненные статуями святых и мучеников. Камень, кажется, благодаря искусной работе резца, был лишен своего веса и плотности, подвешен в вышине, словно по волшебству, а сводчатый потолок выполнен с удивительной тщательностью и воздушной легкостью паутины».

Coronations
and Burials.

Но внутренняя красота здания — лишь малая часть объяснения того уникального места, которое оно занимает в интересах человечества. Две настоящие причины подсказаны строками Уоллера:

"That antique pile behold,

Where royal heads receive the sacred gold:

It gives them crowns, and does their ashes keep;

There made like gods, like mortals there they sleep,

Making the circle of their reign complete,

Those suns of empire, where they rise they set."

Коронация и погребение! Здесь коронуются номинальные короли. Здесь они и настоящие короли — те, кто своим гением и характером действительно правит расой, — погребены.

The Stone
of Scone.

В часовне Эдуарда Исповедника стоит поцарапанный и потрепанный деревянный стул шестисотлетней давности, под сиденьем которого вставлен толстый плоский блок красноватого песчаника. Это знаменитый Камень Судьбы, о приключениях и путешествиях которого было рассказано столько невероятных историй, начиная со времен его предполагаемого использования патриархом Иаковом в качестве столпа в Вефиле и заканчивая временем его прибытия в Скун, близ Перта, в Шотландии. Достоверно известно, что с середины XII века все шотландские короли короновались на этом камне, пока он не был захвачен и увезен в Лондон Эдуардом I, и что в дубовом стуле, под которым тогда был заключен камень, короновались все короли Англии со времен Эдуарда I, последним из которых был Эдуард VII, 9 августа прошлого года. Его выносили из церкви только один раз. Это было тогда, когда его отвезли в Вестминстер-холл, через дорогу, чтобы в нем Оливер Кромвель мог быть провозглашен Лордом-протектором. Таким образом, «величайший принц, когда-либо правивший Англией», как справедливо называет его лорд Маколей, человек, который отказался носить корону, но который обладал гораздо большей реальной властью, чем любой из тех, кто ее носил, так что он поставил Англию в авангард европейских наций и сделал ее владычицей морей, был введен в должность не в аббатстве, где короновались все остальные государи со времен Вильгельма I, а в Вестминстер-холле, который также является местом исключительного исторического интереса. Стул, в котором хранится Скунский камень, и его пара, сделанная позже и использовавшаяся для королевы-консорта, конечно, покрыты богатой обивкой во время коронаций, и большая часть их повреждений является результатом забивания гвоздей в дерево для этой цели.

Whither the
Paths of
Glory Lead.

Но главная достопримечательность Вестминстерского аббатства — это не его архитектурная слава и не его связь с коронацией государей нации, а тот факт, что это главная усыпальница великих людей Британии. Здание не только «вымощено принцами и королевским родом», чья память — смесь величия и позора, но и некоронованные славы нации, истинные, чистые и одаренные, лежат там же под нашими ногами или увековечены в камне перед нашими глазами. Некоторые английские государи похоронены в других местах, как Карл I в Виндзоре и Виктория во Фрогморе; некоторые выдающиеся деятели, как Нельсон и Веллингтон в соборе Святого Павла; некоторые авторы первого порядка гениальности, как Шекспир в Стратфорде, Милтон в соборе Святого Эгидия и Голдсмит во дворе Темпла в Лондоне; и так далее, но нигде больше на земле прах стольких великих людей не был собран вместе, как в Вестминстерском аббатстве. Более того, многим, кто похоронен в других местах, в аббатстве были воздвигнуты памятники; например, трем поэтам, которые только что были упомянуты. Памятник Шекспиру — это мраморная фигура, держащая свиток, на котором начертаны эти строки из «Бури», особенно уместные в здании, где похоронено так много величия:

"The Cloud capt Towers,

The Gorgeous Palaces,

The Solemn Temples,

The Great Globe itself,

Yea all which it Inherit,

Shall Dissolve,

And like the baseless Fabrick of a Vision

Leave not a rack behind."

В церкви Святой Маргариты, неподалеку от аббатства на северной стороне, лежит обезглавленное тело другого великого англичанина елизаветинской эпохи, сэра Уолтера Рэли, чья «История мира» содержит отрывок, который выражает, как никакой другой в моем знании, чувство, которое приходит к вдумчивому человеку, когда он идет по этому торжественному месту погребения гениев и власти: «О красноречивая, справедливая и могущественная Смерть! Кого никто не мог вразумить, того ты убедила; что никто не осмелился, то ты совершила; и кого весь мир льстил, того ты единственная изгнала из мира и презрела; ты собрала воедино все далеко идущее величие, всю гордость, жестокость и амбиции человека и покрыла все это двумя словами: Hic jacet».

Трезвый осенний день, когда листья меняют цвет, а атмосфера наполнена меланхолией, напоминающей о прохождении земной славы, подготовил нас к тому, чтобы ощутить всю силу чувств Рэли, и когда мы шагнули через дверной проем в приглушенный свет собора и увидели множество статуй из белого мрамора и гробниц, тянущихся через тусклые проходы и группирующихся в мрачных часовнях, мы были «успокоены до безмолвного благоговения» и поняли, что имел в виду Эдмунд Берк, когда сказал: «В тот момент, когда я вошел в Вестминстерское аббатство, я почувствовал, как мой разум охватил своего рода трепет, который я не могу описать; сама тишина казалась священной».

POET'S CORNER, WESTMINSTER.

The Monuments
of the Nave
and Transepts.

Помня, что «слишком много гробниц вызовет такое же пресыщение, как слишком много картин», и решив не заполнять наши умы «безнадежной мешаниной, в которой короли и государственные деятели, воины, церковники и поэты перемешаны вместе», мы начали с Уголка поэтов, как должен делать каждый при своем первом визите, и, лишь мельком взглянув на памятники второстепенного интереса, уделили наше время тем людям, с чьими жизнями и работами мы были знакомы по нашему предыдущему чтению, таким образом проведя целое утро в двух трансептах и нефе. Какой список славных имен дает даже этот скудный выбор! Чосер, Спенсер, Браунинг, Теннисон, Шекспир, Милтон, Грей, Бернс, Скотт, Голдсмит, Кольридж, Саути (последние восемь названных представлены памятниками, но похоронены в других местах); Теккерей, Аддисон, Маколей, Гаррик, Сэмюэл Джонсон (с его степенью доктора права, высеченной после его имени в неученой форме «L. L. D.» — вещь, которая унизила бы его и которую не ожидаешь найти в Вестминстерском аббатстве), Чарльз Диккенс; доктор Басби (в течение пятидесяти пяти лет директор Вестминстерской школы, знаменитый своим чрезвычайно свободным использованием розги и тем, что упорно не снимал шляпу, когда Карл II посещал его школу, говоря, что мальчикам ни в коем случае нельзя думать, что кто-то выше его); — все эти и многие другие в южном трансепте или рядом с ним; затем в нефе — майор Андре (повешенный Вашингтоном как шпион), лорд Лоуренс («который так мало боялся человека, потому что так сильно боялся Бога»), Дэвид Ливингстон, Чарльз Дарвин, сэр Исаак Ньютон, Мэтью Арнольд, Чарльз Кингсли, Вордсворт, Уильям Питт, Чарльз Джеймс Фокс, «Редкий Бен Джонсон»; затем, в северном трансепте, лорд Мэнсфилд, Уоррен Гастингс и другие, среди них памятник «Верному герцогу Ньюкаслу» (1676) и его литературной жене, очень плодовитой писательнице, которая имела обыкновение поднимать своих слуг в любое время ночи, чтобы записать свои мысли, к большому неудовольствию мужа. Когда ей сделали комплимент по поводу ее учености, он сказал: «Сэр, очень мудрая женщина — это очень глупая вещь».

Pagan Sculptures
in a
Christian
Church.

В памятниках этого трансепта проявлено много дурного вкуса. Там есть колоссальная гробница работы Ноллекенса, худшая в аббатстве, если не считать одной, посвященная трем морским капитанам. Она изображает Нептуна, возлежащего на спине морского конька и направляющего внимание Британии на медальоны умерших, которые свисают с ростральной колонны, увенчанной фигурой Победы. «Это христианство?» — спросил посетитель, указывая на Нептуна и трезубец. «Да», — остроумно ответил декан Милман, — «это Тридентское христианство» — замечание, которое имеет чрезвычайно острый край, хотя оно может быть не оценено никем, кроме тех, кто имеет некоторое представление об отношении Тридентского собора к верованиям и практикам Римской церкви. Скульпторы были некоторое время «подавлены языческой манией по Нептунам, Британиям и Победам». Голдвин Смит говорит: «Некоторые из памятников можно было бы с пользой перенести из христианской церкви в языческий Пантеон, в то время как некоторые были бы лучше, если бы их превратили в щебень».

The Nightingale
Monuments.

Самый поразительный памятник в аббатстве, хотя Уолпол называет его «более театральным, чем погребальным», — это памятник леди Элизабет Найтингейл. В нижней части скульптуры скелетообразная фигура, Смерть, прорвалась через железные двери могилы и, схватившись одной костлявой рукой за выступ над собой, собирается другой метнуть дротик в леди, которая вместе со своим мужем занимает верхнюю часть скульптуры и изображена падающей в объятия своего охваченного ужасом мужа, в то время как он делает отчаянные, но тщетные попытки защитить ее от удара. Уэсли сказал, что гробница миссис Найтингейл — самая прекрасная в аббатстве, так как она показывает «здравый смысл среди груд бессмысленного камня и мрамора»; но Вашингтон Ирвинг, признавая, что вся группа выполнена с ужасающей правдой и духом, говорит, что она кажется ему скорее ужасной, чем возвышенной, и спрашивает: «Почему мы должны так стремиться облечь смерть в ненужные ужасы и распространять ужасы вокруг гробницы тех, кого мы любим? Могила должна быть окружена всем, что может внушить нежность и почтение к умершим; или что может привлечь живых к добродетели. Это место не отвращения и ужаса, а печали и размышлений».

ГЛАВА XX.

Королевские часовни в Вестминстерском аббатстве.

London, October 2, 1902.

A Hard-hearted
Verger.

Мы оставили наш последний день в Лондоне для визита в восточную часть великого аббатства, где похоронены почти все короли и королевы Англии. За вход в эту часть здания взимается плата в шесть пенсов. Когда мы заплатили наши взносы, чернорясый, пулеголовый, жесткоголосый смотритель быстро повел нас вместе с большой толпой других туристов из одной часовни в другую, указывая на один или два объекта особого интереса в каждой и произнося несколько слов объяснения. Таким образом, нас «прогнали» через Королевские часовни самым дразнящим образом. Когда нас всех выставили из железных ворот в конце этого быстрого обхода, с головами, полными мешанины из королей и королев и других знаменитостей, наша маленькая группа задержалась, чтобы договориться с нашим грузным проводником в надежде получить больше времени в этой увлекательной части аббатства; но, хотя шиллинг — чудотворец в Англии, и хотя мы предложили заплатить еще по одному взносу за привилегию остаться подольше, наш гид по какой-то причине был непреклонен. Следует добавить, справедливости ради, что это был только второй день, когда аббатство было открыто для посетителей после того, как оно было закрыто в течение большей части лета из-за коронации, и, следовательно, посетителей, которых должны были обслуживать смотрители, было гораздо больше, чем обычно.

A Courteous
Sub-Dean.

Однако мы еще не были побеждены. После короткого «военного совета» двое из нас вышли через клуатры, позвонили в дверь резиденции субаббата и, узнав, что его нет, оставили ему записку, объясняющую наше разочарование тем, что мы так долго ждали открытия аббатства, только чтобы обнаружить, что можем лишь мельком взглянуть на некоторые из его самых интересных частей, и попросили его дать нам разрешение посетить эти части в удобное для нас время. По возвращении домой субаббат, каноник Дакворт, очень любезно написал желаемое разрешение на то, чтобы мы посетили часовни «без гида», и это разрешение пригодилось некоторым членам группы в тот же день.

Тем временем нам пришло в голову, что не все смотрители могут быть одинаково неприветливы, поэтому, в ожидании ответа каноника на нашу записку, мы подошли к тому из смотрителей, у которого, казалось, было самое доброжелательное лицо, сообщили ему, что мы только что были в часовнях, но наш гид дал нам очень мало времени и вообще не показал нам восковые фигуры, которые мы очень хотели увидеть, и спросили его, не может ли он предоставить нам лучшую возможность. В отличие от того человека с каменным сердцем, в чьи руки мы попали сначала, этот быстро и любезно удовлетворил нашу просьбу, хотя, несомненно, ожидал вознаграждения, которое, кстати, он заслужил и получил, и не только пошел с нами сам, чтобы показать восковые фигуры, но затем дал нам свободу бродить по часовням в свое удовольствие. Было время обеда, но мы с радостью обошлись без него, чтобы воспользоваться полученной возможностью, и приступили к неспешному и тщательному осмотру содержимого часовен и прилегающих комнат в восточной половине здания.

The Wax
Effigies.

Восковые фигуры в камере над одной из часовен очень интересны, и их не должны пропускать посетители Вестминстера, и все же я был в аббатстве несколько лет назад, даже не зная, что они там есть. В этот раз мы их хорошо рассмотрели. Это изображения известных личностей, одетых точно так же, как они были при жизни. Эти изображения носили на публичных похоронах тех, кого они представляют. Раньше было принято носить на похоронах забальзамированные тела королей и королев с открытыми лицами, но со времен Генриха V вместо них носили эти реалистичные изображения. Вот королева Елизавета, уродливая и переодетая, как обычно, с диадемой на голове, огромным воротником вокруг шеи, длинным корсажем, покрытым драгоценностями, бархатным платьем, вышитым золотом и поддерживаемым фижмами, и остроносыми туфлями на высоких каблуках с розетками — «принаряженная», возможно, почти так же, как она была, когда всего за год до своей смерти она позволила шотландскому послу, как бы случайно, увидеть ее «танцующей высоко и грациозно», чтобы он мог разочаровать надежды своего господина, короля Якова, своим отчетом о ее здоровье и духе; она тогда была уже старой женщиной. Мало есть тем, о которых мужчине писать опаснее, чем о женской одежде, и я могу сказать своим читателям, что в приведенном выше описании нарядов Елизаветы я внимательно следовал авторитетным источникам.

Другое изображение показывает нам смуглое и чувственное лицо Карла II. Он одет в красный бархат, с кружевным воротником и манжетами. Здесь также сильное лицо и хрупкая фигура Вильгельма III, представленного гораздо ниже Мэри, его жены, которая стоит рядом с ним почти шести футов ростом. Полная фигура королевы Анны и очень маленькая фигура лорда Нельсона, конечно, с пустым рукавом, являются одними из самых интересных. Всего их сохранилось одиннадцать. Многие из них исчезли.

Mutilated
Monuments.

Гробница Эдуарда Исповедника возвышается на своего рода платформе-холме, который, как говорят, был сделан из нескольких грузов земли, привезенных из Святой Земли, и окружена гробницами Эдуарда I, доброй королевы Элеоноры, Ричарда II, Генриха V и других. Над величественной гробницей Генриха V висят его щит, седло и шлем. На ней лежит безголовое изображение великого короля, которое было вырезано из английского дуба и покрыто серебром с позолотой. Голова, которая была из чистого серебра с золотыми зубами, была украдена из аббатства столетия назад. Другие гробницы пострадали таким же образом. Гроб Эдуарда Исповедника был ограблен от своих погребальных украшений. Скипетр был украден из руки королевы Елизаветы. Один из прекрасно смоделированных пальцев лежащей мраморной статуи Марии, королевы Шотландии, был отломан, возможно, унесен в качестве сувенира каким-то бессовестным вандалом.

В двух проходах на противоположной стороне часовни Генриха VII лежат останки этих двух соперничающих королев, Елизаветы и Марии, одна из которых была обезглавлена другой, — поразительный пример равенства могилы, напоминающий нам описание аббатства Маколеем как «великого храма тишины и примирения, где похоронены вражды двадцати поколений».

Я лишь вкратце коснулся нескольких из многих интересных памятников, которые теснятся в королевских часовнях. Но есть одна вещь, о которой я должен написать вам, прежде чем окончательно оставить тему Вестминстерского аббатства, и это пустое место в Центральной Восточной часовне, где когда-то лежало тело величайшего человека, когда-либо правившего Англией, и история о том, почему его тела там сейчас нет.

Мы видели, что лорд Маколей называет Вестминстерское аббатство «великим храмом тишины и примирения, где погребены вражды двадцати поколений». В том же духе пишет сэр Вальтер Скотт:

"Here, where the end of earthly things

Lays heroes, patriots, bards, and kings;

Where stiff the hand and still the tongue

Of those who fought, and spoke, and sung;

Here, where the fretted aisles prolong

The distant notes of holy song,

As if some angel spoke again,

'All peace on earth, good will to men';

If ever from an English heart,

Oh! here let prejudice depart."

Это прекрасные чувства, и, безусловно, политика властей аббатства в некоторых отношениях была достаточно широкой — даже слишком широкой, как считают многие, в вопросе о допущении тел людей со скептическими взглядами и порочной жизнью покоиться здесь рядом с великими и добрыми в доме Божьем.

Monuments
Denied to
Notable
Persons.

Но в некоторых других отношениях эта политика была узкой. Установке здесь памятника Луи Наполеону, покойному принцу императорскому Франции, павшему в Зулуленде, сражаясь за дело Англии, помешал так называемый «нелиберальный шум невежественной фракции». Кстати, в пределах римско-католической оратории Бромптона, в Западном Лондоне, стоит статуя кардинала Ньюмена, самого выдающегося из современных отступников, который покинул английскую церковь ради римской; она предназначалась для Оксфорда, но была отвергнута университетом, и ей не нашлось места на улицах Лондона. Эти два примера не очень подходят для иллюстрации той узости, о которой я говорю — едва ли можно винить английских церковников за обращение со статуей Ньюмена, — это просто случаи, которые естественно приходят на ум в связи с общей темой. Вскоре я приведу пример полного торжества предрассудков, выразившегося в исключении из аббатства величайшего деятеля, которого когда-либо порождала Англия.

The Objection
to Milton.

Между тем, подводя к этому, отметим замечание доктора Грегори доктору Джонсону, когда в 1737 году в аббатстве был установлен бюст Мильтона: «Я видел, как в церкви воздвигли бюст того человека, чье имя, как я когда-то знал, считалось осквернением ее стен». Он имел в виду поступок декана Спрата, вырезавшего часть елейной эпитафии на надгробии Джона Филипса, в которой тот сравнивался с Мильтоном, чьим слабым подражателем он был. «Строка "Uni Miltono secundus, primoque paene par" была стерта при декане Спрате не из-за ее почти кощунственной дерзости, а потому, что декан-роялист не желал допустить, чтобы даже имя цареубийцы Мильтона появилось в аббатстве — оно было "слишком отвратительным, чтобы читать его на стене здания, посвященного богослужению". Строка была восстановлена при декане Аттербери», и, как уже отмечалось, бюст великого пуританского гения был установлен в аббатстве несколько десятилетий спустя, так что торжество предрассудков в этом случае оказалось недолговечным.

General
Meigs and
President Davis.

Эта история напоминает поступок генерала Мейгса, удалившего имя президента Дэвиса с памятного камня моста Кабин-Джон близ Вашингтона. Этот великолепный акведук, одна из самых больших и красивых одноарочных каменных конструкций в мире, был возведен Джефферсоном Дэвисом, когда он был военным министром Соединенных Штатов, и, конечно, его имя, наряду с именами тогдашнего президента и других высокопоставленных чиновников правительства, было помещено на завершенном сооружении. Когда началась Гражданская война и мистер Дэвис был избран президентом Конфедеративных Штатов, генералу Мейгсу довелось потерять сына в битве в Вирджинии. Можно испытывать глубокое сочувствие к нему в такой утрате, но не кажется ли мелочным и ребяческим то, что он затем велел высечь имя мистера Дэвиса с моста в отместку? И не обернулся ли его поступок, подобно поступку декана Спрата, против него самого? Пустое место в надписи вызвало любопытство и породило вопросы, которые выявили всю историю и тем самым напомнили многим людям, которые в противном случае могли бы забыть об этом, какие выдающиеся услуги Джефферсон Дэвис оказал объединенной стране до несчастного раскола, сделавшего его президентом той ее части, с которой теперь ассоциируется его большая слава.

The Vindication
of Cromwell.

Англия в своей долгой истории многим обязана Оливеру Кромвелю. «История восстания» Кларендона, написанная ожесточенно враждебным и предвзятым современником, эффективно чернила характер Кромвеля около двухсот лет, причем искажение фактов продолжалось другими писателями-роялистами, такими как сэр Вальтер Скотт в «Вудстоке». Публикация Карлейлем собственных писем Кромвеля доказала, что его грубо оклеветали, и вне всяких сомнений подтвердила, что Протектор был искренним и благочестивым человеком и истинным патриотом, а также величайшим деятелем, когда-либо жившим в Англии. Таков взгляд на Кромвеля в более поздних его биографиях, которые выходили из печати с поразительно быстрой последовательностью, таких как биографии Худа, Гардинера, Джона Морли и президента Рузвельта. Так что в нескольких смыслах Кромвель снова обретает свое истинное место, хотя одно время казалось, что его дело полностью провалилось и было начисто сметено реставрацией Карла II на престоле.

Treatment of
his Dead Body.

Именно о надругательствах над останками Кромвеля во время этой Реставрации я хочу вам рассказать. Великие люди Содружества и несколько членов семьи Кромвеля были похоронены в самой восточной части аббатства. После Реставрации их эксгумировали из этого почетного места погребения, и единственным членом семьи Протектора, которому было позволено остаться в аббатстве, была его вторая дочь, Элизабет Клейпул, «как будучи одновременно роялисткой и членом Церкви Англии».

Тела Кромвеля, его зятя генерала Айртона и Брэдшоу, судьи, приговорившего Карла I, были протащены по Лондону на санях и повешены в Тайберне, а их головы были водружены на высокий фронтон Вестминстер-холла, того самого здания, в котором Кромвель был провозглашен лордом-протектором Содружества. Безопаснее пинать мертвого льва, чем живого. Представьте, что эти доблестные роялисты обращались бы так с Кромвелем при его жизни!

History of
Cromwell's
Head.

Голова Кромвеля, будучи забальзамированной перед погребением, «оставалась на открытом воздухе двадцать пять лет, а затем в одну бурную ночь была сдута ветром и подобрана часовым, который, спрятав ее под плащом, унес домой и укрыл в углу камина; и, поскольку правительство постоянно наводило о ней справки, только на смертном одре он открыл, где ее спрятал. Его семья продала голову одному из Расселов из Кембриджшира, и в той же коробке, в которой она находится до сих пор, она перешла к некоему Сэмюэлю Расселу», который, нуждаясь в деньгах, продал ее Джеймсу Коксу, хранителю знаменитого музея. Кокс, в свою очередь, продал ее около времени Французской революции за 1150 долларов трем людям, которые сделали бизнес на ее показе по полкроны за вход на Бонд-стрит в Лондоне. После смерти последнего из этих трех человек она перешла во владение его трех племянниц. Эти молодые леди, нервничая из-за того, что она хранится в доме, попросили своего врача, мистера Горация Уилкинсона, взять ее на хранение, а в конечном итоге продали ее ему; и в его доме в Севеноксе, графство Кент, голова Оливера Кромвеля остается по сей день.

Это жуткая история, хотя я постарался опустить самые ужасные подробности.

Сегодня прямо перед Вестминстер-холлом, где его голова была впервые выставлена на позор, стоит бронзовая статуя Великого Протектора с Библией в одной руке и мечом в другой — установленная в последние пять лет, — и, несомненно, придет день, когда памятник «величайшему государю, когда-либо правившему Англией», займет свое законное место в Вестминстерском аббатстве.

ГЛАВА XXI.

Соборы против Евангелия.

London, October 2, 1902.

Original Significance
of the
Cathedrals.

Прежде чем сказать то, что я имел в виду, когда заметил в предыдущем письме, что в некоторых отношениях английские соборы оказались препятствием для живой религии, я хочу процитировать то, что Голдвин Смит говорит о значимости и красоте этих славных памятников средневекового благочестия: «Ничего более чудесного или прекрасного не было создано человеком, чем эти храмы средневековой религии, которые, пережив веру и цивилизацию, породившие их, возвышаются над шумом и дымом современной жизни в чистоте и безмолвии. В религиозной впечатлительности они намного превосходят все произведения языческого искусства и все классические храмы эпохи Возрождения. Даже с точки зрения архитектурного мастерства они не имеют себе равных, хотя являются творениями эпохи до развития механической науки. Их сводчатые крыши, кажется, до сих пор не поддаются имитации. Но мы не до конца осознаем это чудо, если не представим себе соборы, возвышающиеся, как это было, над городами, которые тогда были немногим лучше скоплений лачуг, с небольшим накоплением богатства и без того, что мы сейчас считаем благами цивилизованной жизни. Никогда духовные стремления человека не парили так высоко над реальностью его земного удела, как тогда, когда он строил соборы». Последнее утверждение неверно. Профессор Смит хотел сказать, что никогда внешнее, материальное выражение религии человека не превосходило так сильно все остальные его внешние условия. Но даже если выразиться так, следует помнить, что эти великие сооружения возводились не теми, кто обитал в упомянутых «лачугах», а королями, дворянами или прелатами, которые жили во дворцах и купались в роскоши. Тем не менее, соборы строились как выражение религии. Религия в Средние века выражала себя главным образом в возведении этих дорогостоящих и великолепных зданий, подобно тому как сейчас она выражает себя главным образом в миссионерской деятельности.

Their Æsthetic
Influence.

Оставляя пока в стороне Вестминстерское аббатство, Кентерберийский и Уинчестерский соборы, которые превосходят все остальные по историческому интересу, и собор Святого Павла, который, хотя и является самым большим из всех, современен, мы можем полностью согласиться с оценкой Смита относительных достоинств различных соборов и производимого ими эффекта: что «Солсбери — самый совершенный памятник средневекового христианства в Англии»; что по высоте и величию пальма первенства принадлежит Йорку; по красоте и поэтичности — Линкольну; что норманнский Дарем, «наполовину церковь Божья, наполовину замок против шотландцев», глубоко впечатляет своей массивностью, которая кажется такой же прочной, как основания земли, а также своим внушительным положением; что Или также является славным сооружением на своем уникальном холме среди болот; и что Уэллс и Солсбери — «два лучших образца соборного двора, этой гавани религиозного спокойствия посреди шумного мира, в которой человек, уставший от дел и полной раздоров жизни, мог бы с удовольствием, особенно если у него есть вкус к книгам, обрести умиротворение в тихом общении в старости. Встаньте на дворе Солсбери или Уэллса летним днем, когда прихожане неспешно выходят после службы и звуки все еще доносятся из собора, и вы испытаете ощущение, которое невозможно испытать в Новом Свете».

Показав этими цитатами, что Голдвин Смит не равнодушен к эстетическому влиянию соборов, я хочу теперь процитировать из него заключительный абзац, который очень хорошо формулирует практический момент, о котором я упоминал вначале:

Their Romanizing
Tendency.

«Собор и приходская церковь принадлежат настоящему так же, как и прошлому. Действительно, в последнее время они оказывают особое влияние на настоящее, ибо нет сомнений, что магия их красоты и их приспособленность, как мест [римско-]католического богослужения, к ритуалистической, а не к протестантской форме поклонения оказали большое влияние на возникновение неокатолической реакции последнего полувека. Будучи созданиями религиозного гения Средневековья, они были могущественными миссионерами средневековой веры».

Я хочу обратить особое внимание на эту зловещую черту влияния английских соборов на формы, а значит, в конечном счете, и на дух христианского богослужения. Я не лишен восприимчивости, думаю, к славной красоте этих величественных зданий, или к магии их изысканной музыки, или к очарованию их зрелищных форм богослужения. Я никогда не забуду торжественное впечатление, произведенное на мой ум, когда я впервые вошел в большой собор, когда в Честере я шагнул из яркого солнечного света в прохладный, тусклый свет собора и услышал хор одетых в белое, сладкозвучных мальчиков, отвечающих протяжным, музыкальным «А-минь» в сопровождении большого органа, пока священник нараспев читал английскую службу. Но я, тем не менее, ясно понимаю, что Голдвин Смит прав, говоря, что благодаря своей приспособленности к ритуалистической, а не к протестантской форме богослужения соборы были могущественными миссионерами средневековой веры.

Римско-католический идеал христианского богослужения сильно отличается от протестантского. Его функционер — священник, который приносит жертву и совершает церемонии сложного ритуала. Его обращение направлено главным образом к чувствам и эстетической восприимчивости. Протестанты, с другой стороны, считают, что служитель — это не священник, а учитель; его функция — не совершение церемоний, а внушение истины. Истинно протестантские церкви обращаются главным образом к разуму, а не к чувствам, они полагаются на идеи, а не на церемонии, потому что знают, что только через разумное постижение истины духовная жизнь может быть по-настоящему напитана и развита. В римской церкви центральное место занимает алтарь. В протестантской церкви центральное место занимает кафедра. Короче говоря, римские церкви построены для церемоний, а протестантские — для проповеди. Соборы возводились как римские церкви. О том, что они будут использоваться для проповеди, почти не думали. Они возводились как выражение религиозного стремления в камне; они — «застывшая музыка»; это места для процессий, ладана, алтарей, картин, облачений и песнопений, но они не приспособлены для проповеди. Они слишком велики, во-первых. Никто не смог бы сделать так, чтобы его услышали во всех частях некоторых из них. Да и не предполагалось, что он должен быть услышан.

Their Charm for
the Greatest of
the Puritans.

Это необычайный парадокс, что самое прекрасное выражение на любом языке идеи, которая была в умах тех, кто строил соборы, было дано пуританским писателем:

"But let my due feet never fail

To walk the studious cloisters pale;

And love the high embowe'd roof

With antique pillars massy proof:

And storied windows, richly dight,

Casting a dim, religious light.

There let the pealing organ blow

To the full-voic'd choir below,

In service high and anthems clear,

As may, with sweetness through mine ear,

Dissolve me into ecstasies,

And bring all heaven before mine eyes."

Так Мильтон в «Il Penseroso», толкование которого я должен оставить исследователям этой изысканной поэмы. Только пусть не забывают, что в своем «Иконоборце» Мильтон высмеивает органы и певчих в королевской часовне, а также «английский молитвенник» «старой эфесской богини, называемой Церковью Англии». Мне жаль это говорить, но Мильтон временами бывает бранчлив в своих прозаических сочинениях.

A Half-reformed
Church.

Давайте будем более уважительны в наших упоминаниях о Церкви Англии. В ней много хороших людей, и она проделала много хорошей работы. Тем не менее, неоспоримый факт, что она никогда не была полностью реформированной церковью. Ее происхождение как отдельной церкви отличалось от происхождения реформатских церквей. Не через длительную борьбу народа и служителей она вышла чистой из католицизма, с широко распространенными и ясными убеждениями в истине, как это было в случае с действительно реформатскими церквями, а актом Генриха VIII, отделившего определенную часть Католической церкви от папства по интересным внутрисемейным причинам и сделавшего себя главой церкви. Таково было происхождение Церкви Англии как полностью отличной от Римско-католической церкви. Генрих вовсе не хотел становиться протестантом, и он не хотел, чтобы народ менял свою религию, и, по правде говоря, он сжигал людей заживо за то, что они были протестантами. Конечно, протестантизм впоследствии добился прогресса при Эдуарде VI и Елизавете, но никогда не было достаточно решительного разрыва с римской доктриной и римскими формами богослужения. И, поскольку архитектура соборов и приходских церквей такова, какая она есть, существует постоянная тенденция к прямому возврату к римской модели.

Если нам кажется, что мы приписываем слишком большое влияние одной лишь архитектуре, пусть будет вспомнено, что структура и устройство зданий колледжей в Оксфорде, которые не допускали семейной жизни, а были спроектированы для средневековых студентов-клириков, бывших безбрачными, имели тенденцию возрождать монашество, и что, по сути, эти оксфордские колледжи породили Ньюмена и других лидеров англо-католической реакции в наши дни, не говоря уже о Лоде и его реакции два столетия назад.

Relics of
Romanism.

Как легко соборы могут способствовать римскому католицизму и насколько сильно сохраняющееся влияние того, что Маколей называет «этим величественным и захватывающим суеверием», можно увидеть не только в общем характере служб, но и в некоторых деталях. В каждом соборе есть то, что до сих пор называется Леди-часовней, то есть часовня, посвященная Богоматери, Деве Марии. В Леди-часовне Уинчестерского собора находится серия высоко ценимых настенных росписей, о назидательном характере которых читатель может судить, узнав, что одна из них изображает «Деву, повелевающую похоронить клерка нерелигиозной жизни в освященной земле, потому что он был ее почитателем»; в то время как другая изображает чудо, совершенное образом Девы, который сгибает палец, чтобы помешать молодому человеку снять кольцо, подаренное ему его возлюбленной, которое он надел на образ, чтобы оно не потерялось или не повредилось, пока он играл в мяч. «Этим молодой человек был привлечен к монашеской жизни». Означает ли это, что он бросил девушку, или что она отвергла его за то, что он потерял ее кольцо?

Далее, надпись на гробнице строителя этого собора, Уильяма Уайкхемского, того самого, кто построил круглую башню в Виндзорском замке, фиксирует его работу как епископа, политика и основателя колледжей и завершается этим предписанием:

"You who behold this tomb cease not to pray

That, for such great merits, he may enjoy everlasting life."

Наконец, самое поразительное надгробие в Уинчестерском соборе — это гробница великого сановника Римской церкви, кардинала Бофорта, представленного здесь очень тонкой лежащей фигурой в алом плаще и шляпе. Он был невероятно богат, четырежды был лордом-канцлером Англии, присутствовал при сожжении Жанны д'Арк в Руане и, как говорят, разрыдался и покинул это ужасное место; но он преследовал лоллардов и пожертвовал полмиллиона фунтов на подавление гуситов в Богемии, в крестовом походе против которых он был генералом и легатом. И все же здесь он лежит, одна из самых почитаемых фигур в том, что обычно считается протестантской церковью.

Этих пунктов достаточно, чтобы указать, что я имею в виду, говоря, что соборы в некоторых отношениях оказали неблагоприятное влияние на доктрину и богослужение Церкви Англии.

Presbyterians
also have Felt
the Effect
of them.

Если бы во время Реформации каждый собор в Великобритании был разбит вдребезги иконоборцами, это было бы неизмеримым бедствием для искусства, но могло бы стать реальным приобретением для религии. Во всяком случае, именно ритуализм, а не религия, сейчас продвигается соборами. И не только английская церковь унаследовала эти великолепные, но пагубные памятники средневекового католицизма. Пресвитерианская церковь стала обладательницей нескольких. Жители Шотландии во время Реформации, помня о своем угнетении и обнищании великими церковными учреждениями и не обращая внимания на более умеренные советы своих лидеров, разбили большинство этих зданий, которые достались им, — свидетельствуют Мелрозское аббатство и многие другие — Джон Нокс говорит о «негодной толпе», которая разрушила здания в Перте — но одно или два они пощадили, например, собор в Глазго. Некоторые утверждают, что та же тенденция к ритуализму проявляется в этих пресвитерианских соборах, как и в других, хотя, конечно, не в такой степени. Безусловно, наши простые и основанные на Писании формы богослужения, с той важностью, которую они придают проповеди Слова, гораздо лучше подходят для теплой, уютной церкви, где все можно услышать, чем для холодного и огромного каменного собора, который слишком велик для любой конгрегации, когда-либо собирающейся в нем, и где голос проповедника теряется среди высоких сводов.

Хотя пресвитериане в некоторых случаях не полностью освободились от римских ассоциаций и в больших зданиях, возведенных для римского богослужения, проявляют некоторую склонность к чрезмерному ритуализму, все же, я думаю, будет общепризнано, что они разорвали связь с Римом более эффективно, в целом, чем любая другая церковь.

Protestant
Simplicity
more
Impressive.

И их богослужение не потеряло в реальной религиозной впечатлительности. Даже сэр Вальтер Скотт (который, будучи пресвитерианским старейшиной, имел сильную склонность к ритуалистическим церквям), в двадцатой главе «Роб Роя» вкладывает в уста своего героя такое описание пресвитерианской службы в крипте собора Глазго:

«Я слышал службу высокой мессы во Франции, отслуженную со всем блеском, который могли придать ей самая изысканная музыка, самые богатые облачения, самые внушительные церемонии; и все же она уступала по эффекту простоте пресвитерианского богослужения. Благочестие, в котором каждый принимал участие, казалось настолько превосходящим то, что декламировалось музыкантами как урок, выученный наизусть, что это давало шотландскому богослужению все преимущество реальности перед актерством».

Чем больше я вижу «служб» высокой церкви, тем более непостижимым мне кажется, что любой мыслящий человек может придерживаться иного взгляда, чем тот, который выразил Скотт. Служба, которую он описывает, действительно проводилась в соборе, но это было в крипте, части, наиболее приспособленной для разумного протестантского богослужения из-за ее меньших размеров и лучшей акустики.

ГЛАВА XXII.

Некоторые вещи, о которых стоит задуматься сторонникам высокой церкви.

London, October 3, 1902.

Из того, что я сказал в своем предыдущем письме о различных формах службы, используемых епископалами и пресвитерианами соответственно, не следует, что последние обязательно не одобряют использование письменных молитв. Настолько это далеко от истины, что Кальвин и Нокс сами писали литургии, хотя ни они, ни их преемники не верили в жесткое предписание фиксированных форм, а настаивали на широкой свободе использования таких оригинальных молитв, каких требовал случай. Сама «Книга общих молитв», которая является продуктом каждой христианской эпохи и христианского народа, включая реформаторов, пресвитериан, пуритан и лютеран, а также католиков и англикан, и которая постоянно используется епископальными церквями по всему англоязычному миру, немало обязана влиянию людей нашей веры и устройства, и особенно влиянию прославленного женевского реформатора Джона Кальвина. «Общее благодарение», называемое «главным сокровищем Молитвенника», как говорят, было составлено преподобным доктором Эдвардом Рейнольдсом, выдающимся пресвитерианским членом Вестминстерской ассамблеи богословов, а впоследствии епископом Нориджа. Эти молитвы, как и другие части «Книги общих молитв», постоянно используются целиком или частично многими пресвитерианскими служителями, когда они ведут общественные молитвы своих прихожан, и чем больше такие модели молитв будут изучаться пресвитерианскими служителями в целом, тем скорее они перестанут заслуживать упрека в том, что их манера ведения этой важной части общественного богослужения иногда бывает бессвязной, небрежной и не назидательной. Ни один служитель нашего времени любой деноминации не был более приемлемым и полезным в ведении этой части службы, чем покойный преподобный доктор Мозес Д. Хоуг из Ричмонда. Его молитвы характеризовались в высшей степени хорошим вкусом и уместностью выражения, а также помазанностью. Он был прилежным исследователем лучших литургий, таких как литургии Кальвина, Нокса и Кранмера. Его биограф, говоря о «тщательной и кропотливой подготовке, которую он делал для этой службы, о чем свидетельствуют его бумаги», говорит: «Особая сила доктора Хоуга в молитве была не просто результатом того, что называют «даром молитвы». Не только его знаменитые молитвы по великим общественным случаям были тщательно записаны, но с начала своего служения он писал молитвы для любого случая и службы и формулировал прошения по любому вопросу».

The Huguenot
Presbyterians
in Canterbury
Cathedral.

Когда мы посещали Кентерберийский собор на днях, нам напомнили о другом поразительном доказательстве свободы пресвитерианского использования в этом вопросе. Это место, конечно, напоминает о бесчисленных интересных событиях, начиная от трагедии смерти Томаса Беккета и заканчивая комедией борьбы, произошедшей в часовне Святой Екатерины в Вестминстере в 1176 году между архиепископами Кентерберийским и Йоркским, потасовкой, которая привела к тому, что вопрос об их старшинстве был решен папским указом, давшим одному титул Примаса всей Англии, а другому — Примаса Англии. Нельзя не подумать в связи с этим об официальных названиях двух великих пресвитерианских органов в нашей стране: техническое название Северной церкви — Пресвитерианская церковь в Соединенных Штатах Америки, а техническое название Южной церкви — Пресвитерианская церковь в Соединенных Штатах. «История церкви» Фуллера дает живое описание упомянутой сцены: «Был созван синод в Вестминстере, на котором присутствовал папский легат; по правую руку от него сидел Ричард, архиепископ Кентерберийский, как на своем подобающем месте. Тут вскакивает Роджер Йоркский и, обнаружив Кентерберийского сидящим таким образом, преспокойно садится ему на колени (слишком большой ребенок, чтобы его на них качали); да, слуги Кентерберийского потешились над этим «дитятей на коленях», вырвали его оттуда и отлупили как следует». Но гораздо интереснее для нас, чем история этого недостойного поведения со стороны этих двух сановников, и даже интереснее, чем захватывающая история убийства Беккета, была часовня в крипте, где в течение трехсот пятидесяти лет гугеноты, которых приветствовала королева Елизавета и которым предоставили использование этой части собора, продолжали использовать древние пресвитерианские формы богослужения, которые они принесли с собой, когда были изгнаны из Франции римско-католическими преследованиями. И очень интересный факт, что литургия (на французском языке), которую они используют, почти такая же, как «Книга общих молитв», но чрезвычайно значимо, что конгрегация продолжает соблюдать Вечерю Господню сидя, по пресвитерианской форме. Причастные тарелки и чаши, которые мы имели удовольствие подержать в руках, были привезены беженцами в Англию триста пятьдесят лет назад, но до сих пор используются.

