«Временный джентльмен» во Франции

Письма домой от офицера с фронта

С вступительными главами капитана А. Дж. Доусона, Пограничный полк (Британские войска)

Издательство Дж. П. Патнэма, Нью-Йорк и Лондон, «Никербокер Пресс», 1918

Copyright, 1918

АВТОР:

ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЖ. П. ПАТНЭМА

«Никербокер Пресс», Нью-Йорк

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Британское военное министерство дало разрешение на публикацию этой серии писем, написанных временным офицером Новой армии. В письма не вносилось никаких изменений для подготовки к печати, за исключением удаления или замены некоторых имен по очевидным причинам.

ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

Автор представил этого «временного джентльмена» многим достойным людям в Англии, Франции и Фландрии и очень хочет познакомить его на по-настоящему дружеской основе со всеми своими братьями по оружию по ту сторону Атлантики — от Нью-Йорка до Сан-Франциско, а также от Квебека до острова Ванкувер. Но как лучше это сделать? На самом деле это не такая уж простая задача — представить одного обычного, очень человечного представителя Новых армий сотне миллионов людей.

«Дорогая Америка: представляю вам слегка потрепанного, но вполне достойного "временного джентльмена", который, как вы обнаружите, заслуживает внимания».

Я думаю, что это сущая правда, и хотя в некотором смысле это охватывает суть, почему-то это не кажется вполне достаточным; и у меня есть неприятное чувство, что критики могут найти в этом повод для суровых замечаний. Но именно это я и имею в виду; и я был бы вполне доволен, если бы все добрые мужчины и женщины Америки сами узнали об этом «временном джентльмене» и составили собственное мнение, вместо того чтобы я заранее писал о нем. Если эти его письма не расположат к нему сердце и суждение Америки, я совершенно уверен, что никакие мои слова не смогут этого сделать. Да, со своей стороны, будучи горячо заинтересован в том, чтобы Америка узнала его и относилась к нему так же, как люди во Франции, Фландрии и Британии, я вполне готов позволить ему самому отвечать за свои письма, которые, безусловно, раскрывают вам этого человека, что бы вы о нем ни думали.

Тем не менее, на случай, если это заинтересует кого-либо из миллионов американских семей, из которых кто-то отправился обучаться и сражаться, чтобы спасти демократии союзников по всему миру от порабощения убийственной агрессией оставшихся автократий, я с удовольствием свидетельствую здесь о том факте, что среди офицеров, ныне служащих в Новых армиях Британии (как и среди тех, кто, служа, отошел к вечному покою), есть многие тысячи тех, кто во всем похож на автора этих писем. Я наблюдал за целыми батальонами кадетов и разговаривал с ними, видел, как они маршируют в колонне по четыре, с высоко поднятыми подбородками, размахивая руками, глядя прямо перед собой, с сердцами, бьющимися от радостной решимости и гордости — просто потому, что их шанс почти настал, чтобы сделать именно то, что сделал автор этих писем: пройти по той самой тропе, которую он проложил еще в 1915 году; за право предложить такой же вклад, какой внес он, ради Бога, Короля и Страны; чтобы защитить Правду, отомстить за Неправду и оградить христианский мир и его свободы от угрозы, более смертоносной, чем любая, которую когда-либо предлагали признанные варвары и язычники мира.

Я знаю, что есть много тысяч таких, кто в точности похож на этого конкретного «временного джентльмена» — точно так же, как должно быть много тысяч таких, как он, в Америке — потому что было так много тех, с кем я жил, работал и сражался в окопах. И мне кажется, после изучения писем, что это утверждение является своего рода данью уважения духу, эффективности и преданности своему долгу всего племени временных офицеров.

Их утраченное чувство юмора (выжженное, полагаю, ядовитым газом прусской культуры) сделало германскую нацию буквально неспособной составить приблизительно верную оценку способностей любого народа за пределами границ их собственного машинного, деспотически управляемого государства, в котором общественные настроения и мнение производятся по «запечатанным» рецептам, хранящимся под замком в Потсдаме и на Вильгельмштрассе. Их ошибки в психологии с июля 1914 года составили бы беспрецедентную комедию ошибок, если бы они, напротив, не породили трагедию, не имеющую равных в истории. Что касается одной только Америки, то запись их ошибок и неверных толкований заполнила бы увесистый том. В первые дни войны я читал много немецких заявлений, которые (очень торжественно) претендовали на то, чтобы доказать:

(а) Что в начале войны они перебили всех британских офицеров.

(б) Что запас британских офицерских кадров давно исчерпан.

(в) Что, поскольку британцы не могли подготовить больше офицеров, они не могли бы никакими усилиями выставить в поле по-настоящему большую армию.

И самое странное то, что немецкие машинные иллюзии сделаны из чугуна. Они «остаются на месте»; навсегда. В течение 1917 года я снова читал точно такое же глупое немецкое заявление относительно Америки и ее неспособности создать армию, какое читали в 1914 и 1915 годах о Британии. Британские Новые армии (которые, как утверждала Германия, никогда не смогут иметь серьезного значения) сумели захватить почти в три раза больше пленных, чем потеряли сами, и более чем в четыре раза больше орудий. Начиная с 1916 года они неуклонно отбрасывали назад величайшие концентрации германской военной мощи, которые мог выставить Гинденбург, и не потеряли за весь этот период столько земли, сколько отвоевали за один день у легионов Кайзера. И все же в 1917 году те же страусоподобные немецкие писаки, которые клялись, что Британия не может выставить армию в поле, потому что никогда не сможет обеспечить ее офицерами, повторяли в точности те же глупости об Америке и ее Новых армиях.

Возможно, есть только один аргумент, который Германия сейчас действительно способна оценить. Этот аргумент уже некоторое время убедительно и весьма эффективно представляется автором этих писем и всеми его товарищами. С этого момента он будет еще сильнее навязываться немцам армиями Америки, чей потенциал он с таким трудом пытался высмеять. Это аргумент тяжелой артиллерии и холодного оружия; единственный аргумент, способный принести окончательное убеждение Вильгельмштрассе в том, что англоговорящие народы, хотя они, возможно, ничего не знают о гусином шаге, все же не склонны кричать «Kamerad» или предлагать сдачу любому другому народу на земле.

Я очень хорошо знаю, что у автора этих писем не было мысли, когда он писал — там, в 1916 году — о каком-либо аргументе или ответе на потсдамские фантазии. Но все же я хотел бы заметить, что, сам того не ведая, он предоставил в этих письмах (от имени Америки, так же как и Британии) то, что должно стать для непредубежденных читателей за пределами Германии исключительно убедительным ответом на глупое хвастовство бошей о неспособности англосаксов подготовить офицеров. Как недавно написал один корреспондент в прессе: «Да ведь англоговорящие народы поколениями обеспечивали офицерами весь мир и все его воды — особенно его воды!» И так оно и есть, как знает весь мир за пределами Германии, от Юкона до Огненной Земли; от Атлантики через Филиппины до Золотых Ворот и обратно.