The Concomitants
and the
Intoning.

Из того, что было сказано, ясно, что не совсем использование Молитвенника дает американскому протестанту, молящемуся в англиканской церкви, это странное чувство чуждости и формализма. Скорее, это выглядящие по-римски приготовления вокруг «алтаря», кресты, свечи и ткани, облачения и процессии, поворот людей на восток, когда они молятся, «тщетные повторения» определенных частей литургии, такие как молитва Господня, которая иногда встречается четыре или пять раз за одну службу, и «интонирование» службы, то есть буквально монотонное чтение молитв без какого-либо повышения или понижения интонации, каждое слово произносится в точно таком же тоне, без малейшего изменения. Я не хочу сказать, что все эти черты всегда присутствуют в каждой службе. Иногда одна или несколько из них опускаются, например, поворот на восток в молитве или интонирование. Например, каноник Хенсли Хенсон, которого мы слушали некоторое время назад в церкви Святой Маргариты в Вестминстере, где покойный каноник Фаррар проповедовал так долго и так блестяще, и который, хотя и довольно радикален в некоторых своих взглядах, является самым мыслящим проповедником среди служителей Англиканской церкви в Лондоне в настоящее время, не интонировал молитвы, которые он возносил, хотя его помощник это делал. Я не знаю, является ли использование каноника Хенсона необходимостью или выбором — потому ли, что он не умеет интонировать, или потому, что он не хочет этого делать, предпочитая обращаться к Всевышнему в тех же естественных и выразительных тонах, которые он использует в общении со своими ближними.

Canon Hensley
Henson at
St. Margaret's.

Каноник Хенсон ни капли не похож на типичного англичанина. Его внешность — полная противоположность мясистому, прямолинейному, полнокровному Джону Буллю. Он стройный, гладко выбритый, мальчишеский, бледный, его лицо «покрыто бледным налетом мысли». Его тело может быть хрупким, но в его уме нет недостатка бодрости. Сила и обаяние его проповеди, обусловленные главным образом свежестью мысли и чистотой и ясностью языка — ибо он не обладает заметными преимуществами внешности, голоса или манер, — привлекают огромные толпы в церковь Святой Маргариты. Нам пришлось некоторое время ждать у дверей, чтобы дать возможность прихожанам, имеющим места, пройти, но когда был дан сигнал, толпа у дверей хлынула внутрь и быстро заполнила все свободные места. Вскоре после того, как он начал свою проповедь, которую читал от начала до конца, три дамы встали, чтобы покинуть церковь, и я был немало удивлен, услышав, как он остановился и сказал с тем, что мне показалось оттенком раздражения: «Я подожду, пока эти дамы выйдут». Без сомнения, досадно, когда люди покидают церковь во время проповеди, но ни один служитель не имеет права выставлять кого-либо на позор таким образом, если только это не кто-то, о ком известно, что он имеет привычку прерывать службу таким образом. Служитель не имеет права предполагать, что люди делают заведомо невежливую или преступно легкомысленную вещь. Вероятно, одна из дам в упомянутой группе была больна или чувствовала слабость и должна была удалиться. Такого рода грубость можно естественно ожидать от некоторых людей, которые в нашей стране сделали так много, чтобы опозорить прекрасное имя «евангелиста», но, конечно, не ожидаешь ее от такого джентльмена, как каноник Хенсон.

Canon Henson
on Anglican
Narrowness.

Будучи обязанным критиковать каноника Хенсона за это нарушение хороших манер, я спешу выразить свое сердечное восхищение его любезностью, мужеством и христоподобием в целом, и особенно силой его заявления о требованиях христианской любви против англиканского обычая отказываться от общения с нонконформистами. Самой замечательной проповедью, произнесенной любым священнослужителем Государственной церкви во время нашего пребывания в Англии, была проповедь, произнесенная им перед Кембриджским университетом на текст: «Будет одно стадо и один Пастырь», в которой он выступал за допущение нонконформистов к причастию. Послушайте его:

«Первоочередная потребность часа — больше религиозной честности. По классическому выражению доктора Джонсона, церковникам больше, чем кому-либо, нужно «очистить свои умы от ханжества». «Любовь да будет непритворна» — это родственный протест святого Павла. Потерпите меня, пока я применю эти соображения к очень простому, даже очевидному применению. Со всех сторон говорят о христианском единстве. Ни одна конференция или конгресс церковников не проходит без восторженного приветствия со стороны нонконформистов. Несколько недель назад я сидел в Конгресс-холле в Брайтоне и слушал серию речей видных нонконформистов, все они выражали самые теплые чувства христианского братства. Я размышлял о том, что по существующему закону и текущей практике нашей церкви все эти превосходные ораторы и их единоверцы были духовными изгоями; что, если бы они представились для Таинства Единства, они были бы решительно отвергнуты; что ни в одном освященном здании их голоса не могли быть услышаны с кафедры, хотя все люди — как в случае с доктором Дэйлом из Бирмингема — признавали их выдающуюся силу и доброту. Противоречие дошло до моей совести как невыносимое оскорбление, и я решил сказать сегодня здесь, на этой знаменитой кафедре, к которой ваша доброта пригласила меня, то, о чем я давно думал, что пришло время церковникам устранить барьеры, для которых они больше не могут приводить доводы политической полезности и которые не имеют за собой никаких санкций в лучшей совести и достойнейшем разуме нашего времени. Я помнил, что в своем кабинете, работая над подготовкой проповедей, которые выражали мой долг как христианского учителя, я не проводил никаких неблаговидных различий. Бакстер и Джереми Тейлор, Дэйл и Гор, Рамсей и Лайтфут, Деллингер и Хорт, Джордж Адам Смит и Драйвер, Ритчль и Моберли, Фэрберн и Уэсткотт, Брюс и Сэндей, Лиддон и Лакордер — эти и многие другие из всех христианских церквей без труда объединялись в общении священной науки; не иначе было и в моих молитвах. Римско-католик, лютеранин, англиканин, нонконформист легко примирялись в уединении молитвы и размышления. Два человека, которых я почитал как лучших христиан, которых я знал, и которым духовно был обязан больше всего, не были англиканами. Только в самом святилище было даровано отвратительное открытие, что они были изгоями из моего общения. Я мог питать свой ум их мудростью, и разжигать свое благочестие их набожностью, и волновать свою совесть их примером, но я не мог преломить с ними хлеб за столом нашего общего Господа, ни терпеть их присутствие в качестве учителей в церквях, посвященных Его поклонению. Мне казалось, что любовь, так щедро выраженная в том Конгресс-холле, должна, по крайней мере с нашей стороны, быть странно пустой вещью. Правда, председательствующий епископ напомнил нонконформистам, что существуют доктринальные различия, которые нельзя забывать или минимизировать, но это препятствие было эффективно разрушено дебатами Конгресса — дебатами, которые выявили широчайшее доктринальное расхождение между людьми, которые, тем не менее, причащались у одних и тех же алтарей и признавали верность одной и той же церкви».

What Canon
Henson could
see in Virginia.

Такая речь такого человека в таком месте естественно вызвала сенсацию в Англии. Она не вызвала бы ее, в своей основной части, в Вирджинии. Почему? Что ж, фундаментальная причина в том, что средний вирджинский епископал представляет гораздо более высокий тип христианства, чем средний английский церковник, более широкий, более милый, более истинный. Действительно, если где-либо в какой-либо церкви есть люди более прекрасного характера, более истинного милосердия и более искренней преданности нашему Господу, чем евангелические епископалы Вирджинии, многих из которых мне посчастливилось знать долго и близко, я никогда о них не слышал. Я только хотел бы, чтобы этот тип был более распространен в некоторых других частях страны. Теперь, вещи, так остро сформулированные каноником Хенсоном в предыдущем отрывке, являются простыми само собой разумеющимися вещами для ума вашего евангелического низкоцерковника в Вирджинии. Для него нет ничего необычного в том, чтобы преломить хлеб с христианами других деноминаций за столом нашего общего Господа или услышать Евангелие, проповедуемое служителями других церквей с кафедр его собственной. Я слышал, что это братское отношение в последнее время осуждается некоторыми из молодых священнослужителей в Вирджинии, и что из-за их оппозиции это открытое признание других христианских людей и их служителей менее распространено, чем раньше. Мне было бы жаль в это верить, и я знаю некоторые факты, которые, кажется, опровергают это. Четыре или пять лет назад меня самого пригласили прочитать лекцию Рейнике студентам Епископальной семинарии в Александрии, штат Вирджиния, и я сделал это с чувством такого сердечного приема, какого никогда не получал нигде в своей жизни. Меня неоднократно приглашали проповедовать с епископальных кафедр. Когда Генеральная Ассамблея нашей церкви соберется в Лексингтоне, штат Вирджиния, в мае следующего года, вы можете быть уверены, что пресвитерианские служители будут приглашены настоятелем епископальной церкви там, чтобы занять его кафедру в воскресенье, точно так же, как они приглашаются пасторами других церквей. Более того, у меня есть друг в пресвитерианском служении, ныне пастор в Балтиморе, который не так давно, по приглашению церковного совета епископальной церкви в одном вирджинском городе, не только занял кафедру и проповедовал, но и надел стихарь и совершил таинство Вечери Господней.

Are Virginia
Episcopalians
Becoming
Less Liberal?

Может быть правдой, что даже в Вирджинии происходит реакция против этого духа христианского общения, и что вещи такого рода происходят реже, чем раньше; но если это так, я убежден, что это реакция, к которой вирджинские миряне не имеют никакого отношения и которой они будут противостоять, как только узнают о ней, и я также уверен, что не будет недостатка в священнослужителях, которые займут твердую позицию против нее.

Decreasing
Attendance
in the Anglican
Churches in
London.

Один или два других факта, над которыми стоит задуматься сторонникам высокой церкви, были выявлены переписью посещаемости церквей в Лондоне, недавно проведенной газетой «Daily News» этого города. Перепись показывает, что, хотя более половины из пяти миллионов жителей Лондона являются христианскими прихожанами, с 1886 года посещаемость церквей сократилась более чем на сто тысяч, что это сокращение произошло почти полностью в конгрегациях Церкви Англии и что посещаемость в Государственной и нонконформистских церквях сейчас примерно одинакова.

Перепись показывает далее, что в богатых районах Государственная церковь, как мы могли ожидать, имеет большинство. Как и ожидалось, нонконформисты имеют большинство в районах среднего класса. Но, вопреки всем ожиданиям, нонконформисты составляют большинство в рабочих районах и среди очень бедных. Часто говорили, что только ритуалисты находят подход к бедным, и многие полагали, что Армия спасения делает великие дела среди самых низших слоев населения. Одним из сюрпризов переписи является то, что ритуализм не привлекает нецерковные классы.

По соотношению полов, присутствующих почти во всех случаях, епископальные церкви показывали двух женщин на одного мужчину; в нонконформистских церквях доля мужчин была больше, составляя двух мужчин на трех женщин. Не указывает ли это преобладание мужчин в нонконформистских конгрегациях ясно на то, что если Церковь Англии хочет сохранить свое влияние на мужчин, она должна меньше делать упор на обращение к эстетической восприимчивости и больше — на обращение к разуму; что она должна меньше внимания уделять декоративным особенностям общественного богослужения и больше — дидактическим; меньше шляпок, музыки и маршировки, и больше проповеди Евангелия? Как выражается «British Weekly»:

«Великое средство привлечения людей — христианская проповедь. Всякий раз, когда появляется проповедник, независимо от его деноминации, у него огромная аудитория. Ничто не компенсирует провал в проповеди. Церкви всех деноминаций, если они мудры, будут с повышенным рвением и преданностью отдавать себя подготовке христианского служения. Я не сомневаюсь, что именно из-за отсутствия подготовленного порядка проповедников Армия спасения потерпела неудачу в Лондоне. И никакое великолепие ритуала, или музыкальные аттракционы, или лекции на светские темы не будут постоянно привлекать прихожан. Это может быть сделано только христианской проповедью».

An Episcopalian
Estimate of
Presbyterian
Preaching.

В этой связи следующая вырезка из «The Evangelist» небезынтересна, показывая, что и болезнь, и лекарство по крайней мере частично признаются некоторыми наблюдателями внутри английской церкви:

«Недавний автор в «The Guardian», одной из ведущих газет Церкви Англии, сетует на упадок проповеди внутри своей собственной конфессии и вынужден противопоставить условия, существующие в пресвитерианских церквях, тем, которые преобладают в епископальных, к очевидному невыгодному положению последних. Хотя это правда, что в Церкви Англии есть несколько великих проповедников, как это было всегда, обычный сельский викарий едва ли посредственен. Такое положение дел не наблюдается среди пресвитериан — в Шотландии, с которой автор знаком, — или в Америке, Канаде, Австралии или на миссионерских землях, где действуют те же стандарты и идеалы. Вот характеристики пресвитерианской проповеди, описанные критиком из Церкви Англии:

«Их служение направлено на развитие пророческой силы, и не без успеха. В целом они являются исследователями иврита, чего английское духовенство не делает. Следствие этого в том, что за хорошей проповедью по Ветхому Завету нужно ехать к северу от Твида. В Англии мы ограничиваемся почти исключительно Новым Завет, не только из-за его трансцендентной важности, но и потому, что это почва, с которой мы более знакомы. Но потеря для наших людей велика».

«Затем, опять же, шотландские служители — исследователи немецкой теологии. Более или менее они чувствуют себя как дома в трудах великих немецких мыслителей, как ортодоксальных, так и либеральных. Мы, как правило, нет...»

«Еще один момент. Путешествуя по Палестине несколько лет назад с целью изучения библейской географии, я был поражен преобладанием шотландских служителей, которые были там с той же целью. Я думаю, не будет преувеличением сказать, что их число по отношению к английскому духовенству было как пять к одному. Очевидно, они рассматривают это как необходимую часть того же библейского оснащения, о котором они так заботятся, чтобы они могли собственными глазами осознать сцены священного повествования. Паломничество на Святую Землю сейчас так легко, и, более того, для любого мыслящего христианского учителя так плодотворно по результатам, что удивительно, почему оно не стало обычным дополнением к университетскому или теологическому курсу колледжа. Для любого, кто поедет с благоговейным умом и открытыми глазами, и с Библией в качестве своего Бедекера, это несравненный опыт на всю жизнь. Если возражают по поводу расходов, я спрашиваю: как пресвитерианским служителям, и большой доле нонконформистских служителей также, удается это осуществить?»

Сама «The Guardian» в редакционном комментарии о снижении посещаемости мужчин в англиканских церквях откровенно говорит, что большое количество мужчин «отталкивается крайне низким стандартом проповеди, который преобладает, и относительный успех нонконформизма может быть частично обусловлен вниманием, которое уделяется подготовке проповеди». «Еще один источник недовольства — чрезмерная усложненность музыкальных служб и практическое исключение конгрегации из какого-либо реального участия в молитве и хвале. Это фатальная политика, которая отгоняет набожных, но немузыкальных людей от наших церквей к часовням, в которых они могут найти большую простоту и большую сердечность. Одним из сюрпризов переписи стало то, что нонконформисты оказались сильны не только в районах среднего класса, но и в регионах, где процветает бедность. Бедные, мы полагаем, привлекаются большей простотой, и должно быть признано, что службы нашего Молитвенника трудны для непросвещенных, чтобы следовать им и ценить их. Существует стадия, на которой необходима большая гибкость богослужения, и для этого мы не обеспечиваем адекватных условий».

Согласно последним статистическим данным, относительная сила Государственной церкви и свободных евангелических церквей выглядит следующим образом:

 
Sittings.
Communicants.

Established (estimated),
7,127,834
2,050,718

Free,
8,171,666
2,010,530

 
 
 

 
S. S. Teachers.
S. S. Scholars.

Established,
206,203
2,919,413

Free,
391,690
3,389,848

СНОСКА:

[6] Декабрь 1903 г. — Для меня было огромным удовлетворением узнать по возвращении в Америку, что в вопросе о предложенном изменении названия Протестантской епископальной церкви миряне спасли положение и решительно победили делегатов-клириков, которые представляли прокатолические настроения и хотели назвать свою деноминацию Американской католической церковью, и тем самым сделать вид, что между епископализмом и католицизмом существует более тесная симпатия, чем между епископализмом и протестантизмом. В одной епархии в частности, к которой я всегда питал особый интерес, хотя епископ в своем вступительном слове сделал сильный призыв к изменению, и хотя он увлек за собой духовенство, он и они были подавляющим большинством побеждены делегатами-мирянами. Не была бы это странная ситуация, если бы духовенство, официальные лидеры народа в духовных делах, стали выступать как класс за все реакционное, фанатичное или тривиальное, в то время как сами люди представляли бы истинный дух Христа? Может быть такая тенденция со стороны духовенства в других епархиях, но я едва ли могу поверить, что это верно для тех, кто в Вирджинии.

ГЛАВА XXIII.

Париж и воспоминания о гугенотах.

The Hague, October 21, 1902.

Английский канал — одна из старейших переправ в мире. Две тысячи лет и более люди пересекают его на всевозможных судах, но они до сих пор не нашли способа делать это с комфортом, когда вода неспокойна, как это обычно бывает. Наш опыт заставил нас усомниться в том, что современные пароходы, курсирующие между Нью-Хейвеном и Дьеппом, хоть немного комфортнее галер Юлия Цезаря. Наше судно безжалостно трепали ветры. Оно качалось и ныряло во всех направлениях. Нам казалось, что его винт половину времени был над водой. Если морская болезнь действительно полезна для людей, этот Канал следовало бы назвать курортом. Все члены нашей группы были сильно больны, кроме меня. Мы были уверены, что обнаружили одну из причин, почему берег, на который мы так тоскливо смотрели, называют «приятной землей Франции». Любая земля показалась бы приятной после этого ужасного Канала. Наконец мы достигли ее, бледные и несчастные. Когда мы вошли в устье реки в Дьеппе, огромное распятие, нависающее над гаванью, напомнило нам, что мы теперь в римско-католической стране. И это «приятная земля» во многих отношениях. Наше железнодорожное путешествие в Париж через прекрасную и плодородную долину Сены сделало это вполне очевидным.

The External
Beauty of
the French
Capital.

Мы обеспечили себе тихие и удобные комнаты недалеко от прекрасной церкви Мадлен, всего в двух кварталах от площади Согласия — красивейшей площади в Европе, с одной стороны которой протекает Сена, с другой раскинулись сады Тюильри, а в разные стороны от нее отходят Елисейские поля и улица Риволи. Лондон, как мы уже видели, представляет собой мрачное скопление мрачных городов, построенных по большей части из мрачного кирпича. Париж же солнечен и ярок, улицы его широки и чисты, а дома однообразно красивы, так как построены из светлого камня, придающего всему городу вид элегантности. Без сомнения, это самый красивый город в мире, он обладает блеском и сиянием, не имеющими себе равных, но, несмотря на кажущуюся беззаботность, в нем совершается больше самоубийств, чем в любом другом городе.

What we did
not like
about Paris.

Мы смирились с этим, но не смогли полюбить французский обычай пить утренний кофе с булочками в постели. В Париже постоянно встречаются многие другие французские обычаи, о которых здесь не стоит упоминать и к которым, я надеюсь, наши англичане и американцы никогда не привыкнут. Скромность не входит в число главных добродетелей французов, хотя, конечно, среди них должно быть много хороших людей. Порок в Париже выставляется напоказ больше, чем в любом другом городе, который мне доводилось видеть. В самом французском искусстве есть определенная бесстыдная наглость, которой не встретишь в Нью-Йорке или Лондоне. Однако коллекция Лувра — одно из богатейших собраний антикварных и художественных объектов в мире, и, безусловно, ни один музей никогда не был так великолепно размещен. Моавитский камень, древнейшая из сохранившихся еврейских надписей, был одним из тех предметов, которые мы непременно хотели увидеть. Проходя в другую часть этого огромного здания, мы имели удовольствие видеть знаменитого Девета и других бурских генералов, посещавших в то время Париж.

Позади Лувра стоит церковь Сен-Жермен-л’Осерруа. Именно с колокольни этой церкви был подан сигнал к Варфоломеевской ночи. На другой стороне улицы Риволи, прямо напротив этой роковой башни, стоит статуя адмирала Колиньи из чистого белого мрамора — самой прославленной жертвы той страшной резни. То, в чем Франция нуждается сегодня, — это влияние того гугенотского элемента, который она в то время истребила и изгнала.

The Huguenot
Name and the
Huguenot
Character.

Несколько имен, которые сегодня являются одними из самых прославленных в мировой истории, изначально использовались как бранные слова. Когда Аврам покинул свой дом в Халдее, пересек великую пограничную реку между Востоком и Западом и поселился в Палестине, хананеи прозвали его «евреем», то есть человеком, перешедшим через Евфрат — пришельцем, чужаком. Но на протяжении веков «еврей» стало почетным обозначением одного из самых одаренных и предприимчивых народов человечества. Вполне вероятно, что имя «христианин» впервые было применено в пренебрежительном смысле к ученикам нашего Господа в Антиохии. Хорошо известно, что имя «методист», которое сейчас является почетным обозначением большой, активной и преданной группы народа Божьего, поначалу было дано последователям Уэсли в духе насмешки и издевательства. Подобным же образом имя «гугенот», согласно его наиболее вероятному происхождению от французского слова, означающего некоего ночного духа, бродягу, было дано протестантам этой страны, потому что в их ранней истории были времена, когда из страха перед преследованиями они не осмеливались собираться иначе как под покровом темноты. Но этот термин позора вобрал в себя всю славу, принадлежащую гению и мастерству в полезных искусствах, трудолюбию, бережливости и чистоте в доме, патриотической доблести на поле боя, а также неподкупной и несокрушимой преданности принципам, и теперь это имя, почитаемое каждым здравомыслящим, рассудительным, хорошо информированным и непредвзятым человеком в мире. Это имя, которое вечно будет носить красный ореол мученичества. Только в Варфоломеевскую ночь тридцать пять тысяч имен были добавлены к багровому списку мучеников церкви, во главе которого стоит имя великого адмирала Колиньи. Из-за отмены Нантского эдикта и отказа Людовика XIV терпеть какое-либо отправление протестантской религии во Франции, при одновременном беспощадном наказании всех, кто пытался бежать из страны, почти полмиллиона гугенотов были изгнаны, пожертвовав своими домами, имуществом и родиной, лишь бы не отрекаться от своей веры; Сисмонди оценивает, что еще около четырехсот тысяч человек погибли в тюрьмах, на эшафотах, на галерах и при попытках к бегству.

Palissy, the
Potter.

Во время нашего посещения знаменитой фарфоровой мануфактуры в Севре, расположенной в нескольких милях ниже Парижа по Сене, наш интерес был сосредоточен не столько на произведениях искусства внутри, сколько на прекрасной бронзовой фигуре перед зданием, изображающей Бернара Палисси — естествоиспытателя, химика, геолога, художника, политэконома, христианского героя и писателя, о котором сам Ламартин сказал: «Этот гончар был одним из величайших писателей французского языка. Монтень не превосходит его в свободе, Руссо — в силе, Лафонтен — в изяществе, Боссюэ — в лирической энергии». Он был изобретателем эмалированной керамики. Пятнадцать лет он искал секрет своего искусства, презираемый как мечтатель, подозреваемый в фальшивомонетничестве, упрекаемый женой за скудное содержание, которое он предоставлял семье, сидя у печи шесть суток подряд, не снимая одежды, и, наконец, в своем последнем отчаянном эксперименте, когда топливо начало заканчиваться, а эмаль все еще не плавилась, он бросился в дом, ломая мебель и швыряя ее в печь, чтобы поддержать жар — его долгие и яростные поиски были наконец вознаграждены появлением прекрасной белой глазури, которая сделала его знаменитым. Его выдающиеся заслуги как художника были тогда полностью признаны, и герцог Монморанси и Екатерина Медичи стали его покровителями, причем последняя поручила ему украсить сады дворца Тюильри. Но тем временем он основал Реформатскую церковь в Сент-Оне и совершил революцию в морали общества. Его схватили, вытащили из дома и ночью увезли, чтобы наказать как еретика. И самый блестящий гений Франции, безусловно, был бы сожжен, как и сотни других, если бы не случайное обстоятельство: герцогу Монморанси срочно понадобилась эмалированная плитка для пола его замка, а Палисси был единственным человеком в мире, способным ее изготовить.

Мало какие сцены в истории могут сравниться с той, что произошла в Бастилии, когда этот пожилой и одаренный человек лежал, прикованный к полу, а Генрих III, стоя над ним и напоминая о сорока пяти годах верной и блестящей службы, которую Палисси оказал короне, сказал: «Я вынужден оставить вас на растерзание вашим врагам, и завтра вы будете сожжены, если не станете католиком». На что последовал бесстрашный ответ: «Сир, вы часто говорили, что жалеете меня. Теперь я жалею вас. "Вынужден!" Так не говорит король. Эти девушки, мои спутницы, и я, имеющие долю в Царстве Небесном, научат вас королевскому языку. Меня нельзя принудить к злому делу. Ни вы, ни Гизы не сможете заставить гончара преклонить колени перед идолами».

Other Huguenot
Heroes and
Heroines.

Французский протестантизм также богат воспоминаниями о героических женщинах. Существует, например, запись о Шарлотте де Лаваль, сидевшей рядом со своим мужем, адмиралом Колиньи, на балконе их замка и спрашивавшей: «Муж, почему ты открыто не исповедуешь свою веру, как это сделал твой брат Андело?» «Загляни в свою собственную душу, — был его ответ, — готова ли ты быть изгнанной вместе со своими детьми и видеть, как твоего мужа травят до смерти? Я даю тебе три недели на размышление, а потом я приму твой совет». Она посмотрела на него минуту сквозь слезы и сказала: «Муж, три недели прошли; исполняй свой долг, а нас оставь Богу». Мир хорошо знает, что последовало за этим.

Безусловно, ни один здравомыслящий человек не может отказать в уважении таким жертвам ради принципов, такой верности совести, такой преданности Христу. Гугеноты могли бы оставаться в мире и процветании в своей собственной стране, если бы только пожелали подчиниться римской религии.

Взгляды, которые я выражаю, определяются не только моим протестантским происхождением и воспитанием. В доказательство этого позвольте мне процитировать вам слова герцога Сен-Симона, самого католика и придворного Людовика XIV: «Отмена Нантского эдикта... равно как и различные последовавшие за ней проскрипции, были плодами того ужасного заговора, который обезлюдил четвертую часть королевства, разорил его торговлю, ослабил его во всех отношениях, на столь долгое время отдал его на открытый и явный грабеж драгунам и санкционировал пытки и страдания, с помощью которых они добились смерти столь многих лиц обоего пола, тысячами сразу... Заговор, который заставил наши мануфактуры перейти в руки иностранцев, позволил их государствам процветать и расти за наш счет и дал им возможность строить новые города. Заговор, который представил народам зрелище такого огромного множества людей, не совершивших никакого преступления, объявленных вне закона, лишенных всего, бегущих, скитающихся, ищущих убежища вдали от своей страны. Заговор, который обрек дворян, богатых, стариков, людей, высоко ценимых за их благочестие, ученость, добродетель, привыкших к жизни в достатке, слабых, деликатных, на тяжелый труд на галерах, под бичом надсмотрщика, и без всякой иной причины, кроме их религии».

Таковы жгучие слова этого выдающегося католического дворянина в отношении политики церкви, членом которой он был. Если беспристрастный член этой конфессии может так осуждать эти ужасные беззакония и так превозносить преследуемых гугенотов как лучших людей во Франции, то, безусловно, ни один протестант не должен колебаться в том, чтобы ясно признать долг мира перед этим чистым и героическим народом. И ни один хорошо информированный протестант никогда не колеблется. Преподобный доктор Кроли из Церкви Англии, бывший настоятель церкви Святого Стефана в Лондоне, выражает мнение всех, кто знает факты, когда говорит: «Протестантская церковь Франции в течение полувека была, несомненно, одной из самых прославленных церквей в Европе. Она хранила Евангелие в исключительной чистоте. Ее проповедники были апостольскими. Ее народ — самым чистым, самым интеллектуальным и самым прославленным во Франции».

France's Loss
the World's
Gain.

И вот эта церковь была почти полностью стерта с лица земли жестокими преследованиями папства двести лет назад. И именно остаток той славной церкви теперь призывает всех христиан помочь ей снова дать чистое Евангелие порабощенной священниками, неверующей Франции и избавить нацию от той страшной череды кровавых революций, Панамских скандалов, дел Дрейфуса и бесстыдных аморальностей, которые в значительной степени составляли историю этой несчастной страны с тех пор, как она вырезала и изгнала единственный класс своих людей, который мог бы эффективно сохранить ее совесть верной, ее мораль чистой, а ее институты стабильными и прочными.

Должны ли мы что-то гугенотам? Да, весь мир в долгу перед ними. То, что потеряла Франция, приобрели другие нации. Эмиграция гугенотов нанесла смертельный удар по нескольким крупным отраслям французской промышленности. Население Нанта сократилось с восьмидесяти тысяч до сорока тысяч человек — удар по его процветанию, от которого он не оправился до сих пор. Из двенадцати тысяч ремесленников, занятых в производстве шелка в Лионе, девять тысяч ушли в Швейцарию. Самые искусные ремесленники, богатейшие купцы, храбрейшие моряки и солдаты, самые выдающиеся ученые и мыслители тысячами уезжали в Германию, Голландию, Англию, обогащая эти земли деньгами и моралью сверх всякой меры.

Дело гражданской и религиозной свободы глубоко обязано гугенотам. Именно Оливер Кромвель, «величайший государь, когда-либо правивший Англией», поднял Британию до ее нынешнего положения силы и дал ей господство на морях. Но именно Вильгельм Оранский завершил дело Кромвеля после временной реакции в пользу Рима и Стюартов. Именно битва при Бойне окончательно решила, что Великобритания и Америка будут протестантскими странами, а не католическими. И знаете ли вы, кто одержал победу для Вильгельма на берегах Бойна? Это были три полка гугенотской пехоты и эскадрон гугенотской кавалерии, брошенные на папистов в критический момент гугенотом, маршалом Шомбергом. Это часть вашего долга перед гугенотами за гражданскую и религиозную свободу, которой вы наслаждаетесь сегодня.

Во франко-германской войне 1870 года многие офицеры победоносной армии вторжения были потомками гугенотов, которых Людовик XIV изгнал из страны.

"Though the mills of God grind slowly, yet they grind exceeding small;

Though with patience he stands waiting, with exactness grinds he all."

Сам король Англии имеет гугенотскую кровь: Георг I женился на Доротее, внучке маркиза д'Ольбреза, который был одним из гугенотских беженцев в Бранденбург после отмены Нантского эдикта. Не хватило бы времени перечислить всех ученых, деятелей науки и дворян Англии, вышедших из того же великого рода, таких как Грот, историк Греции, Сидней Смит, Мартино, актер Гаррик и огромное число одаренных священнослужителей Церкви Англии.

Многие французские церкви, основанные в Лондоне и других частях Англии изгнанниками, веками вносили вклад в энергичную религиозную жизнь Британии. В течение трехсот пятидесяти лет пресвитерианские гугеноты и англиканские англичане молились в разных частях Кентерберийского собора, и по сей день гугенотская церковь в Кентербери продолжает проводить богослужения в соборе на французском языке, распевая псалмы на старые гугенотские мелодии. Но по большей части изгнанники слились с англичанами, а их имена были англизированы. Во всех отношениях Британия была обогащена и благословлена вливанием гугенотской крови и гения.

Huguenot Strain
in America.

Вы знаете, чем Америка обязана иммиграции гугенотов. Если бы гугеноты дали нам только Хью Суинтона Легаре, Джона Джея, Фрэнсиса Мэриона и коммодора Мори, «первооткрывателя морей», мы были бы обязаны им вечной благодарностью. Но когда мы вспоминаем, кем они были в самой Вирджинии — Мори, Мари, Мишо, Флурнуа, Дюпюи, Фонтен, Монкюр, Фонтлерой, Латане, Мози, Лейси, Венейбл, Дабни и многие другие, — мы не можем не видеть, что находимся в большом и неизменном долгу перед этой героической расой, чье изгнание, хотя и привело к моральному краху Франции, привело к моральному обогащению Америки. И мы должны считать за честь сделать все возможное, чтобы исправить религиозный упадок заблуждающейся Франции, снова дав ей чистое гугенотское Евангелие. Из заявления, опубликованного преподобным Дж. Э. Кнатцем, бакалавром богословия, делегатом гугенотских церквей Франции в Америке, я привожу следующие факты:

The Huguenot
Revival in
France.

Население Франции состоит из шестисот тысяч протестантов и почти тридцати девяти миллионов католиков. Первые — по большей части потомки гугенотов. Несмотря на столетия преследований, которые сократили их до горстки, они не только удержали свои позиции, но и добились значительного прогресса. Они являются самым сильным оплотом республиканских институтов. В деле Дрейфуса они были в авангарде формирования лучшего общественного мнения, борясь изо всех сил за торжество истины и справедливости. Недавно католическая газета была вынуждена неохотно признать, что последние двадцать пять лет борьба с пьянством, аморальностью и другими социальными пороками была делом рук протестантов.

За пределами Франции гугеноты ведут большую миссионерскую работу во французских колониях, которые многочисленны и обширны. Только религиозная реорганизация Мадагаскара обошлась им в двести тысяч долларов.

Во Франции они должны заботиться о духовном благополучии все возрастающего числа непротестантских общин. Движение к протестантизму делает большие успехи в сельских районах, население которых, сплошь католическое, до сих пор было равнодушным или фанатичным. Новые гугенотские церкви возникают повсюду, часто в тех местах, где протестантское богослужение было запрещено более двухсот лет.

Слезы и кровь, пролитые нашими отцами, мучения, которые они претерпели на эшафотах и кострах, спустя много лет приносят плоды, и «жатвы много». Только в двух департаментах Центральной Франции сорок пять деревень за один год обратились к нашим обществам с просьбой о регулярных протестантских богослужениях. Только на эту работу по расширению церкви французские протестанты ежегодно жертвуют сто двадцать пять тысяч долларов.

Общины из двухсот членов (ни один из которых не был воспитан в евангельской вере), воскресные школы из пятидесяти детей (никто из которых годом ранее никогда не слышал о Библии) — обычные результаты нашей работы.

Другие миссионерские предприятия должны придумывать способы привлечения аудитории. У нас нет такой трудности, толпы собираются везде, куда мы можем послать служителей.

Где во всем мире можно найти столь многообещающее миссионерское поле — готовое принести такие богатые плоды? Где можно найти людей, столь жаждущих слушать проповедь Евангелия и учить своих детей его урокам?

Франция является не только самым многообещающим, но и важнейшим миссионерским полем. Обращение в ближайшие несколько лет нескольких тысяч французов имело бы неоценимое значение для религиозного и морального благополучия мира, ибо Франция оказывает мощное влияние на весь мир. Более того, затраты были бы сравнительно небольшими.

Есть люди, готовые нести Хлеб Жизни алчущим толпам за сущие гроши, движимые не мирскими мотивами, а Духом Божьим.

Жалованье служителя составляет всего четыреста долларов. Эта сумма позволит отправить еще одного человека в одну из многих местностей, откуда поступили настоятельные призывы; она откроет новый район для постоянного влияния Евангелия.

Никакого движения такого масштаба и перспективности не наблюдалось во Франции со времен Реформации. Это старый свет, вечный свет свыше, снова занимающийся над Францией, освещающий приближение нового века и приносящий надежду на будущее.

Пусть христиане Америки помогут гугенотской церкви Франции в этом ее великом деле.

В Американской церкви в Париже, чей пастор, преподобный доктор Тербер, оказал нам много любезностей, мы имели удовольствие несколько дней назад услышать очень яркую речь преподобного Мерля д'Обинье, сына известного историка Реформации, которая изобиловала столь же поразительными фактами о нынешнем религиозном состоянии Франции.

Париж — не только один из самых блестящих, но и один из самых интересных городов в мире почти с любой точки зрения, и мы наслаждались его музеями и памятниками; но воспоминания о гугенотах интересовали нас больше всего остального, и мы сочли лучшим посвятить наше место этой теме, а не Лувру, гробнице Наполеона, Нотр-Даму, Версалю, Фонтенбло и множеству других очаровательных мест и тем, которые привлекают интерес к этому древнему, веселому и ужасному городу.

У нас был дождливый день в Брюсселе и холодный на поле битвы при Ватерлоо, но эти погодные условия не помешали нам их осмотреть. Затем, с приятным чувством, почти как у человека, возвращающегося домой после путешествия по чужим краям, мы пересекли границу католической Франции и Бельгии и въехали в протестантскую Голландию.

ГЛАВА XXIV.

Создание Голландии.

The Hague, October 22, 1902.

В разных странах Старого Света есть бесконечное разнообразие интересов. Каждая из них по-своему очаровывает путешественников. Но все же самая странная, самая причудливая, самая чистая и самая живописная страна в Европе — это Голландия, маленькая, влажная, плоская, энергичная, героическая Голландия. Называя ее живописной, я не имею в виду, что природа сделала ее таковой. Здесь нет крутых скал, возвышающихся над морем, нет поросших вереском холмов, отражающихся в спокойных озерах, нет парящих гор, покрытых лесами или снежными шапками, нет водопадов, пенящихся и грохочущих среди скал. Не то, что сделала природа, а то, что сделал человек, делает Голландию такой живописной. Нет на земном шаре страны, для которой природа сделала бы так мало, а человек — так много. С энергией и трудолюбием, не имеющими себе равных в мировой истории, голландец отвоевал свою землю у самого океана, отгородив его дикие волны огромными дамбами, и превратил это болото в цветущий рай, усеянный процветающими фермами и богатыми городами.

A Land below
Sea Level.

Как подсказывают сами два наиболее распространенных названия этой страны: «Голландия», означающая «Полая земля», и «Нидерланды», означающие «Низменные земли», большая ее часть находится на двадцать-тридцать футов ниже уровня океана; то есть море фактически плещется на десять ярдов выше земли, на которой живут люди. Отсюда и распространенное замечание, в котором, впрочем, есть некоторое преувеличение, что лягушка, квакающая среди камышей, смотрит сверху вниз на ласточку на крыше, а корабли плывут высоко над дымоходами домов.

Water as
an Enemy.

Конечно, существует постоянная опасность того, что океан прорвется и снова затопит всю эту прекрасную территорию, где когда-то катились его воды, и только благодаря самой удивительной изобретательности, самой неустанной бдительности и самому неутомимому трудолюбию можно предотвратить это. Вода — извечный враг голландцев. В колледжах их учат бороться с водой, как в других странах солдат учат бороться с человеческими врагами своей страны. Они вынуждены вести постоянную битву за само свое существование, ибо, как кто-то выразился, как только они перестают качать воду, они начинают тонуть. Голландскому народу это стоит около шести миллионов долларов в год, чтобы удерживать свою страну над водой, или, точнее, удерживать воду над ней. Если кто-то хочет оценить неизбежность этой опасности, ему достаточно постоять несколько минут у подножия одной из великих дамб на побережье во время прилива и послушать, как волны бьются о внешнюю сторону барьера в двадцати футах над его головой.

Dykes as
Protectors.

Конечно, объяснение всего этого кроется в том, что Голландия имеет аллювиальное происхождение. Подобно Нижнему Египту и некоторым другим регионам в устьях великих рек, это дельтовая земля, почва которой была принесена из внутренних районов Рейном и откладывалась здесь, мало-помалу, в течение веков; так что Наполеон Бонапарт, как говорят, предъявил права на эту страну на том причудливом основании, что это земля, украденная у других стран, которые принадлежали ему по праву завоевания. Более того, эта конкретная дельта лежит ниже уровня моря, чем любая другая, а Голландия в целом является самой низкой страной в мире. Поэтому эти огромные и дорогостоящие насыпи абсолютно необходимы, чтобы преградить путь океану и не пускать его. Голландская пословица гласит: «Бог создал море, мы создали берег».

Но это еще не все. Во многих местах дамбы не менее необходимы для предотвращения затопления страны реками, русла которых постепенно поднимались из-за аллювиальных отложений, так что теперь поверхность воды находится значительно выше уровня окружающей местности, как это происходит в нашей стране с рекой Миссисипи в Новом Орлеане.

How Dykes
are made.

Эти огромные валы, благодаря которым море было вынуждено подчиниться приказу Кнуда, иногда достигают высоты не менее тридцати шести футов и покоятся на массивных фундаментах шириной в сто пятьдесят футов. Они сделаны из земли, песка и ила, тщательно уплотненных, чтобы быть непроницаемыми для воды, а поверхность покрыта переплетенными ивовыми прутьями, промежутки между которыми заполнены глиной, и все это таким образом связано в единую прочную массу. Многие дамбы засажены деревьями, корни которых помогают прочнее скрепить материалы конструкции. Другие защищены каменными оплотами или кольями, вбитыми вдоль сторон, а поверхность покрыта дерном.

Sand Dunes.

В дополнение к прямому агрессивному воздействию воды, море доставило голландцам неприятности и другим способом. Вдоль побережья низкие песчаные холмы высотой от тридцати до ста пятидесяти футов были намыты действием ветра и волн, и, поскольку эти дюны, если их оставить в покое, постоянно меняют свою форму, смещают свое положение и рассеивают свой рыхлый песок по плодородной земле по соседству, люди, чтобы предотвратить это, ежегодно засевают их тростником и другими растениями, которые могут прорасти в такой бедной почве, и корни, распространяясь и переплетаясь во всех направлениях, постепенно уплотняют песок, образуют подпочвенный растительный слой и превращают бесплодные песчаные дюны в стабильные и продуктивные сельскохозяйственные регионы.