Именно высокое чувство чести, здравый смысл и спортивный дух, в нашем англосаксонском понимании, лежат в основе успешного лидерства. И одной из самых безумных иллюзий Пруссии было то, что у нас эти качества являются исключительной монополией людей, которые держат пони для поло и автомобили!

Только орудия союзников и сталь их бесстрашных пехотинцев могут просветить народ, столь безнадежно заблуждающийся, как нынешние немцы. Но для остального мира, я верю, в этом небольшом сборнике откровенных, невыверенных записей обычного офицера Новой армии, который до войны был клерком в пригородном офисе, есть много такого, что показывает, что спортивный дух и лидерство являются качествами, характерными для каждого подразделения англосаксонских социальных систем; и что, возможно, более охотно, чем любая другая раса, мы можем производить из каждого класса и каждой страны в англоговорящей половине мира людей, которые становятся лучшими из возможных офицеров действительной службы; людей, которые, хотя их звания могут быть «временными», а в их именах нет приставки «фон» или любой другой, являются не только прекрасными офицерами, но и постоянно, по своей природе, джентльменами и спортсменами.

Тем не менее, может случиться так, что я не выполню до конца долг, который рад и горд исполнить, если не предоставлю никакой дополнительной информации о личности автора этих писем. И поэтому, если читатель извинит еще одну или две страницы проволочных заграждений между собой и самими окопами — я имею в виду письма, — я попытаюсь объяснить.

А. Дж. Доусон, капитан.

Лондон, 1918.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ «ВРЕМЕННОГО ДЖЕНТЛЬМЕНА»

Что касается офицера служебного батальона Новой армии Британии, который с юмористической скромностью подписывается «Ваш "временный джентльмен"», что скрывается за этой загадочной подписью, чего не говорят нам его письма? Первое из этих простых посланий показывает, как их автор прибывает со своим батальоном во Францию; и этот визит, очевидно, является для него первым в эту прекрасную страну, поскольку он пишет: «Интересно, увидел бы я ее когда-нибудь, если бы не было войны!» Это восклицание о многом говорит.

Но о человеке и его прошлом до того момента, как он высадился со своим подразделением во Франции, письма не говорят ничего; и если верно, что война означала «второе рождение» для очень многих англичан, то это часто цитируемое утверждение, во всяком случае, указывает на наличие определенного статуса до войны.

Наведение справок в этом конкретном случае быстро приводит к осознанию того, что мы исследуем биографию хорошо узнаваемого типа Новой армии, вполне репрезентативного типа, а также отдельной личности. В своем прошлом, как и в революционном развитии, которое принесла ему война, этот «временный джентльмен» явно один из многих тысяч, которые, так сказать, прошли через одни и те же горнила, были подвергнуты одним и тем же стандартным испытаниям и появились в окопах Франции и Фландрии, в Галлиполи и Месопотамии, в Африке и в других местах, где общий враг пытался отстоять свою предложенную замену культуры цивилизацией, как мы ее понимаем.

В 1896 году в юго-западном пригороде Лондона скончался строитель и подрядчик, занимавшийся небольшим пригородным бизнесом. Трудолюбивый, старательный, добрый и честный человек, он имел много разных дел, как говорится, и некоторые из них, возможно, принесли бы хорошую награду за его усердие, если бы он остался жив. Как показал случай, однако, ликвидация его дел принесла его вдове сумму, представляющую собой не более чем содержание по очень скромной шкале в течение периода, возможно, трех лет. Вдова была не одна в этом мире. У нее была маленькая дочь пяти лет и крепкий сын восьми лет. Девятнадцать лет спустя этот мальчик, в чью юность и раннее обучение даже упоминание о чем-либо военном никогда не проникало, писал письма домой из передовых окопов во Франции и подписывал их «Ваш "временный джентльмен"».

В течение семи лет после смерти отца мальчик посещал дневную школу в Брикстоне. Обучение, которое он там получал, вероятно, было во многом хуже того, которое выпало бы на его долю в одном из крупных учреждений, возглавляемых Советом графства. Но крайне стесненные обстоятельства матери скорее укрепили, чем принизили ее природную гордость; и она предпочла расширить сферу своих необходимых жертв и путем практики самой крайней бережливости и трудолюбия обеспечить обучение своих двоих детей в частных школах. Жизнь осиротевшей маленькой семьи была неизбежно узкой; ее горизонт был строго ограничен, но ее респектабельность была безупречной; и в тесных стенах маленького дома в Брикстоне никогда не было видно никаких следов низости, грубости или того, что называют вульгарностью. Мальчик рос в атмосфере сдержанности и скромности, в которой доминирующими факторами были бережливость, долг, добросовестность и глубоко укоренившаяся семейная привязанность.

Первая эпоха его безотцовской жизни завершилась, когда наш «временный джентльмен» покинул школу в возрасте пятнадцати лет и сел на табурет в офисе местного аукциониста и агента по недвижимости, который в предыдущем десятилетии имел удовлетворительные деловые отношения с отцом юноши. Это примечательное событие внесло некоторые изменения в тихий, управляемый матерью быт; ибо в некотором смысле приходилось признать, что с принесением домой своей первой недельной зарплаты мальчик грозил стать мужчиной. Терпеливая мать была одновременно горда и немного смущена. Но в целом гордость взяла верх. Мужественность мальчика, воспитанного так, как он был, не приняла никаких очень смущающих форм, хотя первая сигарета, которую он закурил в доме, не очень долго после окончания Южноафриканской войны, действительно стала своего рода тревожным элементом в самом начале.

Южноафриканская война затронула это маленькое домашнее хозяйство, возможно, так же, как его затронул бы катастрофический голод в Китае. Она пришла до того периода, когда сын начал приносить домой вечернюю газету, и в то время, когда единственными периодическими изданиями, попадавшими в дом, все еще были «The Boy's Own Paper» и еженедельный журнал, посвященный кройке и шитью. Как тема для разговора, она не упоминалась и полдюжины раз в этом доме от начала до конца.

Следующим действительно великим событием в жизни клерка аукциониста стала покупка велосипеда, который, будучи катастрофическим по своему влиянию на его сберегательный счет в почтовом отделении, был в других отношениях источником большого счастья для него. И если это означало некоторую боль для его матери, как вещь, рассчитанная на то, чтобы удалить ее мальчика немного дальше за узкие пределы сферы ее исключительного доминирования, она никогда не позволяла ни намеку на это проявиться. Восхитительное телосложение ее сына долгое время было источником значительной гордости для нее; и она мудро поощряла его усердие в гимнастическом зале Политехникума, сторонником которого он был.

Для самого юноши его велосипед дал ему ключ к новому миру, в то же время лишив крикетные и футбольные клубы, к которым он принадлежал, весьма полезного члена. Он стал любителем сельской топографии, изучил все шоссе и проселочные дороги южных графств. Его радиус, возможно, не превышал пятидесяти миль, но все же его велосипед открыл ему Англию в новом свете, как нечто бесконечно большее и более прекрасное, чем Брикстон.

Тихо, ровно текли годы. Мальчик стал юношей, а юноша — мужчиной; и, по-скромному, мужчина преуспел, став самым важным человеком, после владельца, в бизнесе агента по недвижимости. Жизнь матери стала легче, и сестра (которая стала школьной учительницей) была обязана многими маленькими удобствами и удовольствиями последовательной доброте того, кто теперь был, по общему признанию, главой маленького домашнего хозяйства и его главным кормильцем. Он никогда не думал о государстве и не чувствовал ни малейшего интереса к политике; однако его жизнь ни в коем случае не была эгоцентричной или эгоистичной, но, напротив, такой, в которой главным мотивом было служение тем, кто был ему ближе и дороже всего. Редко заглядывая внутрь себя, его внешний взгляд был ограничен горизонтом его хорошо устроенного маленького дома, графств, которые он научился любить, и приморской деревни на южном побережье, в которой семья проводила счастливые две недели каждое лето.

Они были в той маленькой приморской деревне, когда гунны предписали войну и опустошение для Европы в августе 1914 года, и все трое были сильно расстроены всем этим делом, ибо оно вмешалось в железнодорожное сообщение и очень неприятно нарушило атмосферу праздника, которая, приходя всего на две недели в каждом году, была чрезвычайно драгоценной для маленькой семьи. Однако, с инстинктом англичанина цепляться за установленный порядок, со всей национальной ненавистью к беспокойству, они цеплялись насколько возможно за размеренную приятность своей праздничной рутины и, спустя неделю, вернулись к будничному кругу жизни в Брикстоне.

Затем началось время особого напряжения и тревоги для маленького домашнего хозяйства, доминирующим фактором в котором была растущая странность, как им казалось, его фактического главы и правителя; человека в доме. Сначала он много говорил о войне, ошеломляющих новостях дня, и он высказывал много язвительных критических замечаний по поводу поведения властей в их обращении с первыми этапами чудовищной работы по подготовке. У него было много чего сказать об их ошибках и упущениях; и кое-что, тоже, о том, что он называл их преступной неподготовленностью. Он перестал говорить довольно резко за завтраком однажды утром; и один из заголовков, который впоследствии попался на глаза его сестре, в газете, которую ее брат прислонил к кофейнику, задавал этот вопрос, жирным черным шрифтом:

«ЧЬЯ ЭТО ВИНА, МИСТЕР ГРАЖДАНИН, ЧТО СТРАНА СОВЕРШЕННО НЕПОДГОТОВЛЕНА К ВОЙНЕ?»

Те кошмарные ранние дни великой войны медленно сменяли один другого, и мать с дочерью встревожились из-за перемены, которую они видели, подкрадывающейся к их мужчине. Теперь он почти не говорил. Вся старая веселая, добрая жизнерадостность, которая обеспечивала половину солнечного света их жизней, казалась исчезающей и уступающей место странной, нервной, угрюмой депрессии. Было как будто их мужчина жил двойной жизнью. Ясно, что он был сильно затронут, даже поглощен каким-то ментальным процессом, о котором он никогда даже не упоминал им. Утром и вечером они видели его, и все же это было так, как будто его там не было, как будто он жил и существовал в каком-то другом мире, в стороне от старого уютного, знакомого, общего мира, в котором они всегда были вместе. Хозяйский глаз его матери отметил с чем-то вроде тревоги, что его подсвечник требовал свежей свечи каждый день. Одной хватало ему на две недели. Всегда, думала она, он откроется ей, когда поцелует ее на ночь. Но он не сказал ни слова; и нервное напряжение в маленьком домашнем хозяйстве, которое было таким тихо счастливым и ярким, стало почти невыносимым.

Затем пришел конец, с началом третьей недели сентября. Вечер был необычайно мирным и прекрасным. Сестра и подруга были у маленького пианино. У гостьи был довольно богатый контральто, и она пела с значительным чувством. В середине ее третьей песни хозяин дома резко встал и вышел из комнаты, резко закрыв за собой дверь. Песня была одной из тех, что называются «вербовочной песней». Поздно ночью, когда гостья ушла, брат извинился перед матерью и сестрой за то, что так резко их покинул, и сослался на внезапную головную боль. А на следующий вечер он принес домой опустошительную новость о том, что он записался добровольцем и уедет на следующий день в военное депо.

Новость была встречена в мертвой тишине. Каким-то таинственным образом ни одна из женщин не рассматривала это как возможное. Для других — да. Для их мужчины — это было слишком дико, отдаленно странно, чтобы быть возможным. Был его бизнес; и, кроме того — это было просто невозможно. И теперь он был зачисленным солдатом, сказал он им. Но, хотя они едва подозревали об этом, не будучи склонными к практике самоанализа, их мужчина был не единственным членом маленького домашнего хозяйства, в котором фундаментальная и революционная перемена была вызвана потрясающими мир новостями последних шести недель. В конце концов женщины поцеловали своего мужчину, и центральный факт его ошеломляющего известия вообще не обсуждался. Они перешли непосредственно к практическим, материальным приготовлениям. Но когда пришло время для ее поцелуя на ночь, мать сказала очень тихо: «Бог благословит тебя, дорогой!»; и сестра улыбнулась и показала новую гордость сквозь влажный блеск своих глаз.

А затем клерк аукциониста исчез из мирных окрестностей Брикстона и отправился в одиночку в совершенно новый мир, подобного которому никогда не представлялось его воображению, даже во снах. Он стал одним из пятнадцати человек, чьим домом была брезентовая палатка, рассчитанная на то, чтобы дать легкое укрытие, возможно, половине этого числа. Он начал проводить свои дни в рутине строевой подготовки, которая даже ему, с его гимнастической подготовкой, казалась самой необычайно утомительной и бессмысленной — поначалу.

В конце четырех недель он вернулся домой на субботний вечер и воскресенье в дом в Брикстоне; и он носил одну полоску на рукаве своей служебной куртки. Для его интеллекта теперь не было ничего во всем сложном круге строевой подготовки секции, взвода и роты, что было бы бессмысленным, как бы утомительно это иногда ни казалось. На его щеках был загар, в глазах — ясная яркость, в осанке — бодрый размах, а в голосе — удивительно четкий звон, который одновременно озадачивал и радовал его женщин. Он казался не столько новым человеком, сколько тем человеком, которого они всегда любили и уважали, каким-то тонким образом увеличенным, развитым, настроенным, доведенным до концертного звучания.

В ноябре его командир роты посоветовал ему подать заявление на получение офицерского звания. Офицер очень хотел видеть его сержантом, но этот офицер давно научился ставить долг на первое место, а склонности — далеко позади; и ему было очевидно, что в этом высоком, бдительном младшем капрале, как и в сотнях других людей в рядах, было задатки хорошего офицера.