Canals.

Таким образом, создав свою землю путем отгораживания моря и рек и закрепив те ее части, которые были слишком склонны к перемещению, следующей задачей голландца было обеспечить дренаж для удаления лишней воды с возделанной земли, ограждения для отделения части, принадлежащей каждому отдельному фермеру, от земли его соседа, и шоссе для общения и движения между различными частями страны. С помощью каналов он заставил покоренную воду служить всем трем этим целям. Вся страна представляет собой сеть каналов, которые тянутся своими блестящими лентами во всех направлениях и бывают всех размеров: от главных магистралей шириной шестьдесят футов и глубиной шесть футов, по которым скользят большие баржи, груженные товарами и влекомые степенными лошадьми, до канав в пять-шесть футов, которые отмечают границы отдельных ферм или делят поля каждого фермера друг от друга, причем каналы используются таким образом так же повсеместно, как живые изгороди и заборы в других странах.

Windmills.

Помня, как уже говорилось, что не только поверхность воды, но и русла более крупных каналов часто находятся значительно выше уровня окружающей местности, можно понять, что проблема дренажа была не из легких. Голландцы решили ее, заставив ветер работать на себя. Повсюду видны ветряные мельницы, здесь более крупные и мощные, чем в любой другой стране, размахивающие своими огромными крыльями и перекачивающие лишнюю воду с низменных участков в каналы, которые уносят ее в море. Эти мельницы также используются для помола зерна, резки табака, распиловки древесины, производства бумаги и многих других вещей, для которых мы используем водяные или паровые мельницы.

Polders.

В последнее время, однако, ветряные мельницы были в значительной степени вытеснены паровыми двигателями для целей дренажа, особенно при создании польдеров, как они называют болота или озера, русла которых были осушены. В этом процессе, который до сих пор активно ведется спекулянтами, болото или озеро, подлежащее осушению, сначала окружается дамбой, чтобы предотвратить попадание воды извне. Затем вода внутри удаляется с помощью специально сконструированных водяных колес, приводимых в движение паровыми двигателями. Иногда озеро настолько глубокое, что воду нельзя поднять непосредственно в главный канал и таким образом отвести, и в этом случае приходится создавать серию дамб и каналов на разных уровнях, и воду перекачивать последовательно из одного в другой. Земля, таким образом, становится удивительно плодородной, поскольку в дождливые сезоны лишнюю воду всегда можно быстро удалить, а в засушливые сезоны тщательное орошение можно осуществить еще легче и быстрее.

Если бы на эти польдеры можно было посмотреть с воздушного шара, они имели бы очень искусственный вид, что-то вроде гигантских шахматных досок, так как они были размечены с математической точностью, разделены на прямоугольные участки прямыми каналами и прямыми рядами деревьев и снабжены домами, построенными по совершенно одинаковому образцу.

Самая грандиозная работа такого рода, когда-либо планировавшаяся, — это предлагаемое строительство насыпи, которая превратила бы залив Зёйдер-Зе в огромную лагуну площадью 1400 квадратных миль, две трети которой можно было бы превратить в польдер. По оценкам, работа обошлась бы в 75 000 000 долларов.

Очевидно, поэтому, что эта маленькая нация, которая совершила такие чудеса в создании своей собственной земли и в удержании ее от поглощения морем после того, как она была создана, и которая в прошлом сделала так много для свободы и просвещения, для мануфактур и торговли, все еще способна на великие предприятия.

Entering
Holland.

Ни один мальчик или девочка, прочитавшие «Ханса Бринкера, или Серебряные коньки», никогда не смогут думать о Голландии с безразличием. Ни один мужчина или женщина, прочитавшие захватывающую историю Мотли о героической маленькой республике в дельте Рейна, никогда не смогут въехать в Нидерланды без чувства живейшего интереса. Ни один любитель свободы, вспоминающий страдания и заслуги голландских кальвинистов в деле свободы и славную победу, которую они одержали, несмотря на огромные трудности, не может ступить на эту священную землю без трепета благоговейной благодарности.

The Scenery
and the Scenes.

Таковы были некоторые из воспоминаний, согревавших наши сердца, когда наш поезд из Брюсселя начал пересекать мосты через широкие эстуарии, врезающиеся с моря в низкую, плоскую страну в окрестностях Дордрехта и Роттердама, и мчаться через безошибочно голландский пейзаж: с ярко-зелеными полями, разделенными на прямоугольные секции сотнями блестящих каналов и занятыми бесчисленными стадами черно-белых голштинских коров, немало из которых были одеты в попоны, по-видимому, сделанные из мешковины, чтобы защитить их от сырости; с ровными дорогами, идущими по верху дамб на несколько ярдов выше окружающей местности, и степенными лошадьми, тянущими старомодные повозки, и бойкими собаками, тянущими грохочущие тележки с молоком, с их грузом начищенных бидонов; с бесчисленными рядами ивовых деревьев, прутья которых люди используют для покрытия дамб, а древесину — для изготовления своих тяжелых остроносых башмаков, или сабо; с живописными домами, крытыми красной черепицей, и широкоплечими крестьянами, работающими в полях в тех же деревянных сабо, и опрятными рыночными торговками, бредущими в города в своих чрезвычайно живописных головных уборах из золотых шлемов, покрытых кружевными чепцами; с жесткими, симметричными садами и деревьями, подстриженными в причудливые формы; с причудливыми старыми церковными шпилями и позолоченными флюгерами; и то и дело — выветренной ветряной мельницей, размахивающей своими огромными крыльями между нами и низким горизонтом. Это была Голландия, вне всякого сомнения.

Rotterdam.

Интересным указанием на важную роль, которую сыграли дамбы в развитии Голландии, является количество городов, названных в честь дамбы или плотины, первоначально построенных на этом месте, таких как Роттердам, Схидам, Амстердам и так далее. Первым важным местом, которое мы проехали, был Роттердам, самый активный морской порт Голландии с населением триста двадцать тысяч человек, и с высокого железнодорожного моста, по которому мы пересекали Маас, у нас был хороший вид на «бумтьес», как они называют великолепные набережные, которые со своей изящной бахромой деревьев и запутанным лесом судов тянутся вдоль берегов реки на полторы мили. Мы также мельком увидели бронзовую статую Эразма, голландского ученого, который, как говорят, «снес яйцо, которое высидел Лютер». Во время предыдущего визита в Роттердам я видел место рождения этого прославленного человека, несущее на фасаде надпись: «Haec est parva domus, magnus qua natus Erasmus» (это маленький дом, в котором родился великий Эразм).

The Hague.

Покинув Роттердам, мы проезжаем слева Делфтсхавен, откуда в 1620 году в Америку отплыла группа отцов-пилигримов; затем Схидам, известный своим «шнапсом», которого там насчитывается более двухсот винокурен; затем Делфт, где Вильгельм Молчаливый, бессмертный основатель голландской независимости, был убит иезуитом, которого римско-католические преследователи Нидерландов наняли, чтобы избавиться от своего великого врага, но который, боюсь, лучше известен некоторым моим читателям как место, где раньше изготавливали синюю глазурованную глиняную посуду в подражание китайскому фарфору; а затем, в пятнадцати милях от Роттердама, Гаага, один из самых красивых городов Голландии, с Королевским дворцом, и в прекрасном парке за городом — королевской виллой под названием «Дом в лесу», а в двух милях на море — модным курортом Схевенинген, и в самом городе — скрупулезно чистыми и яркими домами повсюду, где живут его двести тысяч человек, и, прежде всего, картинной галереей с двумя всемирно известными картинами Рембрандта и Поттера, не говоря уже о других, едва ли уступающих им, если вообще уступающих, таких как «Вид Делфта» Вермеера, с его красными и синими крышами, частично освещенными желтым солнечным светом, простой вид, который «возможно, не имеет себе равных ни в одном другом пейзаже в мире по правдивости атмосферных и световых эффектов, а также по силе и яркости колорита». «Молодой бык» Паулюса Поттера — изумительная картина, но та, которая требует и вознаграждает самое долгое изучение, — это «Урок анатомии» Рембрандта, который показывает нам знаменитого Николаса Тульпа в черном сюртуке, кружевном воротнике и широкополой мягкой шляпе, объясняющего анатомию руки трупа группе хирургов, которые слушают лекцию с самыми живыми выражениями лиц, и которая была удачно охарактеризована как самое правдивое и жизненное изображение «работы интеллекта» из когда-либо созданных.

A Presbyterian
Government.

Как мы напоминали себе при посещении королевских резиденций, что юная и любимая королева Вильгельмина — единственная пресвитерианская королева в мире, так мы напоминали себе при посещении палат Генеральных штатов, что Голландия — единственная страна в мире, которой посчастливилось иметь пресвитерианского проповедника в качестве премьер-министра. Конечно, в других странах есть пресвитерианские миряне на посту премьер-министров, например, мистер Бальфур в Великобритании, но Голландия — единственная, которая вложила бразды правления государством в руки проповедника. Его зовут преподобный доктор Абрахам Кайпер, и он один из самых способных и разносторонних людей в мире. Его недавняя книга о «Святом Духе» — величайшая монография на эту тему, появившаяся со времен работы Джона Оуэна. Он оказал огромную услугу делу живой религии, сдерживая рационалистические взгляды таких людей, как профессор Кюнен, и решительно подтверждая евангельские доктрины, которыми Голландия была так глубоко обязана в прошлом за героический характер своего народа и славное положение, которое она занимает в истории человеческой свободы. Хотя палаты не заседали, когда мы посещали Бинненхоф, мы получили особое удовольствие от того, что нам указали даже на кресло доктора Кайпера.

Unpresbyterian
Church
Buildings.

Кстати, соборы и другие великие церкви Голландии, воздвигнутые до Реформации, поразительно иллюстрируют, насколько такие сооружения непригодны для христианского богослужения согласно простой модели Нового Завета, особенно для проповеди Евангелия. Они приспособлены только для зрелищных церемоний римских католиков и других ритуалистов. Поэтому любая протестантская община, которой «посчастливилось» унаследовать собор от дореформенного периода, получила «белого слона» на свою голову. Голландский народ, будучи в основном пресвитерианским, имел этот опыт и, обнаружив, что не может наиболее эффективно использовать эти огромные здания, воздвигнутые для католических обрядов, позволил им внутри принять очень непривлекательный, унылый и похожий на сарай вид.

Вопрос может шокировать наших эстетически настроенных друзей, но, несмотря на неисчислимую потерю для искусства, не было бы лучше для мира, если бы протестантские страны во время Реформации замостили все свои соборы? И если кто-то колеблется с ответом в утвердительной форме, пусть он тщательно рассмотрит связь между способами поклонения и характером верующего, и пусть он ясно объяснит себе, почему страны, принявшие протестантскую модель с ее постоянным обращением к разуму и настойчивым требованием разумного постижения истины, являются самыми чистыми, безопасными, бережливыми и сильными странами в мире, в то время как те, что приняли католическую модель с ее постоянным обращением к эстетическим чувствам, с ее мишурой, музыкой, процессиями, ладаном и «пустым многословием», являются именно теми странами, которые пострадали от величайшего материального и морального упадка и которые не так давно были презрительно охарактеризованы лордом Солсбери, покойным премьер-министром Великобритании, как «умирающие нации».

ГЛАВА XXV.

Лейденский университет, цветы Харлема и торговля Амстердама.

Utrecht, October 25, 1902.

Мы уделили Лейдену, расположенному в десяти милях от Гааги, всего один день, но это был один из самых интересных дней, которые у нас были в Европе. Взяв гида на железнодорожной станции, мы прошли по причудливым улицам, пересекая и переходя множество каналов, и поднялись на вершину большого укрепленного круглого земляного холма в центре города, называемого Бург, фундамент которого датируется десятым веком, и с вершины которого у нас открылся уникальный вид на героический старый город и мирные дома его пятидесяти четырех тысяч жителей.

The Great Siege.

Но в Лейдене нельзя пройти далеко, чтобы не вспомнить об ужасной осаде, которой он подвергся со стороны испанцев в 1574 году. Одно из таких напоминаний — бронзовая статуя доблестного мэра Ван дер Верфа, который защищал город во время той осады и не хотел слушать никаких предложений о сдаче. Другое — надпись на фасаде ратуши, которая в переводе гласит: «Когда черный голод привел к смерти почти шесть тысяч человек, тогда Бог Господь смилостивился и дал нам хлеб снова, сколько мы могли пожелать»; и которая в оригинале на голландском языке представляет собой остроумную хронограмму, где заглавные буквы как римские цифры дают дату, а сто тридцать одна буква, использованная в оригинале, указывает на количество дней, в течение которых длилась осада. Но после короткого и частичного облегчения осада продолжалась в форме блокады в течение многих ужасных месяцев. Вильгельм Оранский в конце концов прорвал дамбы, затопил страну и освободил изголодавшийся город с помощью кораблей.

A STRANGER IN LEYDEN.

A Unique Reward
of Valor.

История Лейдена, которая произвела на меня самое глубокое впечатление в детстве, — это предложение Вильгельма вознаградить граждан за эту доблестную оборону либо освобождением от налогов на определенное количество лет, либо основанием университета в их городе. К их вечной чести, они выбрали последнее, даже в то время бедствий и нищеты, и университет был основан в 1575 году. Конечно, мы хотели увидеть университет, у которого была такая история, не говоря уже о том, что мы слышали о лейденских банках с тех пор, как начали изучать электричество в колледже, и что мы знали кое-что о нескольких людях, чей гений в разные периоды с тех пор сделал факультет одним из самых прославленных в Европе, таких как «ученый Скалигер», знаменитый врач Бургаве, Арминий и Гомар, поборники, соответственно, двух богословских школ, известных как арминиане, или ремонстранты, и кальвинисты, которые в 1618 году вынесли свои разногласия на дебаты на знаменитом Дортском синоде; и, как всегда бывает, когда предоставляется возможность для тщательного обсуждения на основе Писания, результатом стала победа кальвинистов. Мы также с удовольствием вспомнили, что Оливер Голдсмит, автор бессмертного «Векфилдского священника», некоторое время был студентом Лейденского университета; и с меньшим удовольствием мы вспомнили, что в наши дни факультет этого учреждения выдвинул одного из самых смелых сторонников разрушительной критики Ветхого Завета, профессора Абрахама Кюнена.

Plain College
Buildings
Abroad.

Было приятно увидеть его, хотя смотреть там почти не на что; этот университет, как и большинство континентальных, имеет весьма посредственные здания и оснащение. Люди, которые иногда «возмущаются» в американских колледжах и семинариях, потому что аудитории и общежития их не устраивают, не говоря уже о питании, получили бы избыток таких упражнений, если бы им пришлось посещать средний голландский или немецкий университет. Фактически, иногда намекают, что в американских колледжах и семинариях есть люди, принадлежащие к той категории, о которых предполагалось, что они будут ворчать даже после попадания на небеса на том основании, что их нимбы им не подходят. К счастью, однако, таких очень мало, подавляющее большинство наших американских студентов — не избалованные и привередливые дети, а мужественные, разумные, трудолюбивые, живущие просто и мыслящие возвышенно люди.

John Robinson
and the Pilgrim
Fathers.

Перед отъездом из Лейдена мы непременно посетили дом, в котором жил преподобный Джон Робинсон. Он был лидером первых пуритан, изгнанных из Англии, которые, подобно приверженцам любой другой преследуемой веры, нашли терпимость и свободу в кальвинистской Голландии. Бронзовая табличка, прикрепленная к стене церкви на противоположной стороне улицы, содержит барельеф «Мейфлауэра» и гласит, что именно по настоянию мистера Робинсона отцы-пилигримы отправились основывать Новую Англию в 1620 году.

Horse Flesh
as Food.

Когда мы проходили с нашим гидом через то, что выглядело как рынок говядины под открытым небом, он немало удивил нас, сказав, что то, что люди там покупают, — не говядина, а конина, которая намного дешевле, добавив, что изношенных ломовых и каретных лошадей из английских городов регулярно покупают и отправляют в Голландию, чтобы продавать беднякам вместо говядины. Без сомнения, жители Лейдена привыкли к гораздо худшей пище, когда во время великой осады 1574 года испанцы пытались уморить их голодом, чтобы заставить вернуться в лоно католицизма. Но этих условий больше не существует, и идея есть конину как обычную еду не вызывает у нас симпатии.

Haarlem.

Это место, в семнадцати милях от Лейдена, также испытало на себе «милосердие» папских солдат, когда в 1573 году, после доблестной семимесячной обороны, оно попало в руки испанцев, и весь гарнизон, протестантские проповедники Евангелия и две тысячи горожан были казнены. Харлем сейчас, и был на протяжении двухсот пятидесяти лет, знаменит своим садоводством. Он поставляет луковицы в любую часть мира, и весной питомники вокруг города пылают яркими цветами тюльпанов, гиацинтов, крокусов и лилий, целые поля их всех сортов и расцветок, словно огромные природные флаги самых ярких оттенков, лежащие на плоской поверхности страны, и вся атмосфера пропитана их восхитительным ароматом.

A Flower
Boom.

Двести пятьдесят лет назад, во время «тюльпаномании», существовала такая же дикая спекуляция луковицами, какая когда-либо была в наши дни с акциями. За редкие луковицы платили огромные цены. Например, одна луковица сорта под названием «Semper Augustus» была продана за пять тысяч двести долларов. Это утверждение не покажется невероятным никому из моих читателей, у кого был горький опыт с фиктивными ценностями, созданными «бумами», которые проклинали и калечили так много наших южных общин несколько лет назад. Тюльпаномания в Голландии имела ту же историю: мания утихла, цены упали, многие спекулянты разорились, и вскоре «Semper Augustus» можно было купить за двадцать долларов. Даже это покажется большинству людей довольно высокой ценой за одну луковицу тюльпана.

A Small
Country.

Мы не стали останавливаться в Харлеме, поскольку это было не лучшее время для того великолепного цветения, о котором упоминалось выше, то есть конец апреля и начало мая, а поехали дальше в Амстердам, который находится всего в десяти милях. Если читатель обратил внимание на расстояния между этими густонаселенными городами, как они последовательно упоминались, и заметил, насколько они малы, то у него должно было сложиться очень сильное впечатление о миниатюрности этой страны.

Amsterdam.

Амстердам, крупнейший город Голландии с населением более полумиллиона человек, построен почти на сотне островов, отделенных друг от друга сетью каналов и соединенных примерно тремя сотнями мостов. Поэтому его иногда называют «вульгарной Венецией», но благодаря его поразительной жизненной силе, переполненным улицам, оживленным водным путям и финансовому могуществу он должен быть гораздо больше похож на ту Венецию, которая была королевой Адриатики несколько веков назад, чем на тот застойный и меланхоличный город, который носит это имя сегодня.

Odoriferous
Canals.

Вода в каналах имеет глубину около трех футов, а под ней находится слой ила такой же толщины. Говорят, что для предотвращения малярийных испарений воду постоянно обновляют из рукава Нордзе-канала, а ил удаляют путем дноуглубительных работ. Надеюсь, этот процесс эффективен, но когда мы там были, от каналов исходили недвусмысленные испарения. Были ли они малярийными или нет, сказать не могу, но, безусловно, они были в высшей степени зловонными. И все же дурные запахи Амстердама не идут ни в какое сравнение по количеству и силе с запахами Венеции.

A City Built
on Stakes.

Как и в Венеции, здесь все дома построены на сваях, которые забиты на пятнадцать-двадцать футов сквозь рыхлый поверхностный песок в более твердые слои грунта. Отсюда и шутка Эразма о том, что он знает город, жители которого живут на верхушках деревьев, как грачи. Впрочем, они не так надежно сидят на своем насесте, как грачи. Ибо, хотя подземные приготовления часто обходятся дороже, чем возводимые впоследствии здания, из-за сложности обеспечения прочного фундамента и разрушительного воздействия древоточцев на еловые сваи после того, как их забивают в песок и застраивают, многие кирпичные дома, которые когда-то стояли прямо, теперь значительно отклонились от вертикали и наклонились назад, вперед или вбок, в зависимости от того, где сваи дали осадку. В 1822 году в зернохранилище, изначально построенном для Ост-Индской компании, хранилось три тысячи четыреста тонн зерна, и, поскольку сваи не смогли выдержать вес, здание буквально ушло в ил.

The Business
of Amsterdam.

Помимо своего значения как рынка табака, сахара, риса, специй и других продуктов голландских колоний в Ост-Индии, Вест-Индии и Южной Америке (которые, кстати, имеют население в тридцать пять миллионов человек, то есть в семь раз больше, чем маленькая метрополия), Амстердам обладает рядом важных промышленных предприятий, таких как верфи, сахарные и камфорные заводы, фабрики кобальтовой сини и свечные заводы, машиностроительные мастерские, пивоварни и особенно мастерские по огранке алмазов, которых насчитывается не менее семидесяти, где в общей сложности занято около десяти тысяч человек. Мы посетили одну из таких мастерских и несколько минут наблюдали за процессом.

The Jewish
Quarter.

Искусство огранки алмазов было завезено сюда в XVI веке португальскими евреями, которые, изгнанные из своих прежних домов папскими преследованиями, нашли убежище в протестантской Голландии и, подобно угнетенным приверженцам других вероисповеданий, получили полную религиозную свободу, к которой стремились. С тех пор они составляют важную часть населения Амстердама и сейчас насчитывают около тридцати пяти тысяч человек. Одним из интересных эпизодов нашего визита стала поездка по более бедному еврейскому кварталу с его толпами неопрятных мужчин, женщин и детей. В этом квартале и из этого рода происходил философ Спиноза; и в этом квартале, хотя и не из этого рода, пятнадцать лет жил художник Рембрандт, в доме, отмеченном мемориальной доской, которую всегда хотят увидеть те, кто особенно интересуется искусством.

Home of President
Kruger.

Утрехт, расположенный в двадцати двух милях от Амстердама, — привлекательный город со ста тысячами жителей. Он заинтересовал нас главным образом как центр янсенистов, грозных римско-католических противников иезуитов, и как мирное пристанище экс-президента Крюгера после того, как он оставил бурные события своей жизни в Южной Африке. Этот почтенный человек, столь примечательный своей общественной деятельностью, представляет особый интерес для любого, кто связан с Юнион-семинарией в Вирджинии, потому что именно под духовным окормлением бывшего студента нашей семинарии, покойного доктора Дэниела Линдли, который отправился миссионером в Южную Африку более шестидесяти лет назад, мистер Крюгер был принят в церковь. Он живет в большом комфорте на знаменитом Малибане, который с его тройным рядом лип является одним из самых прекрасных жилых районов Европы.

Queer Customs
in Holland.

Кажется странным, что в стране, где так много воды, так мало пригодной для питья, и что в стране, где земля так ценна, люди используют ее часть в качестве топлива, и все же не только постоянно видишь собачьи упряжки с бочками пресной воды и грузами торфа, проезжающие туда-сюда по городам, но и у дверей подвалов на боковых улицах можно увидеть вывески с надписью «продается вода и огонь», и в этих местах бедные слои населения покупают кипяток или раскаленный дерн, необходимые им для приготовления чая или кофе. Голландские женщины повсеместно используют грелки для ног, и в некоторых церквях мы видели огромное количество этих маленьких ящиков с огнем.

The Comfort of
a Hot Water
Bottle.

Это напоминает мне о том, что нужно сказать для пользы любого из моих читателей, кто, возможно, планирует поездку в Европу: две вещи способствуют комфорту и здоровью больше, чем хорошая грелка, когда путешествуешь по Северной или Центральной Европе, ибо эти земли гораздо холоднее наших весной, летом и осенью, а условия для отопления отелей либо отсутствуют, либо совершенно неэффективны. Американские туристы, которые не соблюдают эту предосторожность, скорее всего, будут нуждаться в лекарствах, и, кстати, универсальным знаком аптек в Голландии является не ступка с пестиком, а «зевающий» — то есть раскрашенная голова турка, показывающая язык.

Domestic
Store-rooms
in the Top
Stories.

В Амстердаме и других голландских городах многие дома, построенные из кирпича со светлой окраской и имеющие очень солидный и опрятный вид, узкие и высокие, стоят украшенными фронтонами к улице и имеют балки, выступающие из фронтонов, с приспособлениями для подъема товаров на верхние этажи, которые используются как складские помещения. Это не деловые здания, а жилые дома состоятельных людей, и окна и деревянные детали от верха до низа содержатся в безупречной чистоте и блеске.

The Original
"Spotless
Town."

Брук, на севере Голландии, считается первоначальным «Безупречным городом». Мы не посещали это место, но вот как его описывает автор в Public Opinion, который там побывал:

«Штакетник заборов в Бруке небесно-голубого цвета. Улицы вымощены блестящим кирпичом разных цветов. Дома розовые, черные, серые, пурпурные, светло-голубые или бледно-зеленые. Двери выкрашены и позолочены. Часами можно не увидеть ни души на улицах или в окнах. Улицы и дома, мосты, окна и сараи демонстрируют опрятность и блеск, которые просто болезненны.

На каждом шагу открывается новый эффект, новая сцена, словно нарисованная на театральном занавесе. Все миниатюрно, компактно, выкрашено, безупречно и чисто. В домах Брука для уборки вы найдете большие метлы, маленькие метелки, зубные щетки, азотную кислоту, мел для оконных стекол, румяна для вилок и ложек, угольную пыль для меди, наждак для железной утвари, кирпичную крошку для полов и даже маленькие щепки, которыми выковыривают крошечные кусочки соломы из щелей между кирпичами. Вот некоторые правила этого удивительного города:

Граждане должны оставлять обувь у дверей при входе в дом.

До или после заката никому не разрешается курить, кроме как из трубки с крышкой, чтобы пепел не разлетался по улице.

Любой, кто пересекает деревню верхом, должен спешиться и вести лошадь в поводу.

У парадной двери каждого дома должна стоять плевательница.

Запрещается пересекать деревню в экипаже или прогонять животных по улицам.

Таким образом, оказывается, что «Безупречный город» — это не просто идеал, существующий в воображении человека, который пишет очень умные стихи, расклеенные в наших трамваях и других местах в похвалу очищающих свойств Sapolio, а реальность; и в Голландии есть множество мест, которые по чистоте могли бы посрамить любой из наших американских городов.

A Pardonable
Mania.

Кто-то сказал, что голландская любовь к чистоте граничит с мономанией и что мытье, чистка и полировка, которым подвергается каждый дом раз в неделю, скорее подрывают комфорт. И из вышеупомянутых правил видно, что дело иногда доходит до крайностей. Но мой опыт путешественника в некоторых частях моей собственной страны, а также в некоторых частях других земель, сделал меня очень терпимым к такой мании, и когда среди грязи Венеции или Неаполя, например, мой ум возвращался к этим чистым голландским городам, это заставляло меня вздыхать: «O si sic omnes!»

Mr. Edward
Bok on the
"Mother of
America."

Я не могу устоять перед искушением приложить к этим письмам о маленькой, причудливой, чистой, энергичной, героической, образованной, непритязательной Голландии несколько выдержек из статьи мистера Эдварда Бока, которую я прочитал после своего возвращения в Америку. Он ссылается на тот факт, что, как говорят, за прошедшее лето Нидерланды посетило на двадцать тысяч американских путешественников больше, чем в любой предыдущий год, и на то, что быстро растет спрос на книги по истории голландского народа, о чем свидетельствуют отчеты библиотекарей в американских городах, и он рассматривает это как пример группы фактов, которые в совокупности ясно указывают на то, что читающая публика Америки начинает осознавать истинный масштаб сильных голландских влияний, которые лежат в основе американских институтов и сформировали американскую жизнь. Он говорит, что годами мы писали в наших историях и учили в наших школах, что эта нация — пересаженная Англия; что институты, которые сделали эту страну самобытно великой, были заимствованы из Англии. Но он отрицает, что Англия имеет право на эту честь, и заявляет, что истинная родина Америки — не Англия, а Голландия:

«Возьмем, к примеру, то, что можно по праву назвать четырьмя жизненно важными институтами, на которых не только зиждется Америка, но которые заставили ее считать самой самобытной нацией в мире. Я имею в виду нашу систему государственных школ бесплатного образования; нашу свободу вероисповедания; нашу свободу печати; и нашу свободу избирательного права, представленную тайным голосованием. Ни один из них не пришел из Англии, поскольку ни одного из них там не существовало, когда они были установлены в Америке; фактически, только один из них существовал в Англии ранее чем через пятьдесят лет после того, как они появились в Америке, а остальные три не существовали в Англии до тех пор, пока не прошло почти сто лет после их установления в Америке. Каждый из этих четырех институтов пришел в Америку прямо из Голландии. Возьмите два документа, на которых зиждется вся ткань установления и поддержания Америки — Декларацию независимости и Федеральную конституцию Соединенных Штатов — и один, Декларация, основан почти полностью на Декларации независимости Соединенных провинций Нидерландов; в то время как во всей Конституции ее основные положения основаны на голландской Конституции, а некоторые буквально скопированы с нее. Настолько сильно это нидерландское влияние на нашу американскую форму правления, что Сенат Соединенных Штатов как орган заимствует большинство особенностей своей организации у Генеральных штатов Нидерландов, аналогичного органа, предшествовавшего ему почти на столетие, в то время как даже в американском флаге мы находим цвета и пятиконечную звезду, выбранные у голландцев.

Обычная современная практика государства, позволяющая заключенному пользоваться бесплатными услугами адвоката для своей защиты, и должность окружного прокурора для каждого округа настолько привычны для нас, что мы считаем их американскими изобретениями. Оба института приписывались Англии, тогда как на самом деле невозможно найти в Англии даже сегодня какого-либо должностного лица, соответствующего нашему окружному прокурору. Оба этих института существовали в Голландии за три века до того, как они были привезены в Америку.

Равное распределение имущества между детьми лица, умершего без завещания, было привезено в Америку прямо из Голландии пуританами. В Англии этого никогда не существовало.

Регистрация всех актов и ипотек в государственном учреждении, обычай, который затрагивает каждого мужчину и женщину, владеющих или покупающих недвижимость, пришла в Америку прямо из Голландии. Она никогда не приходила из Англии, поскольку там ее не существует даже в наши дни.

Система тауншипов, при которой каждый город имеет местное самоуправление, с ее естественной последовательностью местного самоуправления в округе и штате, пришла из Голландии.

Практика принуждения заключенных к труду и превращение тюрем в работные дома, и, фактически, все наше современное американское управление свободными тюрьмами, которое вызвало восхищение всего мира, было привезено из Голландии в Америку Уильямом Пенном.

Сгруппируйте эти поразительные факты вместе, если хотите, и увидите их огромное значение: Федеральная конституция; Декларация независимости; вся организация Сената; конституции наших штатов; наша свобода вероисповедания; наши бесплатные школы; наша свободная пресса; наше письменное голосование; наши городские, окружные и государственные системы самоуправления; система регистрации актов и ипотек; предоставление каждому преступнику справедливого шанса на жизнь; государственный обвинитель по преступлениям в каждом округе; наша система свободных тюрем-работных домов — не говоря уже о родственных важных и жизненно значимых элементах в нашей национальной жизни. Когда каждый из них может быть прослежен непосредственно к одной нации или к влиянию этой нации, и эта нация — не Англия, стоит ли удивляться, спрашивает один просвещенный историк, что некоторые современные ученые, которые, заглядывая под поверхностное сходство языка, ищут объяснение явной разницы между народом Англии и народом Соединенных Штатов, предполагаемой ими как одной крови и находящейся под влиянием тех же (?) институтов?

И неудивительно, что столь сильное голландское влияние проникло в становление и создание Америки, если принять во внимание огромный долг, который мир имеет перед Голландией. Ибо можно сказать без страха противоречия, что почти в каждом искусстве, которое возвышает и украшает человеческую жизнь, почти в каждом аспекте человеческих усилий Голландия не только добавила к моральным ресурсам человечества и внесла больший вклад в ткань цивилизации, но и фактически указала путь. Это была первая нация, которая освоила почву и научила мир сельскому хозяйству. Она научила мир искусству садоводства. Она научила торговле и коммерции весь мир, когда занимала место единственной великой торговой нации на земном шаре. Она научила мир самым широким принципам финансов путем создания в 1609 году своего великого Амстердамского банка с депозитами в сто восемьдесят миллионов долларов, опередив создание Банка Англии почти на сто лет. Основание ее великого Лейденского университета в 1575 году ознаменовало эпоху в мировой истории образования и сделало Нидерланды центром обучения Европы. Здесь было основано международное право благодаря Гроцию, одному из величайших сынов Голландии. Здесь Бургаве, голландец, произвел революцию в медицине своими удивительными открытиями, пока медицинская школа Голландии не стала авторитетным центром для всей Европы. Из этого центра также пришел тот великий урок книгоиздания в виде знаменитых книг Эльзевиров. Это была первая нация, которая вложила букварь в руки ребенка, независимо от положения или средств. Как музыканты, в течение почти двухсот лет Нидерланды занимали господствующее положение и обеспечивали все дворы Европы вокальной и инструментальной музыкой. Именно голландцы основали в Неаполе первую музыкальную консерваторию в мире, а другую — в Венеции, и именно их влиянию и примеру была обязана своим существованием знаменитая римская школа.

Начало всех этих мастерских влияний само по себе сделало бы нацию великой. Но это была лишь часть удивительного вклада Голландии в просвещение мира. Она пошла дальше и представила миру производство шерстяной ткани, что ознаменовало эпоху в истории, и последовала за этим, развивая производство шелка, льна, гобеленов и кружев, пока не сделала свой город во Фландрии производственным центром мира. Она разработала и представила через братьев Ван Эйк удивительное открытие масляной живописи, произвела революцию в мире искусства и дала в лице одного из этих братьев, Яна Ван Эйка, создателя живописного портрета. Затем последовало изобретение ксилографии голландцем, за которым быстро последовала печать книг с блоков; замена твердого деревянного блока подвижным шрифтом, и мы получили печатный станок — изобретение, которое Германия, возможно, никогда не уступит Голландии, и все же зародыш которого лежал в блочных книгах, на которые Голландия предъявляет бесспорные права. Но Голландии никогда не нужно спорить из-за одного изобретения. Нации, которая, в дополнение к вышеупомянутому, также изобрела телескоп, микроскоп, термометр, метод измерения градусов широты и долготы, маятниковые часы, тем самым представив миру начало всего, что мы можем назвать точностью во времени, и открыла капиллярное кровообращение, не нужно останавливаться, чтобы заниматься пустяками.

Есть удивительное очарование в чтении истории народа, который сделал так много для просвещения мира, и не только в одной области мысли или деятельности, но в каждой области человеческих усилий. Люди ни одной нации не производят такого смелого и сильного впечатления на ум, как одно за другим их достижения проходят перед глазами, и особенно когда принимается во внимание, что все эти вклады в человечество были сделаны одной рукой, в то время как другая была занята спасением каждого фута земли от набегающих вод. Но люди всегда оставались хладнокровными, уравновешенными и твердыми. Тот же терпеливый, но глубокий, пылкий дух, который строил дамбы и спасал землю одной рукой, и открывал те же дамбы, построенные самой жизненной кровью народа, другой, и затоплял землю против наступающих врагов — тот же дух создал нацию, не имеющую себе равных в истории как финансовый, торговый, морской, художественный, научный, медицинский и политический центр, от которого исходили сильнейшие влияния для созидания великих империй — не только в новом Западном мире Америки, но также на далеком Востоке Индии и в сильном колониальном поселении Южной Африки. Ее слава, возможно, в прошлом, но поистине опрометчив тот пророк, который предсказал бы будущее любой нации, какой бы маленькой она ни была, на лице земного шара сегодня. В некоторых вещах американский путешественник сегодня постоянно убеждается: что в Голландии меньше интеллектуального лоска, чем в любой другой стране Европы; что здесь больше солидной и прочной культуры самого высокого качества, и что современная голландская семья олицетворяет покой ума, простоту жизни и довольное счастье жизнью в целом, которым мы, как нация, могли бы позавидовать.

ГЛАВА XXVI.

Вверх по Рейну и через Альпы.

Кельнский собор — самое прекрасное готическое сооружение в мире. У нас был прекрасный вид на величественный экстерьер из окон нашего отеля, но, конечно, большую часть времени мы посвятили еще более впечатляющему интерьеру. В мои планы не входит рассуждать о вещах, которые описаны во всех книгах о путешествиях. Город обладает и другими достопримечательностями, помимо своего несравненного собора, и некоторые из них мы посетили, несмотря на погоду. Было холодно и сыро, и мы не стали задерживаться. Но никакие погодные условия не могли удержать нас от того, чтобы сесть на пароход для поездки вверх по Рейну, а не на поезд. Был конец сезона. Летние туристы давно вернулись в свои дома в Англии и Америке. Лодка была почти в нашем распоряжении. Мы вряд ли могли бы выбрать худший день для первой половины нашего путешествия. Было не только холодно, но и туманно, и мы могли лишь изредка видеть берега, когда туман немного рассеивался. Так продолжалось почти до самого Кобленца, где мы высадились и провели ночь. Мы утешали себя, однако, мыслью, что самые красивые пейзажи были дальше, и надеждой, что у нас будет лучший день для этой части поездки. И так оно и было. Туман быстро рассеивался, когда мы встали на следующее утро, и вскоре исчез, подарив нам прекрасный осенний день. Послушав бодрящую музыку военного оркестра, который играл серенаду молодому генералу возле нашего отеля, и взглянув на благородную статую Вильгельма I и на массивные укрепления Эренбрайтштайна, немецкого Гибралтара, на другой стороне реки, мы в лучшем настроении сели на лодку, с большим рвением, чем прежде, взялись за том «Легенд Рейна» и так начали восхитительный и памятный день.

Главное преимущество совершения этой знаменитой поездки в это время года заключается в том, что таким образом получаешь возможность увидеть сбор винограда в долине Рейна, как его нельзя увидеть ни в какое другое время.

"Purple and red, to left, to right,

For miles the gorgeous vintage blazed."

Хотя, по правде говоря, я думаю, что большинство рейнского винограда, который мы видели, был белым. Крутые склоны холмов, среди которых петляет великая река, покрыты виноградниками, лозы в рядах так же регулярны, как ряды индейской кукурузы, и усыпаны миллионами сочных гроздьев. Виноградари, мужчины, женщины и дети, в живописных костюмах и с огромными корзинами на спинах, были повсюду заняты сбором плодов с желтых лоз. Почва удерживается на месте каменными террасами. Над линией виноградников выступают огромные скалы гор, их серые бастионы чередуются с лесами, облаченными в зеленый, коричневый, красный и желтый цвета, и смело выделяющимися на фоне чистого голубого неба.

Только благодаря сильному самообладанию я могу пройти без особого внимания мимо такой скалы, как Рейнштайн, такого города, как Бинген, и такого памятника, как «Германия» на Нидервальде, но это должно быть сделано.

15 ноября 1902 г.

Wiesbaden and
the German
Woods.

Висбаден, самый очаровательный из немецких курортов, — чистый и красивый город с широкими и хорошо вымощенными улицами, множеством привлекательных магазинов и приятных резиденций, отличными отелями, обширными и прекрасными парками, роскошным оперным театром, менее дорогим, но очень просторным концертным залом (где, кстати, мы имели удовольствие слышать пение фрау Шуман-Хейнк) и несколькими большими и дорогими церквями, но без надлежащих условий, насколько я мог видеть, для церковного обслуживания его большого населения. Своим значением город обязан прежде всего кипящим соляным источникам, которые здесь бьют из земли и которые сделали его великим курортом для ревматиков и жертв различных других недугов. Это также дом одного из самых знаменитых окулистов в Европе, чьи пациенты приезжают к нему со всех концов света. Главное развлечение для тех, кто любит жизнь на свежем воздухе, — это великолепные леса, которые тянутся от Висбадена назад через долины и над горами Таунус. Один из наших молодых людей только что писал родным домой о восемнадцатимильной прогулке по этим лесам, ориентируясь только по затесам на деревьях, и с простительным энтузиазмом говорит о «сине-серых стволах, очерченных на терракотовом ковре опавших листьев, солнечном свете, пробивающемся сквозь деревья, и нежно колышущихся ветвях на фоне лазурного неба. Здесь нет подлеска, как в наших лесах дома, но местами встречаются серые скалы, большие и маленькие, покрытые свежим зеленым мхом или серым, розовым и желтым лишайником. Повсюду были деревенские скамейки, но лес был совершенно пустынным, если не считать случайного лесоруба с костром и кучами аккуратно нарубленных дров или маленьких мальчиков, везущих тележки, наполненные связками хвороста для зимнего использования».

20 ноября 1902 г.

Worms,
Heidelberg
and Strasburg.

Мы провели три недели в здоровом Висбадене, считая день, который мы посвятили Майнцу, на другой стороне Рейна, с целью увидеть памятники Гутенбергу, изобретателю книгопечатания. Затем мы сели на поезд до Вормса. Главный «лев» здесь, конечно, великолепный памятник Лютеру, вещь, которую не должен пропустить ни один посетитель этой части мира. Переправившись обратно через Рейн, мы поднялись в Гейдельберг и посвятили день прекрасному старому замку и знаменитому университету — день был к тому же пронзительно холодным. Зима не ослабила свою хватку и в Страсбурге, ибо там нас ждал снег. Один из молодых людей отпраздновал там свой день рождения, наблюдая за полуденными представлениями всемирно известных часов в старом соборе, вся наша группа пошла с ним, взрослые наблюдали за удивительным механизмом с не меньшим интересом, чем дети. Бой этих часов и движения их различных фигур и приспособлений в двенадцать часов каждый день неизменно привлекают большую толпу людей. Мы видели и гнезда аистов на дымоходах, но, конечно, сами аисты в то время года были в теплых лучах солнца Африки.