Незадолго до Рождества 1914 года он был произведен в младшие лейтенанты, и в день Нового года он обнаружил, что идет через плац, чтобы занять свое место перед взводом, которым он впоследствии командовал во Франции, после долгих месяцев тяжелых тренировок в нескольких разных английских лагерях.

Три четверти года прошло между днем зачисления этого «временного джентльмена» и написанием им первого из писем, ныне опубликованных под его псевдонимом; и вполне может быть, что все предыдущие годы его жизни, сложенные вместе, не произвели в человеке большей модификации и развития, чем те девять месяцев подготовки для Новой армии. У подготовки была своя книжная сторона, ибо он был очень основателен; но она проходила на открытом воздухе от рассвета до заката, и девяносто процентов ее приходилось на процесс обучения других.

Ключевыми нотами подготовки были noblesse oblige, спортивный дух и ответственность, та форма «игры по правилам», которая лежит в основе дисциплины британской армии. Пока он учил людей своего взвода, они учили его, в каждый час дня и многие часы ночи. Они научились называть его «довольно хорошим парнем», что является очень высокой похвалой. И он научился быть таким же ревнивым к своим людям, какой может быть любая мать к своим детям. Он научился знать их, в хорошую погоду и в плохую, как великолепных парней, которыми они являются; и в глубоко гордых глубинах своего собственного внутреннего сознания считать их лучшим взводом в Новой армии.

А затем настал долгожданный день отъезда во Францию, в страну, которую он должен был научиться любить, несмотря на все ужасы ее длинной линии фронта, так же как он научился с величайшей нежностью восхищаться мужчинами и почитать женщин храброй, прекрасной Франции. В письмах, которые он писал из Франции, у него, конечно, не было ни малейшей мысли об окончательном испытании публикацией. Это одна из причин, почему его имя сейчас не приложено к документам столь интимным, даже помимо достаточно очевидных военных причин.

А. Дж. Д.

CONTENTS

PAGE

The First Letter
1

The First March
9

The Tale of a Tub
18

The Trenches at Last
28

A Dissertation on Mud
37

Taking over on a Quiet Night
46

"What It's Like"
56

The Dug-out
67

A Bombing Show
79

Over the Parapet
89

The Night Patrol
99

In Billets
111

Bombardment
121

The Day's Work
132

Tommy Dodd and Trench Routine
142

Stalking Snipers
152

An Artful Stunt
160

The Spirit of the Men
169

An Unhealthy Bit of Line
179

They Say——
188

The New Front Line
197

A Great Night's Work
210

The Coming Push
220

Front Line to Hospital
229

The Push and After
239

Blighty
250

«Временный джентльмен» во Франции

ПЕРВОЕ ПИСЬМО

Вот мы наконец и «где-то во Франции», и я полагаю, это будет первое письмо, которое вы когда-либо получали от вашего «временного джентльмена», на котором нет марки. Довольно приятно иметь возможность отправлять письма без марок, и я надеюсь, что цензор не найдет ничего, к чему можно было бы придраться в том, что я пишу. Трудно понять, с чего начать.

Вот мы «наконец-то» здесь, говорю я — мы почти год тренировались дома, вы знаете — и я не скоро забуду наш приезд. Это было действительно замечательное путешествие с Солсберийской равнины, без единой заминки любого рода или вида, или даже без единой потерянной пуговицы. Кто-то с довольно хорошей головой должен устраивать эти вещи. В без десяти три сегодня утром мы были на плацу в ——, численностью более тысячи человек. В двадцать минут двенадцатого мы маршировали по пристани здесь, в ——, ну, где-то во Франции; и вскоре после двенадцати прозвучал горн на кухне в этом лагере, высоко на холме за городом, и мы съели наш первый обед во Франции — менее чем через восемь часов после наших хижин на равнине; еще не совсем фронт, но La Belle France, тем не менее. Интересно, увидел бы я ее когда-нибудь, если бы не было войны?

Наш транспорт, лошади, мулы и повозки ушли вперед другим маршрутом. Но, знаете, перевозка более тысячи человек — это не пустяк, когда вы совершаете ее молча, без задержек и со всей компактной точностью батальонного парада, как это было организовано у нас. Через три минуты после того, как наш поезд подошел к гаванской станции, там, в Англии, четыре роты, ведомые штабом, и оркестр (с нашей полковой гончей, шагающей впереди) маршировали по пристани в походной колонне, с хорошим размахом. Было четыре трапа, и мы выстроились на борту парохода, как будто это был казарменный плац. Затем снять ранцы и надеть спасательные жилеты каждому человеку; и через десять минут батальон уже ел свой сухой паек, а пароход носом пробивался в открытое море, направляясь во Францию, на фронт и к славе.

Путешествие через море тоже было по-своему волнующим опытом. Широкое море, в конце концов, так же открыто для бошей, как и для нас, и у них довольно много убийственных судов и мин. И все же, хотя в течение этих долгих месяцев мы каждый день перевозим войска туда и обратно, ни разу он не смог остановить нас в проливе. То, как флот выполнил свою работу — это просто чудо британской дисциплины и эффективности. По всему желтому, покрытому пеной морю наш путь был размечен для нас, как скаковая дорожка, и за пределами трассы мы могли видеть занятые маленькие тральщики, снующие туда-сюда за своей полицейской работой, охраняя шоссе для британской армии. Недалеко от нас, мрачный и низкий, как вытянутая борзая, скользил эсминец: наш эскорт.

Это взволновало вас, как сцена в пьесе; тихие хозяева моря охраняют нас на нашем пути сражаться с шумными, хвастливыми, несостоявшимися похитителями земли. И от начала до конца я не слышал ни одного выкрикнутого приказа. Не было ни единого намека на суету.

Прошло уже около семи часов с тех пор, как мы высадились, и я чувствую, как будто мы были в отъезде уже недели — я полагаю, потому что здесь так много всего, что можно увидеть. И все же это не кажется очень чужим, на самом деле; и если бы только я мог вспомнить немного французского, который мы должны были учить в школе, чтобы иметь возможность понимать, о чем говорят люди на улице, это было бы как свежий кусочек Англии. Хотя, всего в нескольких часах пути, без моря между нами, есть гунн, с его ядовитым газом и его «черными мариями» и всем остальным немецким снаряжением. Ну, мы привезли сюда изрядный кусок Англии с тех пор, как началась война; твердые акры солонины и колючей проволоки, сгущенного молока и оцинкованного железа, рационов Маконочи, боеприпасов для стрелкового оружия, галет, ручных гранат, джема, кирок и лопат, сыра, винтовок, масла, ботинок и почти всего остального, о чем вы можете подумать; все аккуратно сложено в милях сараев и готово для разных подразделений на нашем фронте.