23 ноября 1902 г.

Switzerland in
Winter-time.

Швейцария венчает кульминацию живописного интереса в Европе — озера, водопады, горы, ледники — язык и картины одинаково бессильны передать адекватное впечатление от этого возвышенного пейзажа. Мои первые виды на него были в разгар лета. 31 июля 1896 года на вершине Венгернальп, в семи тысячах футов над уровнем моря, куда можно добраться по железной дороге, мои попутчики и я катались на санях по снегу, как мальчишки, будучи при этом в тяжелых пальто. Над нами возвышалась Юнгфрау, на шесть тысяч футов выше, пронзая облака. Пока мы смотрели, облака разошлись, и белая Юнгфрау, носящая ослепительный Зильберхорн на своей груди, предстала перед нашим взором. Никогда мы не увидим ничего более прекрасного, пока наши глаза не упокоятся на вершинах небесного города. В то время мы стояли на леднике Эйгер, огромной массе бледно-зеленого льда, покрытой снежной коркой. Лонгфелло где-то (в «Гиперионе», кажется) сравнивает форму одного из ледников с перчаткой, лежащей ладонью вниз. «Это ледяная рукавица, которую века назад Зима, король этих гор, бросил в вызов Солнцу, и год за годом Солнце тщетно пытается поднять ее с земли на острие своего сверкающего копья». Да, тщетно. Зима — король. Но Солнце время от времени вырывает кое-что из его хватки. И даже когда мы безмолвно смотрели на неземное великолепие Юнгфрау и Зильберхорна, мы услышали, как лавина упала с грохотом, подобным концу света. В ту ночь мы сидели перед ревущим огнем и писали об этом домой.

THE LION OF LUCERNE.

Это был мой опыт в разгар лета. Теперь нам предстояло увидеть не только великие горные вершины, но и всю страну в безраздельной власти Зимы. Когда мы достигли Люцерна, не только высокие Альпы, но и все горы и холмы, насколько хватало глаз, были покрыты снегом. Когда мы посетили знаменитого «Умирающего льва» Торвальдсена в Люцерне, мы обнаружили рабочих с лесами и лестницами у скалы, тщательно закрывающих его досками, чтобы предотвратить повреждение от замерзания воды, стекающей по нему в течение наступающей зимы. Но мы успели, как раз вовремя, чтобы увидеть его, и мы все согласились, что немногие памятники в Европе столь впечатляющи. Великая фигура, длиной двадцать восемь футов, я полагаю, высеченная в живой скале, представляет царя зверей, лежащего убитым, пронзенным стрелой, со сломанным копьем и щитом внизу, и над этим щитом, который несет лилии Франции, перекинуты огромные лапы, как будто охраняющие его даже в смерти. Он увековечивает преданность швейцарской гвардии, которая в 1792 году была назначена охранять дворец в Версале и, не получив приказа отступить, предпочла умереть на своем посту, чем предать свое доверие. Ледниковые сады неподалеку, с их остроумной и реалистичной иллюстрацией действия падающей воды, перемалывающей валуны в ледниковых котлах, очень заинтересовали нас. Мы уделили некоторое внимание и магазинам, и старому собору, и причудливым старым мостам. Но мы недолго задержались в Люцерне. Было слишком холодно. Мы все же спустились на пароходе по озеру, как бы холодно ни было, ибо у нас не было идеи полностью упустить великолепный пейзаж, который дает этому водоему легкое превосходство среди швейцарских озер. Мы провели ночь, горько холодную, во Флюэлене, затем сели на самый быстрый поезд, какой смогли найти, до Милана, только чтобы встретить там еще одно разочарование в вопросе погоды.

26 ноября 1902 г.

Italy Gives
us Little
Relief.

Мы видели лед, плывущий большими глыбами вниз по Неккару в Гейдельберге, и чувствовали пронзительные ветры на холмах над старым замком; мы топали ногами по каменным полам собора в Страсбурге, чтобы восстановить кровообращение в наших онемевших конечностях, ожидая крика петуха, марша марионеток и боя колоколов на знаменитых часах; мы видели огромные поля снега, покрывающие Альпы во всех направлениях, когда проезжали через Швейцарию, и дрожали от пронизывающего холода, когда плыли вниз по Люцернскому озеру, не в силах оторваться от великолепной красоты, которая открывалась нашему взору со всех сторон с палуб парохода; мы поймали зимний блеск гигантских сосулек на скалах с обеих сторон, когда наш поезд поднимался на дикий перевал Сен-Готард — и, короче говоря, мы были сыты по горло холодной погодой, и днями и неделями мы вздыхали о Солнечной Италии. Представьте же наше разочарование, когда мы вышли из Альп и вошли в страну мягкого климата и голубого неба (как большинство из нас всегда невежественно думало, что это так даже зимой), обнаружив, что весь мир вокруг нас все еще белый, проезжая вдоль озера Лугано и озера Комо в вихре снежной бури, и прибыв в Милан в тумане настолько густом, что казалось, его можно резать на куски, настолько непрозрачном, что временами мы не могли видеть могучий собор из нашего отеля, хотя он был всего в квартале от нас, и настолько стойком, что он не рассеивался в течение всего нашего пребывания. Добавьте к этим условиям слякоть на улицах и пронизывающее качество влажного, холодного воздуха, и наше желание немедленно двигаться дальше на юг в поисках более приятного неба не покажется неестественным. И мы могли бы сделать это, несмотря на привлекательность собора и картины Леонардо «Тайная вечеря» (которую, однако, мы надеялись увидеть по возвращении в Северную Италию весной), если бы не наше беспокойство увидеть Железную корону Ломбардии в Монце, в нескольких милях к северу от Милана. И мы увидели ее, несмотря на погоду, о чем я расскажу вам более подробно в следующем письме. Мы съели наш обед в честь Дня благодарения в Милане, посетили снова и снова собор из белого мрамора, чье тонкое каменное кружево было тронуто удивительной и странной красотой снегом, цепляющимся за его шпили, выступы и статуи, увидели картину Леонардо и другие главные достопримечательности, а затем сели на поезд до Венеции.

ГЛАВА XXVII.

Венеция, Болонья, Флоренция и Пиза.

8 декабря 1902 г.

Хотя все еще было прохладно, погода в Венеции была мягче, поэтому мы остались на неделю или около того, предаваясь задумчивому очарованию этого —

"White phantom city, whose untrodden streets

Are rivers, and whose pavements are the shifting

Shadows of palaces and strips of sky."

The Queen of
the Adriatic.

Из дворцов, которые мы посетили, тот, в котором жил поэт Браунинг и в котором сейчас живет его сын, сохранился лучше всего и иллюстрирует лучше, чем любой другой, почти королевское величие, в котором жили богатые венецианцы во времена своего коммерческого превосходства. Один из этих старых дворцов на Гранд-канале сейчас используется как банк. Некоторые используются как склады, а другие используются для еще более низких целей. Дворец дожей, конечно, самый большой и лучший, но он больше похож на общественное здание, чем на резиденцию. Рядом с ним стоит главная архитектурная слава Венеции, великолепный собор Святого Марка, с его несравненным изобилием дорогостоящих материалов и зловеще неровным каменным полом, предполагающим болезненную возможность того, что он тоже может когда-нибудь разделить судьбу великой Кампанилы, которая до прошлого лета поднимала свою голову на триста семьдесят пять футов в воздух с мостовой площади перед ним. Мы нашли руины этого изящного сооружения, по извилистому подъему которого, как говорят, Наполеон Бонапарт въезжал на своей лошади к колокольне, лежащими в куче на площади, окруженной временным неокрашенным дощатым забором. Рабочие внутри готовились к возведению новой колокольни, которая должна занять место старой. В первое воскресенье после нашего прибытия мы слышали, как преподобный доктор Робертсон в Пресвитерианской церкви удачно использовал судьбу старой Кампанилы в проповеди на текст: «Никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос». Нигде основания не имеют большего значения, чем в Венеции. Весь город построен на сваях. Мост Риальто, большая мраморная арка с одним пролетом, опирается на двенадцать тысяч таких свай, которые забиты глубоко в ил.

Интерьер церкви иезуитов произвел на нас большее впечатление, чем любая другая венецианская церковь, кроме собора Святого Марка. На первый взгляд кажется, что он весь обшит ситцем, по которому идет зеленый узор; но при ближайшем рассмотрении вы обнаруживаете, что это все белый мрамор — кафедра и ее тяжелые занавеси, ступени алтаря, стены от пола до потолка, все из белого мрамора, а зеленый узор — не что иное, как верд-антик.

Некоторые из наших молодых людей, которые уже устали от миль картинных галерей в Европе, проявили мало интереса к богатой коллекции искусства в Венеции, но я думаю, что все вынесли неизгладимое впечатление от великолепного «Вознесения Девы Марии» Тициана. Они проявили гораздо более живой интерес к удивительному мастерству венецианских стеклодувов на Мурано. Но их особым восторгом были гондолы. Вскоре у них появились свои любимцы среди гондольеров, и, с Марко и Педро, управляющими ими, они бороздили бесчисленные каналы во всех направлениях, посещали отдаленные острова, дрейфовали туда-сюда по широким лагунам и наслаждались далекими видами этого странно красивого города, иногда вырисовывающегося сквозь туман, в другое время резко и четко выделяющегося на фоне красного неба пылающего заката.

DOGE'S PALACE, VENICE.

The Greatest of
the Venetians.

Ничто во всей странной истории Венеции не интересовало нас так сильно, как карьера фра Паоло Сарпи, «величайшего из венецианцев», как доктор Александр Робертсон справедливо называет его в своей поразительной биографии этого выдающегося мыслителя и человека действия. Церковник, которого Гиббон называет «несравненным историком Тридентского собора»; математик, о котором Галилей сказал: «Ни один человек в Европе не превосходит мастера Паоло Сарпи в его знании науки математики»; анатом, которого Аквапенденте, знаменитый хирург из Падуи, называет «оракулом этого века»; метафизик, который, как говорит лорд Маколей, предвосхитил «Локка о человеческом разуме»; и государственный деятель, который спас Венецию от господства папства — неудивительно, что доктор Беделл, капеллан английского посла в Венеции, сказал, что он «считался чудом во всех видах знаний, божественных и человеческих». «Как государственный деятель, великая Республика Венеция доверила все свои интересы его руководству, и он сделал ее историю, пока жил, непрерывной серией триумфов; в эпоху, когда папство высоко поднимало голову и попирало права королей и народов, он поставил на колени папу Павла V, одного из самых высокомерных римских понтификов, и так разбил в его руках оружие интердикта и отлучения, что оно никогда больше не служило интересам носителя тиары. Конституционное правление повсюду обязано чем-то фра Паоло; а современная итальянская история — это результат и воплощение принципов, которые он изложил в своих объемных государственных бумагах. Он был сильнее папства, ибо, несмотря на ненависть, преследования и протесты Папы и Курии, он жил и умер в лоне церкви, пользуясь уважением и привязанностью ее духовенства, выполняя все свои священнические обязанности и получая, как писал Сенат в своем циркуляре, объявляющем о его смерти дворам Европы, 'Li santissimi sagramenti con ogni maggior pieta'. И он был сильнее Республики, ибо сразу после его смерти она начала поддаваться папскому господству и шататься к своему падению».

Мы посетили монастырь сервитов, где он жил, мост, где он был атакован и зарезан наемными убийцами Папы и где сейчас стоит его статуя, и могилу на островном кладбище Венеции, где его тело покоится наконец после всех странных приключений и перемещений, ставших необходимыми из-за упыриной злобы его врагов.

10 декабря 1902 г.

Bologna,
the Fat.

Деловая активность Болоньи резко контрастирует со застоем и упадком Венеции. Это оживленный и красивый город с хорошо вымощенными улицами, окруженными аркадами, подобными тем, что вдоль улицы Риволи в Париже. Болонья обладает несравненным количеством этих колоннад. Они настолько непрерывны, действительно, и обеспечивают такую идеальную защиту от солнца летом и дождя зимой, что здесь можно обойтись без зонтиков почти больше, чем в любом другом городе мира. Самый большой из этих крытых путей — это портик, который вьется вверх по горе прямо за городом, с легким уклоном, к дорогостоящей церкви Мадонны ди С. Лукка, которая, как указывает ее название, обладает образом Девы, который, как говорят, был работой Святого Луки. В этой колоннаде насчитывается не менее шестисот тридцати пяти арок, и они открывают прекрасные виды с обеих сторон, когда поднимаешься; но вид от церкви, на вершине горы, венчает кульминацию, сочетая в себе Альпы, Апеннины, Адриатику, равнины и города. Именно из арок этой длинной колоннады вверх по горе получаешь лучшее впечатление о башнях Болоньи. Их очень много, и многие из них отклонены от вертикали. На самом деле, здесь больше падающих башен, чем в любом другом городе мира. Но, в отличие от «падающего чуда Пизы», они некрасивы. Они внушительны только в группировке далекого вида, будучи не чем иным, как четырехугольными массами уродливого коричневого кирпича, без украшений, без окон и, действительно, без известных применений, цель, для которой они были воздвигнуты, теперь является неразрешимой тайной.

Болонья имеет важное производство шелковых изделий, бархата, крепа, химикатов, бумаги, музыкальных инструментов, мыла и колбас. Мы в полной мере опробовали последние два упомянутых товара и нашли их превосходными. Но Болонья, хотя и жизненная и современная, не лишена античности и литературного и исторического интереса. Она может похвастаться старейшим университетом в мире, основанным в 425 году нашей эры. В тринадцатом веке в нем было десять тысяч студентов, и сейчас их более тысячи. Перед университетом стоит статуя Гальвани, держащего табличку, на которой он демонстрирует знаменитые лягушачьи лапки. Но говорят, что «его жена была настоящим первооткрывателем гальванизма, положив несколько лягушек, которых она готовила для супа, рядом с заряженной электрической машиной; и именно она наблюдала судорогу у лягушек, которых она коснулась скальпелем, и сообщила об открытии своему мужу, который повторил эксперимент в университете».

15 декабря 1902 г.

The Flower of
Fair Cities.

Флоренция! «Город прекрасных цветов и цветок прекрасных городов!» Вторая после самого Рима по разнообразию и богатству исторического, художественного и литературного интереса, дом Данте и Боккаччо, Макиавелли и Медичи, Галилея и Америго Веспуччи, Савонаролы и Фра Анджелико, Чимабуэ, Джотто, Брунеллески, Гиберти, Донателло, Микеланджело и Бенвенуто Челлини — что можно сделать в письме, подобном этому, кроме как просто назвать их и идти дальше, надеясь на время большего досуга, чтобы сказать хотя бы слово о самых прославленных из них?

В галерее Уффици, которая является «полным примером прогресса и развития искусства», есть восьмиугольная комната, называемая Трибуной, которая содержит, возможно, самое богатое собрание шедевров в мире. Скульптура представлена Венерой Медичи, Юным Аполлоном, Борцами, Точильщиком и Танцующим фавном; а живопись — не менее замечательными картинами. В дополнение к ним, вещи, которые выделяются в памяти в связи с Флоренцией, — это «Персей» Челлини, «Двери» Гиберти, «Давид» и «Лоренцо Медичи» Микеланджело, «Купол» Брунеллески и, последнее, но не менее важное, «Башня» Джотто, «модель и зеркало совершенной архитектуры», о которой Джон Рёскин говорит: «Характеристики Силы и Красоты встречаются в большей или меньшей степени в разных зданиях — некоторые в одном, некоторые в другом. Но все вместе, все в своих высших возможных относительных степенях, они существуют, насколько я знаю, только в одном здании в мире — Кампаниле Джотто во Флоренции». Для правильной оценки почти любого другого великого произведения искусства необходимо некоторое образование в искусстве, но любой может увидеть трансцендентную красоту «Башни» Джотто. Необразованные в этих вопросах, мы никогда не уставали смотреть на нее.

В свежести своего неувядающего великолепия во Флоренции нет ничего, что могло бы сравниться с капеллой Медичи. Она все еще не закончена, но на данный момент стоила три миллиона пятьсот тысяч долларов. Это, вероятно, самый великолепный мавзолей в мире. «Стены покрыты дорогостоящим мрамором, инкрустированным драгоценными камнями — роскошная мозаика из богатейшего материала».

The Reformer
before the
Reformation.

Но, в конце концов, то, что глубже всего захватывает нас во Флоренции, — это история Савонаролы, Предвестника Реформации и Мученика за Истину. Та маленькая келья в монастыре Сан-Марко, где он когда-то жил и где до сих пор показывают его рукописные проповеди, его аннотированные книги и его деревянное распятие; те страшные подземелья в Палаццо Веккьо, где величайший человек своего века перенес свое сорокадневное заключение, лежал в промежутках между пытками и провел свои последние часы на земле; и шумная Пьяцца делла Синьория, ставшая свидетелем триумфальной трагедии 23 мая 1498 года — во Флоренции нет ничего более впечатляющего, чем это. Мы посещаем их с подавленными сердцами и благоговейным духом. «22 мая 1498 года Савонароле и его друзьям, Доменико и Маруффи, было объявлено, что они будут казнены к пяти часам следующего утра; наш героический проповедник был полностью смирен со своей долей участи, сказав Доменико: «Разве ты не знаешь, что человеку не позволено выбирать способ своей собственной смерти?» Трое друзей причастились Святого Причастия, совершенного Савонаролой. Он сказал: «Мы скоро будем там, где сможем петь с Давидом: «Как хорошо и как приятно жить братьям вместе в единстве!» Их затем отвели к трибуналу, где их лишили всех священнических украшений, во время чего епископ взял Савонаролу за руку, сказав: «Так я исключаю тебя из церкви воинствующей и торжествующей». «Из церкви воинствующей ты можешь», — воскликнул Савонарола, — «но из церкви торжествующей ты не можешь; это не принадлежит тебе»... Последнее, что видели от него, была его рука, поднятая, как будто для благословения народа; последнее, что слышали от него: «Мой Спаситель, будучи невиновным, добровольно умер за мои грехи, и разве я не должен добровольно отдать это бедное тело из любви к Нему?» Пепел тел мучеников-монахов был вывезен на телеге и брошен в реку Арно». Но —

"The Avon to the Severn runs,

The Severn to the sea;

And Wycliffe's dust shall spread abroad,

Wide as the waters be."

То, что принципы Уиклифа сделали для Англии, принципы Савонаролы, возможно, еще сделают для Италии. Во всяком случае, его дело в Италии еще не закончено.

19 декабря 1902 г.

Pisa's Four
Monuments.

Четыре главных достопримечательности Пизы расположены группой в северной части города, и это удивительно эффектный ансамбль: кладбище Кампо-Санто с его пятьюдесятью пятью корабельными грузами земли со Святой Земли; Баптистерий с его примечательным эхом; Собор с подвесной лампой в нефе, которая навеяла Галилею идею маятника; и это чудо света — башня из белого мрамора, отклоняющаяся от вертикали на тринадцать футов. Мы все тщетно пытались встать пятками и спиной к внутренней стороне северной стены на первом этаже — это невозможно; человек сразу же падает вперед. С вершины открывается великолепный вид на город и окружающую равнину, на горы на востоке и море на западе, на город Ливорно и остров Эльба.

Из окон нашего отеля в Пизе мы впервые увидели красно-золотые спелые апельсины, сияющие среди темно-зеленых листьев в садах, и порадовались мысли, что наконец-то достигли более мягкого климата и теперь оставляем суровую зиму позади.

Путь из Пизы в Рим неблизкий, и расписание было таким, что мы прибыли лишь поздно ночью. Из окон вагона мы любовались впечатляющими видами на Средиземное море при лунном свете и на торжественную Кампанью, и, подготовленные таким образом, в полночь пересекли Тибр и проехали через пролом в стенах, сделанный для железной дороги, ощущая, возможно, даже глубже, чем обычно, тот трепет, с которым все путешественники, за исключением совершенно лишенных воображения, впервые въезжают в Вечный город.

ГЛАВА XXVIII.

Небольшие приключения в пути.

21 декабря 1902 г.

Conditions
Unfavorable to
Letter-writing
Abroad.

Свободного времени, которое остается у путешественника в Европе для написания писем, в конце концов, очень мало, что легко вспомнят те из моих читателей, кто бывал за границей. Обычно перемещаешься с места на место так быстро, что чувство оседлости, необходимое для наиболее плодотворного письма, почти неведомо. К тому же, когда останавливаешься на несколько дней в историческом городе, каждый день настолько полон интереса, а золотая возможность осмотреть его достопримечательности кажется такой мимолетной, что колеблешься, стоит ли тратить на писанину хоть часть этого времени, не говоря уже об усталости и сонливости вечером после дня, проведенного в осмотре достопримечательностей.

Прибавьте к этому количество времени, требуемое от того, кто выступает в роли главного организатора поездки и должен учитывать всевозможные деловые детали, а также число вопросов, на которые нужно ответить, когда в группе есть трое или четверо молодых людей, прочитавших ровно столько общей истории, чтобы их умы ощетинивались вопросами в каждом интересном месте, и которым нужно ежедневно читать вслух всем вместе на месте, чтобы использовать психологический момент возбужденного любопытства; прибавьте также предписание врача совершать много прогулок на свежем воздухе для полного восстановления здоровья и накопления сил для будущей работы, а также его настоятельный совет не засиживаться долго за письменным или рабочим столом — и станет ясно, что если непрерывность этой серии писем иногда прерывается, то это лишь естественный результат условий туристической жизни.

An American
Baby in
Europe.

Некоторых моих юных читателей может заинтересовать, что член нашей группы, которому уделяется больше всего внимания, — это маленькая голубоглазая девочка, которой сегодня исполняется ровно два года; она самый необыкновенный путешественник своего возраста, которого я когда-либо видел или о котором слышал, принимающая все неурядицы, неудобства и дискомфорт этого кочевого образа жизни со спокойным безразличием ветерана. Мы, естественно, полагали, что в столь юном возрасте она доставит нам больше или меньше хлопот в столь долгой поездке, и это оказалось правдой во время холодного и бурного морского путешествия, но с того дня, как мы высадились на этом берегу океана, она стала радостью для всей нашей группы, заводя друзей везде, где бы мы ни были, и вызывая огромный интерес у жителей городов, через которые мы проезжали. В Лейдене, в Голландии, когда мы шли по улицам, за нами по всему городу следовала толпа восхищенных голландских детей, только что вышедших из школы, для которых ярко-красное пальто и шапочка нашей малышки были не менее интересны, чем их деревянные башмаки — сабо — для нас; и так мы узнали, что могут чувствовать слоны, обезьяны, музыканты и другие участники уличного циркового парада, когда проходят через город, преследуемые разношерстной толпой школьников, оборванцев и всякого рода людского сброда.

Something
New in
Venice.

В Висбадене, в Германии, мы купили одну из тех странных маленьких немецких детских колясок с двумя колесами и двумя ручками, похожими на рукоятки плуга, между которыми идет человек, толкающий ее, причем ребенок на самом деле едет спиной вперед, а не лицом, как в наших американских детских колясках. Из этого описания вы увидите, что немецкие детские коляски похожи на немецкий язык — все перевернуто не той стороной, хотя нужно сказать в пользу такого устройства, что ребенку не так скучно, как при езде лицом вперед, поскольку она всегда видит, на кого посмотреть. Что ж, в Венеции, которая сейчас почти мертвый город, что касается бизнеса, и в которой, возможно, самый большой класс бездельников — то есть уличных лодырей — среди городов равного размера на этой планете, одна дама из нашей группы попыталась вывезти ребенка на прогулку в своей немецкой коляске. По-видимому, это был первый раз с момента основания этого города на сваях в море, когда на его улицах увидели пару колес. Во всяком случае, с того момента, как дама, ребенок и коляска показались из дверей отеля, их сопровождала постоянно растущая толпа немытых венецианцев, чей интерес не мог бы быть острее, если бы в их городе, наполненном гондолами, внезапно появился дирижабль Сантос-Дюмона или японская рикша, и которые пронзительными голосами на итальянском комментировали это колесное привидение. Эту даму нелегко победить, когда она решает что-то сделать, но, выдержав это полквартала или около того, она поспешно отступила в отель, и колеса исчезли, вероятно, навсегда, с улиц Венеции.

Gondolas and
Gondoliers.

Хотя Венеция с населением сто шестьдесят три тысячи человек имеет семь миль в окружности и разделена ста сорока шестью каналами на сто семнадцать островов, все они настолько соединены между собой с помощью четырехсот мостов, что по всему городу можно ходить пешком. Но мосты построены ступенями, и ими нельзя пользоваться для колесного транспорта. Там нет лошадей или экипажей любого рода. Похожая на погребальную гондола, всегда выкрашенная в черный цвет, является единственным средством передвижения по этим улицам из воды и выполняет функции кэба, омнибуса, фургона, тележки, тачки и катафалка. Она используется для прогулок, покупок, посещения церкви, театра, визитов, перевозки заключенных в тюрьму, перевозки умерших на кладбище — короче говоря, для всего.

Управляя этой черной, но изящной и неторопливой лодкой, гондольер не сидит. Он стоит на своего рода палубной платформе ближе к корме, а для балансировки его веса к носу прикреплен тяжелый кусок блестящей стали, который возвышается спереди почти как носовая фигура, только она всегда одного и того же образца — просто широкое вертикальное стальное лезвие с глубокими вырезами на переднем крае. Гондольер не тянет весло, он толкает его — весло только одно — и он не перекладывает его с боку на бок, как при гребле на каноэ, а делает все гребки с одной стороны, что выглядит очень легко, но на самом деле чрезвычайно трудно. Ловкость этих людей с их длинным одиночным веслом удивительна. Они скользят среди множества гондол по переполненным каналам без столкновений и рывков, и поворачивают за угол на дюйм.

Baggage Smashing
in Europe.

Эти замечания о мастерстве гондольеров, а также о легкости и безопасности гондол напоминают мне, по контрасту, о разрушительной неуклюжести носильщика в Кельне, который взялся перевезти груз сундуков, сумок и ремней для шалей от нашего отеля к рейнскому пароходу и, поворачивая за угол на спуске, сделал поворот слишком крутым и с такой силой швырнул всю кучу наших вещей на грязную улицу, что многие из них были обезображены, некоторые безвозвратно повреждены, а один саквояж разбит вдребезги и совершенно испорчен.

Та немецкая детская коляска также пережила захватывающее приключение в ночь нашего прибытия в Рим. Как обычно, она была сделана вершиной пирамиды из сундуков и саквояжей, которые составляют наш фирменный знак, так сказать, на крыше каждого омнибуса, везущего нас от вокзала к отелю; но в этом случае ее по неосторожности оставили непривязанной, так что, когда мы круто спускались с одного из семи холмов Рима, коляска свалилась со своего высокого насеста на мощеную камнем улицу, отломив одну из ручек и претерпев другие разрушительные повреждения. Через несколько дней мы имели удовольствие заплатить мошеннику-краснодеревщику за ее ремонт больше, чем она стоила изначально. Итальянские рабочие и лавочники неизменно берут с вас больше, чем стоят их работа и товары. Думаю, что за то короткое время, что я нахожусь в Италии, мне подсунули больше фальшивых денег, чем за всю остальную жизнь до этого, и самым первым обманом такого рода, которому я подвергся, было в церкви, когда ризничий дал мне фальшивую двухфранковую монету в качестве сдачи, когда я платил за вход, чтобы увидеть некоторые картины и скульптуры за главным алтарем.

Впрочем, я отвлекся от темы; я могу завершить свою хвалу вышеупомянутой малышке, сказав, что, несмотря на свой юный возраст, она высиживает семьдесят или восемьдесят минут обычного утомительного европейского обеда почти так же невозмутимо, как это мог бы делать каменный истукан, напоминая нам одного из херувимов Рафаэля в своем голубоглазом сочетании сладости, лукавства и достоинства.

В следующий раз мы продолжим наш рассказ о вопросах, представляющих более общий интерес.

ГЛАВА XXIX.

Реликвии вообще и Железная корона Ломбардии в частности.

Rome, December 23, 1902.

Я слышал о реликвиях и раньше. Много лет назад я читал рассказ Марка Твена о большом куске истинного креста, который он видел в церкви на Азорских островах; и о другом куске, который он видел в соборе Нотр-Дам в Париже, помимо нескольких гвоздей истинного креста и части тернового венца; и о мраморном сундуке в соборе Сан-Лоренцо в Генуе, в котором, как ему сказали, хранились мощи Святого Иоанна и который был обвит цепью, сковывавшей Святого Иоанна, когда он был в тюрьме; и об интересной коллекции, показанной ему в Миланском соборе, включая два пальца Святого Павла и один Святого Петра, кость Иуды Искариота (черную, а не белую), а также кости всех других учеников (предположительно нормального цвета), платок, на котором Спаситель оставил отпечаток своего лица, часть тернового венца, фрагмент пурпурной мантии, которую носил Христос, картину Девы с Младенцем, написанную Святым Лукой, и гвоздь с креста — добавив в другом месте, что, по его мнению, он видел в общей сложности не меньше бочонка этих гвоздей.

Но я едва ли воспринимал Марка Твена всерьез в этих утверждениях, не зная в то время, что его «Простаки за границей», несмотря на свой грубый юмор, были на самом деле одним из лучших путеводителей по Европе, когда-либо написанных.

The Palladium
of Venice.

Я неоднократно читал историю о принесении мощей Святого Марка из Александрии, в Египте, к их нынешнему месту упокоения в соборе Святого Марка в Венеции — историю, которая изложена следующим образом в том же самом живом томе:

«Святой Марк умер в Александрии, в Египте. Он принял мученическую смерть, кажется. Впрочем, это не имеет отношения к моей легенде. Примерно во время основания города Венеции — скажем, через четыреста пятьдесят лет после Христа — (ибо Венеция намного моложе любого другого итальянского города), священнику приснилось, что ангел сказал ему, что пока останки Святого Марка не будут доставлены в Венецию, город никогда не сможет подняться до высокого положения среди наций; что тело должно быть захвачено, доставлено в город, и над ним должна быть построена великолепная церковь; и что если венецианцы когда-либо позволят Святому быть удаленным из его нового места упокоения, в тот день Венеция погибнет с лица земли. Священник провозгласил свой сон, и Венеция немедленно принялась за добычу трупа Святого Марка. Одна экспедиция за другой пытались и терпели неудачу, но проект не был заброшен в течение четырехсот лет. Наконец, он был осуществлен хитростью в восемьсот каком-то году. Командир венецианской экспедиции переоделся, украл кости, разделил их и упаковал в сосуды, наполненные салом. Религия Магомета заставляет ее последователей питать отвращение ко всему, что связано со свининой, и поэтому, когда христианина остановили у ворот города, они лишь мельком взглянули в драгоценные корзины, затем воротили носы от нечестивого сала и отпустили его. Кости были захоронены в склепах великого собора, который долгие годы ждал их принятия, и таким образом безопасность и величие Венеции были обеспечены. И по сей день в Венеции есть те, кто верит, что если бы этот святой прах был украден, древний город исчез бы как сон, а его основание было бы навсегда погребено в не помнящем море».

The Gift of
Leo XIII.
to London.

Совсем недавно я читал о том, что справедливо назвали фарсом, разыгранным в Арундельном замке не далее как в июле 1902 года, в котором принимали участие герцог Норфолкский, кардинал Воэн и многие менее значительные украшения и сановники Римской церкви.

«Папа Лев XIII, чтобы показать свою «добрую волю к Англии», прислал из Рима останки Святого Эдмунда, чтобы украсить новый римско-католический собор в Вестминстере. Это был подходящий дар, ибо такие здания обычно украшаются «мертвыми костями и всякой нечистотой». Но поскольку собор еще не закончен, в качестве дальнейшего знака доброй воли реликвии были переданы на попечение не кому иному, как графу-маршалу Англии. Они прибыли в Арундел вечером 25 июля и были помещены на ночь в часовню Фицалан. На следующее утро весь замок был на ногах спозаранку, ибо должно было состояться великое событие дня — перенесение костей в замковую часовню. Это было совершено торжественным и подобающим образом. Была сформирована процессия, и под мерный шаг графа-маршала Англии, кардинала Воэна, нескольких архиепископов и епископов, а также смешанной компании священников и аколитов и многочисленной свиты домашних слуг и иждивенцев, несущих знамена, кресты, распятия, кадила, лампы, свечи, факелы и прочую церковную сценическую атрибутику, останки Святого Эдмунда были перенесены к месту их упокоения. Все прошло хорошо, и наконец занавес упал на законченную пьесу к удовлетворению всех. К сожалению, однако, Папе и всем причастным пришлось считаться с английским здравым смыслом и английской любовью к истине, и прошло совсем немного времени, прежде чем миру было доказано, что кости, как и большинство реликвий такого рода, были поддельными — чьи бы это ни были кости, это были не кости Святого Эдмунда».

The Blood of
St. Januarius.

Я читал с сердечным одобрением критические замечания Марка Твена по поводу мошенничества, которое регулярно практикуется над жителями Неаполя священниками в соборе:

«В этом городе Неаполе они верят и поддерживают одну из самых жалких религиозных мистификаций, которую можно найти в Италии — чудесное разжижение крови Святого Януария. Дважды в год священники собирают всех людей в соборе, достают этот флакон со свернувшейся кровью и позволяют им видеть, как она медленно растворяется и становится жидкой; и каждый день в течение восьми дней этот мрачный фарс повторяется, пока священники ходят среди толпы и собирают деньги за это зрелище. В первый день кровь разжижается за сорок семь минут — церковь тогда полна, и нужно дать время сборщикам обойти всех; через некоторое время она разжижается немного быстрее и быстрее с каждым днем, по мере того как дома становятся меньше, пока на восьмой день, когда присутствует всего несколько дюжин человек, чтобы увидеть чудо, она разжижается за четыре минуты».

«И здесь также раньше устраивали грандиозную процессию священников, горожан, солдат, моряков и высших сановников городского правительства раз в год, чтобы побрить голову сделанной Мадонны — набитого и раскрашенного изображения, похожего на манекен модистки, — чьи волосы чудесным образом росли и восстанавливались каждые двенадцать месяцев. Они все еще продолжали эту процессию бритья еще четыре или пять лет назад. Это было источником большой прибыли для церкви, которая владела этим замечательным изваянием, и публичное бритье ее всегда проводилось с величайшим блеском и показухой — чем больше, тем лучше, потому что чем больше было ажиотажа вокруг этого, тем больше толп это привлекало и тем тяжелее были доходы, которые оно приносило, — но наконец настал день, когда Папа и его слуги стали непопулярны в Неаполе, и городское правительство прекратило ежегодное шоу Мадонны».

«Вот у нас два образца этих неаполитанцев — два из самых глупых возможных мошенничеств, в которые половина населения религиозно и верно верила, а другая половина либо верила, либо молчала, и таким образом способствовала поддержке этой мистификации».

The House of
the Virgin
at Loretto.

Я читал историю о Casa Santa, или Святом Доме, маленьком каменном здании тринадцать с половиной футов высотой и двадцать восемь футов длиной, в котором Дева Мария жила в Назарете. В 336 году императрица Елена, мать Константина Великого, совершила паломничество в Назарет и построила церковь над Святым Домом. Эта церковь пришла в упадок, когда сарацины снова взяли верх в Палестине, и когда христиане потеряли Птолемаиду, Святой Дом был перенесен ангелами по воздуху из Назарета на побережье Далмации. Эта чудесная транспортировка произошла в 1291 году. Несколько лет спустя он был снова перемещен ангелами ночью и поставлен в провинции Анкона, недалеко от восточного побережья Италии, на земле вдовы по имени Лаурета. Отсюда и название Лоретто, данное городу, который вырос вокруг него для размещения тысяч паломников, стекавшихся туда, и который сейчас является местом с населением около шести тысяч человек, чье основное занятие — попрошайничество и продажа четок, медалей и изображений. В нише внутри Casa Santa находится небольшое черное изображение Девы с Младенцем из кедра, приписываемое, конечно, Святому Луке. Мы не посещали Лоретто, но в Болонье имели удовольствие видеть факсимиле Casa Santa с его маленьким окном и камином, и копию работы Святого Луки в нише выше. Большое количество женщин, некоторые из них богато одетые, возносили свои молитвы и перебирали четки перед алтарем, который был воздвигнут перед этими изображениями и Святым Домом, а некоторые стояли на коленях в узком пространстве за алтарем, близко к камину дома. Когда мы проходили мимо, одна из этих женщин, в более простой одежде, прервала свои молитвы на время, достаточное, чтобы протянуть нам руку, прося пенни, но не поднимаясь с колен. В этом не было ничего необычного, за исключением того, что эта нищенка обратилась к нам, будучи фактически на коленях перед изображением Девы, ибо нет ничего более обычного в Италии, чем то, что посетители римско-католической церкви проходят через такую «аллею пальм», покидая ее.

The Wonder-working
Bones
of St. Anne
in Canada.

Я даже видел несколько реликвий, не просто репродукций, как та Casa Santa в Болонье, а сами реликвии. Например, три лета назад, будучи в Квебеке, я совершил специальную поездку в церковь Святой Анны де Бопре, примерно в двадцати милях ниже города, с целью увидеть чудотворные реликвии Святой Анны, предполагаемой матери Девы Марии — кусочек кости ее пальца и кусочек кости ее запястья, — которые благоговейно целуются и почитаются тысячами паломников в эту великолепную церковь со всех французских и ирландских частей Канады, и которые, как говорят, совершили чудесные исцеления от всякого рода недугов, исцеления, засвидетельствованные двумя огромными стопками тростей, костылей, деревянных ног и тому подобного, которые поднимаются от пола почти до крыши по обе стороны от входа. В магазине в другой части церкви я получил ключ ко всему этому, увидев, как бедные паломники покупают всевозможные дешевые, безвкусные, бесполезные маленькие изображения и картинки, и особенно маленькие флакончики с маслом, обладающим замечательной целебной силой, потому что оно некоторое время стояло перед изображением Святой Анны, и за которые они платили, вероятно, в пять раз больше, чем масло стоило священникам, которые его продавали.

The Iron Crown
of Lombardy.

Это, значит, могущественные кости, изображения и масла, но, безусловно, самой интересной реликвией, которую я видел до прибытия в сам Рим, была Железная корона Ломбардии в Монце, маленьком городке в Северной Италии. Это место, где добрый король Умберто был убит 29 июля 1900 года, и оно представляет интерес и по другим причинам. Например, в нем есть собор, построенный из черного и белого мрамора горизонтальными полосами, и содержащий, помимо гробницы королевы Теоделинды и других интересных объектов в нефе и его часовнях, большое количество дорогостоящих предметов из золота и серебра, украшенных драгоценными камнями, в сокровищнице, а также различные реликвии, такие как некоторые из корзин, которые носили апостолы, кусок вуали Девы Марии и один из зубов Иоанна Крестителя. Но мы никогда не совершили бы специальную поездку в Монцу в такую погоду, какая стояла во время нашего визита в ноябре прошлого года, если бы не наше огромное желание увидеть ее главное сокровище, Железную корону, самую священную и самую знаменитую диадему в мире, реликвию, обладающую реальным историческим интересом, не из-за какой-либо вероятности в истории ее происхождения, а из-за необычайного использования и ассоциаций с ней в течение последних тысячи лет.

A Winter Trip
to Monza.

Поэтому, невзирая на влажную, холодную, туманную погоду, которую мы застали в Милане, и реки грязи и слякоти, которые тогда выполняли роль улиц, и пятна снега, которые лежали здесь и там в унылых на вид оливковых садах, мы сели на электрический трамвай, который был комфортабельно отапливаемым, и поехали в Монцу, на расстояние около десяти миль. Когда мы вошли в холодный собор и огляделись, мы сначала не могли никого увидеть, чтобы показать нам все вокруг, хотя там было довольно много бедных людей, возносивших свои молитвы. Очевидно, смотрители не ожидали туристов в такое время года и в такую погоду. Но вскоре, в помещении слева, мы обнаружили нескольких священников, греющих руки над чашей с угольями, покрытыми легким слоем белого пепла, которые они любезно немного помешали, чтобы заставить их давать больше тепла, когда увидели, что мы тоже протягиваем свои холодные руки к приятному теплу.

The Treasury of
the Cathedral.

Когда мы спросили, можем ли мы увидеть Железную корону, они сказали, что можем; но вместо того, чтобы сразу идти в часовню, в которой она хранится, они достали большую сумку с ключами, большими ключами, тридцать семь штук, как установил наблюдательный статистик нашей группы, и повели нас в сокровищницу, отперли большое количество дверей (одна из которых имела семь замков) и показали нам дорогостоящие предметы и драгоценные реликвии, упомянутые выше. Мы были лишь умеренно заинтересованы в них — даже в апостольских корзинах, вуали Девы и зубе Иоанна Крестителя — отчасти потому, что мы так замерзли, а отчасти из-за нашего большего интереса к более знаменитой реликвии, которую мы приехали специально увидеть.

The Chapel of
the Great Relic.

Наконец, один из священников в сопровождении аколита взял кадило, положил немного ладана на угли чайной ложкой и, раскачивая его в руке за цепь, повел нас обратно в собор, повернул к часовне слева, отпер железную решетку в высокой ограде, которая отделяла эту часовню от основной части здания, закрыл решетку снова, когда наша группа вошла внутрь, и, пока дюжина или около того людей, которые были на молитве, столпились у ограды и с любопытством заглядывали внутрь, он и его сопровождающий начали неоднократно преклонять колени перед алтарем и раскачивать дымящееся кадило со всех сторон. Над алтарем находился прочный квадратный стальной ящик, над которым, на виду, была подвешена факсимиле Железной короны, сделанная из более дешевых материалов, в то время как настоящая корона все еще была скрыта внутри стального сейфа.