Я думаю, французы рады нас видеть. У них есть своего рода приветливая манера, на улицах и везде, которая заставляет вас чувствовать, как будто, если вы не совсем дома, вы находитесь в гостях у своих ближайших родственников. Веселая, бодрая, добрая, добродушная компания они, несмотря на все бои в их собственной стране и все дикие разрушения, которые принесли гунны. Люди в городе очень интересуются нашими барабанами и горнами; маршировать мимо них — как парад. Это заставляет вас «выпятить грудь», независимо от того, сколько весит ваш ранец; а мы все несем достаточно вещей, чтобы снабдить столовую. Детишки бегут рядом и хватают вас за руку. Девушки — здесь есть удивительно красивые девушки, у которых есть своего рода манера, своего рода стиль, который является французским, я полагаю; это довольно привлекательно, во всяком случае — они машут своими платками и улыбаются. «Bon chance!» — говорят они вам. И вы чувствуете, что они действительно имеют в виду «Удачи!». Мне нравятся эти люди, и они, кажется, довольно хорошо относятся к нам. Что касается мужчин, то вы не видите многих из них вокруг. Они на линии фронта, за исключением совсем старых. И то, как женщины выполняют свою работу, — это что-то прекрасное. Все с таким веселым размахом и смехом; что-то храброе, привлекательное и прекрасное есть во всех них.

Если это письмо кажется немного неровным, вы должны извинить его. Кончик моего химического карандаша, кажется, стирается необычайно быстро; я полагаю, из-за грубого ящика из-под галет, который служит мне столом. Мы в палатке, с довольно грязным дощатым полом, и хотя снаружи ветер дует очень холодный и пронзительный, нам здесь тепло, как в тосте. Я думаю, мы будем здесь до завтрашнего вечера. Вероятно, совершим марш-бросок по городу и покажем себя завтра. Командир полка довольно высокого мнения о себе в вопросе нашего оркестра и формы батальона при марше. Мы неплохи, знаете; и рота «А», конечно, почти последнее слово. «Не будет много сна для Кайзера после того, как рота "А" доберется до фронта», — говорит «Миротворец». Мы называем нашего благородного командира роты «Миротворцем», или иногда «Рэмси Энджел», как я, должно быть, уже говорил вам раньше, потому что он так смертельно увлечен кинжалами-кастетами и вещами такого рода. «Три дюйма над правой почкой, и когда вы услышите его тихий кашель, вы можете переходить к следующему бошу», — говорит «Миротворец», когда он демонстрирует новый траншейный кинжал. Вроде как, «И следующий товар, пожалуйста», манера у него, знаете; и мы все любим его за это. Именно его дух сделал роту «А» тем, чем она является. Я не имею в виду, что мы называем его «Миротворцем» в лицо, знаете.

Мы не можем быть совсем уж измученными войной ветеранами или старыми вояками еще, я полагаю, хотя кажется, что прошло гораздо больше семи часов с тех пор, как мы высадились. Но все согласны, что в нас есть что-то такое, чего у нас не было в прошлом году — я имею в виду вчера. От полковника до последнего человека из депо — у нас всех это есть; и хотя я не знаю, что это такое, это имеет большое значение. Я думаю, отчасти это потому, что теперь у нас больше нет «Там». Теперь это «Здесь». И все, что было до сегодняшнего дня, — это «Там, в Англии», знаете; очень далеко. Я не знаю, почему человек должен чувствовать себя здесь более свободным, чем в Англии. Но это так. Настоящая вещь, вещь, к которой мы все стремились, вещь, ради которой мы вступили в армию, кажется теперь очень близкой, и, естественно, вы знаете, каждый хочет внести свою лепту. Забавно слышать, как наши парни говорят, как будто гунны за углом. Если есть что-то, что человеку не нравится — болячка на пятке, или разбитая фляга с рагу, или оторванная пуговица — «Мы проучим за это боша», — говорят они, или, «Ладно! Это еще один для Кайзера!»

Вы бы подумали, что у нас было время за последние шесть месяцев или около того собрать большинство мелочей, которые нужны вояке, не так ли? особенно учитывая, что человек должен носить все свои вещи с собой, и все же я готов поспорить, что в батальоне нет и полдюжины человек, которые не купили ничего, чтобы нести с собой сегодня. В этом лагере есть хижина ИМКА и хорошая столовая, и там была большая торговля электрическими фонариками, зубным порошком, шоколадом, ножами, зажигалками для трубок и всякими другими вещами. Мы все очень рады быть здесь, очень рады; и девять из десяти будут мечтать сегодня ночью об окопах во Франции и о наступлении, в котором мы все намерены выиграть Кресты Виктории. Но это не значит, что мы забудем Англию и — те мелочи, о которых мы заботимся дома. Теперь я собираюсь лечь спать в первый раз во Франции. Так что передайте то, что у вас есть лишнего от моей любви, всем, кого это может касаться, и примите остальное сами от вашего

«Временного джентльмена».

ПЕРВЫЙ МАРШ

Мы добрались до этой длинной, растянувшейся деревни в бледном свете звезд вскоре после шести утра; и с этим — долгожданный конец первого этапа нашего пути от порта высадки до нашего участка французского фронта.

За все месяцы наших тренировок в Англии я никогда не помню, чтобы видел роту «А» хоть сколько-нибудь такой уставшей; а у нас были довольно изнурительные времена, тоже, во время тех четырехдневных дивизионных учений и в меловых окопах на равнине; и снова в ночных операциях на вереске тех северо-йоркширских пустошей. Но рота «А» никогда не была такой уставшей, как когда мы нашли наши билеты здесь сегодня утром. И все же мы были в лучшей форме, чем любая другая рота в батальоне; и я совершенно уверен, что никакой другой батальон в бригаде не смог бы маршировать против наших парней.

Все дело в том, что приходится нести. Сейчас, конечно, мы несем каждую благословенную вещь, которой владеем, включая шинели и одеяла, не говоря уже о запасах табака, фонариков, карт, канцелярских принадлежностей, галет и бог знает чего еще; гораздо более полные комплекты, без сомнения, чем когда-либо имеют бывалые вояки. (Я нашел маленького М——, из 3-го взвода, тайком запихивающим через живую изгородь ящик патентованных лекарств, включая микстуру от кашля и сироп Матушки Кто-то!) Если вы когда-нибудь посетите Францию, вы, вероятно, не будете путешествовать на своих собственных десяти пальцах; но если вы это сделаете, послушайтесь моего совета и сократите свой комплект до самого минимума; а когда вы это сделаете, выбросьте добрую половину того, что осталось.