The Great Relic
itself.

Передав кадило своему сопровождающему, чтобы оно продолжало раскачиваться без перерыва, священник достал другую связку ключей и принялся отпирать последовательность маленьких дверей в боковой части металлического сейфа, который оказался «гнездом» шкатулок, одна внутри другой, последней из которых был стеклянный футляр. Выдвинув его, он выставил на всеобщее обозрение почитаемую корону ломбардских королей и сказал нам встать на табурет у алтаря, чтобы лучше ее рассмотреть. Она сделана из шести пластин золота, соединенных конец в конец, богато чеканных и украшенных великолепными драгоценными камнями. Но можно было с первого взгляда понять, что ни материал, ни мастерство, ни драгоценные камни не могли объяснить уникальное благоговение, с которым к ней относились веками, и признак которого мы только что видели в службе, проводимой священником. Среди регалий в лондонском Тауэре и в нескольких других местах в Европе мы видели короны, которые намного превосходили эту по дороговизне и красоте, но ни одна из которых, или все они вместе взятые, никогда не вызывали и тысячной доли интереса, привязанного к этой старой короне в Монце.

Why the Crown
is so Sacred.

Объяснение таково: внутри этого кольца из соединенных золотых пластин проходит тонкая полоса железа, которая, по церковному преданию, была сделана из одного из гвоздей, пригвоздивших ноги нашего Господа Иисуса Христа к кресту. Именно эту полосу железа мы встали на цыпочки, чтобы увидеть, едва замечая украшенный драгоценными камнями обод из золота вокруг нее. Именно из-за этой полосы железа священник и его сопровождающий раскачивали свое кадило и совершали свою церемонию, когда мы вошли. Именно эта полоса железа дала короне ее священное место над алтарем. Именно для безопасного хранения этой полосы железа был сделан стальной футляр с его многочисленными замками. Именно от этой полосы железа диадема получила свое название — Железная корона Ломбардии.

How it was
Used by Charlemagne
and
Napoleon.

И каковы были исторические способы ее использования, упомянутые выше, которые сделали ее для нас гораздо более интересной, чем многие другие так называемые гвозди истинного креста в других местах? Ну, это среди прочих: в последний рождественский день восьмого века, пока Карл Великий стоял на коленях с непокрытой головой перед главным алтарем собора Святого Петра в Риме, Папа подошел к нему сзади и, возложив Железную корону Ломбардии на его голову, провозгласил его императором Священной Римской империи.

Тысячу лет спустя, 26 мая 1805 года, Наполеон Бонапарт, «под наблюдением, казалось бы, непобедимой армии, которая обожала его, и мира, который боялся его», стоя в огромном мраморном соборе в Милане, с пятнадцатью тысячами своих солдат вокруг него, поднял эту же Железную корону Ломбардии на их глазах и возложил ее на свое чело, сказав: «Бог дал ее мне, пусть коснется ее тот, кто посмеет!»

High Reflections
and Hard
Cash.

То, что люди, которые, подобно Карлу Великому и Наполеону, достигли высочайшей вершины человеческой власти, должны стремиться усилить свое влияние, увенчивая свои головы одним из гвоздей, который, как верили их последователи, пронзил ногу Галилеянина, — это богато наводящий на размышления факт. Но мы должны пока удерживать наши искушаемые мысли в другом и менее назидательном направлении.

Когда мы осмотрели все части знаменитой короны к нашему удовлетворению, мы подошли к стойке в прихожей и заплатили наши пять франков (один доллар), обычную цену за осмотр Железной короны, затем покинули собор, купили одну или две почтовые открытки с изображением короны и поехали на трамвае через унылую погоду обратно в Милан, вполне довольные результатами нашего первого паломничества к святыне настоящей римско-католической реликвии в Италии.

Rome Caps
the Climax.

Но по прибытии в Рим, месяц спустя, мы обнаружили, что, какими бы интересными ни были реликвии, которые мы видели или о которых читали в других местах, они были ничем по сравнению с теми, что находятся в самом Вечном городе. В этом, как и во всем остальном, за исключением таких мелочей, как чистоплотность, мораль, правдивость и честность, Рим превосходит всех своих соперников. Справедливости ради стоит добавить, однако, что после свержения папской власти и установления дееспособного правительства Рим значительно улучшился в вопросе чистоты, и даже его аморальность не так вызывающа, как была. Это подтверждает достопочтенный Джузеппе Дзанарделли, нынешний премьер-министр Италии, который говорит:

«Церковь выглядит лучше, чем когда-то. Я больше не вижу в Риме того, что часто видел в свои молодые годы, дам, разъезжающих по его улицам со своими кучерами и лакеями в ливреях своих соответствующих кардиналов. Произошло ли это улучшение потому, что церковь действительно становится лучше? Ничего подобного. Это потому, что сильная рука закона сдерживает злодейство священников». Это свидетельство премьер-министра Италии.

Do American
Roman
Catholics
Believe in
the Relics?

Через несколько недель после моего возвращения из Италии, во время прогулки однажды днем с моим другом, юристом высокого интеллекта и широких познаний, наш разговор перешел на тему недавней смерти Папы Льва XIII, а оттуда перешел к предполагаемому разжижению крови Святого Януария, а оттуда к реликвиям вообще. Я упомянул некоторые из вышеуказанных фактов, касающихся многочисленных кусков истинного креста и чудотворных костей и масел, которые можно увидеть в римско-католических церквях в Европе. «Но», — сказал он, — «неужели римские католики в Америке верят в такие средневековые суеверия?». У меня случайно оказалось под рукой пара экземпляров ежедневной газеты, изданной в одном из наших южных городов, датированных 9 августа 1903 года и 17 августа 1903 года соответственно, содержащих выдержки из писем римско-католического епископа, высшего сановника своей церкви в этом штате; и, в ответ на замечание моего друга, я процитировал следующий отрывок из письма епископа от 10 июля, написанного из Мюнхена, касающегося аббатской церкви Шейерн:

«Часовня Святого Креста особенно священна, так как внутри хранится очень большой кусок истинного креста, на котором был распят Христос, привезенный в Шейерн в 1156 году графом Конрадом, крестоносцем, который впоследствии вступил в монастырь в качестве послушника и похоронен рядом с алтарем, на котором хранится священная реликвия».

Также следующий отрывок из его письма от 12 июля, написанного из Айхштетта:

«Я остался гостем принца Аренберга на ночь, и рано утром, в сопровождении нескольких студентов-бенедиктинцев, я совершил паломничество к святыне Святой Вальбурги. Над алтарем находится большой серебряный сосуд, в который стекает чудотворное масло от ее священных реликвий, известное во всем мире».

What America
Needs is
Some Relics.

Пиша из Вены 20 июля 1903 года по поводу императорских дворцов, он говорит: «Они ужасно большие и грандиозные, и стоят кучу денег добрых людей», но добавляет, что «гордость и слава Вены» — это собор, а затем восклицает: «Как часто я желал, чтобы мы могли иметь такую церковь в ——, чтобы наши добрые люди, которые не могут посетить достижения католической жизни в Европе, могли составить некоторое представление о величии религии своих отцов!»

Колеблешься не согласиться с таким авторитетом в таких вопросах, как этот епископ, но действительно, разве он не согласился бы, поразмыслив, что то, что нужно этой невежественной и приходящей в упадок стране нашей, чтобы довести ее до уровня Италии, Австрии и Испании, — это не большая церковь, а некоторые реликвии? Разве не привлекло бы какое-нибудь чудотворное масло, или какие-нибудь чудотворные кости, или кусок истинного креста, или один из гвоздей, если бы они были выставлены здесь, гораздо больше внимания, чем большая церковь, и позволило бы «нашим добрым людям, которые не могут посетить достижения католической жизни в Европе», составить гораздо лучшее «представление о величии религии своих отцов»? Разве не кажется странным, что так много сотен этих реликвий должны храниться в тех просвещенных и счастливых странах, как Италия, где «достижения католической жизни» так хорошо известны и где Мать-Церковь веками имела полное господство, и что ни одна из них не должна быть привезена в эти невежественные протестантские регионы, где они могли бы произвести столь благотворную перемену в вере людей? Но, серьезно, как я добавил моему другу в упомянутом разговоре, я лучшего мнения об интеллекте наших добрых римско-католических людей в Америке, чем верить, что они придают малейшее доверие этим детским суевериям. Что бы ни верил вышеупомянутый епископ, я уверен, что интеллигентные римско-католические люди нашей страны не имеют больше веры во многие из этих предполагаемых реликвий, чем мы.

СНОСКИ:

[7] «Римско-католическая церковь в Италии», Александр Робертсон, стр. 203, 204.

[8] В июле этого года, 1903, в то время как римско-католический мир был сильно взволнован тяжелой болезнью покойного Папы Льва XIII, сообщения Ассошиэйтед Пресс из Неаполя сообщали, что кровь Святого Януария чудесным образом разжижилась в это необычное время в знак того, что молитвы, вознесенные за выздоровление Папы, были услышаны. Архиепископ Неаполя до настоящего времени не дал никакого объяснения тому факту, что Папа умер через несколько дней, несмотря на это чудесное заверение, что он выздоровеет.

ГЛАВА XXX.

Римско-католические реликвии в Риме.

Мы прибыли в Рим в хорошее время для осмотра реликвий, так как начинались специальные службы рождественского сезона. Одной из самых великолепных из этих церемоний является процессия в честь Santa Culla; то есть колыбели, в которой, по церковному преданию, младенец Иисус был привезен в Египет. Это великая реликвия и главное отличие церкви Санта-Мария-Маджоре, хотя она содержит и ряд других, таких как тела Святого Матфея и Святого Иеронима, и два маленьких мешочка с мозгом Томаса Бекета, и «одна из картин, приписываемых Святому Луке (и объявленная таковой в папской булле, прикрепленной к стенам!), весьма почитаемая за веру в то, что она остановила чуму, которая выкосила город во время правления Пелагия II, и что (после того, как ее заступничества искали процессией по приказу Иннокентия VIII) она привела к свержению мавританского владычества в Испании».

The Miraculous
Snow in
Summertime.

Более того, эта церковь Санта-Мария-Маджоре отнюдь не лишена легендарного и архитектурного интереса. Она была основана в 352 году н. э. Папой Либерием и Джованни, римским патрицием, в память о предполагаемом чудесном снегопаде, который покрыл это место земли и никакое другое, 5 августа, и предполагаемом явлении Девы Марии в видении в то же время, показавшем им, что она таким образом присвоила место для нового храма, все из чего должным образом представлено на прекрасной картине на стене церкви и на двух самых красивых картинах Мурильо в Академии в Мадриде, и отмечается каждый год 5 августа торжественной мессой и ливнями лепестков белых роз, постоянно бросаемых через два отверстия в потолке, «как лиственный туман между священниками и молящимися».

A Splendid
Church.

Почитатели Девы не были лишены усилий воздвигнуть подобающе роскошное здание на месте этого «чуда». Великолепный неф с его аллеей из сорока двух колонн из греческого мрамора, увенчанный фризом из мозаичных картин; славный тротуар из opus Alexandrinum, чьи «малиновые и фиолетовые оттенки смягчают белый и золотой цвет стен»; грандиозный балдахин с его четырьмя порфировыми колоннами, увитыми позолоченными листьями; и великолепная гробница Пия IX (предшественника покойного Папы Льва XIII) с ее буйством богатого мрамора и алебастра перед главным алтарем — не говоря уже о почти невероятно дорогостоящих часовнях, открывающихся в неф, — все это в совокупности дает Санта-Мария-Маджоре почетное место среди самых прекрасных базилик Рима.

A Dazzling
Scene.

Но не все великолепие здания, ни все очарование его «чудес» и легенд, ни все заклинание его других реликвий не могут сравниться с интересом, привязанным к «Santa Culla», святой колыбели. Во второй половине дня Рождества мы прошли по влажным улицам к фасаду церкви, отодвинули тяжелый, грязный экран из мягкого холста, такой, какой висит у дверей каждой большой церкви в Италии, какой бы прекрасной она ни была, и, войдя внутрь, оказались в центре сцены самого ослепительного великолепия. Здание было ярко освещено сотнями электрических огней и огромными свечами, которые резко отражались блестящим мрамором со всех сторон; воздух был тяжелым от облаков ладана, сквозь синий дым которого высокий потолок казался выше, чем когда-либо, а орган и хор изливали богатейшую музыку, в то время как плотная толпа людей, многие тысячи, все стоя, наблюдали с жадным интересом за небольшим, похожим на ящик объектом, сделанным из планок темного дерева, который покоился на главном алтаре, заключенный в стеклянный футляр, с золотым младенцем наверху и золотыми украшениями вокруг.

The Holy
Cradle.

Мы пробились сквозь толпу, чтобы получить удовлетворительный вид на него, пока шла служба — коленопреклонения, облачение и разоблачение архиепископа, пение и остальное — после чего шесть человек, одетых в чисто белое с головы до ног (включая белые перчатки), за исключением красного круга и креста на груди, преклонили колени перед колыбелью, затем подняли ее с алтаря вместе с ее золотым и стеклянным обрамлением и, поместив ее на своего рода носилки на свои плечи, под позолоченным и белым балдахином, который несли другие сопровождающие, прошли с ней таким образом в процессии вокруг церкви, вместе с большим распятием под другим балдахином, и, наконец, сопровождаемые длинной вереницей кардиналов, епископов, священников и аколитов, отнесли ее обратно на ее место в ризницу, где она останется до следующего Рождества.

The Christ
of Rome
a Babe or
a Corpse.

Мы протиснулись сквозь огромную толпу у дверей и пошли обратно в наш отель, задаваясь вопросом, до какой степени обычное римско-католическое представление о Христе лишило эту организацию реальной духовной энергии; ибо, почти неизменно, римско-католическое искусство изображает его либо как мертвого Христа на кресте, либо как младенца на руках у матери, и почти никогда как воскресшего и прославленного Господа, Победителя смерти, Лидера своего народа, которому дана вся власть на небе и на земле — более обычное протестантское представление. И мы спрашивали себя, не помогает ли эта разница объяснить большую надежду, энергию и рост протестантского христианства в эти напряженные последние дни.

The Little Doll
that Owns
a Large
Carriage.

Но вскоре мы должны были узнать, что римские католики не думали, что младенцу Христу не хватает силы определенного рода; напротив, они приписывают чудесное воздействие даже изображению божественного младенца. Во второй половине дня 29 декабря, когда двое из нашей группы возвращались в наш отель, они проезжали у подножия Капитолийского холма мимо экипажа, из окна которого свисала лента или пояс из золотой парчи, и они были немало удивлены, заметив, что, когда этот экипаж катился, люди благоговейно преклоняли колени перед ним на улице. Внутри они увидели двух мужчин с непокрытыми головами, держащих ребенка на подушке с обилием кружев вокруг него. Они подумали, может быть, это королевский экипаж с маленькой принцессой, но они не могли представить, почему мужчины должны нянчить ребенка, так как это обычно занятие женщин, ни почему люди должны преклонять колени так благоговейно перед юной принцессой, вещь, которую они никогда не делали даже для самого короля. Дело в том, что, как они узнали на следующий день, посещая церковь Ара-Чели на Капитолийском холме, упомянутый экипаж принадлежал гораздо более важной особе в Риме, чем любая принцесса, хотя эта особа была даже не живым ребенком, а всего лишь куклой. Это была карета знаменитого Бамбино — Il Santissimo Bambino — который со своим платьем из золотой и серебряной ткани и своими великолепными бриллиантами, изумрудами и рубинами является главной достопримечательностью этой церкви.

THE BAMBINO.

The Wealth and
Power of the
Miraculous
Bambino.

Доктор Александр Робертсон в своей книге «Римско-католическая церковь в Италии» говорит: «Бамбино — это кукла около трех футов высотой, и она стоит на подушке в стеклянном футляре. Она одета в богатые одежды с короной на голове, королевским орденом через грудь и вышитыми туфлями на ногах. С головы до ног она представляет собой одну массу ослепительных украшений, золотых цепей, нитей жемчуга и бриллиантовых браслетов и колец, которые не только покрывают шею, руки и пальцы, но и подвешены, вперемешку с крестами, звездами, сердцами, монограммами и всякого рода драгоценными камнями, ко всем частям ее тела. Единственная часть, не отягощенная драгоценными камнями, — это ее круглое, похожее на священническое, восковое лицо. Но вся эта демонстрация богатства, великая сама по себе, на самом деле лишь наводит на мысль о том неисчислимом количестве, которое она принесла и до сих пор ежедневно приносит в казну церкви. Люди постоянно преклоняют колени перед этим немым идолом, предлагая прошения и оставляя дары, в то время как письма, содержащие просьбы, сопровождаемые почтовыми переводами и чеками для оплаты удовлетворения оных, прибывают по почте для него из различных частей земного шара».

«Прогулки по Риму» Хэра дает следующий отчет о Бамбино и одном из его самых примечательных опытов:

«У него есть свои собственные слуги и карета, в которой он выезжает со своими сопровождающими и отправляется навещать больных; ибо, хотя он младенец, он старейший практикующий врач в Риме. Благочестивые крестьяне всегда преклоняют колени, когда проходит благословенный младенец. Раньше его возили к больным людям и оставляли на их кроватях на несколько часов в надежде, что он совершит чудо. Теперь его никогда не оставляют одного. В объяснение этого говорят, что дерзкая женщина задумала присвоить себе святое изображение и его блага. Она приготовила другую куклу того же размера и вида, что и Santissimo, и, симулировав болезнь и получив разрешение оставить ее с собой, она одела ложное изображение в его одежду и отправила его обратно в Ара-Чели. Обман не был обнаружен до ночи, когда францисканские монахи были разбужены яростным звоном колоколов и громовыми ударами в западную дверь церкви, и, поспешив туда, не могли увидеть ничего, кроме крошечной голой розовой ножки, выглядывающей из-под двери; но когда они открыли дверь, снаружи стояла маленькая голая фигурка настоящего Бамбино из Ара-Чели, дрожащая на ветру и под дождем — так ложный младенец был отправлен обратно в позоре, а настоящий младенец возвращен в свой дом, чтобы никогда больше не доверяться в одиночку».

The Communion
Table Used
by Christ.

Но если я буду останавливаться на всех этих любопытных реликвиях и образах, как я это сделал со Святой Колыбелью и чудотворным Бамбино, я никогда не закончу даже тот краткий их список, который держал в уме, когда начинал. Я должен спешить, ограничившись лишь кратким упоминанием нескольких наиболее примечательных реликвий в других церквях.

8 января мы впервые посетили великую церковь Святого Иоанна Латеранского, и здесь реликвии также заинтересовали нас больше всего остального. Под балдахином в центре хранятся черепа святых Петра и Павла. Под алтарем мы видели деревянный стол, на котором, как говорят, апостол Петр «служил мессу» в доме Пудента. Однако интерес к этой реликвии полностью затмевается другой, находящейся над алтарем неподалеку в той же церкви, а именно: кедровым столом, который использовали наш Господь и его ученики во время Тайной вечери. Этот стол скрыт за бронзовым рельефом, изображающим ту торжественную сцену в Горнице в Иерусалиме.

Other Relics
at St. John
Lateran.

«Базилика претендует на обладание множеством ценных реликвий. Среди них есть части яслей, в которых был спеленут Христос, рубашка и нешвейный хитон, сделанные для него Девой; часть ячменных хлебов и маленьких рыбок, чудесным образом умноженных для насыщения пяти тысяч человек; льняная ткань, которой он отирал ноги своих апостолов; а также жезл Аарона, жезл, которым Моисей поразил Красное море» и т. д. («Южная Италия» Кука, стр. 114). Мы их не видели, но в клуатре за этой церковью нам показали мраморную плиту на колоннах, которая когда-то была алтарем, «у которого священник, совершавший службу, усомнился в Реальном Присутствии, когда облатка выпала из его рук сквозь камень, оставив круглое отверстие, которое сохранилось до сих пор». Здесь же нам показали плиту побольше, покоящуюся на колоннах более чем в шести футах от земли, которая отмечает рост нашего Спасителя; а также порфировую плиту, на которой солдаты бросали жребий о его нешвейном хитоне; и несколько колонн из дома Пилата в Иерусалиме, которые были расколоты землетрясением во время распятия.

THE SCALA SANTA, ROME.

The Holy Stairs
from Pilate's
Palace.

Но великая реликвия Дома Пилата, одна из самых интересных среди всех реликвий Рима, находится через дорогу от церкви Святого Иоанна Латеранского, а именно: всемирно известная Scala Santa, или Святая Лестница, — пролет из двадцати восьми мраморных ступеней, по которым когда-то поднимался наш Спаситель во дворце Пилата и которые были привезены из Иерусалима в Рим в 326 году императрицей Еленой, матерью Константина Великого. Они покрыты деревянной обшивкой, но оставлены отверстия, через которые можно увидеть мраморные ступени. Две из них обагрены кровью Спасителя. Эти пятна закрыты стеклом. Свет был довольно тусклым, и когда мы вошли, один джентльмен зажег спичку и поднес ее к одному из этих пятен под стеклом, чтобы показать его своей маленькой дочери, так что, проходя мимо в тот момент, мы тоже смогли хорошо его рассмотреть.

The Man who
Crawled Up
and Walked
Down.

Никому не позволено ступать на Scala Santa; подниматься по ней можно только на коленях. Когда мы вошли, несколько человек поднимались таким образом, останавливаясь на каждой ступени, чтобы прочитать молитву, за что Папой даруются индульгенции. По обе стороны есть лестницы, по которым те, кто прополз вверх, могут спуститься обратно. Единственный человек, о котором я знаю, что он когда-либо спускался по самой Святой Лестнице, и самый прославленный человек, который когда-либо полз по ней на коленях, — это Мартин Лютер. Когда он медленно поднялся до середины, ступень за ступенью на коленях, ему послышался голос: «Праведный верою жив будет». Мартин Лютер поднялся с колен, спустился по лестнице и покинул это место свободным человеком, по крайней мере, от этого суеверия, а вскоре после этого стал самым грозным врагом, когда-либо выступавшим против лжи и коррупции Римской церкви.

The Miraculous
Portrait and
the Shoes
of Christ.

На вершине Scala Santa мы увидели через решетку прекрасный серебряный табернакль, содержащий великую реликвию, давшую этой часовне название Sancta Sanctorum, а именно: портрет Христа, который Римская церковь считает подлинным, поскольку он был нарисован контуром святым Лукой и закончен ангелом, откуда и его название «Ахейропоэтон», то есть картина, созданная без помощи рук. В реликварии здесь хранятся фрагменты истинного креста, сандалии Христа и «железный прут Аида, который он принес с собой из той скорбной обители», но мы их не видели.

The Inscription
on the
Cross, and
the Finger
of Thomas.

Короткая прогулка за Scala Santa и Латеранским дворцом приводит нас к церкви Санта-Кроче-ин-Джерусалемме, которая особенно богата реликвиями. Здесь нашей группе показали часть истинного креста Христа и оригинальную доску с надписью «Иисус Назорей, Царь Иудейский» на иврите, греческом и латыни, которая была помещена над его головой; также один из гвоздей, использованных при его распятии, и два шипа из его тернового венца; кроме того, большую часть креста раскаявшегося разбойника, казненного вместе с ним; и, пожалуй, самое интересное в некотором отношении — палец, которым Фома разрешил свои сомнения относительно воскресения Христа (Иоанна xx. 24-28).

A Bottle of
The Blood of
Christ.

В книге Перси «Романизм» говорится, что «список реликвий справа от апсиды Санта-Кроче включает палец святого апостола Фомы, которым он коснулся пресвятого бока Господа нашего Иисуса Христа; одну из монет, которыми иудеи оплатили предательство Иуды; большую часть покрывала и волос преблагословенной Девы; массу пепла и древесного угля, соединенных в форме хлеба, с жиром святого мученика Лаврентия; одну бутыль драгоценнейшей крови Господа нашего Иисуса Христа; другую — с молоком преблагословенной Девы; кусочек камня, где родился Христос; кусочек камня, на котором сидел наш Господь, когда прощал Марию Магдалину; камень, на котором наш Господь написал закон, данный Моисею на горе Синай; камень, на котором покоились святые Петр и Павел; хлопок, собравший кровь Христа; манну, которой питались израильтяне; жезл Аарона, который расцвел в пустыне; реликвии одиннадцати пророков!»

Но наша группа не видела ничего из этого, кроме пальца Фомы. Остается надеяться, что остальные были убраны из экспозиции, ибо, несомненно, суеверие и вульгарность не могут зайти дальше. Боюсь, однако, что те, кто готов заплатить достаточно, все еще могут увидеть «одну бутыль драгоценнейшей крови Господа нашего Иисуса Христа» и «другую — с молоком преблагословенной Девы»! Также существует «una ampulla lactis Beatae Mariae Virginis» среди множества реликвий, которые можно увидеть в церкви святых Космы и Дамиана возле Форума.

No Women
Admitted.

Любопытной иллюстрацией римского упрямства является то, что женщинам никогда не разрешается входить в часовню Святой Елены в церкви Санта-Кроче, за исключением дня памяти святой, 18 августа, несмотря на тот факт, что сама святая Елена была женщиной, что церковь обязана своим существованием ей и также обязана ей той частью истинного креста, которой она хвалится и которая дала ей название. Поэтому, пока мужчинам разрешено входить в часовню Святой Елены, женщин останавливают у входа и позволяют лишь заглядывать через решетку. Такая же унизительная дискриминация существует в церкви святой Пракседы (которая также была женщиной) в отношении входа в великолепную часовню Orto del Paradiso, где находится колонна из кровавой яшмы, к которой был привязан Христос и которая была «подарена сарацинами Джованни Колонне, кардиналу этой церкви и легату Крестового похода, потому что, когда он попал к ним в руки и должен был быть казнен, он был спасен чудесным вмешательством небесного света». Женщинам никогда не разрешается входить в эту часовню, кроме воскресений Великого поста, но им позволено смотреть на реликвию через решетку.

Four Other
Stones of
Great
Interest.

Упоминание этой колонны напоминает мне о двух колоннах в церкви Санта-Мария-Траспонтина на другой стороне Тибра, недалеко от собора Святого Петра, на которых есть надписи, гласящие, что это были столбы, к которым были привязаны святые Петр и Павел соответственно, когда их подвергли бичеванию по приказу Нерона. Чуть дальше в сторону собора Святого Петра находится площадь Скосса-Кавалли с красивым фонтаном. «Ее название свидетельствует о любопытной легенде, которая рассказывает, как, когда святая Елена вернулась из Палестины, привезя с собой камень, на котором Авраам собирался принести в жертву Исаака, и тот, на котором сидела Дева Мария во время представления Спасителя в храме, лошади, везшие эти драгоценные реликвии, остановились на этом месте и противились любым попыткам заставить их двигаться. Тогда христианский народ, «узнав перст Божий», воздвиг на этом месте церковь — Сан-Джакомо-Скосса-Кавалли, — где камни можно увидеть до сих пор».

The Hardness
of St. Peter's
Knees.

Говоря об интересных камнях, я не должен забыть упомянуть те, что находятся в церкви Санта-Франческа-Романа возле Форума, содержащие отпечатки коленей святого Петра (которые показывают, кстати, что этот апостол был гигантского роста), когда он встал на колени, чтобы молиться о том, чтобы Симон Волхв был сброшен демонами, которых он призвал, чтобы поддержать его в воздухе в исполнение своего обещания летать. Один из этих камней раньше лежал на Via Sacra, и вода, скапливавшаяся в двух углублениях или отпечатках коленей, считалась настолько мощным средством от болезней, что группы немощных людей собирались вокруг них при приближении дождя. Согласно легенде, местом, где Петр преклонил колени, когда он таким образом добился поражения Симона Волхва и поверг его на землю с такой силой, что его бедро было сломано и никогда не зажило, была древняя Via Sacra. Но после того, как священники перенесли камень с дороги в церковь, неосмотрительные и иконоборческие исследователи наших дней, сделавшие так много открытий при раскопках вокруг Форума, доказали, что дорога, с которой была взята эта реликвия, вовсе не была древней Via Sacra, а более современной дорогой, которую ошибочно приняли за нее!

The Hardness
of St. Peter's
Head.

В Мамертинской тюрьме, которая также находится совсем рядом с Форумом, углубление в каменной стене, по которой мы спускаемся в нижнюю темницу, показывают как место, к которому прислонилась голова святого Петра, хотя наш гид только что сказал нам, что этих лестниц тогда не существовало и заключенных опускали в темницу через отверстие в середине каменного пола. Подобные пустяковые несоответствия, кажется, не беспокоят среднестатистический итальянский ум.

Говорят, что святые Петр и Павел были прикованы в этой тюрьме на девять месяцев к столбу, который здесь показывают. «Фонтан с превосходной водой под полом тюрьмы приписывается молитвам святого Петра, чтобы у него было чем крестить своих тюремщиков, Процесса и Мартиниана; но, к сожалению для этого церковного предания, фонтан описан Плутархом как существовавший во время заключения Югурты» здесь, задолго до времен святого Петра.

Еще один чудотворный источник, который течет до сих пор, показывают в церкви святых Космы и Дамиана как тот, что забил в ответ на молитвы Феликса IV, чтобы у него была вода для крещения своих учеников.

What the Head
of St. Paul
Did.

Но самые интересные из всех чудотворных источников в Риме или его окрестностях — это три фонтана, примерно в двух милях от города, где был казнен апостол Павел. Когда его голова была отделена от тела, она трижды подпрыгнула от земли, трижды воскликнув: «Иисус! Иисус! Иисус!» Фонтан забил из земли в каждом из трех мест, где ударилась отсеченная голова. В доказательство этого происхождения фонтанов утверждается, что вода первого до сих пор теплая, второго — парная, а третьего — холодная, но мы пили из них один за другим, не сумев обнаружить никакой разницы в температуре. Голова апостола изображена в барельефе на трех алтарях над фонтанами. В церкви, построенной над ними, нам показали столб, к которому он был привязан, и мраморный блок, на котором он был обезглавлен, а в своде другой церкви неподалеку — тюрьму, в которую его поместили непосредственно перед казнью.

Мы не могли не спросить священника, который был нашим сопровождающим, верят ли до сих пор в эту необычайную историю. Его ответ был: «Конечно! Нет никаких оснований сомневаться в этом. Факты передавались в непрерывной последовательности от очевидцев», — позицию, которую он принялся защищать подробно и с большим жаром, когда один из членов нашей группы проявил особую медлительность в вере.

St. Paul's Use
of Plautilla's
Veil.

Более того, открытие этих трех фонтанов было не единственным чудом, совершенным апостолом после его смерти. Миссис Джеймсон говорит: «Легенда о его смерти повествует, что некая римская матрона по имени Плавтилла, одна из обращенных святого Петра, встала на дороге, по которой святой Павел шел на мученичество, чтобы увидеть его в последний раз; и когда она увидела его, она горько плакала и просила его благословения. Апостол же, видя ее веру, повернулся к ней и попросил, чтобы она дала ему свое покрывало, чтобы завязать ему глаза, когда его будут обезглавливать, пообещав вернуть его ей после своей смерти. Сопровождающие насмехались над таким обещанием; но Плавтилла, с женской верой и милосердием, сняв свое покрывало, преподнесла его ему. После его мученичества святой Павел явился ей и вернул покрывало, обагренное его кровью. В древних изображениях мученичества святого Павла легенда о Плавтилле редко опускается. На картине Джотто в ризнице собора Святого Петра Плавтилла видна на возвышении на заднем плане, принимающая покрывало из рук святого Павла, который появляется в облаках наверху; такое же изображение, но с небольшими вариациями, выполнено в барельефе на бронзовых дверях собора Святого Петра».

The Footprints
of Christ
in Stone.

Примерно в двух милях к северо-востоку от Трех Фонтанов и на таком же расстоянии от города, на Аппиевой дороге, стоит церковь Святого Себастьяна. Над алтарем справа, когда вы входите, сопровождающий священник, отодвигая занавеску, показывает вам плиту из темно-красного камня с двумя огромными отпечатками ног на ней. Они, как нам говорят, были сделаны ногами Христа во время встречи с Петром, которая произошла неподалеку, на месте маленькой церкви Domine Quo Vadis. История такова: после пожара в Риме Нерон обвинил христиан в поджоге города. Сразу же начались первые гонения, и многие христиане были преданы смерти с ужасными пытками. Выжившие умоляли Петра не подвергать свою жизнь опасности. Когда он бежал по Аппиевой дороге, Христос явился ему, направляясь в город. Бегущий апостол в изумлении воскликнул: «Domine, quo vadis?» (Господи, куда идешь?), на что, с выражением кроткой печали, Спаситель ответил: «Venio iterum crucifigi» (Я иду, чтобы быть распятым во второй раз), затем исчез, после чего апостол, устыдившись своей слабости, вернулся в Рим и вскоре после этого был распят там сам.

The Chains of
St. Peter.

Еще одна реликвия, представляющая большой интерес и связанная с тем же апостолом, показана в церкви Сан-Пьетро-ин-Винколи в Риме и, собственно, дает церкви ее название. Церковь интересна и по другим причинам. Например, она обладает частями крестов святого Петра и святого Андрея, и нам говорят, что главный алтарь покрывает останки семи братьев Маккавеев. Но базилика особенно знаменита тем, что обладает величайшим шедевром скульптуры со времен греков — величественным «Моисеем» Микеланджело, который привлекает тысячи туристов, которые в противном случае, возможно, никогда бы не переступили порог этого здания. Тем не менее, ее главная достопримечательность для набожного римско-католического ума — это ни кости Маккавеев, ни статуя Моисея, а цепи, упомянутые в следующем знакомом отрывке из Писания: «Итак Петра стерегли в темнице, между тем церковь прилежно молилась о нем Богу. Когда же Ирод хотел вывести его, в ту ночь Петр спал между двумя воинами, скованный двумя цепями, и стражи у дверей стерегли темницу. И вот, ангел Господень предстал, и свет осиял темницу. Ангел, толкнув Петра в бок, пробудил его и сказал: встань скорее. И цепи упали с рук его» (Деяния xii. 5-7). Эти две цепи были подарены Ювеналием, епископом Иерусалимским, императрице Евдоксии, жене Феодосия Младшего, которая поместила одну из них в базилику апостолов в Константинополе, а другую отправила в Рим, где эта церковь была воздвигнута как ее особая святыня. Это было примерно в середине пятого века. «Но римляне не могли успокоиться, обладая лишь половиной реликвии; и в стенах этой самой базилики Лев I увидел в видении чудесное и мистическое соединение двух цепей, с тех пор обе они выставляются здесь, а день их спайки невидимой силой, 1 августа, стал священным в Латинской церкви!» «Они неодинакового размера из-за того, что многие фрагменты одной из них (сначала целые звенья, затем только опилки) были удалены в течение столетий различными папами и отправлены христианским государям, которые были сочтены достойными такой милости! Самая длинная — около пяти футов в длину. На конце одной из них есть ошейник, который, как говорят, охватывал шею святого Петра. Они выставляются в день «стации» (первый понедельник Великого поста) в реликварии, подаренном Пием IX, украшенном статуэтками святого Петра и Ангела, которому он, как представлено, говорит: «Ecce nunc scio vere» (Деяния xii. 11). На следующий день священник дает цепи для целования паломникам и касается ими их лбов, говоря: «По заступничеству блаженного апостола Петра, да сохранит вас Бог от зла. Аминь».

The Benefits
of Buying a
Fac-simile
of the Chains.

В ризнице мы обнаружили молодого священника, который бойко торговал копиями реликвии. Мы купили у него «железный факсимиле» цепей (размером с обычную цепочку для часов), подтвержденный сертификатом, свидетельствующим о том, что он касался оригинальных цепей. На обороте этого сертификата был напечатан отрывок из Правил Братства цепей святого Петра, из которого мы узнали, что все члены этого братства должны носить такой факсимиле, какой мы только что купили, что целями Братства являются «распространение почитания цепей святого Петра, возрастание преданности Святому Престолу, молитвы о намерениях Папы, о нуждах Святой Церкви, обращение неверных и грешников, и искоренение ереси и богохульства», и что Пий IX даровал членам Братства различные индульгенции, одна из которых — «Полная индульгенция и отпущение всех грехов, если посетить церковь Сан-Пьетро-ин-Винколи 18 января и 29 июня, между первой вечерней праздника и закатом указанных дней, или 1 августа, или в любой из семи дней, следующих за ним. Обычные молитвы о намерениях Святого Отца» и т. д. включены в эти посещения. Нам также говорят, что «вышеупомянутые индульгенции применимы к душам в чистилище».

The Relics in
St. Peter's
Cathedral.

Мы можем закончить этот беглый обзор реликвий в Риме кратким упоминанием тех, что можно увидеть в самом соборе Святого Петра, самой большой и дорогой церкви в мире. Его строительство растянулось на сто семьдесят шесть лет. Стоимость только основного здания составила пятьдесят миллионов долларов. Ежегодные расходы на ремонт составляют тридцать одну тысячу пятьсот долларов. Но Римской церкви это стоило гораздо больше, чем денег — это стоило ей потери всех ведущих наций мира, которые до того времени находились под ее властью. Ибо расходы на огромное сооружение с его «наглым богатством мрамора» были настолько велики, что Юлий II и Лев X были вынуждены покрывать огромные затраты продажей индульгенций, и это, как известно, ускорило Реформацию. Так что протестанты вполне могут испытывать особый интерес к этому могучему собору.

The Column
against which
Christ Leaned
in the Temple.

Само собой разумеется, что папы не позволили бы главной церкви римского католицизма остаться в стороне в вопросе реликвий. И действительно, едва мы отодвинули тяжелую мягкую ширму и вошли внутрь, как справа обнаружили Часовню Святой Колонны, названную так потому, что в ней находится столб, который, как объявлено, был тем самым, к которому наш Господь прислонялся, когда молился и учил в храме в Иерусалиме. На столбе есть надпись: «Haec est illa columna in qua DNS Nr Jesus XPS appodiatus dum populo prædicabat et Deo pno preces in templo effundebat adhaerendo, stabatque una cum aliis undecim hic circumstantibus. De Salomonis templo in triumphum hujus Basilicæ hic locata fuit: demones expellit et immundis spiritibus vexatos liberos reddit et multa miracula cotidie facit. P. reverendissimum prem et Dominum Dominum Card. de Ursinis. A. D. MDCCCXXVIII».

The Chair of
St. Peter.

В другом конце церкви нам показывают древний деревянный стул, инкрустированный слоновой костью, который, как нам говорят, был Cathedra Petri, епископским троном святого Петра и его непосредственных преемников. Великолепный праздник в честь этого стула ежегодно отмечается здесь уже сотни лет.

Моя группа, кажется, состоит из очень решительных протестантов. Во всяком случае, вид этой реликвии побуждает любопытного человека в группе спросить, не говорится ли в Библии, что «теща Петрова лежала в горячке».

«Да», — отвечает несчастный джентльмен, на долю которого выпадает отвечать на все вопросы любого рода.

«Тогда, — продолжает Любопытный Человек, — Петр был женат?»

Несчастный Джентльмен: «Да».

Л. Ч.: «Папы до сих пор женятся?»

Н. Д.: «Нет».

Л. Ч.: «Если «первый Папа» был женат, почему его преемники не должны жениться, и почему они настаивают на безбрачии духовенства в каждую эпоху, в каждой стране и при любых обстоятельствах?»

The Bones of
St. Peter.

Н. Д.: «Эти вопросы становятся слишком сложными для меня. Пойдемте, позвольте мне показать вам гробницу, в которой покоятся кости святых Петра и Павла. Здесь сохраняется только половина их тел, другая часть святого Петра находится в церкви Святого Иоанна Латеранского, а другая часть святого Павла — в великолепной базилике Святого Павла за стенами».

«Круг из восьмидесяти шести золотых ламп всегда горит вокруг гробницы бедного рыбака из Галилеи... Отсюда можно смотреть вверх на купол с его огромными буквами из пурпурно-синей мозаики на золотом фоне (каждая по шесть футов длиной) — «Tu es Petrus, et super hanc petram ædificabo ecclesiam meam, et tibi dabo claves regni coelorum». Над этим находятся четыре колоссальные мозаики Евангелистов... Перо святого Луки — семь футов в длину».

Но мы не должны позволять себе отвлекаться от нашей основной темы из-за огромности и великолепия здания, как бы естественно это ни было, стоя под этим несравненным куполом. Четыре огромных пилона, поддерживающих купол, используются как святилища для четырех великих реликвий церкви, а именно: 1. Копье святого Лонгина, солдата, пронзившего бок Спасителя; 2. Часть истинного креста; 3. Плат святой Вероники, содержащий чудесный отпечаток лица нашего Господа; и 4. Голова апостола Андрея.

Я сам не видел этих реликвий, так как был на Востоке, когда они выставлялись, но 11 апреля, в день перед Пасхой, другие члены моей группы видели их, то есть они видели все, кроме головы Андрея, и из письма, написанного мне самым младшим из моих корреспондентов в моей собственной семье, содержащего не только описание, но и рисунки наконечника копья, креста и платка в их различных рамах, я делаю вывод, что, несмотря на большую высоту балкона Вероники, с которого они выставляются, мой юный корреспондент и его спутники преуспели в плане хорошего обзора лучше, чем Фриц в «Хрониках семьи Шёнберг-Котта», который говорит: «Сегодня мы смотрели на Веронику — святой отпечаток, оставленный лицом нашего Спасителя на ткани, которую святая Вероника подала ему, чтобы отереть чело, склоненное под тяжестью креста. Мы ждали этого зрелища днями, ибо семь тысяч лет индульгенции от покаяния привязаны к нему. Но когда настал момент, мы не могли видеть ничего, кроме черной доски, увешанной тканью, перед которой держали другую белую ткань. Через несколько минут ее убрали, и великий момент закончился, этот проблеск священной вещи, от которой зависела судьба семи тысяч лет».

СНОСКИ:

[9] Позже. — Это церковь, в которой должен быть похоронен покойный Папа Лев XIII.

[10] «Римско-католическая церковь в Италии», Александр Робертсон, стр. 113.

[11] Хэр, II., 93.

[12] «Прогулки по Риму» Хэра, II., стр. 166, 167.

[13] Хэр, II., 45.

[14] Курсив не мой, но так напечатано в отрывке.

[15] Праздник кафедры святого Петра.

[16] Праздник святого Петра.

ГЛАВА XXXI.

Легенды, папы и пасквили.

The Manufacture
of St.
Philomena.

Прежде чем оставить тему реликвий в Риме, я должен представить своим читателям то, что Хэр называет «необычайной историей изготовления святой Филомены, ныне одной из самых популярных святых в Италии, и той, по отношению к которой идолопоклонство осуществляется с неистовым энтузиазмом как в Домо-д'Оссола, так и в некоторых неаполитанских государствах».

«В 1802 году, во время проведения раскопок в катакомбах Присциллы, была обнаружена гробница, содержащая скелет молодой женщины; снаружи были грубо нарисованы некоторые из символов, постоянно встречающихся в этих обителях мертвых — якорь, оливковая ветвь (эмблемы Надежды и Мира), бич, две стрелы и дротик; над ними следующая надпись, начало и конец которой были уничтожены:

— «Lumena Pax Te Cum Fi» —

Останки, обоснованно считавшиеся останками одной из ранних мучениц за веру, были запечатаны и помещены в сокровищницу реликвий в Латеране; здесь они оставались несколько лет без внимания. По возвращении Пия VII из Франции был отправлен неаполитанский прелат, чтобы поздравить его. Один из священников в его свите, который хотел произвести сенсацию в своем округе, где долгое пребывание французов, вероятно, вызвало некоторый упадок благочестия, попросил несколько реликвий, чтобы увезти домой, и эти недавно обнаруженные останки были пожалованы ему; надпись была переведена довольно вольно, чтобы означать «Святая Филомена, покоись с миром». Другой священник, чье имя скрыто из-за его великого смирения, был удостоен видения средь бела дня, в котором он созерцал славную деву Филомену, которая соблаговолила открыть ему, что она приняла смерть за то, что предпочла христианскую веру и свой обет целомудрия ухаживаниям императора, который хотел сделать ее своей женой. Поскольку это видение оставляло многое в ее истории неясным, некоему молодому художнику, чье имя также скрыто, возможно, из-за его великого смирения, было сообщено в видении, что император, о котором идет речь, был Диоклетиан, и в то же время ему были открыты мучения и преследования, перенесенные христианской девой Филоменой, а также ее удивительное постоянство. Были некоторые трудности с императором Диоклетианом, которые склоняют автора исторического отчета к мнению, что молодой художник в своей мудрости мог совершить ошибку и что императором мог быть не Диоклетиан, а Максимиан. Факты, однако, теперь не допускали никаких сомнений; реликвии были доставлены священником Франческо да Лючия в Неаполь; они были заключены в деревянный футляр, напоминающий по форме человеческое тело; эта фигура была облачена в юбку из белого атласа, а поверх нее — в малиновую тунику на греческий манер; лицо было раскрашено, чтобы выглядеть естественно, на голову была возложена гирлянда из цветов, а в руки — лилия и дротик с перевернутым острием, чтобы выразить ее чистоту и ее мученичество; затем она была положена в полусидячем положении в саркофаг, стороны которого были стеклянными, и, после того как некоторое время пролежала в парадном виде в часовне семьи Торрес в церкви Сант-Анджело, она была перенесена в торжественной процессии в Муньяно, маленький городок примерно в двадцати милях от Неаполя, среди ликований народа, совершая по пути множество удивительных чудес... Такова легенда о святой Филомене и таков авторитет, на основании которого она стала за последние двадцать лет одной из самых популярных святых в Италии». — «Священное и легендарное искусство» миссис Джеймсон, стр. 671.

Но, в конце концов, самый необычайный случай «изготовления святого» — это не Филомена, а Будда! У меня здесь нет места для этой истории, но если кто-то хочет узнать, как папство сделало Будду христианским святым, он найдет всю историю, с доказательствами, в «Истории войны науки и теологии» Эндрю Д. Уайта, доктора права, бывшего президента и профессора истории Корнельского университета, и до недавнего времени посла Соединенных Штатов в Германии.

"The Courteous
Spaniard."

Несколько дней назад мы посетили церковь Святого Лаврентия за стенами, где, как говорят, в серебряной раке под главным алтарем покоятся останки святого Лаврентия и святого Стефана. Стены портика церкви покрыты серией фресок, недавно переписанных. Одна серия представляет историю святого Стефана и историю перенесения его реликвий в эту церковь. «Реликвии святого Стефана хранились в Константинополе, куда они были перевезены из Иерусалима императрицей Евдоксией, женой Феодосия II. Услышав, что ее дочь Евдоксия, жена Валентиниана II, императора Запада, страдает от дьявола, она умоляла ее приехать в Константинополь, чтобы ее демон мог быть изгнан прикосновением к реликвиям. Младшая Евдоксия хотела согласиться, но дьявол отказался покинуть ее, если святой Стефан не будет доставлен в Рим. Поэтому было достигнуто соглашение, что реликвии святого Стефана должны быть обменены на реликвии святого Лаврентия. Святой Стефан прибыл, и императрица немедленно избавилась от своего дьявола; но когда люди, доставившие реликвии святого Стефана из Константинополя, собирались забрать реликвии святого Лаврентия с собой, они все упали замертво! Папа Пелагий молился об их возвращении к жизни, что было даровано на короткое время, чтобы доказать силу молитвы, но все они умерли снова десять дней спустя! Таким образом, римляне поняли, что было бы преступлением выполнить свое обещание и расстаться с реликвиями святого Лаврентия, и тела двух мучеников были положены в один саркофаг». И так мы знаем, насколько больше римляне думают о реликвиях, чем о чести и правде. «Рассказывают, что когда они открыли саркофаг и опустили в него тело святого Стефана, святой Лаврентий отодвинулся в сторону, уступая почетное место справа святому Стефану; отсюда простой народ Рима присвоил святому Лаврентию титул «Il cortese Spagnuolo» — любезный испанец».

Другая серия этих картин в портике представляет историю пономаря, который, придя молиться в эту церковь до рассвета, обнаружил ее заполненной молящимися, и ему было сказано самим святым Лаврентием, что это апостол Петр, первый мученик Стефан и другие апостолы, мученики и девы из рая, и ему было приказано пойти и рассказать Папе, что он видел, и велеть ему прийти и отслужить торжественную мессу. Пономарь возразил, что Папа ему не поверит, и попросил какой-нибудь видимый знак. Тогда святой Лаврентий развязал пояс своей рясы и отдал его ему. Когда Папа сопровождал его обратно в базилику, они встретили похоронную процессию. Чтобы испытать силу пояса, Папа положил его на гроб, и мертвые тут же воскресли и пошли.

The Miracles of
St. Dominic.

Это не единственное чудо воскресения, предлагаемое нашей доверчивости этими церковными легендами. Три главные фрески в капитуле церкви Сан-Систо, недавно написанные падре Бессоном, представляют три чуда святого Доминика — в каждом случае воскрешение из мертвых — субъектами были каменщик, упавший со строительных лесов при постройке этого монастыря, ребенок и молодой лорд Наполеоне Орсини, который был выброшен из седла и мгновенно убит, и который был возвращен к жизни святым Домиником на этом месте, что далее увековечено надписью на стене. Но чудеса были обычным делом в истории основателя могущественного Доминиканского ордена. В трапезной Сан-Марко во Флоренции мы видели прекрасную фреску, которая представляет чудесное обеспечение его и его сорока монахов во время нехватки продовольствия двумя ангелами. Трапезная, в которой произошло это чудо, находится в церкви Святой Сабины на Авентине в Риме; но в этой церкви есть три другие вещи, которые заинтересовали нас не меньше, чем место того чуда. Одна из них — огромный, похожий на тыкву черный камень, в два или три раза больше человеческой головы, который, как говорят, дьявол швырнул в святого Доминика однажды, когда застал его лежащим ниц в молитве. Этот камень — самый заметный объект в церкви, установленный на колонне высотой около трех футов, прямо посреди нефа. Недалеко находится мраморная плита, на которой лежал святой в то время, когда был брошен грозный снаряд. Цель противника не была достигнута, и святой не пострадал. Вторая вещь, представляющая главный интерес здесь, — это Часовня Розария, в другом конце того же нефа, в котором лежит мраморная плита, построенная на том самом месте, где святой Доминик имел видение, в котором он получил розарий из рук Девы. Сверхъестественный дар увековечен в прекрасной картине Сассоферато. Едва ли нужно объяснять кому-либо из моих читателей, что розарий — это нить бус, используемая римскими католиками для подсчета количества «Отче наш» и «Аве Мария», которые они повторяют, и что этот способ «пустых повторений» впервые был использован доминиканцами среди римских католиков, хотя обычай был на самом деле заимствован у мусульман и брахманов, которые до сих пор используют четки. Третий объект — знаменитое апельсиновое дерево, которому сейчас шестьсот семьдесят лет, которое, как говорят, было привезено из Испании и посажено во дворе здесь самим святым Домиником, так как апельсиновые деревья были неизвестны в Риме до того времени, и «которое до сих пор живет, и твердо верят, что оно процветает или чахнет вместе с судьбой Доминиканского ордена». Дамам не разрешается приближаться к этому дереву, поэтому, так как в нашей группе были дамы, мы все довольствовались взглядом на него через окно. Рядом, конечно, есть комната, где вещи продаются паломникам и посетителям. Там мы купили розарий, бусины которого сделаны из плодов растения, называемого Терном Христа, за исключением бусины рядом с крестом, которая является крошечным сушеным апельсином с дерева святого Доминика. В крест заключены кусочек дерева этого дерева и немного земли из катакомб, где некоторое время покоились тела святых Петра и Павла и святых дев-мучениц Агнессы и Цецилии. Печатная листовка, которая сопровождает нашу покупку, говорит нам, что «эти розарии, когда они продаются или заказываются, благословляются и обогащаются индульгенциями Братства Розария и папским благословением. Когда они благословлены, они могут быть распространены; но если они перепродаются, они теряют все индульгенции».

Еще одна реликвия, представляющая большой интерес в этом монастыре Святой Сабины, — это распятие Микеле Гизлиери (впоследствии Папы Пия V). «Однажды, когда Гизлиери собирался поцеловать свое распятие, в пылу молитвы, образ Христа, гласит легенда, отстранился по своей собственной воле от его прикосновения, ибо он был отравлен врагом, и поцелуй был бы смертью».

Sundry
Miracles
by Other
Saints, and
Images.

В церкви Святого Григория на Целийском холме вещью, которая заинтересовала нас больше всего, была картина Бадалокки, «увековечивающая чудо на этом месте, когда, в момент возношения, Гостия, как говорят, кровоточила в руках святого Григория, чтобы убедить неверующего в истинности пресуществления». Это тот самый Григорий, который подарил некоторым иностранным послам горсть земли с арены Колизея в качестве реликвии для их суверенов, так как там приняло смерть столько мучеников, и «после того, как они приняли дар с неуважением, он сжал его, и из почвы потекла кровь».

Недалеко от церкви Святого Григория нам показали скит, где жил святой Джованни де Мата. «Прежде чем он пришел жить сюда, он был чудесным образом доставлен из Туниса (куда он отправился с миссией) в Остию, в лодке без руля и паруса, в которой он непрестанно стоял на коленях перед распятием на протяжении всего своего путешествия!»

Времени не хватило бы мне рассказать о чудесной хирургической операции, выполненной святыми Космой и Дамианом над человеком, который молился в посвященной им церкви и которому добрые святые ампутировали больную ногу без боли, пока он спал; и не только это, но и заменили больную ногу здоровой, которую они взяли с тела только что похороненного человека. Не могу я остановиться и на чудесной слепоте, которой был поражен стражник, посланный схватить Папу святого Мартина I, в тот момент, когда он увидел понтифика в Санта-Мария-Маджоре, или на чудесных слезах, пролитых образом Девы, прикрепленным к соседней стене, когда она увидела жестокое убийство, совершенное на улице внизу, или на мадоннах и распятиях, которые говорили со святыми в различных случаях. Одно из них, однако, слишком значительно, чтобы быть опущенным совсем. В церкви Сант-Агостино есть скульптурное изображение Мадонны с младенцем. «Прошло немного времени с тех пор, как распространился слух, что однажды бедная женщина обратилась к этому образу Мадонны за помощью; он начал говорить и ответил: «Если бы у меня было хоть что-то, тогда я могла бы помочь тебе, но я сама так бедна!» Эта история была распространена, и очень скоро толпы доверчивых людей поспешили сюда, чтобы поцеловать ногу Мадонны и преподнести ей всевозможные дары».

How the Papal
Treasury
was Filled,
and how it
was Emptied.

Злые методы, применявшиеся в разное время для пополнения папской казны, известны всем читателям истории. Самый известный, пожалуй, — это бесстыдная торговля индульгенциями Тецелем, которая помогла ускорить Реформацию. Хэр заканчивает свой рассказ о казни Беатриче Ченчи за соучастие в убийстве своего отца утверждением, что «сочувствие всегда будет следовать за той, кто согрешил под самыми ужасными провокациями и чья жестокая смерть была вызвана алчностью Климента VIII ради богатств, которые церковь приобрела путем конфискации имущества Ченчи», и цитирует прошение Гаспаре Гуиццы (1601), в котором он требует награды от Папы за свою службу в поимке одного из убийц Франческо Ченчи на том основании, что таким образом «были обеспечены другие сообщники и их признания, и столько тысяч крон было принесено в папскую казну». Продажность Папы Александра VI, Родриго Борджиа (1492-1503), «злого и алчного отца Цезаря и Лукреции, который, как полагают, умер от яда, предназначенного для одного из его кардиналов», так высмеяна Пасквино:

"Vendit Alexander claves, altaria, Christum;

Emerat ille prius, vendere jure potest."

Об Иннокентии X (1644-1655) Пасквино говорит: «Magis amat Olympiam quam Olympium», имея в виду постыдные отношения, существовавшие между этим Папой и его алчной невесткой Олимпией Майдалькини, которая сделала своим делом получение прибыли от папства в твердой валюте. Троллоп в своей «Жизни Олимпии» говорит: «Никакое назначение на должность любого рода не делалось иначе, как в обмен на соразмерную сумму, выплаченную в ее собственные сундуки. Это часто составляло доход от места за три или четыре года. Епископства и бенефиции продавались так быстро, как только они становились вакантными. Рассказывают историю об одном неудачливом ученике Симона, который, ведя переговоры с Папой о ценной епархии, только что ставшей вакантной, и услышав от нее цену, за которую она могла бы стать его, далеко превышающую все, чем он мог располагать, убедил членов своей семьи продать все, что у них было, с целью сделать это выгодное вложение. Цена была уплачена, и епископство было дано ему, но, с пугающим сходством со случаем Анании, он умер в течение года, и его разоренная семья увидела, как епархия во второй раз продается ненасытной и неисправимой Олимпией... В течение последнего года жизни Иннокентия Олимпия буквально почти никогда не покидала его. Раз в неделю, читаем мы, она покидала Ватикан, тайно ночью, в сопровождении нескольких носильщиков, несущих мешки с монетами, доходы от еженедельных вымогательств и продаж, в свой собственный дворец. И во время этих коротких отлучек она имела обыкновение запирать Папу в его покоях и забирать ключ с собой!» Она наконец «покинула его на смертном одре, скрывшись с накопленной добычей его десятилетнего папства, что позволило ее сыну, дону Камилло, построить Палаццо Дориа-Памфили на Корсо и прекрасную Виллу Дориа-Памфили», к западу от Яникульского холма. Эта вилла с ее казино, садом, озером, фонтаном, тенистыми лужайками и лесами, и прекрасным видом на собор Святого Петра, выделяющийся на фоне зеленой Кампаньи, и синими Сабинскими горами вдали, по сей день является одной из самых прекрасных вилл в Италии и излюбленным местом отдыха современных римлян и гостей их города в те два дня недели, когда она открыта для пешеходов и двухконных экипажей.

Печально известная симония, практиковавшаяся папами, в которой, как мы только что убедились, Олимпия стала такой искусной, породила язвительное латинское двустишие—

"An Petrus Romæ fuerit, sub judice lis est;

Simonem Romæ nemo fuisse negat."

Некоторые современные способы использования Папы в целях наживы менее предосудительны, чем методы Олимпии. Доктор Александр Робертсон в своей недавно опубликованной книге «Римско-католическая церковь в Италии» пишет: «Одной из самых последних новинок "папской лавки" является автомат для благословений, работающий от монетки. Образцы таких устройств можно было недавно увидеть на Корсо в Риме, примерно на полпути между Пьяцца Колонна и Пьяцца дель Пополо. В него опускают монетку. Кинематограф, или "колесо жизни", начинает вращаться, и, о чудо! появляется длинная процессия богато одетых кардиналов и монсеньеров, а затем Папа в паланкине в сопровождении швейцарских гвардейцев. Проезжая мимо зрителя, он поворачивается к окошку своего кресла, лицо его озаряет улыбка, он поднимает руки и дает свое благословение. На этих машинах есть надпись о том, что благословение, полученное таким образом, равносильно благословению, дарованному Папой лично в соборе Святого Петра. Поистине оригинальный способ заработать честную копейку!» Мы слышали, что один опрометчивый священнослужитель, которому не понравились приведенные факты, попытался опровергнуть их в прессе, но тут выступили несколько английских джентльменов, недавно побывавших в Риме, и сразили священника наповал заявлением, что они сами видели этот автомат для благословений на Корсо.

Невозможно коснуться темы огромных богатств папства, не вспомнив известный ответ великого теолога Фомы Аквинского, когда Папа показывал ему все свои деньги и сокровища и сказал: «Видишь, Фома, церковь теперь не может сказать то, что говорила в ранние времена: "Серебра и золота нет у меня"». «Нет, — ответил Аквинский, — как не может она сказать и: "Встань и ходи"» (Деяния 3:6). Эта утрата духовной силы, эта утрата способности даровать спасение другим — один из самых печальных результатов разложения папства.

Some Ugly
Things in
the Lives of
the Popes.

Доктор Александр Робертсон в своей недавней книге «Римско-католическая церковь в Италии», получившей сердечное одобрение короля Италии и его премьер-министра, пишет: «Мало найдется людей, осмелюсь сказать, которые заглядывали в историю пап, независимо от их религиозных убеждений, и не согласились бы со мной, если я скажу, что это чтение не из приятных. Интеллект восстает против их нелепых притязаний и претензий, а нравственное чувство — против их характера и образа жизни. Среди них были хорошие люди, ученые мужи и действительно способные люди; но, в целом, они, вне всякого сомнения, принадлежали к низшему классу людей, которых можно встретить на страницах истории. Читать об их жизни — все равно что переходить зловонное нравственное болото мирской суеты, симонии, непотизма, сожительства, личной вражды, кровавых распрей, поддельных декреталий, грабежей, отравлений, убийств, массовых расправ и смерти».

Можно улыбнуться таким папским прегрешениям, как тщеславие Павла II, который был примечателен главным образом своей внешней красотой и был настолько самовлюблен, что, будучи избранным Папой, хотел принять имя Формоз. Можно позабавиться чрезмерным самолюбием Урбана VIII, о разграблении которым Древнего Рима Пасквино говорит: «Quod non fecerunt barbari, fecerunt Barberini» («Чего не сделали варвары, сделали Барберини»), и который во дворце Барберини приказал изобразить Деву Марию и ангелов, приносящих украшения папства на его коронацию, а в другой комнате — множество пчел Барберини (семейный герб), слетающихся к солнцу и затмевающих его, чтобы символизировать великолепие семьи. Но наше чувство меняется, когда мы читаем, что «он издал буллу, согласно которой имя, владения и привилегии его дома могли переходить к любому живущему потомку мужского пола, законному или незаконному, будь то ребенок принца или священника», чтобы род Барберини не поглотил род Колонна. И мы не успеваем далеко продвинуться в чтении о таких папах, как чувство веселья уступает место грусти, негодованию и ужасу. Нам нет нужды настаивать на истории о папессе Иоанне, которая, как говорят, добилась избрания на папский престол, переодевшись мужчиной, и правила два года как Иоанн VIII, а затем умерла позорной смертью; ибо, несмотря на неоспоримый факт, что до 1600 года ее голова была включена в число терракотовых изображений других пап в соборе Сиены и была подписана «Johannes VIII, Femina de Anglia», а затем была заменена на голову Папы Захарии великим герцогом по просьбе Папы Климента VIII, эта история сейчас в основном считается недостоверной. Но есть много других фактов, установленных вне всяких споров, которые полностью объясняют чувства подавляющего большинства итальянского народа и вердикт признанных историков мира. Когда покаявшийся Папа Адриан VI (1522–1523) умер от чрезмерного употребления пива, «дом его врача был украшен гирляндами полуночными гуляками и декорирован надписью: "Liberatori Patriæ, S. P. Q. R."». Непотизм ученого, блестящего и остроумного Павла III «побудил его превратить Парму в герцогство для своего внебрачного сына Пьерлуиджи, построить Палаццо Фарнезе и выдать свою внучку Оттавио за Маргариту, внебрачную дочь Карла V». Иоанн XII, первый Папа, принявший новое имя, «шокировал христианский мир жизнью, полной убийств, грабежей, прелюбодеяний и инцеста». Из гробниц восьмидесяти семи пап, похороненных в старой базилике Святого Петра, только две были перенесены при строительстве нынешнего здания — гробницы двух пап, которые жили во времена Савонаролы и вызвали его негодование: Сикста IV, с чьего сердечного согласия была предпринята попытка убийства Лоренцо Медичи, и Иннокентия VIII, главной целью политики которого было обеспечение должностей и власти для своих внебрачных детей», числом шестнадцать, и который изображен на своей гробнице держащим в руке копье «Святого Лонгина», пронзившее бок Христа. Это копье было прислано Иннокентию VIII султаном Баязидом почти через полторы тысячи лет после распятия, и, как мы уже видели, сейчас оно хранится в соборе Святого Петра как одна из четырех главных реликвий. Гвиччардини говорит о смерти Александра VI: «Весь Рим с невыразимой радостью побежал взглянуть на труп. Люди не могли насытить свои глаза, глядя на тушу змея, который своим безграничным честолюбием и ядовитым вероломством, каждым проявлением ужасающей жестокости, чудовищной похоти и неслыханной алчности, продавая без разбора священное и мирское, наполнил мир ядом».

«Папа Павел V предоставлял индульгенции и пенсии всем, кто убьет фра Паоло Сарпи; Папа Пий V предлагал, как говорит нам мистер Фруд, "отпущение грехов им и их наследникам, с аннуитетами, почестями и повышениями, любому повару, пивовару, пекарю, виноторговцу, врачу, бакалейщику, хирургу или другим", кто покончит с королевой Елизаветой; а Папа Григорий XIII предлагал высокое место на небесах любому, кто убьет принца Оранского; и несчастный мерзавец Бальтазар Жерар, совершивший это позорное деяние, действительно сказал своим судьям, "что он скоро станет святым на небесах и займет там первое место рядом с Богом", в то время как его семья получила патент на дворянство и вступила во владение поместьем принца во Франш-Конте — награды, обещанные за совершение преступления кардиналом Гранвелем». (Доктор Александр Робертсон, «Римско-католическая церковь в Италии», стр. 94.)

Это лишь некоторые из вещей, которые помогают объяснить не только тон пасквилей, не только обвинения ведущих мировых историков, которые будут приведены далее, но и нынешнее отношение примерно двадцати миллионов из тридцати с лишним миллионов жителей Италии, которые полностью отвернулись от церкви.

Какое представление люди имеют о иезуитах в частности, хорошо показывает легенда, связанная с Пьяцца дель Джезу, большим открытым пространством перед иезуитской церковью, которое считается самым ветреным местом в Риме. История гласит, что дьявол и ветер однажды гуляли вместе. «Когда они подошли к этой площади, дьявол, который казался очень набожным, сказал ветру: "Подожди минутку, mio caro, пока я зайду в эту церковь". Ветер пообещал, и дьявол вошел в Джезу, и с тех пор не выходил — и ветер до сих пор дует на Пьяцца дель Джезу».

Pasquino's
View of
the Pope.

Одним из интересных объектов в Риме является изуродованная статуя под названием Пасквино, которая стоит на углу Палаццо Орсини, в одном из самых центральных и людных мест города. Причина интереса к этому почти бесформенному куску мрамора заключается в том, что на протяжении веков он использовался для расклеивания сатир на пап, которые благодаря своей необычайной остроте и язвительной правдивости сделали имя «пасквиль» знаменитым во всем мире. Ни один памфлет, когда-либо прикрепленный к этой колонне, не имел более острого края, чем тот, что известен как «Антитеза Христа», появившийся в начале XVI века и гласящий следующее:

Христос сказал: «Мое царство не от мира сего». Папа завоевывает города силой. У Христа был терновый венец: Папа носит тройную диадему. Христос омыл ноги своим ученикам: Папа позволяет королям целовать свои. Христос платил дань: Папа берет ее. Христос пас овец: Папа хочет быть господином мира. Христос нес на своих плечах крест: Папа носим на плечах своих слуг в золотых ливреях. Христос презирал богатство: Папа не имеет иной страсти, кроме золота. Христос изгнал торговцев из храма: Папа приветствует их. Христос проповедовал мир: Папа — факел войны. Христос был кротостью: Папа — гордыня во плоти. Христос провозгласил законы, которые Папа попирает ногами.

What the
Italians
now Think
about it.

«Но, — может сказать кто-то, — пасквили были написаны давно, и хотя они, несомненно, являются верным описанием папства прошлого, вряд ли кто-то придерживается такого же мнения сейчас». В ответ я могу процитировать заявление доктора Раффаэле Мариано, профессора философии Неаполитанского университета, который не является протестантом, но, как он сам говорит, был «рожден в лоне Римско-католической церкви» и был «пламенным католиком с младенчества». Говоря об огромной разнице, которую он обнаружил между учениями церкви и учениями Нового Завета относительно того, что необходимо для спасения, он говорит: «Следовательно, римский католицизм — это не только не христианство, но и полная антитеза христианству», — утверждение столь же сильное, как и у Пасквино. Некоторые американские протестанты, особенно те, у кого есть личные друзья в Римско-католической церкви, которых они уважают и любят — а в этой церкви много людей, которые в высшей степени достойны уважения и любви и которые не одобряют описываемые нами пороки не меньше нашего, — иногда склонны думать, что протестантские авторы слишком суровы в своем осуждении Римской церкви как системы. Поездка в Италию, центр католицизма, быстро избавила бы этих чрезмерно милосердных протестантов от такого впечатления. Мы все читали о вещах, описанных выше в связи с реликвиями и легендами, но они кажутся далекими, нереальными и почти невозможными, пока мы не приезжаем на родину католицизма и не обнаруживаем их повсюду вокруг себя. Тогда перестает удивлять, что столь большая часть наиболее интеллектуальных людей в Италии занимает позицию безразличия и неверия, или враждебности и презрения к христианской религии, ибо католицизм — это единственное христианство, которое большинство из них знает. Следует также помнить, что король, способный, добросовестный, патриотичный, преданный благополучию своего народа, и премьер-министр Дзанарделли, подобно своему предшественнику Криспи, и члены парламента, и армия, и флот, и все правительство, которое обеспечило Италии такую удивительную стабильность и процветание после свержения папского владычества и открыло перед нацией будущее, полное надежд, — все они держатся в стороне от Папы. Пусть кто-нибудь увидит одно из великих паломничеств со всех концов страны к гробнице Виктора Эммануила, освободившего Италию, как мы видели это на днях, и заметит огромную популярность великого освободителя и его преемников из Савойского дома, и пусть он отметит твердую оппозицию ведущих деятелей Италии папству, и он увидит, что взгляд на Папу, который светские газеты так настойчиво пытаются навязать людям англоязычного мира, просто не может быть взглядом мыслящих людей Италии.

Кстати, я вижу много женщин, исповедующихся священникам, но очень, очень мало мужчин. Учебник, используемый при подготовке священников в качестве отцов-исповедников, и стандартный труд церкви по этому предмету, одобренный Папой Львом XIII, — это «Моральная философия» Лигуори. «14 июля 1901 года "Азино", ежедневная газета, издаваемая в Риме, напечатала на своих страницах, а также в виде больших плакатов, которые она расклеила в общественных местах в главных городах Италии, вызов, предлагающий тысячу франков любой римско-католической газете, которая наберется смелости напечатать латинский текст с итальянским переводом двух отрывков из книги Лигуори, которые она указала. Вызов так и не был принят, и никогда не будет, ибо любой, кто осмелится опубликовать названные отрывки, несомненно, будет привлечен к ответственности за оскорбление общественной нравственности» (доктор Александр Робертсон, «Римско-католическая церковь в Италии», стр. 149). Хэр говорит: «Любопытной характеристикой распущенности нравов во времена Юлия II (1503–1513) было то, что ее друзья не постеснялись похоронить знаменитую Аспазию той эпохи в этой церкви (Сант-Грегорио) и начертать на ее гробнице: "Империя, римская куртизанка, которая, будучи достойной столь великого имени, дала образец редкой среди людей красоты"... Но этот памятник был впоследствии убран».

Большинство приведенных выше фактов, особенно касающихся легенд и пап, за исключением тех случаев, когда сделаны ссылки на других авторов, были взяты из бесценной книги Хэра «Прогулки по Риму». Давайте завершим этот список свидетельствами нескольких выдающихся людей, чья компетентность и правдивость не вызывают сомнений, относительно характера и влияния Римско-католической церкви как системы.

Macaulay,
Dickens and
Gladstone on
the Influence
of Romanism.

В первой главе своей «Истории Англии» лорд Маколей говорит: «С тех пор как варвары захватили Западную империю, и до эпохи возрождения наук влияние Римской церкви было в целом благоприятным для науки, цивилизации и хорошего управления. Но в течение последних трех столетий торможение развития человеческого разума стало ее главной целью. Во всем христианском мире любой прогресс в знаниях, свободе, богатстве и искусствах жизни был достигнут вопреки ей и везде находился в обратной пропорции к ее власти. Самые прекрасные и плодородные провинции Европы под ее властью погрузились в нищету, политическое рабство и интеллектуальное оцепенение, в то время как протестантские страны, когда-то бывшие притчей во языцех из-за своей бесплодности и варварства, благодаря мастерству и трудолюбию превратились в сады и могут похвастаться длинным списком героев и государственных деятелей, философов и поэтов. Всякий, кто знает, что такое Италия и Шотландия по своей природе и чем они были четыреста лет назад, сравнив теперь окрестности Рима с окрестностями Эдинбурга, сможет составить суждение о тенденциях папского господства. Падение Испании, когда-то первой среди монархий, в самые низкие глубины деградации, возвышение Голландии, несмотря на многие природные недостатки, до положения, которого никогда не достигало ни одно столь маленькое государство, преподают тот же урок. Всякий, кто переходит в Германии из римско-католического в протестантское княжество, в Швейцарии из римско-католического в протестантский кантон, в Ирландии из римско-католического в протестантское графство, обнаруживает, что перешел с низшей ступени цивилизации на высшую. По ту сторону Атлантики действует тот же закон. Протестанты Соединенных Штатов далеко оставили позади себя римских католиков Мексики, Перу и Бразилии. Римские католики Нижней Канады остаются инертными, в то время как весь континент вокруг них бурлит протестантской активностью и предприимчивостью. Французы, несомненно, проявили энергию и интеллект, которые, даже будучи направленными неверно, справедливо дали им право называться великим народом. Но это кажущееся исключение при ближайшем рассмотрении подтверждает правило, ибо ни в одной стране, называемой римско-католической, Римско-католическая церковь в течение нескольких поколений не обладала столь малой властью, как во Франции».

Чарльз Диккенс в письме, написанном из Швейцарии в 1845 году своему другу и биографу Форстеру, говорит: «В Симплоне, совсем рядом, где (у моста Святого Маврикия через Рону) заканчивается протестантский кантон и начинается католический, можно разделить два совершенно четких и разных состояния человечества, просто проведя линию палкой по пыли на земле. На протестантской стороне — опрятность, жизнерадостность, трудолюбие, образование, постоянное стремление, по крайней мере, к лучшему. На католической стороне — грязь, болезни, невежество, убожество и нищета. Я так постоянно наблюдал подобное с тех пор, как приехал за границу, что у меня есть печальное предчувствие, что религия Ирландии лежит в основе всех ее бед». Пиша из Генуи в 1846 году, Диккенс говорит: «Если бы я был швейцарцем со ста тысячами фунтов стерлингов, я был бы таким же стойким противником католических канонов и распространения иезуитства, как любой радикал среди них; веря, что распространение католицизма — это самое ужасное средство политической и социальной деградации, оставшееся в мире».

В связи с замечанием Диккенса об Ирландии мы можем процитировать примечательное заявление мистера Майкла Маккарти, самого римского католика, в его книге «Пять лет в Ирландии» (стр. 65 и 66), где, описав приветствие Белфастской корпорации лорду Кадогану во время его первого визита в 1895 году в протестантскую Северную Ирландию и их восторженные заявления о мирном и процветающем состоянии их города и района, он противопоставляет это счастливое состояние несчастному положению «остальной Ирландии», имея в виду римско-католические части. «В остальной Ирландии нет социального или промышленного прогресса, который можно было бы отметить. Человека, который сказал бы о ней, что она "развивается и процветает" или что "ее рабочие полностью заняты", или что существует "постоянное развитие ее промышленности", или что ее города "увеличились в стоимости и населении", сочли бы сумасшедшим. Именно в этой семи восьмых Ирландии пустила корни растущая и великая организация Католической церкви».

Мистер Гладстон в статье «Италия и ее церковь» в «Church Quarterly Review» за октябрь 1875 года говорит: «Разврат, коррупция и честолюбие, продолжавшиеся веками, совместно и по отдельности совершали свою разрушительную работу над страной через курию и папский престол; и, делая это, они, конечно, сильно осквернили веру, хранителем которой был этот престол». В другом месте он говорит: «Никогда не было придумано более коварного клинка против свободы, добродетели и счастья народа, чем католицизм».

Натаниэль Готорн в своем «Мраморном фавне», который, кстати, содержит самое очаровательное из всех описаний Рима, выразился вполне справедливо, когда сказал, что испытывает «отвращение к притворству святости и реальности мерзости, каждая из которых одинаково вездесуща» в городе пап. Новое правительство произвело большие перемены в этом отношении, и Рим во многих своих частях теперь стал довольно чистым городом.

Вот, таким образом, факты относительно влияния Римско-католической церкви. Я, конечно, очень далек от того, чтобы говорить, что в этой церкви нет хороших людей. Как я уже сказал, я верю, что в ней много хороших людей, но мои собственные наблюдения убедили меня в том, что вердикт истории относительно пагубного влияния этой системы абсолютно верен.

«Что же тогда, — может спросить кто-то, — думают хорошие люди в этой церкви обо всех аморальных поступках и мошенничествах, которые она оправдывала и поощряла?» Ответ заключается в том, что по-настоящему хорошие люди в этой церкви должны скорбеть о них и оплакивать их, точно так же, как это делают хорошие люди в других церквях.

P. S. — Принято считать, и, по-видимому, не без оснований, что новый Папа, Пий X, — человек лучше многих своих предшественников и что его нельзя обвинить в аморальности, честолюбии или алчности, которые были свойственны им. Будем надеяться, что у него хватит мужества предпринять некоторые реальные реформы в жизни многих своих священнослужителей.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[17] Это был черный день для дела истины, когда «Книге мучеников» Фокса позволили выйти из широкого обращения. Когда я был мальчиком, нередко можно было увидеть ее экземпляры в американских домах. Сейчас ее редко увидишь. Новое и исправленное издание должно быть выпущено и широко распространено. В этом году было немало признаков того, что наши люди забывают некоторые из самых поучительных страниц истории прошлого, и те, кто, кажется, больше всего забыл об этом, — это редакторы некоторых светских газет.

[18] Есть и другие признаки некоторого улучшения в этом вопросе, но англиканин, живущий в Италии, которого «Review of Reviews» цитирует как «старательного и беспристрастного» свидетеля, говорит: «Люди не шокированы клерикальной аморальностью, а считают ее естественной и неизбежной». Римский прелат жаловался англиканскому другу, что определенный кардинал не был избран на последнем конклаве. Но англиканин ответил: «Он человек вызывающей аморальности». «Несомненно, — был ответ, — но вы, американцы, кажется, думаете, что нет добродетели, кроме целомудрия. У кардинала нет этого, но он честный человек».

ГЛАВА XXXII.

Старые и новые силы в Вечном городе.

An Audience
with the Pope.

Что ж, мы видели Папу. Услышав, что группа итальянских паломников должна быть принята понтификом в Ватикане, и убедившись, что эта церемония не предполагает с нашей стороны никакого официального признания Папы и что мы будем лишь протестантскими зрителями, мы с радостью приняли предложение билетов на аудиенцию. Полагая по своей простоте, что, поскольку прием назначен на полдень, мы придем достаточно рано, если будем к одиннадцати часам, мы подъехали к главному входу в Ватикан в этот час. У дверей была огромная толпа людей, но наши билеты обеспечили нам немедленный вход вместе с потоком других дам и джентльменов. Регламентированная одежда для таких мероприятий — полный вечерний костюм для джентльменов, в то время как дамы должны быть в черном, без шляп, но с кружевной мантильей на голове. Мы сначала прошли через двойной строй знаменитой швейцарской гвардии в их необычной форме малинового, желтого и черного цветов, разработанной никем иным, как Микеланджело. Затем нас провели по большой лестнице, и, пройдя через пару больших комнат, одна из которых была украшена фресками Рафаэля, мы оказались у входа в длинный и просторный зал, уже плотно заполненный, как нам показалось, но с пространством, оставленным свободным посередине между рядами сидений по обе стороны. Глядя вниз по этому открытому пространству, мы могли видеть в другом конце, на слегка приподнятой платформе, папский трон, обитый красным бархатом, с золотой спинкой и подлокотниками, эффектно установленный посреди малиновых драпировок, которые богатыми массами спускались от высокого потолка до пола. В сопровождении гвардейцев мы прошли всю длину зала и к нашему огромному удовлетворению обнаружили, что наши места находятся совсем близко к трону, так что у нас была отличная позиция, чтобы видеть и слышать все, что происходит. Мы вскоре заметили, что многие из сотен присутствующих, как и некоторые из нас, не соблюли правила относительно одежды. Многие другие соблюли. Среди более строгих нарядов зрителей, паломников и священников мы время от времени видели фиолетовую сутану, когда входил очередной епископ. Помимо этих облачений, не было никакого подобия религиозного собрания. Это было больше похоже на светское мероприятие, и люди весело болтали, причем самой веселой и шумной толпой была группа молодых семинаристов, будущих священников, которые занимали ту же скамью, что и мы, и две или три ближайшие к ней. После того как мы пробыли там час, большие часы собора Святого Петра пробили двенадцать. Мгновенно все шумные молодые семинаристы вскочили на ноги и начали читать более низким, гудящим тоном свои «Аве Мария» и «Отче наш». Как только чтение и перебор четок закончились, а это заняло минуту, они снова перешли к своей веселой беседе. У нас было достаточно времени, чтобы все это воспринять. Папа всегда опаздывает, и прошел час после времени, назначенного для аудиенции, когда он появился; но наконец он это сделал, и мгновенно все, мужчины и женщины, вскочили на скамьи и стулья, неистово размахивая платками и крича во весь голос: «Evviva il Papa-Re! Evviva il Papa-Re!» — «Да здравствует Папа-Король! Да здравствует Папа-Король!» — причем самым способным исполнителем в этой части церемонии был молодой священник с лужеными легкими у моего локтя, с голосом таким мощным и настойчивым, как у голодного теленка, и который выражал свое желание восстановления светской власти Папы с такой энергией, что пот катился по его толстому лицу сияющими ручьями. Я никогда не слышал ничего подобного, кроме как на политическом съезде или фондовой бирже. В сопровождении Благородной гвардии, отряда отборных людей, известных своим великолепным телосложением и одетых в блистательную форму, Святой Отец был внесен в кресле, которое несли двенадцать человек, также в форме. Время от времени он с явным усилием поднимался на ноги, опираясь или, скорее, хватаясь за один подлокотник своего кресла, и благословлял людей, мимо которых проходил, двумя вытянутыми пальцами в привычной позе, которую мы видели на картинах. В такие моменты яростные возгласы, размахивание платками и хлопки в ладоши удваивались. Он прошел на расстоянии вытянутой руки от нас, небольшой группы протестантов, молчавших посреди этого шума. Это было жалкое зрелище. Бледный, немощный, шатающийся старик с тонкой, сморщенной шеей и чрезмерно острыми и выдающимися чертами лица, нос и подбородок почти соприкасались — мы теперь поняли описание Золя: «Обезьянья уродливость его лица, величина носа, длинная щель рта, огромность ушей, противоречивая мешанина его иссохших черт». Но из этого воскового лица смотрела пара блестящих темных глаз, единственный признак настоящей жизненной силы в нем. Когда его осторожно опустили носильщики кресла и он занял свой трон на платформе, а его сопровождающие выстроились вокруг него, представитель паломников вышел вперед и прочитал обращение, на которое секретарь Папы, стоявший рядом с ним, прочитал краткий ответ. Затем Папа произнес благословение удивительно ясным голосом, после чего паломники были представлены индивидуально, не все, а определенное число представителей среди них. Все они преклонили колени и поцеловали его руку. Когда эта церемония закончилась, аудиенция завершилась, и понтифик был вынесен так же, как и вошел, под бурные аплодисменты.