Ботинки и носки. Некоторые люди скажут вам, что акции и облигации и международная политика — это вопросы важности. Я раньше думал, что узор моих галстуков имеет значение для наших аукционов. Теперь я знаю, что действительно большие вещи, вещи, которые действительно важны, — это носки и ботинки, и горячий кофе, и сон, и хлеб — «Pang — Compree?» — говорит Томми французским женщинам, с пальцем у рта — а потом снова носки и ботинки. Вы думали, что мы заплатили много в магазине за те щегольские траншейные ботинки, У—— и я. Это было ничто по сравнению с тем, что мы заплатили с тех пор за их ношение. Отличные траншейные ботинки, смею сказать; но нужно пройти порядочный кусок Франции, прежде чем добраться до окопов, знаете. Эти ботинки слишком тяжелы, чтобы их нести, и не годятся для марша. Они выглядят весело и по-рабочему, знаете, но они съедают слишком много пяток. Скажите всем офицерам, которых вы знаете, чтобы они выходили в обычных маршевых ботинках, хороших, но обычных ботинках на шнурках. Будет много времени, чтобы получить траншейные ботинки, когда они доберутся до окопов. Старый добрый квартирмейстерский отдел позаботится об этом. У нашего уважаемого командира роты не было лошади, знаете (мы еще не наладили связь с нашим транспортом), и его пятки сегодня выглядят как что-то из разряда стейков, наполовину прожаренных.

Мы покинули лагерь в порту, который я не должен называть, около восьми часов вчера вечером и маршировали вниз с холма к станции в своего рода задумчивом хорошем настроении, ранцы укладывались в свои пазы. Чтобы не добавлять его огромности к моему ранцу, я надел свое внушительное траншейное пальто, с его подкладкой из овчины; обхват талии поверх всего, скажем, сто двадцать пять. У двоих из нас были некоторые трудности с тем, чтобы запихнуть «Миротворца» через дверь его вагона в поезд, он тоже был великолепен в многослойном траншейном пальто. Затем мы в основном вытирали пот и заснули.

Между двенадцатью и часом ночи мы покинули поезд (не без эмоций; это был дружелюбный, удобный поезд) и начали маршировать через Францию. Власти, в своей божественной манере, упустили возможность дать нам какую-либо информацию о том, как далеко нам предстоит маршировать. Но погода была хорошая, и рота «А» двинулась с хорошим размахом, под мелодию их любимой «Keep the Camp Fires Burning». Самый большой из ранцев кажется пустяком, знаете, сразу после четырех часов отдыха в поезде. Но после первого часа поразительно, как его важность в вашей схеме вещей растет для вас; и в конце третьего или четвертого часа вы очень рады запихнуть что-нибудь вроде бутылок сиропа Матушки Кто-то через щель в ближайшей живой изгороди.

Примерно на этом этапе до нас дошли слухи об одном или двух людях, отставших из задних рот. При этом «Миротворец» начал бегать трусцой вверх и вниз по левой стороне нашей роты — мы маршируем по правой стороне дороги во Франции — и, несмотря на его больные пятки и огромное пальто, показывая резвость двухлетки. А он даже на добрые годы старше любого из нас, или кого-либо еще в роте. Я подначил своих парней запеть другую песню, и мой взводный сержант весело передал по кругу, что если кто-нибудь в 1-м взводе осмелится отстать, он выпотрошит его консервным ножом.

По правде говоря, ни один человек из роты «А» не отстал, хотя на последнем этапе я немного нервничал из-за старика Томми Додда из 3-го взвода, чью винтовку я нес, и еще пары человек. В конце «Миротворец» нес винтовки двух солдат, и все были благодарны стенам, на которые можно было опереться, когда мы встали на привал в этой деревне. Мои ребята были великолепны.

«Держись, Томми Додд!» — сказал я старику однажды, ближе к концу. Его доброе старое лицо было искажено от боли в ногах и тяжести лишнего снаряжения, которое, несомненно, заставила его взять с собой жена.

«Держусь, сэр!» — отвечает он со своей кривой усмешкой. — «Да я только начал входить во вкус, сэр. Только в ритм вошел. Я бы ни за что на свете не пропустил это, сэр, даже ради всего пива в Англии. Но вы подождите, пока мы доберемся до этих проклятых бошей, сэр, и посмотрите, не задам ли я им жару за это. Я им устрою больные пятки!»

Только солгав о своем возрасте как минимум на десять лет, этот старик смог завербоваться, и его невозможно было заставить «заболеть», даже если бы вы гнали его кнутом. Единственный способ сломить дух старого Томми Додда — это отправить его в депо и лишить шанса «задать жару этим проклятым бошам».

Все в деревне спали, когда мы туда добрались, но на двери мы обнаружили мелом написанное (как будто это был «Лот такой-то» на распродаже): «1 офицер, 25 человек, рота А» и так далее. Мы, офицеры, сбросили ранцы и шинели прямо на дороге — о, радость этого освобождения! — и пошли по своим взводам, выбирая им места для ночлега и загоняя их внутрь, пока они не успели уснуть. Мы разбудили местных жителей, которые вышли, стуча деревянными башмаками, с огарками свечей в больших фонарях. Они казались удивительно бодрыми и добродушными для такого времени суток; в основном женщины, знаете ли, сейчас во Франции не встретишь много мужчин, сидящих дома. Большинство солдат разместили в сараях и амбарах, там полно соломы. Могу вам сказать, что не было нужды играть «Отбой» или «Заря». 1-й взвод просто повалился в солому как один человек, и никаких возражений.

Затем, когда мы убедились, что все устроены, мы отправились на поиски собственного ночлега. Моим оказалось небольшое помещение с кирпичным полом, где можно было бы разве что раскрутить очень маленькую кошку, если бы у вас возникло желание заняться такой жонглерской эквилибристикой; оно выходило в главную комнату, или бар, эстамине — французский деревенский вариант нашего трактира, вы понимаете. Здесь, выспавшись, солдаты начали собираться сегодня днем, чтобы подкрепиться. Напитки здесь самые безобидные, в основном кофе с молоком, иногда сидр. Продажа крепкого алкоголя (очень мудро) полностью запрещена. Очень забавно слышать, как наши ребята «ломают язык». Они все еще на той стадии, когда думают, что если кричать достаточно громко, их обязательно поймут, и они вставляют свои «бонжуры» и тому подобное скорее как добродушную уступку причудам наших французских хозяев, чем с намерением освоить другой язык.

«Есть пан, мам?» — весело спрашивают они. Другой повторяет это с криком, как на аукционе под открытым небом, с ухмылкой и вопросительным «Компри?» в конце каждой фразы. Некоторые, все еще во весь голос, даже решаются учить французов. «Франсе, “пан” — видишь? По-английски — “хлеб” — видишь? Компри? B-R-E-A-D, хлеб». И добрые французские женщины с улыбающимися губами и тревожными, измученными войной глазами кивают, соглашаются и суетятся, принося метровые батоны и миски с кофе размером точно с крошечный умывальник в моей комнате. Говорю вам, сердце теплеет к этим французским женщинам в их практичных коротких платьях (почти все черные), толстых чулках домашней вязки и деревянных башмаках. Как они умудряются сохранять пятки чулок такими сухими и чистыми, ума не приложу. Эта тема, заметьте, сейчас представляет для всех нас особый интерес — я имею в виду пятки носков.

Весь день у офицеров было полно дел, и лишь час или около того на отдых. Но мы договорились о роскошном пиршестве — жареная утка, сосиски и пудинг с патокой — в шесть часов, и, если командир батальона и Провидение позволят, мы все ляжем спать до восьми. Мы не ожидаем, что двинемся отсюда раньше утра послезавтра, и к тому времени у нас будет наш транспорт. Я полагаю, что мы будем маршировать всю дорогу отсюда до траншей; и, знаете, это отличное образование для всех нас в плане условий жизни в стране. Люди дома не осознают, насколько важна бытовая сторона солдатской жизни. Наш командир батальона, конечно, знал, потому что он старый вояка. Вот почему там, в Англии, он так гонял своих офицеров. Мы должны знать все, что только можно, о ногах, ботинках, носках, еде, чистоте и здоровье каждого нашего солдата, и нам внушили как часть нашей религии, что офицер никогда, никогда, никогда не должен есть, спать или отдыхать, пока лично не убедится, что каждый человек в его подчинении обеспечен всем необходимым в этом отношении. Он сделал это нашей второй натурой, и с тех пор, как мы прибыли во Францию, мы осознали мудрость его наставлений. Я должен идти — совещание в батальонной канцелярии: в деревенской школе для девочек. Погода полностью изменилась. Все покрыто тонким хрустящим слоем снега, ясно, сухо и холодно. Мы все довольно устали, но бодры как никогда и ужасно благодарны за то, что приближаемся к линии фронта. Так что не беспокойтесь о своем

«Временном джентльмене».

ИСТОРИЯ ОДНОЙ БАДЬИ

Если вы склонны упрекать меня за кажущееся пренебрежение к вам в последние несколько дней, будьте милосердны и упрекайте легко.

Удивительно, насколько наполнены дни. А потом, когда наступает поздний вечер, приготовления к следующему утру завершены, и ты обошел все блиндажи своего взвода и убедился, что все в порядке на ночь — тогда, вместо того чтобы быть свободным писать свои собственные письма, приходится продираться сквозь десятки писем, написанных солдатами моего взвода, у которых — счастливчики! — в три раза больше свободного времени, чем мы когда-либо можем получить. Их письма должны быть просмотрены и заверены, понимаете. Полагаю, вполне справедливо, что военный принцип, по-видимому, заключается в том, чтобы никогда не позволять рядовому солдату быть обремененным какой-либо ответственностью, которую может взять на себя офицер. Разглашение военной информации в письме, будь то непреднамеренно или сознательно, конечно, является серьезным преступлением. (Немецкие шпионы повсюду.) Когда я подписываю все письма своего взвода, ответственность за их содержание ложится на мои плечи, и солдаты ничем не рискуют.

Если бы я был птицей-пересмешником, вы бы обнаружили, что мое письмо читается примерно в таком стиле:

«Пишу пару строк, чтобы вы знали, как мы поживаем, надеюсь, вы в добром здравии, как и я сейчас. Мы подходим очень близко к немцам, и поверьте мне, они получат свое, когда мы до них доберемся. Еда здесь чемпионская, но мы всегда готовы съесть еще, и я не расстроюсь, если получу ту посылку, о которой вы говорили. Пожалуйста, положите в следующий раз немного курева. У французов странная манера говорить, так что не всегда поймешь все, что они говорят, но они нормальные, могу сказать, когда узнаешь их поближе, и я уже могу ломать их язык как заправский. Это довольно легко, как только поймешь суть, это «бонжур» и «парле ву». Молоко — «лэ», и достать его не так просто. Ребята все в порядке, и надеются, что вы тоже, так что на этом пока все» и т. д.

Иногда на них злишься из-за пустяков, но во всем, что действительно важно — да благословит их всех Господь! Клянусь Юпитером, они британцы. Они всегда «в порядке», и большинство вещей «чемпионские», и когда фургон с пайком опаздывает, а человек роняет половину своей порции в грязь, он ухмыляется и говорит: «Армия сегодня — это нормально»; и что, подождите, пока он попадет в траншеи, он задаст бошам жару за это! О, но они великолепны; и хотя начинаешь думать и говорить, что твои собственные люди — лучшие в армии, все же, когда дело доходит до дела, прекрасно понимаешь, что вся Новая армия сделана из того же прекрасного материала. Да ведь в моем взводе, да и в нашей роте, если на то пошло, все они — сыновья своих матерей, которых люди дома называют грубыми, невежественными парнями. И я признаю это. Грубые они, конечно; и невежественные тоже, по школьным меркам. Но, черт возьми, их сердца на месте, и я бы поставил любого из них против любых двух марширующих гусиным шагом бошей из прусской гвардии Кайзера.

И при всем этом, заметьте, они такие англичане. Я имею в виду, что они добры до мозга костей; хорошие парни, знаете ли; спортсмены, каждый из них; парни, которым вы доверили бы присматривать за своей матерью. Они горят желанием заняться обстрелом бошей; но это потому, что бош — враг, война есть война, а долг есть долг. Вы не смогли бы сделать из них ненавистников, даже если бы платили им посольские зарплаты за то, чтобы они хмурились и пели гимны ненависти. Не они. Никакие силы Германии и Австрии не смогли бы превратить этих наших парней в детоубийц, женоубийц и разрушителей церквей. Если я хоть что-то в этом понимаю, они прекрасные солдаты, но сам Кайзер — «Кайзер», как они его называют — не смог бы сделать из них скотов и хулиганов. Разогрейте их кровь — а, заметьте, это можно сделать довольно легко, даже с помощью футбольного мяча на грязном поле, когда они весь день таскали грузы — и, клянусь Юпитером, в них полно чертовщинки. Боже упаси тех, кто окажется перед ними, когда у них примкнуты штыки! Но при этом они всегда остаются английскими спортсменами, и французский ребенок может опустошить их карманы и ранцы, пролив несколько слез.

Но я продолжаю (а моя свеча догорает), а новостей не сообщаю. Это наша последняя ночь здесь, и я должен спать в своем спальном мешке, потому что завтра мы рано встаем для нашего первого выхода в траншеи. Но так приятно болтать здесь с вами, пока вся деревня спит, никакие записки не приходят, а батальонная канцелярия напротив черна и безмолвна, как могила, если не считать шагов часового в грязи. У меня здесь довольно хорошие условия, в доме мэра. Когда мы покинули ту первую деревню — боюсь, я не писал с тех пор — у нас было три дня марша, каждую ночь мы спали в разных местах. Здесь, в этом месте, в двенадцати милях от линии фронта, мы провели пять дней; упражняясь с боевыми гранатами, получая траншейное снаряжение и вообще делая последние приготовления. Завтра вечером мы будем спать в палатках близко к линии фронта и начнем заходить в траншеи для обучения.