The Pope's Last
Jubilee in
St. Peter's.

Третьего марта, пока я был в Египте, наша группа в Риме видела гораздо более внушительную церемонию, чем та, которую я только что описал. Все заметили, как многочисленны были папские юбилеи в течение последней четверти века, каждый год или около того мы видим празднование какого-нибудь юбилея официальной жизни Папы. За двадцать один год у него их было не менее четырнадцати. Их частота не должна нас удивлять, если мы вспомним, что каждый из них направляет огромный поток даров и денег в папскую казну со всех концов света. Один из моих корреспондентов пишет мне, что для празднования 3 марта обе стороны нефа собора Святого Петра были огорожены загонами или ложами, все бесплатные, кроме тех, что у главного алтаря, а посередине нефа был огорожен проход шириной около пятнадцати футов для процессии. «Мы поехали к собору Святого Петра под проливным дождем около 7:45 утра. Здание уже было забито людьми. По оценкам, к одиннадцати часам нас было пятьдесят тысяч. Мы прошли по левому нефу и заняли позицию у основания колонны, откуда могли видеть Папу, когда он входил из правого нефа. Там мы ждали с восьми часов до одиннадцати с лишним. Он опоздал на час. Наконец, мы услышали серебряные трубы, звучащие с галереи в куполе. Его гвардейцы предшествовали ему, а также другие сопровождающие, несшие мечи, булавы и крест. Шапки, указывающие на должности, которые он занимал до того, как стал Папой, несли на подушках три кардинала. Его самого несли на плечах двенадцать человек, одетых в богатые красные костюмы. Папа сидел в своем красно-золотом кресле, богато облаченный в белый атлас, расшитый золотом. На нем была корона из тех же материалов, белые шелковые перчатки и большое кольцо. Когда он вошел в неф, он встал и благословил людей, подняв два пальца. Музыка была прекрасной. Мы слышали пение, когда оно становилось все ближе и ближе, но как только появился Папа, люди разразились криками, размахивая платками и производя столько шума, что мы больше не могли слышать музыку. Мы ушли через пять часов».

EDWARD VII. OF ENGLAND, AND VICTOR EMMANUEL III. OF ITALY, IN ROME.

Позже в том же сезоне те члены нашей группы, которые оставались в Риме, пока мы путешествовали по Египту и Палестине, имели очень хорошие возможности увидеть короля Англии Эдуарда VII и императора Германии Вильгельма II во время их визитов в Рим. Поскольку они видели принца Уэльского в Лондоне, и юного принца Эдуарда, который тоже когда-нибудь станет королем Англии, если будет жив, и других королевских детей в Мальборо-хаусе, и поскольку они неоднократно видели короля Виктора Эммануила и королеву Елену, у них были необычные возможности увидеть своими глазами, сделаны ли королевские особы из обычного теста. Должен сказать за них, что они стали еще более стойкими в своей преданности республиканским идеалам нашей собственной страны. Их возможности увидеть этих королевских особ были лучше, чем у большинства посетителей Рима, потому что их комнаты выходили на дворец и территорию королевы-матери Маргариты, а король Эдуард и кайзер, как и другие королевские гости Рима, считали своим первым делом нанести ей визит. Она до сих пор остается самой любимой женщиной в Италии.

Our Quarters
on the Pincian
Hill.

Расположение наших комнат было выгодным во многих других отношениях. Они находились высоко в юго-западном углу высокого здания на холме Пинчо, настолько высоко, что мы могли видеть весь город до Сабинских гор. Как только солнце вставало над восточными холмами, оно весело заглядывало в наши окна и продолжало свое приятное общение с нами, пока не погружалось в Средиземное море вечером. Мы выбрали эти комнаты специально с учетом этого, помня итальянскую пословицу: «Когда солнце уходит из окна, врач входит в дверь». Комнату на северной стороне здания никогда не следует брать. Римская зима короткая, но суровая. Мы могли видеть снег на горах почти все время нашего пребывания, которое для большинства из нас составляло пять месяцев. Кроме того, мы были близко к городской стене и к воротам, которые вели в прекрасные сады Боргезе, «чьи лесистые и цветущие лужайки красивее, чем самый изысканный английский парковый пейзаж», где «сосны поднимают свои густые пучки ветвей на тонком стволе так высоко, что они выглядят как зеленые острова в воздухе, отбрасывая тень на дерн так далеко, что едва ли можно понять, какое дерево ее создало»; где есть «аллеи кипарисов, напоминающие темные языки пламени огромных погребальных свечей, которые распространяют вокруг себя сумрак и сумерки вместо радостного сияния»; и где древние и величественные каменные дубы «склоняются над зеленым дерном с тяжеловесной грацией... Никогда не было более почтенной тишины, чем та, что спит среди их укрывающих ветвей; никогда не было более сладкого солнечного света, чем тот, что радует нежный сумрак, который эти лиственные патриархи стремятся распространить над холмистыми лужайками». Более того, наши апартаменты находились в такой близости от парка на Пинчо (где каждый день играет оркестр и где весь Рим ездит кругами по маленькому кругу наверху) и от террасы виллы Медичи, что нас тянуло туда день за днем, чтобы наблюдать за живописными группами натурщиков, отдыхающих на зимнем солнце на большой лестнице, ведущей от церкви Тринита-деи-Монти вниз к Пьяцца ди Спанья, чтобы поразмышлять над Вечным городом, раскинувшимся под нами, с куполом собора Святого Петра вдали, выделяющимся на фоне золотого неба, и, прежде всего, чтобы наблюдать «свет, который дремлет над зашедшим солнцем». Нигде в мире, по крайней мере, насколько простираются мои наблюдения, нет этого удивительного сияния, которое наполняет все западное небо малиновыми, оранжевыми и фиолетовыми огнями после захода солнца — нигде больше это послесвечение не бывает одновременно таким богатым и таким нежным, как в Риме.

The Sweep of
History Seen
from the
Janiculan.

Но именно с Яникульского холма, на другой стороне Тибра, открывается самый полный вид на город. Среди прочего, что привлекает взгляд с этой доминирующей точки, есть три холма, которые можно назвать олицетворением истории Рима: на востоке Палатин, где, как намекает его название, стояли дворцы Цезарей, представляющие кульминацию славы языческого Рима; на западе Ватикан, где, как предполагает его название, должен был бы жить пророк, хотя я боюсь, что это не так, и где собор Святого Петра с его «наглым богатством мрамора» и колоссальным апофеозом папства представляет кульминацию славы папского Рима; и, прямо перед нами, в центре города, Квиринал, где стоит королевский дом Виктора Эммануила, представляющий новое правительство свободной и объединенной Италии. Из своих окон в Квиринальском дворце король может смотреть через город на окна того другого дворца, где живет безжалостный враг его правительства, эта огромная, роскошная «тюрьма» Ватикана с его одиннадцатью тысячами комнат, самый большой дворец в мире, с его музеями и библиотеками, наполненными бесценными сокровищами, и с его обширными садами и территориями.

Золя указал, насколько устойчивой на протяжении всех этих трех периодов истории Рима была эта страсть к циклопическому строительству, «расцвет того древнего сока, свойственного почве Рима, который во все века выбрасывал нелепые сооружения, отличающиеся преувеличенной огромностью и ослепительной и разорительной роскошью». Сначала тон задавали языческие императоры, и в качестве образцов их работы мы можем взять Колизей и Термы Каракаллы.

The Colosseum
and the Baths
of Caracalla.

«Колизей. Ах! этот колосс, лишь половина или около того которого была разрушена временем, словно ударом могучей косы, он возвышается в своей огромности и величии, как каменное кружево, с сотнями пустых проемов, зияющих на фоне синевы небес! Это целый мир залов, лестниц, площадок и проходов, мир, где теряешься среди мертвой тишины и одиночества. Бороздящие ярусы сидений, изъеденные атмосферой, похожи на бесформенные ступени, ведущие вниз в какой-то старый потухший кратер, какой-то естественный цирк, вырытый силой стихий в неразрушимой скале. Жаркие солнца восемнадцати сотен лет пекли и опаляли эту руину, которая вернулась в состояние природы, обнаженная и золотисто-коричневая, как склон горы, с тех пор как она была лишена своей растительности, флоры, которая когда-то делала ее похожей на девственный лес. И какое воспоминание, когда разум снова вдыхает плоть, кровь и жизнь во весь этот мертвый костяной каркас, наполняет цирк девяноста тысячами зрителей, которые он мог вместить, устраивает игры и бои на арене, собирает воедино всю цивилизацию, от императора и сановников до бурлящего плебейского моря, все пылающее возбуждением и блеском страстного народа, собравшегося под багровым отражением гигантского пурпурного велума. А затем, еще дальше на горизонте, были другие циклопические руины, Термы Каракаллы, стоящие там, как реликвии расы гигантов, давно исчезнувших из мира: залы, экстравагантно и необъяснимо просторные и высокие; вестибюли, достаточно большие для целого населения; фригидарий, где пятьсот человек могли плавать вместе; тепидарий и калидарий в тех же пропорциях, рожденные дикой тягой к огромному; а затем ужасающая массивность конструкций, толщина кирпичных кладок, каких не знала ни одна феодальная крепость; и, кроме того, общая необъятность, из-за которой проходящие посетители выглядят как потерянные муравьи; задаешься вопросом, для каких людей, для каких множеств было возведено это чудовищное сооружение. Сегодня вы сказали бы, что это груда скал в необработанном виде, сброшенная с какой-то высоты для строительства обители титанов».

The Papal
Passion for
Terrestrial
Immortality.

Затем папы, когда они пришли к власти, последовали этому языческому примеру, движимые тем же духом завоевания, тем же человеческим тщеславием, тем же страстным желанием оставить свои имена на нетленных стенах и, доминируя над миром, оставить после себя неразрушимые следы, осязаемые доказательства своей преходящей славы, вечные сооружения из бронзы и мрамора, чтобы свидетельствовать об этой славе до скончания времен. «Среди прославленных пап не было ни одного, кто не стремился бы строить, не возвращался бы к традициям Цезарей, увековечивая свое правление в камне и воздвигая храмы для мест упокоения, чтобы встать в один ряд с богами. Все та же страсть к земному бессмертию прорывалась наружу: это была битва за то, кто оставит самый высокий, самый существенный, самый великолепный памятник; и болезнь была настолько острой, что те, кто из-за нехватки средств и возможностей не могли строить и были вынуждены довольствоваться ремонтом, тем не менее желали завещать память о своих скромных достижениях последующим поколениям с помощью памятных мраморных плит, выгравированных помпезными надписями. Эти плиты можно увидеть повсюду; ни одна стена не была укреплена без того, чтобы какой-нибудь папа не поставил на ней свой герб, ни одна руина не была восстановлена, ни один дворец не был отремонтирован, ни один фонтан не был очищен, чтобы правящий папа не подписал работу своим римским и языческим титулом "Pontifex Maximus". [19] Это навязчивая страсть, форма непроизвольного разврата, роковое цветение этого компоста из руин, той пыли сооружений, откуда вечно возникают новые сооружения. И учитывая извращение, с которым старая римская почва почти сразу же осквернила учения Иисуса, эту решительную страсть к господству и это желание земной славы, которые привели к триумфу католицизма в презрении к смиренным и чистым, братским и простым людям первоначальной церкви, можно вполне задаться вопросом, был ли Рим когда-либо христианским вообще».

The Building
Boom under
the New
Government.

И, наконец, новое правительство Виктора Эммануила, по крайней мере на время, было подхвачено тем же течением, заражено той же манией строительства, которая, кажется, исходит от самой почвы Вечного города. Как папы не стали хозяевами Рима, не почувствовав побуждения перестроить его в своей страсти править миром, так и молодая Италия, «уступая наследственному безумию всемирного господства, в свою очередь стремилась сделать город больше любого другого, возводя целые районы для людей, которые никогда не приходили». Но, к счастью для Италии, старая идея не была лишена новых и лучших. Их первый бредовый всплеск огромных строительных операций был объяснен как «законный взрыв восторга и надежд молодой нации, стремящейся показать свою силу. Вопрос заключался в том, чтобы сделать Рим современной столицей, достойной великого королевства, и прежде всего нужно было решить санитарные требования; город нужно было очистить от всей грязи, которая его позорила. Невозможно сегодня представить, в какой отвратительной гнили утопал Город Пап, "Roma sporca", о котором сожалеют художники: подавляющее большинство домов не имело даже самых примитивных удобств, общественные проезды использовались для всех целей, благородные руины служили складами для нечистот, княжеские дворцы были окружены грязью, а улицы были настоящими навозными кучами, которые способствовали частым эпидемиям. Таким образом, обширные муниципальные работы были абсолютно необходимы; вопрос стоял о здоровье и самой жизни. И точно так же было справедливо думать о строительстве домов для приезжих, которые, несомненно, хлынули бы в город. Был прецедент в Берлине, население которого после создания Германской империи внезапно увеличилось на несколько сотен тысяч. Точно так же население Рима, безусловно, удвоилось бы, утроилось, учетверилось, ибо, как новый центр национальной жизни, город неизбежно привлек бы всю "vis viva" провинций. И при этой мысли вмешалась гордость; падшему правительству Ватикана нужно было показать, на что способна Италия, какое великолепие она дарует новому и третьему Риму, который по величию своих проездов и множеству своих людей намного превзойдет как имперский, так и папский город». Нам не нужно следовать печальной истории этого заблуждения. Бум потерпел катастрофический крах, и город остался полон огромных, претенциозных, хлипких, заброшенных дворцов. Лучшее в них то, что они недолговечны. Урок, к счастью, не был потерян для людей нового порядка в Италии, и они, кажется, наконец выпутались из сетей этой миазматической мегаломании. Правительство здраво, надежно, консервативно, действует с осторожностью и осмотрительностью в своем созидании страны, понимая смысл пословицы, что «Рим не сразу строился», и оно уже обеспечило стране больше безопасности и процветания, чем она имела на протяжении многих, многих веков. Если оно сможет продолжать удерживать свои позиции против священников, у Италии, несомненно, светлое будущее.

Но может ли оно удержаться против священников? Я думаю, да. И все же человек был бы поистине слеп, если бы не видел их числа, власти и активности. Рим кишит ими. Говоря о невероятном количестве сутан, которые встречаешь на улицах, Золя говорит: «Ах! этот отлив и прилив; этот непрекращающийся поток черных платьев и сюртуков всех оттенков! Со своими процессиями студентов, постоянно гуляющих повсюду, семинарии разных наций одни могли бы украсить и декорировать улицы, ибо здесь есть французы и англичане, все в черном, южноамериканцы в черном с синими поясами, североамериканцы в черном с красными поясами, поляки в черном с зелеными поясами, греки в синем, немцы в красном, шотландцы в фиолетовом, римляне в черном, фиолетовом или пурпурном, богемцы с шоколадными поясами, ирландцы с красными лацканами, испанцы с синими шнурами, не говоря уже обо всех остальных с вышивкой, окантовкой и пуговицами в сотне разных стилей. И, кроме того, есть братства, кающиеся, белые, черные, синие и серые, с платьями без рукавов и накидками разного оттенка, серыми, синими, черными или белыми. И таким образом, даже в наши дни папский Рим временами кажется воскресающим, и можно понять, как упорно и энергично он борется, чтобы не исчезнуть в космополитическом Риме новой эры». Да, Италия вырвется из когтей папства, но ей придется поработать. Не должно быть никакого ослабления бдительности или энергии с ее стороны — или с нашей. Ибо это множество молодых священников со всех концов света означает угрозу для других стран, помимо Италии.

СНОСКА:

[19] На Аппиевой дороге, за гробницей Цецилии Метеллы, была установлена мраморная табличка, информирующая всех людей, что здесь Пий IX однажды обедал.

ГЛАВА XXXIII.

Два типа религии в Риме.

The Cappuccini
Cemetery.

Всего в трех или четырех кварталах от нашего отеля находится церковь капуцинов, в которой можно увидеть одно из самых жутких зрелищ в Риме — знаменитое кладбище монахов-капуцинов, земля для которого была привезена из Иерусалима. Все римско-католические кладбища имеют своеобразный меланхолический вид. В них нет той кроткой красоты, которая так характерна для наших кладбищ, где трава зеленеет под открытым небом, а огромные деревья бросают свою мирную тень на «Божью ниву». Но это кладбище — самое странное и пугающее из всех. Под церковью расположены четыре ниши или часовни, столбы и пилястры которых сделаны из бедренных костей и черепов, архитектурные украшения представлены суставами позвоночника, а более тонкая резьба — мелкими костями человеческого скелета. «Вершины арок украшены целыми скелетами, которые выглядят так, будто они искусно высечены в технике барельефа. Невозможно описать, насколько уродлив и гротескен этот эффект... На некоторых черепах есть надписи, гласящие, что такой-то монах, которому некогда принадлежала эта голова, скончался в такой-то день и год; но подавляющее большинство костей свалено в кучу без разбора, образуя архитектурный ансамбль... В боковых стенах склепов есть ниши, где сидят или стоят скелеты монахов, облаченные в коричневые рясы, которые они носили при жизни... И все же отдадим кладбищу должное, которого оно заслуживает. Здесь нет неприятного запаха, который можно было бы ожидать от разложения стольких святых особ, в каком бы аромате святости они ни отошли в мир иной. Такое же количество живых монахов пахло бы куда менее безупречно». Так говорит Готорн, и я пощадил своих читателей, опустив самые неприятные части его описания.

Намек в его последнем предложении оправдан обонятельными ощущениями каждого посетителя Рима. Пороки, поощрявшиеся в великолепных банях императоров и придавшие слову «баньо» дурное значение во всем мире, «нашли свой отклик в убеждении ранних христиан, что нечистоплотность — это добродетель, убеждение, которое сохраняется у некоторых монашеских орденов по сей день». Мы иногда устаем от избытка рекламы различных видов мыла на страницах наших ежемесячных журналов. Но какой это здоровый признак! И какая разница между нами и среднестатистическим итальянцем! Какое поле деятельности открылось бы для мистера Пирса и остальных, если бы только монахи приняли точку зрения, что «чистота стоит рядом с благочестием» и что, следовательно, мыло можно рассматривать как своего рода средство благодати!

Some Differences
between
America
and Italy.

Марк Твен однажды описал, что он сказал бы, если бы был уроженцем Италии, побывал в Соединенных Штатах и вернулся в Кампанью, чтобы рассказать своим итальянским соотечественникам о том, что он видел в Америке: «Там почти никогда не увидишь служителя Евангелия, ходящего босиком с корзиной и просящего подаяние. В той стране проповедники не похожи на наши нищенствующие монашеские ордена — у них есть два или три костюма одежды, и они иногда моются»... «Я видел простых мужчин и простых женщин, которые умели читать; я даже видел маленьких детей простых сельских жителей, читающих книги; если бы я осмелился подумать, что вы поверите, я бы сказал, что они умеют и писать... Я видел настоящие стеклянные окна в домах даже самых простых людей. Некоторые дома сделаны не из камня и даже не из кирпича; я торжественно клянусь, что они сделаны из дерева. Дома там иногда загораются и горят — буквально сгорают дотла, не оставляя после себя ни следа. Я мог бы подтвердить это как истину на своем смертном одре. И в доказательство того, что это не редкость, я утверждаю, что у них есть штука, которую они называют пожарной машиной, извергающая огромные струи воды, и она всегда наготове, днем и ночью, чтобы мчаться к горящим домам. Вы подумаете, что одной машины было бы достаточно, но в некоторых больших городах их сотни; они нанимают людей и платят им ежемесячно только за то, чтобы они тушили пожары. [20] ... В той удивительной стране, если богач умирает грешником, он проклят; он не может купить спасение деньгами за мессы. Там действительно нет большого смысла быть богатым. Не так много смысла, если говорить о загробном мире, но очень, очень много смысла, если говорить об этом мире; потому что там, если человек богат, его очень сильно почитают, и он может стать законодателем, губернатором, генералом, сенатором, каким бы невежественным ослом он ни был — точно так же, как в нашей любимой Италии дворяне занимают все важные посты, даже если иногда они рождаются благородными идиотами. Там, если человек богат, ему делают дорогие подарки, его зовут на пиры, его приглашают пить сложные напитки; но если он беден и в долгах, от него требуют сделать то, что они называют "рассчитаться"... В той стране вы могли бы трижды выпасть из окна третьего этажа и не раздавить ни солдата, ни священника... С евреями там обращаются как с людьми, а не как с собаками... Им никогда не приходилось бегать голыми по улицам наперегонки с ослами, чтобы развлечь народ во время карнавала; их никогда не загоняли солдаты в церковь каждое воскресенье на протяжении сотен лет, чтобы они слушали, как их самих и их религию проклинают особо и в частности». [21]

The Playful
Inquisition.

Раз уж у меня в руках Марк Твен, я приведу еще две цитаты из него, а затем распрощаюсь с ним навсегда. Глядя с купола собора Святого Петра на здание, где когда-то располагалась инквизиция, он говорит: «Как изменились времена, от древних веков до новых! Около семнадцати или восемнадцати столетий назад невежественные люди в Риме имели обыкновение помещать христиан на арену Колизея вон там и натравливать на них диких зверей ради зрелища. Это было также и уроком. Это должно было научить людей ненавидеть и бояться нового учения, которому следовали последователи Христа. Звери разрывали жертв на части и в мгновение ока превращали их в жалкие изувеченные трупы. Но когда христиане пришли к власти, когда святая Мать-Церковь стала госпожой варваров, она учила их ошибочности их путей совсем не такими средствами. Нет, она помещала их в эту приятную инквизицию и указывала на благословенного Искупителя, который был так кроток и милосерден ко всем людям, и они убеждали варваров любить его; и они делали все возможное, чтобы убедить их любить и почитать его — сначала выкручивая им большие пальцы из суставов с помощью винта; затем щипая их плоть щипцами — раскаленными, потому что они самые удобные в холодную погоду; затем немного сдирая с них кожу живьем и, наконец, поджаривая их публично. Они всегда убеждали этих варваров. Истинная религия, правильно применяемая, как ее применяла добрая Мать-Церковь, очень, очень успокаивает. Она также удивительно убедительна. Есть большая разница между тем, чтобы скармливать людей диким зверям, и тем, чтобы пробуждать их тонкие чувства в инквизиции. Одно — это система деградировавших варваров, другая — просвещенных, цивилизованных людей. Очень жаль, что игривая инквизиция больше не существует».

The Relative
Rank of the
Deities
Worshipped
in Rome.

Говоря о мозаичной группе сбоку от Святой лестницы, на которой изображены Спаситель, Святой Петр, Папа Лев, Святой Сильвестр, Константин и Карл Великий, он говорит: «Петр вручает паллий Папе, а знамя — Карлу Великому. Спаситель вручает ключи Святому Сильвестру, а знамя — Константину. Никакой молитвы не возносится Спасителю, который, кажется, не имеет большого значения нигде в Риме; но надпись внизу гласит: "Благословенный Петр, даруй жизнь Папе Льву и победу королю Карлу". Там не сказано: "Ходатайствуй за нас через Спасителя перед Отцом об этом благе", но: "Благословенный Петр, даруй это нам"».

«Со всей серьезностью — не желая быть легкомысленным, не желая быть непочтительным и, более того, не желая быть богохульным — я заявляю, как мой простой вывод из того, что я видел и слышал, что Святые Личности в Риме ранжируются так:

«Первое. "Матерь Божья" — иначе Дева Мария.

«Второе. Божество.

«Третье. Петр.

«Четвертое. Около двенадцати или пятнадцати канонизированных пап и мучеников.

«Пятое. Иисус Христос Спаситель (но всегда младенец на руках).

«Я могу ошибаться в этом — мое суждение часто ошибается, как и в случае с другими людьми, — но это мое суждение, хорошее оно или плохое».

«Прямо здесь я упомяну кое-что, что кажется мне любопытным. В Риме нет "Церквей Христа" и, насколько я могу обнаружить, нет "Церквей Святого Духа". Существует около четырехсот церквей, но около четверти из них, кажется, названы в честь Мадонны и Святого Петра. Так много церквей названо в честь Марии, что их приходится различать всевозможными приставками, если я правильно понимаю этот вопрос. Затем у нас есть церкви Святого Людовика, Святого Августина, Святой Агнессы, Святого Каликста, Святого Лоренцо ин Лучина, Святого Лоренцо ин Дамазо, Святой Цецилии, Святого Афанасия, Святого Филиппа Нери, Святой Екатерины, Святого Доминика и множество менее значительных святых, чьи имена не известны в мире — и в самом конце, вне списка церквей, идет пара больниц; одна из них названа в честь Спасителя, а другая — в честь Святого Духа!»

The Fee of the
Visitor more
Important
than the
Soul of the
Worshipper.

Но мы позволили этому чистому, проницательному, остроумному американцу с его едкой сатирой и откровенным здравым смыслом увести нас далеко от нашей темы. Давайте вернемся к церкви капуцинов. Ибо, помимо ужасного кладбища, она содержит еще один объект, представляющий большой интерес, хотя и совершенно иного характера, а именно: великую картину Гвидо, изображающую Архангела Михаила, попирающего дьявола. Говорят, что лицо дьявола — это портрет Папы Иннокентия X, на которого художник держал зло. Я упоминаю об этом не для того, чтобы описать картину, ибо я не компетентен это делать, а для того, чтобы процитировать критические замечания другого американского писателя по поводу обычая скрывать эту и другие картины, представляющие особый интерес в римских церквях, плотно задернутыми занавесками, требуя присутствия служителя, чтобы открыть их, и вознаграждения от посетителя. «Церковники Италии не стесняются жертвовать самой целью, ради которой было создано произведение сакрального искусства — открывать путь религиозному чувству через быстрый посредник зрения, зримо низводя ангелов, святых и мучеников на землю, — жертвовать этой высокой целью и, насколько им известно, благополучием многих душ вместе с ней, ради надежды на ничтожную плату. Каждая работа знаменитого художника скрыта за завесой и редко открывается, за исключением протестантов, которые презирают ее как объект поклонения и ценят только за ее художественные достоинства».

Sensuality
versus
Spirituality
in Art.

Тот же автор (Готорн), говоря об ужасающем отсутствии разнообразия в темах великих итальянских мастеров, говорит, что четверть любой большой коллекции картин, вероятно, состоит из Мадонн и младенцев Христов... Половина остальных картин — это Магдалины, Бегства в Египет, Распятия и т. д. «Остальная часть галереи включает мифологические сюжеты, такие как обнаженные Венеры, Леды, Грации и, короче говоря, всеобщий апофеоз наготы... Эти нечистые картины вышли из-под тех же прославленных и нечестивых рук, которые осмелились вызвать перед нами величественные образы апостолов и святых, Благословенную Матерь Искупителя и ее Сына в его смерти и в его славе, и даже внушающий трепет образ Того, на Кого мученики, умершие тысячу лет назад, не смели поднять глаз. Они, кажется, берутся за ту или иную задачу — будь то разоблаченная женщина, которую они называют Венерой, или тип высочайшей и нежнейшей женственности в матери Спасителя — с одинаковой готовностью, но добиваются гораздо более удовлетворительного успеха в первом. Если художник иногда создавал картину Девы, обладающую достаточной теплотой, чтобы вызвать чувства благоговения, то, вероятно, это был объект его земной любви, которому он таким образом воздавал грандиозное и страшное почтение, выставляя ее портрет для поклонения, не фигурально как смертной, а религиозными душами в их искренних стремлениях к божественности. И кто может доверять религиозному чувству Рафаэля или принять любую из его Мадонн как сошедшие с небес подобия, увидев, например, "Форнарину" в Палаццо Барберини и почувствовав, насколько чувственным должен был быть художник, чтобы нарисовать такую наглую девку по своей собственной воле и с любовью? Открылась бы Благословенная Мария его духовному взору и позировала бы ему попеременно с этим типом пылающей земности, Форнариной?»

The Kind of
Character
Produced.

Правда, Готорн сразу же переходит к тому, чтобы несколько ослабить силу этой критики, ссылаясь на толпу одухотворенных лиц, невинных херувимов, безмятежных ангелов, чистооких мадонн и «тот божественнейший лик в Преображении» — всем этим мы обязаны чудесной кисти Рафаэля. Но приведенная выше критика верна. И что сам Готорн видел, как мало такое «сакральное искусство» помогло поднять представителей этого вида поклонения над грубым чувственностью, свидетельствует следующий отрывок: «Здесь было священство, избалованное, чувственное, с красными и одутловатыми щеками и плотскими глазами. С, по-видимому, более грубым развитием животной жизни, чем у большинства людей, они были поставлены в неестественные отношения с женщиной и тем самым потеряли здоровое человеческое сознание, которое присуще другим людям, обладающим сладкими семейными узами, связывающими их с женой и дочерью. И здесь была праздная знать, не имеющая высоких целей или возможностей, но культивирующая порочный образ жизни, как если бы это было искусство, и единственное, которому они хотели учиться. Здесь было население, высокое и низкое, у которого не было подлинной веры в добродетель; и если они признавали какой-либо поступок преступным, они могли сбросить с себя всю заботу, раскаяние и память о нем, немного постояв на коленях на исповеди и встав с души, активными, упругими и подстрекаемыми свежим аппетитом к следующему греху».

Конечно, не все священники таковы, как описано выше, что Эжен Сю попытался показать в образе Габриэля в «Вечном жиде», Виктор Гюго — в образе доброго епископа в «Отверженных», а Мари Корелли — в образе доброго кардинала Бонпре в «Мастере-христианине». Готорн просто описывает преобладающий тип. Заметим также, что он говорит о священниках в Италии, а не в Америке, среди которых, мы рады верить, гораздо большая доля хороших людей. Более того, не следует забывать, что нынешний премьер-министр Италии сам публично заявил в отрывке, который я процитировал в главе XXIX, что произошло некоторое улучшение, по крайней мере во внешнем поведении духовенства, после свержения папского правительства, и что аморальность священников и кардиналов не выставляется напоказ в Риме так бесстыдно, как это было при папах.

The Other Type.

20 сентября 1870 года итальянская армия вошла в Рим после небольшого сопротивления. Это событие, ознаменовавшее падение светской власти папства, объединение Италии и установление религиозной свободы при просвещенном и прогрессивном правительстве Виктора Эммануила, должным образом увековечено в названии красивой улицы, Виа Венти Сеттембре, которая простирается от Порта Пиа, где вошла армия, до Квиринальского дворца, где проживает король. Уместно расположенные на улице, которая таким образом увековечивает установление гражданской и религиозной свободы в Италии, находятся несколько протестантских церквей, которые в течение последних тридцати лет заставляли чистую реку воды жизни снова течь через Рим, как в те дни, когда великий Апостол язычников проповедовал там Царствие Божие и учил вещам, касающимся Господа Иисуса Христа, со всей смелостью, никто не препятствуя ему.

Под номером 7 на этой высокой и приятной улице мы находим высокое, чистое, красивое здание, стоящее в глубине от улицы, с просторным зеленым двором перед ним, все это занимает часть того, что когда-то было садами Палаццо Барберини. Аккуратная доска объявлений на высоком железном заборе сообщает нам, что это привлекательное здание — Пресвитерианская церковь, а пастором является преподобный Дж. Гордон Грей, доктор богословия.

An Apostolic
Preacher
in Rome.

Когда вы входите в церковь в воскресное утро, за несколько минут до одиннадцати часов, вы обнаруживаете, что она заполнена прихожанами из исключительно интеллигентных людей, в основном англоговорящих жителей Рима и англоговорящих посетителей со всего мира, включая многих христиан других конфессий, помимо нашей — ибо посетителям в Риме не требуется много времени, чтобы понять, насколько сильна и полезна духовная пища, предлагаемая здесь, насколько широкомыслен и великодушен служитель и насколько уверенно он провозглашает весь совет Божий, никогда не произнося ни слога, который мог бы оскорбить кого-либо из тех, кто любит Господа нашего Иисуса Христа в искренности. Если вы вернетесь во второй половине дня, как вы сделаете, если будете мудры, и как, по сути, делает каждый, услышав его один раз, вы снова найдете дом полным, и, хотя вы не увидите великолепного зрелища, никаких рядов епископов и архиепископов в пурпуре, кружевах и мехах, никакого облачения и разоблачения, никакой интонированной службы на латыни, никаких хоровых ответов с высокого и позолоченного хора, никаких облаков ладана, наполняющих воздух, — вы услышите старое сладкое Евангелие во всей его первозданной чистоте — вы увидите великого апостола и его друзей перед собой, исполненных жизни, любви и рвения, когда служитель читает лекции с удивительной полнотой и точностью информации и сочувственным пониманием о римских местах, которые можно идентифицировать с пребыванием Святого Павла здесь, о святых из дома Цезаря в свете колумбариев, о месте и вероятных инцидентах римского суда над Павлом, о первых мученичествах и вероятном месте цирка Нерона, о двух годах Павла в его наемном доме, о путешествиях и трудах Павла между его первым и вторым римским заключением, о заключительных годах служения Павла, о евреях в Риме во времена Павла — и вы услышите вещи, которые способствуют миру вашей души и вашему созиданию в вашей святейшей вере, когда он разъясняет главные элементы учения Павла; Христа в раннехристианском искусстве, как это найдено в римских катакомбах; состояние после смерти, молитвы к мертвым и молитвы за мертвых в свете свидетельств римских катакомб; место и действенность таинств в свете свидетельств римских катакомб; и служение в ранней церкви катакомб.

A Wise and
Loving Pastor.

Конечно, никогда христианский работник не был лучше приспособлен к своей работе, чем доктор Грей. Крепкое телосложение, массивная голова, ясный взгляд, добрый голос, приветливая манера, прозрачная искренность и готовность к сочувствию этого человека вызывают доверие с первого взгляда, и чем дольше вы его знаете, тем больше цените его за редкое сочетание силы и нежности, а также за его мудрость, благочестие и ученость. Нам посчастливилось услышать его проповедь в восемнадцатую годовщину образования его пасторства в Риме, в которой он рассмотрел историю своей церкви за эти восемнадцать лет и годы, непосредственно предшествовавшие им, а также рост протестантизма в Риме после падения папства — и это была глубоко интересная проповедь. Она подняла надежды на будущее Италии. Несомненно, день занимается над тьмой, которая так долго лежала, как саван, над этой прекрасной землей.

Добрый человек познается по его молитвам. В публичных молитвах доктора Грея есть полнота, уместность и пылкость, которые редко встречаются. Тоскующий по дому странник, с широким океаном между ним и его родной страной, профессионал, колеблющийся в здоровье и сомневающийся в будущем, скорбящая вдова, потерявшая мужа от внезапного удара смерти, — так же, как и те, кто несет обычные бремена человеческого сердца, — находят себя странно утешенными и ободренными, странно избавленными от своих трудов, забот, тревог и страхов, странно поддержанными и укрепленными, когда этот человек Божий изливает из сочувствующего сердца нужды своего народа в уши Того, кто заботится о нас. Среди обычных прошений в воскресное утро неизменно есть одно за короля Англии и королевскую семью, президента Соединенных Штатов, а также короля и королеву Италии. 22 февраля у нас было два напоминания о том, что это день рождения Вашингтона: одно — флаги, вывешенные в американском посольстве, а другое — молитва благодарения доктора Грея за характер и заслуги Вашингтона. Он никогда ничего не забывает.

И все же его деятельность многогранна. Его находчивость, адекватность и сила уже давно сделали его настоящим деканом прекрасного отряда протестантских служителей в Риме. К нему обращаются за советом они и всевозможные посетители Рима по самым разным вопросам. Он глубоко заинтересован в вопросе раскопок дома Прискиллы и Акилы, друзей апостола Павла, на Авентине и надеется собрать необходимые средства и сделать это — ценная услуга для археологической и библейской науки. Ему во что бы то ни стало нужно позволить найти время для публикации тома «Апостол Павел в Риме». Доктор Грей — еще один из многих хороших даров Шотландии миру, и, как доктор Александр Уайт из Эдинбурга и другие выдающиеся шотландцы, он человек из Абердина. Они — одни из тех абердинцев, которые временами почти искушают нас согласиться с человеком из Абердина, о котором мне на днях рассказал наш добрый шотландский врач в Риме, сказавшим: «Забери Абердин и шесть миль вокруг него, и что у тебя останется?»

СНОСКИ:

[20] Мало что поразило наших мальчиков так сильно, как отсутствие пожаров в Риме и отсутствие всяких приспособлений для их тушения, а по возвращении в Америку мало что казалось нам поначалу таким странным, как каркасные дома в городах Нью-Джерси вдоль Пенсильванской железной дороги.

[21] Этот обычай принуждения евреев слушать христианские проповеди был отменен только в 1848 году, при Пии IX, благодаря влиянию Микеланджело Каэтани, герцога Сермонеты.

ГЛАВА XXXIV.

Неисчерпаемость Рима.

Рим — безусловно, самый интересный город в мире. Тема просто неисчерпаема. Ампер говорил, что при усердии можно получить поверхностное знание о нем за десять лет. Какими терминами следует охарактеризовать семьдесят страниц или около того, которые я написал на основе отрывочного чтения и наблюдений всего за несколько месяцев, я должен оставить на усмотрение читателя. «Самоуверенное дилетантство», возможно. И все же, хотя я заполнил эти семьдесят страниц тем, что считал уместными описаниями, яркими фактами и наводящими на размышления цитатами из лучших авторитетов, все подвергнув такому сжатию, которое было совместимо с честным изложением конкретных моментов, которые я хотел сделать, я ограничил себя почти исключительно одной фазой предмета, а именно: церковным Римом, и почти ничего не сказал о классическом Риме и художественном Риме.

Даже ограничиваясь этим одним направлением, я не нашел возможности дать вам какое-либо описание Аппиевой дороги, по мостовым которой апостол Павел вошел в Рим в 56 г. н. э. (Деяния xxviii. 14-16); или пирамиды Цестия, все еще стоящей у дороги, прямо за воротами, которые теперь носят имя апостола — надгробный памятник, на котором его глаза должны были задержаться на мгновение, когда он выходил на свою казнь — «Среди творений человека эта пирамида является единственным сохранившимся свидетелем мученичества Святого Павла»; или катакомб, этих огромных лабиринтов подземных галерей, общая длина которых оценивается почти в шестьсот миль, так что если их вытянуть в линию, они протянулись бы на всю длину Италии — где тела тысяч ранних христиан были положены в полной надежде на воскресение; или бронзовой статуи Святого Петра в великом соборе, вытянутая нога которой была в значительной степени стерта поцелуями римско-католических верующих — фигура, которую по случаю юбилея Папы Льва наша группа видела облаченной в митру и понтификальные одежды; или чудесной статуи Святого Бруно работы Гудона в церкви Санта-Мария-дельи-Анджели, о которой Климент XIV, Папа, который, как предполагается, умер от яда, введенного иезуитами в 1774 году, имел обыкновение говорить: «Он бы заговорил, если бы устав его ордена не запрещал это»; или статуи того другого Бруно, который теперь стоит на Кампо-деи-Фьори, на том месте, где он был сожжен как еретик в 1600 году за свою пропаганду Коперниканской системы.

Я не смог сказать ничего о памятниках классического Рима, таких как дворцы Цезарей, Арка Тита — с ее барельефами золотого подсвечника и других сокровищ из Храма в Иерусалиме, которые были принесены среди трофеев триумфа этого императора, — памятниках Форума, Колонне Траяна, гробнице Адриана, столь восхваляемой конной статуе Марка Аврелия на Капитолийском холме, чрезвычайно впечатляющем Пантеоне и величественной статуе Помпея, у подножия которой был убит Юлий Цезарь.

Я не смог даже упомянуть такие шедевры скульптуры, как Танцующий фавн, Умирающий галл — «зарезанный, чтобы устроить римский праздник», Лаокоон, Аполлон Бельведерский, Юный Август и десятки других, или такие картины, как «Аврора» Гвидо, «Страшный суд» Микеланджело и не менее чудесные творения Боттичелли, Тициана и Доменикино.

Мне пришлось оставить без внимания такие заманчивые детали, как Тарпейская скала, место моста, который Гораций защищал в храбрые дни старины, стены Педагогиума под Палатинским утесом, где школьник нарисовал, для ободрения своих преемников, эскиз осла, вращающего ручную мельницу, с надписью на латыни: «Работай, маленький ослик, как я работал, и это принесет тебе пользу»; знаменитый вид на собор Святого Петра через замочную скважину с Авентина и многие другие, за которыми я должен отослать вас к другим книгам.

The Best Books
about Rome.

Помимо книг о Риме, таких как «Прогулки» Хэра и «Мраморный фавн» Готорна, с которыми я пытался познакомить своих читателей с помощью аппетитных цитат время от времени в предыдущих письмах, я должен упомянуть также «Языческий Рим» Денни, «Roba di Roma» Стори, «Элеонору» миссис Уорд (которая содержит лучшие описания чудесных пейзажей вокруг озера Неми) и стандартные труды профессора Ланчани. Они гораздо лучше подходят для домашнего чтения и даже для чтения на месте, чем путеводители. В роскошно переплетенном и богато иллюстрированном экземпляре «Новых сказок старого Рима» Ланчани, который был подарен мне другом на прошлое Рождество, я нахожу критику известного отрывка, в котором лорд Махон ссылается на тот факт, что последний из Стюартов, Старый Претендент, его жена и двое его сыновей похоронены в соборе Святого Петра, и где, по словам лорда Махона, «величественный памятник резца Кановы с тех пор воздвигнут в память о Якове III, Карле III и Генрихе IX, королях Англии, имена, которые англичанин едва ли может прочитать без улыбки или вздоха». Ланчани говорит: «Лорд Махон мог бы сэкономить и свои улыбки, и свои вздохи, если бы просто внимательно прочитал эпитафию, выгравированную на памятнике, которая гласит: "Якову III, сыну Якова II, королю Великобритании, Карлу Эдуарду и Генриху, декану Священной коллегии, сыновьям Якова III, последним из Королевского дома Стюартов"». Это единственное утверждение, насколько я заметил, в трудах профессора Ланчани, которое не является безупречно справедливым. Что критика не совсем справедлива, ясно из самой надписи, которую он цитирует, где Старый Претендент дважды назван Яковом III; из надписи на гробнице его жены, находящейся неподалеку, где она названа «Королевой Великобритании, Франции и Ирландии»; из того факта, что на балдахине, под которым тело Старого Претендента лежало в Риме в течение пяти дней, коронованное, со скипетром и в королевских одеждах, было написано: «Jacobus, Magnæ Britanniæ Rex, Anno MDCCLXVI.»; и из того факта, упомянутого самим Ланчани в том же томе, что когда Карл Эдуард, Молодой Претендент, умер, кардинал Йорк, его брат, провозгласил себя законным сувереном Великобритании и Ирландии под именем Генриха IX. Лорд Махон был по существу прав.

Собор Святого Петра — на редкость подходящее место упокоения для династии тиранических королей, которые так упорно пытались навязать Великобритании иго папизма. Они отправились в свое место. Англии и Шотландии было бы полезно помнить, что те же силы, которые олицетворяли Стюарты и которые тогда угрожали их свободам, по-прежнему представляют собой самую серьезную угрозу истинной независимости их островной империи.

Прежде чем закончить свои рассуждения о литературе по этой обширной теме, я должен упомянуть еще одну книгу: том под названием «Ave Roma Immortalis» Фрэнсиса Мэриона Кроуфорда, сына скульптора, которому мы обязаны великолепной конной статуей Вашингтона в Ричмонде, окруженной бронзовыми фигурами прославленных вирджинцев. Пусть никого не отпугивает латинское название. Сама книга написана на восхитительном английском языке. Ее нельзя рекомендовать безоговорочно, ибо этот плодовитый автор, носящий имя бессмертного гугенотского деятеля из Южной Каролины и, насколько нам известно, по всем соображениям обязанный быть стойким протестантом, несколько пострадал в своей религиозной вере из-за своего итальянского рождения и воспитания. Но его книга полна ценных сведений, почерпнутых из обширного и вдумчивого чтения, — черта, которая действительно наиболее важна в книге о путешествиях.

Однако я не должен забывать, что, хотя тема Рима неисчерпаема, терпение моих читателей имеет предел. Поэтому мы сейчас внезапно покинем Рим и сразу же отправимся в Неаполь и его окрестности, где мы провели последние дни нашего пребывания в Италии.

ГЛАВА XXXV.

Неаполь, Капри, Везувий, Амальфи и Помпеи.

Неаполь — самый большой, самый грязный и самый красивый город в Италии. С балконов нашего отеля, расположенного высоко на плотно застроенном склоне холма, открывается бесподобный вид: у наших ног лежит кремовый город с красными крышами и синими куполами, поднимающийся от самой кромки воды и взбирающийся по склону бухты, словно половина огромного амфитеатра; вдали возвышается вулкан Везувий, днем поднимающий свой белый султан предупреждающего дыма, а по ночам порой полыхающий красным; чуть правее — коричневые руины погребенных, но откопанных Помпей; затем скалы Сорренто; а между нами и ими простирается сама бухта с несравненным полумесяцем прилегающих городов, тянущихся подобно снежной кайме вокруг ее синих вод. Там—

"The bridegroom Sea is toying with the shore,

His wedded bride; and in the fullness of his marriage joy

He decorates her tawny brow with shells,

Retires a space to see how fair she looks,

Then proud runs up to kiss her."

PANORAMA OF NAPLES.

Street Scenes
in Naples.

Контраст между небесными пейзажами этой бухты и тем грозным вулканом, который нависает над ней, словно вечная угроза разрушения, напоминает о херувимах, стоявших у врат Эдема, чтобы гарантировать возвращение искупленного и прославленного человечества к общению с Богом, вместе с самовращающимся мечом, символизирующим неизбежность и ужас божественного возмездия за грех. Но, похоже, ни обещания Его благодати, ни угроза Его возмездия не удерживают этих людей от греха. Многие из них погрязли в пороке. Контраст между великолепием и нищетой, избыточным богатством и крайней бедностью, характерный для всех крупных городов, здесь, если это возможно, еще острее, чем где-либо еще. Но именно последнее — живописная нищета Неаполя — производит наибольшее впечатление на приезжего. Некоторые узкие улочки, часто шириной не более десяти-двадцати футов, неописуемо грязны, и они кишат простоволосыми, неопрятными женщинами и полуголыми детьми, крикливыми торговцами и назойливыми нищими, грязными монахами и священниками в сутанах. Все это, и многое другое, что здесь невозможно описать, находится в одном из прекраснейших мест на этой чудесной земле.

Один мой наблюдательный и остроумный друг говорит: «Люди живут на улице, и по самой веской причине — они бы умерли в помещении... В большинство жилых комнат на их самых узких улочках никогда не заглядывает солнце... В лучшем случае обычные здания кажутся склепами, и пальто здесь нужно носить дома, а не на улице!» Вдоль многих, если не большинства улиц, тянутся лавки или киоски. Насколько можно судить, это однокомнатные помещения, у дверей которых выставлены овощи, мясо, макароны, бутылки с вином, древесный уголь или хлеб, а остальная часть комнаты заполнена кроватями, столами и комодами, посудой и едой, а также святилищами и ярко раскрашенными хромолитографиями святых и апостолов. Детей моют и одевают прямо в дверях, а их головы постоянно осматривают и проверяют, совсем как это делают дружелюбные обезьяны. Кстати, разносчики вечно суют нам в лицо маленькие коробочки с гребешками, настаивая на покупке. Мы пока ничего не купили, но кто знает? Люди готовят большую часть еды на маленьких жаровнях прямо за дверью, на тротуаре, сжигая древесный уголь и раздувая огонь шляпами или фартуками. Они без колебаний едят из одной посуды на глазах у публики. Коров и коз гоняют по улицам и доят прямо у дверей в стаканы или бутылки, что, по-видимому, служит неплохой гарантией свежести молока. Телята и козлята тоже приходят в город и перенимают городские повадки, заодно с материнским молоком. Женщины стирают белье у общественных фонтанов, некоторые приносят стиральные доски или плоские камни, другие топчут белье ногами в лоханях. Из окон и с балконов, на веревках, натянутых вдоль улиц, и на тростниковых шестах, которые почти касаются противоположных домов, капает и сохнет мокрое белье. Отряды солдат в различной форме проходят туда и обратно в любое время дня; старухи вяжут и отдыхают в дверях; продавцы овощей и рыбы выкрикивают свой товар высокими, резкими голосами. На их крики из верхних окон спускаются корзины, и в воздухе ведутся самые острые торги на самых пронзительных тонах. Если товар не устраивает, корзины летят обратно на тротуар».

Конечно, мы посетили аквариум, который считается лучшим в мире, и музей с его двумя тысячами настенных росписей, привезенных из Помпей, и коллекцией античных бронзовых изделий — также лучшей в мире.

Но больше всего нас интересовало не то, что было в Неаполе, а то, что находилось вокруг него, — например, Путеолы, где много веков назад, в такой же погожий весенний день, когда южный ветер мягко дул над морем, высадился апостол Павел с Лукой и Аристархом по пути в Рим; и где руины храма Юпитера Сераписа, несущие следы моря на разных уровнях, с колоннами, просверленными литодомами и содержащими вкрапленные ракушки, показывают, как здание из-за постепенного опускания суши сначала ушло под воду, а затем из-за вулканического поднятия снова оказалось на более высоком уровне.

The Blue Grotto
at Capri.

Прямо перед нами, если смотреть из наших окон, но далеко за просторами залитых солнцем вод, в двадцати двух милях отсюда, мы видим Капри, лежащий словно бирюзовая жемчужина на груди залива. Наша группа вернулась с этого очаровательного острова с совершенно новыми представлениями о цветовых эффектах, которые могут быть созданы сочетанием солнечного света и морской воды. Когда пароход останавливается у Капри, недалеко от города Капри, пассажиры пересаживаются в маленькие лодки и подплывают к высокой скале, в основании которой, на уровне воды, есть небольшое отверстие, четыре фута в высоту и четыре фута в ширину, настолько маленькое, что в него невозможно войти, когда прилив или вода неспокойна. Даже при благоприятных условиях пассажирам приходится сидеть на дне лодки и пригибать головы. Это вход в чудесный Голубой грот. «Оказавшись внутри, вы попадаете в сводчатую пещеру длиной около ста шестидесяти футов, шириной сто двадцать и высотой около семидесяти. Насколько она глубока, никто не знает. Она уходит до самого дна океана. Воды этого спокойного подземного озера — самого яркого, самого прекрасного синего цвета, какой только можно вообразить. Они прозрачны, как листовое стекло, и их окраска посрамила бы самое богатое небо, когда-либо простиравшееся над Италией. Никакой оттенок не может быть более восхитительным, никакой блеск — более великолепным. Бросьте камень в воду, и мириады крошечных пузырьков, которые при этом образуются, вспыхивают ярким сиянием, подобно синим театральным огням. Опустите весло, и его лопасть превращается в матовое серебро, отливающее синевой. Пусть человек прыгнет туда, и он мгновенно облачится в доспехи, более роскошные, чем те, что когда-либо носил королевский крестоносец». Два мальчика в самой скудной одежде, стоявшие на выступе, когда мы вошли, неоднократно облачались в эти небесные доспехи ради нашего удовольствия и своей выгоды, ныряя за монетами, которые бросали в воду пассажиры.

The Ascent of
Vesuvius.

Когда вы отправляетесь на Везувий, выезжайте пораньше и не жалейте времени. Нашей группе потребовалось четыре с половиной часа с хорошей упряжкой, чтобы доехать от Неаполя до подножия крутого конуса на вершине. Путь проходит через некоторые неприятные районы города и дает новое представление о его размерах. Когда вы, наконец, сворачиваете с убогих улиц и начинаете подъем на гору, начинается настоящее удовольствие. Свежий бриз, напоенный ароматом апельсиновых цветов, смягчает жару, и на каждом повороте извилистой, уходящей вверх дороги открываются самые завораживающие виды на город и залив. Сама гора частично покрыта пышной зеленью садов и вилл, а частично — мрачными полями лавы, выброшенной при последовательных извержениях, — «черный океан, который был свернут в тысячи причудливых форм, дикий хаос руин, запустения и бесплодия, пустыня волнистых вздыблений, яростных водоворотов, миниатюрных гор, разорванных на части, узловатых и скрученных, морщинистых и переплетенных масс черноты, которые имитировали ветвящиеся корни, огромные лианы, стволы деревьев, все переплетенные и смешанные вместе; и все эти причудливые формы, вся эта бурная панорама, вся эта штормовая, далеко простирающаяся пустошь черноты с ее волнующим намеком на жизнь, на действие, на кипящее, бурлящее, яростное движение, была окаменелой! — все поражено смертью и холодом в момент самого безумного буйства! — сковано, парализовано и оставлено навеки смотреть на небо в бессильной ярости!»

A WINDY DAY ON MOUNT VESUVIUS.

Мне посчастливилось во время предыдущего визита увидеть процесс ее формирования. В то время лава действительно текла из пролома в склоне горы, немного ниже конуса, окружающего главный кратер, и наша группа прошла около полумили среди диких скал и застывшей лавы, чтобы увидеть это. Скалы, по которым мы шли, были слишком горячими, чтобы дотрагиваться до них голой рукой, и обжигали подошвы наших ботинок. Пары серы, вырывающиеся из расщелин, делали воздух почти удушливым. Эти условия становились все более тяжелыми, чем ближе мы подходили к объекту наших поисков, так что один или двое из группы совершенно пали духом, отказались от экспедиции и вернулись. Мы чувствовали себя так, словно идем в печи. Затем гид сделал поворот вокруг нескольких огромных валунов, и вот оно — медленно движущийся поток жидкого огня, вытекающий из-под большой скалы и стекающий по склону горы. Каждый закрыл лицо руками, чтобы защитить его от обжигающего жара. Гид, стоя за большим камнем, потянулся длинным шестом в эту страшную красную реку и вытянул на конце комок расплавленной лавы, как вы зачерпнули бы кусочек горячей патоки на кончик вилки, затем, отойдя немного в сторону, он отделил лаву от конца шеста меньшей палкой и, попросив у меня монету, положил ее на комок лавы и сильно вдавил в массу, которая поднялась вокруг краев монеты, прочно удерживая ее на месте, — и таким образом сделал для меня пресс-папье, которое стало моим лучшим сувениром с Везувия.

Подъем по конусу к кратеру — это все равно что пытаться взобраться на церковный шпиль. Благодаря предприимчивости Томаса Кука и сыновей, существует фуникулер, который доставляет вас от подножия конуса вверх по крутому склону горы почти до самой вершины — головокружительная поездка, от которой хочется закрыть глаза и вцепиться в подлокотники сиденья. Затем наступает самое худшее — финальный подъем по теплому пеплу по щиколотку, который обеспечивает очень плохую опору и набивается в ботинки при каждом шаге. Есть грубые паланкины на шестах и носильщики, которые с радостью понесут вас за дополнительную плату, — и часто случаются комичные сцены, когда робкие дамы пытаются воспользоваться этим способом подъема. Расстояние очень короткое, поэтому дамы из нашей группы решили подняться сами, но, дойдя примерно до середины, они были рады ухватиться за петли веревок, пока люди на другом конце тянули их, и так, наконец, они оказались на самой вершине огромного вулкана. Впрочем, ненадолго, ибо после того, как они обошли край огромного кратера и взглянули на новый кратер, образовавшийся внутри и похожий на разрытую нору гигантского «муравьиного льва», со склонами из пепла вместо песка, посыпанными оранжевой серой, ветер внезапно изменился и погнал удушливые серные испарения прямо им в лица. Они, кашляя, побежали обратно по пеплу вниз к верхней станции железной дороги, полностью убежденные, что Везувий, хотя, возможно, и не столь впечатляющий, определенно приятнее на расстоянии, чем на таком близком расстоянии.

ON THE ROAD FROM CASTELLAMARE TO AMALFI.

The Loveliness
of Amalfi.

Пожалуй, самая красивая дорога в мире — это путь от Кастелламмаре до Амальфи. Кастелламмаре находится примерно в полутора часах езды на поезде от Неаполя и недалеко от Помпей. Именно здесь, в самом деле, старший Плиний погиб во время извержения 79 года н. э., которое уничтожило Помпеи и Геркуланум. Взяв там вагоннетку около полудня, мы почти весь остаток дня ехали по этой великолепной дороге, которая вилась вдоль склона горы, с возвышающимися скалами с одной стороны и интенсивно синим заливом с другой, который время от времени открывался через просветы между серебристыми оливковыми деревьями, покрывавшими все склоны; вид назад замыкался величественным силуэтом Везувия, окрашенным в мягкий сливовый оттенок, которого мы никогда раньше не видели. Почва здесь удивительно плодородна, и каждый склон холма террасирован и возделан с величайшей тщательностью. Апельсиновые и лимонные рощи, где деревья подвязаны к шпалерам и защищены от слишком сильной жары соломой, уложенной на рамы сверху, все еще цвели, хотя деревья были тяжело нагружены зелеными и золотыми плодами. Время от времени маленькие мальчики и девочки из деревень, примостившихся на скалах или цепляющихся за склоны холмов, бежали за нами, бросая в карету букеты и ожидая взамен «сольди». Через некоторое время пейзаж стал более суровым, не в последнюю очередь напоминающим Швейцарию, с маленькими водопадами, стекающими по скалам, и ракитником и другими дикими растениями, сменяющими виноградники и сады на возвышающихся скалах. И вот мы начинаем проезжать через туннели, прорубленные в скалах, и переезжать по прочным каменным мостам, перекинутым через великолепные овраги на головокружительной высоте, где далеко внизу плещется прозрачное море, а над нами в небо устремляются горы из серого камня. И наконец, в мягком вечернем свете, мы достигли кульминации всей этой удивительной красоты в Амальфи. Когда мы остановились у подножия скалы, на которой стоит отель «Капуччини», возвышающийся над городом и морем, мы обнаружили портье в униформе и других служащих в маленьком домике или офисе внизу длинной зигзагообразной лестницы из камня, ведущей к высоко расположенному отелю. Но там были паланкины и носильщики, чтобы избавить дам и самых маленьких детей от долгого, утомительного подъема, и вскоре мы с комфортом расположились в самом романтично расположенном отеле, который я когда-либо видел. Когда-то это был монастырь капуцинов, и монастырские дворики сохранились до сих пор, но кельи теперь используются как спальни. Из окон и с балконов, а также из длинной и прекрасной аркады, увитой виноградными лозами и обсаженной красивейшими маргаритками, лилиями, розами и геранями, гости смотрят вниз на живописный маленький город, лодки, вытащенные на берег, полированное Средиземное море и опаловые острова на горизонте. И как же мы, протестанты, спали в комфортабельно обставленных кельях тех изгнанных монахов! Амальфи — это место, куда я хочу вернуться, если когда-нибудь снова окажусь в Италии.

The Ruins
of Pompeii.

Когда мы оторвались от Амальфи, мы поехали дальше через Салерно, еще один праздник красоты, и сели на поезд в Ла-Кава до Помпей. Несколько дней мы читали или перечитывали «Последние дни Помпеи» Бульвера с затаенным интересом или пробирались через более сухие, но едва ли более точные детали путеводителя — мы были в музее в Неаполе, где выставлены настенные росписи и другие откопанные реликвии города, и мы стояли на кратере вулкана, который совершил его разрушение, — так что мы приехали к раскопанным руинам с такой тщательной подготовкой, какую только смогли сделать. Но какое описание может подготовить человека к впечатлению от той ужасающей катастрофы, которое получаешь, когда стоишь посреди самих руин и видишь, насколько внезапным и страшным было это низвержение?

COLONNADE OF THE HOTEL CAPPUCCINI, AMALFI.

Помпеи были разрушены землетрясением за шестнадцать лет до окончательной катастрофы, но предупреждение было проигнорировано. Город был отстроен с огромными затратами и украшен всеми ресурсами современного искусства, так что это был новый и великолепный город, который был погребен извержением 79 года н. э. 23 августа того года, около двух часов дня, в горе раздались страшные детонации, и вскоре после этого из вершины поднялся огромный столб водяного пара, некоторое время висел в воздухе, затем сконденсировался и пролился кипящим дождем на склоны горы, создав непреодолимый поток грязи, который быстро поглотил город Геркуланум. Вслед за этим, позже вечером, по-видимому, около темноты, последовало грохочущее извержение раскаленных пемзовых камней и вулканической пыли, за которым быстро последовали другие ливни того же материала, покрывшие Помпеи слоем глубиной в пятнадцать или двадцать футов. Так блестящий город, во всем изобилии своей веселой жизни, был погружен в смерть за одну ночь. И все жители той части Италии верили, что их ждет та же ужасная участь. Воздух был настолько густым, что на многие мили от вулкана он был почти удушливым. Говорят, что он распространился даже до Африки. Он, безусловно, достиг Рима и покрыл этот город пеленой такой глубокой тьмы, что люди приняли ее за знак надвигающейся гибели. Они говорили друг другу: «Конец света настал! Солнце упадет на землю, или земля поднимется вверх и будет подожжена небесами».

Самый яркий отчет об ужасах той страшной ночи в Помпеях можно найти в двух письмах младшего Плиния к Тациту. Рассказывая о своих попытках увезти мать в безопасное место, в то время как она умоляла его оставить ее погибать и спасаться самому, он говорит: «К этому времени мрак настолько сгустился, что можно было подумать, будто находишься в черную и безлунную ночь или в комнате, где погасили все огни. Со всех сторон слышались жалобы женщин, плач детей и крики мужчин. Один звал отца, другой сына, третий жену, и только по голосам они могли узнать друг друга. Многие в своем отчаянии молили о том, чтобы смерть пришла и положила конец их страданиям. Некоторые умоляли богов о помощи, а некоторые верили, что эта ночь — последняя, вечная ночь, которая поглотит вселенную! Именно так это казалось и мне — и я утешал себя перед лицом грядущей смерти размышлением: «Смотри, мир гибнет!»»

Никто не видел восхода солнца на следующее утро. Облака вулканического вещества, продолжавшие изливать свой безжалостный дождь на руины, настолько затемнили небо, что люди не могли сказать, когда наступил день.

И там, под наслоившейся массой камней и пыли, город спал, не потревоженный до нескольких лет назад, со всем, как было во времена Тита. «Это было похоже на часы, которые остановились, когда умер хозяин дома. Мясо было на столе, а хлеб в печи; часовые были на своих постах, а собаки на страже у дверей домов». Большинство жителей спаслись, но, по оценкам, основанным на скелетах, найденных в руинах, не менее двух тысяч человек потеряли свои жизни. В музее у входа у Морских ворот нам показывают обугленные буханки хлеба, извлеченные из пекарен, бобы и яйца, кур и собак, или их формы, оставшиеся от слепков, — и, что самое печальное, человеческие фигуры. «Гипс был залит в пустоты, где были найдены кости, и во всем искажении удушья или конвульсий предстали формы мужчин и женщин. Как мало те, на чьи мускулистые или нежные очертания мы смотрели, мечтали, что сегодня они станут собственными памятниками и будут увидены глазами других рас и эпох, глазами любопытными, но не лишенными сочувствия! Было хорошо снова оказаться на теплом солнце. Облако дыма плыло, как серый шарф — как грациозно и невинно! — с Везувия».

POMPEII.

Мы прошли по узким улицам, вымощенным блоками твердой лавы, глубоко изрезанными колесами колесниц, мимо Базилики, Форума, Триумфальной арки, храмов, театров, бань, пекарен и домов Пансы, Диомеда и Трагического поэта — все это было открыто и чисто для обозрения. Нам посчастливилось увидеть сам процесс раскопок — ибо, хотя большая часть города была откопана, некоторая его часть все еще остается под слоями мелких серовато-белых пемзовых камней и коричневой пыли. Трое или четверо мужчин сгребали их, когда мы проходили мимо. Из большинства домов мебель и настенные росписи были вывезены в музеи. Но в последней большой резиденции, которую откопали, той, что была недавно обнаружена, почти все осталось как было, за исключением новой крыши из слюды или какого-то подобного вещества, которая была построена над ней для защиты. Почти все фрески такие же свежие, как в день, когда они были написаны, а фонтан в перистиле и соединяющие его трубы сохранились настолько идеально, что, когда археологи пустили в них воду, фонтаны начали бить, как в тот роковой день тысяча восемьсот лет назад. «Ибо, как во дни перед потопом ели, пили, женились и выходили замуж, до того дня, как вошел Ной в ковчег, и не думали, пока не пришел потоп и не истребил всех», так было и с беспечными жителями этого богатого города — и так обстоит дело с беспечными жителями многих богатых городов сегодня.

Из Неаполя мы повернули домой, сев на пароход «Кёниг Альберт» и отправившись через Гибралтар и Азорские острова. У нас была восхитительная компания на корабле, включая доктора Эндрю Д. Уайта, выдающегося экс-президента Корнеллского университета и нашего бывшего посла в Берлине, которого мы нашли полным просвещающих бесед о фра Паоло Сарпи и других великих людях и великих темах. После спокойного и безмятежного путешествия, которое стало приятным контрастом с нашим опытом предыдущего лета, когда мы направлялись за границу, мы прибыли в Нью-Йорк 10 июня 1903 года, глубоко благодарные за все удовольствие и пользу, которые принес нам этот год, и полностью убежденные, что, в конце концов, наша страна — лучшая в мире.

УКАЗАТЕЛЬ.

УКАЗАТЕЛЬ.

 Aberfoyle, 110.

 Addison, Joseph, funeral of, 159.

 Alfred the Great, 28, 147,
148.

Амальфи, 352-354.

 America and England, proposed alliance of, 47.

 America's future, English view of, 50,
51.

Американская революция, британский взгляд на нее, 42-45.

 Amsterdam, islands and canals, 226.

built on piles, 227.

business activities, 227.

Jewish quarter, 228.

 Aquinas, Thomas, retort to the pope, 303.

 Ayr, 136.

 Balfour, Arthur J., Prime Minister, 59.

 Bibles, in Edinburgh churches, 84,
88.

 Black, Rev. Hugh, 84.

 Blackie, Prof. Stuart, on Jenny Geddes, 91.

on Oban, 119.

 Blowing Stone of King Alfred, 148,
149.

 Blue Grotto at Capri, 349.

 Bologna, colonnades, 248.

leaning towers, 249.

University, 249.

Galvani's frog, 249.

House of the Virgin, 264.

 Booth, General, and Salvation Army, 80.

 Buddha canonized by Rome, 295.

 British Government a republic, 55,
56.

 Burns, Robert, birthplace, 136.

 Burns, Rev. Thos., 84.

 Caledonian Canal, 123.

Кембридж, 62-67.

 Canterbury Cathedral, 187,
188.

 Carnegie, Andrew, on America's future, 50,
51.

on intemperance, 104,
105.

 Cathedrals in England, original significance,
177.

æsthetic influence, 178.

Романизирующая тенденция, 179-185.

 Cenci, Beatrice, 300.

Карл I, «мученик», 139.

 Charles II., wax effigy of, in Westminster Abbey,
170.

defied by Bishop Ken, 33.

 Chester, 137.

 Church-going in Edinburgh, 88.

 Claverhouse, victory and death at Killiecrankie,
133.

 Coblentz, 238.

Колиньи, адмирал, 201-203.

 Cologne, cathedral, 238.

accident to baggage, 257.

Палата общин, 57-61.

 Confession of Faith, 153.

 Confessional, the, in Rome, 309,
310.

 Crieff, 135.

 Crockett, S. R., author, 109.

 Cromwell, Oliver, portrait at Sidney Sussex College,
62.

slandered by royalists, 174.

body disinterred and hanged, 175,
176.

statue at Westminster, 176.

 Culloden Moor, battle of, 126.

 Davis, Jefferson, name erased by Gen. Meigs,
173, 174.

 Delft, 217.

 Dickens, Charles, on the influence of Romanism,
312, 313.

 Disruption of 1843 in Scotland, 93.

 Dods, Marcus, D. D., 82,
83.

 Drumtochty, 135.

 Edinburgh and environs, 100.

slums, 101.

 English Channel, 199.

Английский закон об образовании, сектантская мера, 51-54.

 English lakes, 135.

 English pronunciations, 140,
141.

 English rural scenery, 23.

 Episcopalians in Virginia, 192,
193.

 Erasmus, statue of, 218.

 Farrar, Dean, sermon in Westminster Abbey, 77.

 Fingal's Cave, 121, 122.

 Florence, art treasures, 250.

Savonarola, 251, 252.

 Foxe, Book of Martyrs, 304.

 Geddes, Jenny and her stool, 91,
92.

 German steamships, 12.

 Gibson, Mrs. Margaret D., LL. D., 65,
66.

 Gladstone, on the papacy, 313.

 Glasgow, 111.

cathedral, 115, 116.

Грей, преподобный д-р Дж. Гордон, в Риме, 337-340.

 Haarlem, flowers, tulip mania, 225.

 Hague, The, 218.

 Hawthorne, Nathaniel, on Borghese Gardens, 320,
321.

on sensual and spiritual art, 334,
335.

on the priests of Rome, 335,
336.

 Heidelberg, 241.

 Henry IV., death of, 157.

 Henry V., tomb of, 271.

 Henry VII.'s Chapel in Westminster Abbey, 161.

 Henry VIII. detaches Church of England from the papacy,
181.

Хенсон, каноник, об англиканской узости, 190-192.

 Holland, wrested from the sea, 212,
213.

дамбы, каналы, ветряные мельницы, польдеры, 213-215.

scenery, 217.

art, 219.

Presbyterian faith and un-presbyterian church buildings,
220, 221.

queer customs, 228, 229.

cleanliness, 230, 231.

мать Америки, 231-237.

 Huguenots, worshipping in Canterbury Cathedral, 187,
188, 207.

origin of name, 201.

massacre of St. Bartholomew, 202.

other persecutions, 204,
205.

the world's debt to them, 205,
206.

возрождение во Франции, 208-210.

Невоздержанность в Шотландии, 103-105.

 Inverness, 124.

 Iona, 120.

Железная корона Ломбардии, 265-269.

Иерусалимская палата, Вестминстерское аббатство, 154-160.

 Johnson, Dr. Samuel, opinion of London, 40.

prejudice against Scotland, 71.

visits Flora Macdonald, 130.

house and monument at Lichfield, 137.

buried in Westminster Abbey, 165.

 Kelvin, Lord, 116, 117.

Кен, Томас, 31-33.

 Knox, John, greatest of Scotchmen, 80.

comments on the ominous advent of Mary Queen of Scots,
85.

 Kruger, Oom Paul, at Utrecht, 228.

 Kuyper, Rev. Dr. A., Prime Minister of Holland, 220.

 Lewis, Mrs. Agnes S., LL. D., 65,
66.

 Leyden, siege, 222.

University, 223, 224.

Pilgrim Fathers, 224.

horse flesh as food, 224, 225.

interest in an American baby, 255.

 Lichfield, 137.

 Liguori's Moral Philosophy approved by Leo XIII.,
309, 310.

 Loch Katrine, 110.

 Loch Leven, 135.

 Loch Lomond, 111.

 Loch Tay, 111.

 London, soot, 34, 35.

brick houses, 36.

compared with Glasgow and Paris, 37-39,
200.

immensity, 38.

charm, 39, 40.

 Lucerne, Lake, 243.

Lion of, 242.

 Luther, monument at Worms, 241.

disenthrallment at Rome, 280.

 Macaulay, Lord, on Romanism, 311,
312.

 Macdonald, Flora, statue at Inverness, 125.

спасает принца Чарли, 126-128.

arrested, 128.

confined in Tower of London, 129.

marries, 130.

entertains Dr. Johnson and Boswell, 130.

moves to North Carolina, 130.

her husband defeated at Moore's Creek, 131.

returns to Scotland, 132.

 Mal de mer, 11, 199.

 Martyrs of Scotland, 100,
107-9.

 Matheson, Geo., D. D., 82,
83.

 Milan, cathedral, Leonardo's great picture, 244.

 Milton, John, monument in Westminster Abbey, 173.

 Miracles, alleged, of Christ's portrait, 280,
291.

Christ's footprints, 286.

Ghislieri, 298, 299.

Santissimo Bambino (Святейший Младенец), 276-278.

St. Anne's bones, 264.

Sts. Cosmo and Damian, 299.

St. Dominic, 296, 297.

St. Giovanni de Matha, 299.

St. Gregory, 299.

St. Januarius' blood, 262.

St. Martin I., 299.

St. Paul's head, 284, 285.

St. Peter's head, 284.

St. Peter's knees, 283.

St. Veronica's napkin, 291.

the Virgin's house, 264.

the Virgin's image, 300.

Wafer, 279.

Монца, Железная корона Ломбардии, 265-269.

 Moravian Mission Agency, London, 79.

 More, Sir Thos., imprisonment and death, 158.

 McNeill, Rev. John, 112.

Неаполь, пейзажи и сцены, 346-348.

blood of St. Januarius, 262.

 Newton, Sir Isaac, 159.

 Oban, 119.

 Ocean, a modern highway, 13.

 Overtoun, garden party, 112.

Оксфорд, в сравнении с Кембриджем, 63-65.

 Palissy the Potter, 202,
203.

 Papal mania for building, 324.

 Paris, beauty of, 37, 38,
199, 201.

customs in, 200.

 Parker, Joseph, D. D., 78.

 Parliament Houses, London, 56,
57.

 Pasquinades, 301, 302,
307, 308.

 Penelope's Progress, quoted, 88.

 Perth, 133, 134.

 Pisa, four monuments, 252.

Помпеи, 354-357.

 Popes, general character of, 303.

retort of Thos. Aquinas, 303.

Pasquinades, 301, 302,
307, 308.

Adrian VI., excessive drinking of, 305.

Alexander VI., crimes of, 300,
306.

Clement VIII. and Beatrice Cenci, 300.

Gregory XIII. and assassination of Prince of Orange,
306.

Innocent VIII., illegitimate children of, 305.

Innocent X. and Olympia, 301,
302.

Joan, woman pope, legend of, 304,
305.

John XII., crimes of, 305.

Leo XIII., appearance, 317.

approval of Liguori's Moral Philosophy, 309.

аудиенция, 315-318.

blessing machine, 302, 303.

last jubilee, 318.

Paul II., vanity of, 304.

Paul III., nepotism of, 305.

Paul V. and assassination of Paolo Sarpi, 306.

Pius V. and assassination of Queen Elizabeth, 306.

Pius X., a good man, 314.

Sixtus IV., enemy of Medici, 305.

Urban VIII., self-esteem of, 304.

 Prayers, written, in Presbyterian churches, 186,
187.

 Presbyterian Church, largest Protestant church in the world,
114.

 Presbyterian Queen of Holland, 220.

 Presbyterian services, 183, 184,
196-198, 220, 221.

 Prestonpans, battle of, 87.

 Prince Charlie, unique prayer for, 87.

victory at Prestonpans, 87.

defeat at Culloden, 126.

flight to Hebrides, 126.

saved by Flora Macdonald, 127,
128.

ingratitude, 128.

burial in St. Peter's Cathedral, 128.

Протестантизм в сравнении с папизмом по Маколею, Диккенсу и

Гладстону, 311-313.

 Queen Elizabeth, wax effigy in Westminster Abbey, 170.

 Queen Wilhelmina, 220.

 Quhele, Shoe Heel, Maxton, 134.

Реликвии—

Abraham's stone, 283.

Aaron's rod, 279, 281.

Bambino, Santissimo, 276-278.

Christ's blood, 281.

communion table, 278.

cross, 280, 291.

footprints, 286.

loaves and fishes, 279.

pillar, 282, 289.

portrait, 280, 291.

sandals, 280.

seamless coat, 278.

towel, 279.

devil's, the, missile against St. Dominic, 297.

John the Baptist's tooth, 265.

Maccabees, 286.

Santa Culla (Святая колыбель), 273-275.

Santissimo Bambino, 276-278.

Scala Santa, 279, 280.

St. Andrew's head, 291.

cross, 286.

St. Anne's bones, Quebec, 264.

St. Dominic's orange tree, 298.

St. Edmund's bones, 261.

St. Januarius' blood, 262.

St Lawrence's bones, 295, 296.

fat, 281.

St. Longinus' spear, 291.

St. Mark's bones, 260.

St. Paul's body, 290.

head, miraculous springs, 284,
285.

St. Peter's body, 290.

цепи, 286-288.

chair, 290.

cross, 286.

head, 278.

knees, 283.

spring, 284.

St. Philomena's bones, 293, 294.

St. Stephens's bones, 295, 296.

St. Thomas' finger, 281.

St. Veronica's napkin, 291.

Virgin's hair, 281.

house, 263.

milk, 281.

stone seat, 283.

veil, 265, 281.

«Урок анатомии» Рембрандта, 217.

 Renwick, James, martyr, 107.

 Rhine, vintage, 239.

 Robertson, Rev. Alex., quoted, 246,
261, 276, 280,
302, 303, 310.

 Roman Catholicism in Italy, Dr. Mariano on, 308.

Маколей, Диккенс и Гладстон о нем, 311-313.

(См. также Робертсон.)

Рим—

Appian Way, 341.

Arrival at night, 253.

Art, sensual and spiritual, 334,
335.

Baths of Caracalla, 323.

Книги о Риме, 343-345.

Borghese Gardens, 320, 321.

Building boom, 325, 326.

Cappucin Cemetery, 328, 329.

Catacombs, 341, 342.

Colosseum, 322, 323.

Deities worshipped, 332, 333.

Domine Quo Vadis, 286.

Fees before souls, 334.

Gray, Rev. Dr. J. Gordon, 337,
340.

«Михаил» Гвидо, 333.

Inquisition, 331, 332.

Janiculum, view from, 321,
322.

Jesuit Church and the devil, 307.

Mamertine Prisons, 284.

«Моисей» Микеланджело, 287.

Morals of clergy, 269, 270,
310, 335, 336.

Pasquino, 307.

Piazza Scossa Cavalli, 282.

Pincian Hill, 320.

Pompey, statue, 342.

Пресвитерианская церковь, 337-340.

Priscilla and Aquila, house of, 340.

Quirinal, 322, 337.

Raphael, 335.

Royalties, visiting, 319,
320.

Rosary presented to St. Dominic by the Virgin, 297.

Собор Святого Петра, 289-291.

Tre Fontane, 284, 285.

Unwashed monks, 329.

Vatican, 315, 322.

Villa Doria Pamfili, 302.

Villa Medici, view from, 321.

(См. также Чудеса, Папы, Реликвии и Римский католицизм.)

 Rosaries, introduced by Dominicans, 298.

 Rugby, 143.

 Sabbath observance in Scotland, 102.

 Salisbury Cathedral, 21, 22.

 Sanquhar Declaration, 109.

 Sarpi, Fra Paolo, 247, 248.

 Savonarola, 251, 252.

 Sayce, Prof. A. H., 84.

 Scotland, character of people, 80,
81, 102.

cities solid and stately, 37.

humor, 113.

oatmeal, 70, 71.

общественное богослужение, 71-90, 184-185.

scenery, 68, 69.

sermon taster, 94.

weather, 84, 85.

 Scott, Sir Walter, 69, 70,
100.

on superiority of Presbyterian worship, 183,
184.

Шотландская и американская репарте (остроумные ответы), 96-98.

Краткий катехизис, 151-156.

 Simon Magus, discomfited by St. Peter, 283.

 Simony at Rome, 302.

 Southampton, 16.

 Staffa, 121, 122.

 Stirling, 107, 108.

 Stonehenge, 24, 25.

 Strasburg, clock, 241, 243.

 Stratford-on-Avon, 138.

American window, 139.

sing-song of children, 140.

 Stuart kings, buried in St. Peter's, 343,
344.

 St. Peter's Cathedral, 289.

 Switzerland, scenery in summer and winter, 241,
242.

 Twain, Mark, on relics, 259, 260,
262, 263.

on differences between America and Italy, 329,
330.

on the Inquisition, 331, 332.

on the relative rank of the deities of Rome, 332,
333.

 Venice, palaces, 245.

fallen Campanile, 245, 246.

Church of Jesuits, 246.

gondolas, 246, 256,
257.

Fra Paolo Sarpi, 247, 248.

bones of St. Mark, 260.

Везувий, восхождение на, 350-352.

 Victor Emmanuel, liberator of Italy, 309.

 Wallace, Sir William, 107.

 Walton, Izaak, 29, 30.

Уотсон, преподобный Джон, д-р богословия —

Financial Agent of Westminster College, 65.

Drumtochty Stories, 135.

Young Barbarians, 142.

Уоттс, Исаак, 17-20.

Вестминстерское аббатство—

архитектурный интерес, 160-161.

burials, 163, 164.

coronations, 161, 162.

decorated for coronation, 152,
153.

Edward the Confessor's tomb, 171.

Henry VII.'s Chapel, 161.

Иерусалимская палата, 154-161.

памятники, 164-167.

monuments denied to notable persons, 172,
173.

mutilated monuments, 171.

Poets' Corner, 164.

royal chapels, 168, 169.

wax effigies, 169, 170.

Вестминстерская ассамблея богословов, 153-155.

 Westminster College, Cambridge, 64.

 White, Dr. Andrew D., on canonization of Buddha, 295.

on Fra Paolo Sarpi, 357.

Уайт-Хорс-Хилл, 145-149.

 Wiesbaden, 239, 240.

Уилсон, Маргарет, мученица, 107-109.

Уинчестер, собор, 28-30.

college, 30, 31.

 Worms, Luther monument, 241.

 Zanardelli, Prime Minister, on the morality of the priests,
269, 270.

opposition to the papacy, 309.

Золя, Эмиль, о римской мании величия, 322-326.

on the multitude of priests in Rome, 326,
327.

Примечание транскрибатора:

Незначительные опечатки были исправлены без примечаний.

Пунктуация и орфография были приведены к единообразию там, где в этой книге была найдена преобладающая форма; в противном случае они не менялись.

Двусмысленные дефисы в конце строк были сохранены.

Иллюстрации, находившиеся в середине абзацев, были перемещены между абзацами, а некоторые иллюстрации были передвинуты ближе к тексту, на который они ссылаются. Пагинация в списке иллюстраций была изменена соответствующим образом.

 The Project Gutenberg eBook of A Year in Europe, by Walter W. Moore.