Но послушайте, прежде чем я лягу, я должен рассказать вам об этом доме и моей горячей ванне вчера вечером. Городок — странное местечко; сельскохозяйственный центр, знаете ли. Фермерские дома все внутри деревни, и мой — дом господина мэра — один из лучших. С улицы вы видите огромные двойные двери, в которые может въехать груженая повозка, в белой стене. Это стена амбара. Вы входите через большую арку в большой открытый двор, центральная часть которого — широко раскинувшаяся навозная куча и резервуар. Вокруг двора сараи и конюшни, а напротив вас в глубине — низкий, длинный белый дом со ступенями, ведущими к парадной двери, которая открывается на кухню. Это также жилая комната господина мэра и его престарелой матери. Их семья жила здесь еще до Революции, и три крепкие молодые женщины и один старый-престарый мужчина, работающие на ферме, все живут в доме.

Господин мэр — человек зажиточный, по слухам, в совершенстве владеющий английским языком, среди прочего, в результате «колледжного» образования. Так я понял от поистине восхитительной старой матери, которая, хотя и согнута почти вдвое, кажется, управляет всем хозяйством, включая ратушу напротив нашего штаба батальона. Мне так и не удалось заставить мэра сказать ни слова по-английски, но у него есть маленький словарик, похожий на молитвенник, с совершенно слепящим шрифтом, и он каким-то образом ведет долгие и, по-видимому, приятные беседы с моим денщиком (который точно не знает французского), хотя, как я уже сказал, никто никогда не слышал ни слова по-английски из его уст.

Я знаю, что такое газеты. Они делают вид, что сообщают вам военные новости. Но готов поспорить, они ничего не скажут о вчерашнем действительно великом событии, когда командир 1-го взвода принял горячую ванну, можно сказать, под муниципальным покровительством, в присутствии двух ординарцев штаба роты, своего собственного денщика и сердечно выраженных поздравлений своих братьев-офицеров, не говоря уже о семье мэра и всем 1-м взводе, который размещен в сараях и хозяйственных постройках мэра. Рано утром для этой интересной церемонии была реквизирована лучшая лохань, и я полагаю, у нее даже более долгая история, чем у дома мэра дореволюционных времен. Точно не известно, пользовалась ли этой лоханью Мария-Антуанетта, поскольку купание было редкой роскошью в ее дни; но если бы она была проклята нашей современной страстью к мытью и ей довелось провести больше года в этой утопающей в грязи деревне М——, она бы точно использовала этот почтенный сосуд, который, как я полагаю, начал свою жизнь как половина бочки из-под сидра и до сих пор выполняет такие обязанности по случаю, а также как емкость для хранения картофеля и других питательных корнеплодов, когда не требуется для более интимного обслуживания матери господина мэра, для стирки вельветовых брюк и нижнего белья господина мэра, или самим господином мэром, в сезон Михайлова дня, я полагаю, в связи с торжественным обрядом его собственного ежегодного купания, каковой праздник был пропущен в этом году из уважения к общественному мнению из-за войны.

Семья мэра во главе с самим этим уважаемым чиновником встретила меня у порталов своего родового гнезда и проводила самым любезным и грациозным образом, хотя и с оттенком серьезного, полусочувственного сострадания, в то, что я поначалу принял за семейный склеп, хотя, как я вскоре обнаружил, это был на самом деле мэрский салон или лучшая гостиная — как это выглядит в военное время — задрапированная мешковиной и годовалой паутиной. Здесь, после довольно неловкого разговора, в основном жестикуляционного с моей стороны — мой разговорный конек это «Pas du tout! Merci beaucoup» и «Mais oui, Madame», с периодическим «Parfaitement», вставленным время от времени, не со смыслом, а как своего рода гарантия доброй воли, потому что я думаю, это звучит любезно, если не сказать, как мои агнцы в своих квартирах, «Bien gentil» и «Très convenable, Monsieur». Именно так их неизменно описывают мне, когда я иду с инспекцией. Как я уже говорил, здесь меня вскоре оставили наедине с домашней кошкой, двумя больными кроликами в своего рода клетке, в которой когда-то должен был жить какаду или попугай, моим собственным маленьким полотенцем (порванная половинка, знаете ли, чтобы уменьшить вес чемодана), моей губкой (но, увы! не моей дорогой старой изношенной щеткой для ногтей, которая теперь лежит в траншеях на Солсберийской равнине) и доисторической лоханью, теперь на четверть заполненной тем, что мэр считал, как я понял, возможно, самым большим количеством горячей воды, когда-либо собранным в одном месте — два чайника и одна масленка, принесенные ординарцами.

Кошка и кролики наблюдали за моими последующими действиями с поглощенным интересом интеллигентного младенца викторианской эпохи на его первой пантомиме. Кошка, краснею, говоря это, была женского пола и достаточно взрослая, чтобы знать лучше, но я надеюсь, что кролики были моего пола. В любом случае, они были больны, так что, возможно, это не имеет значения. Вся семья мэра, вместе с моим денщиком и другими, собралась на большой кухне, отделенной от камеры моих омовений только дверью, не имеющей никакого запора и имеющей всего одну петлю. Их тишина нарушалась лишь периодическим глубоким вздохом престарелой матери мэра и тремя звуками задумчивого сплевывания через значительные промежутки времени самим мэром. Так что я решил, что мое купание — это эпизод редкого и тревожного интереса для семьи мэра.

Свои ноги я обильно смазал отвратительной мазью великой добродетели — она бесценна для розжига жаровен, когда твое единственное топливо — грязный кокс и сырые записки — под названием «смазка против обморожения», которая, как говорят, защищает нас от болезни, известной как «траншейная стопа», по слухам, распространенной в нашем секторе из-за мягкого качества и глубины его грязи, которая, будучи, по-видимому, почти жидкой, все же обладает достаточной плотностью и букетом — помните, как вы смеялись над нашими превосходными степенями в аукционных каталогах винных погребов? — чтобы лишить человека ботинок порой. Для своих рук — теперь немного потрескавшихся — я использовал карболовый вазелин. (Помните того неестественно медлительного и косоглазого продавца с бородавкой в магазине в Солсбери, где мы его купили?) А затем, облачившись в роскошное девственно чистое белье, я заполз в свой спальный мешок, чтобы наслаждаться с 22:40 до 6 утра, как я собираюсь сделать сейчас, минус один час утром. Как бы я хотел сознательно наслаждаться роскошью сна во время сна! Спокойной ночи и да благословит вас Бог! Да благословит Бог всех милых, храбрых ожидающих женщин Англии, Франции и России; и я хотел бы послать немного своего чистого комфорта сегодня вечером стольким, скольким смогу, нашим хорошим парням и французским «bon camarades» здесь.

Когда я напишу в следующий раз, мы уже увидим немного траншей, надеюсь, и тогда у вас будет что-то больше похожее на настоящие новости от вашего

«Временного джентльмена».

ТРАНШЕИ НАКОНЕЦ

Вы должны простить меня за то, что я не прислал ничего, кроме тех двух полевых почтовых карточек за целую неделю, но, как говорит наш канадский младший лейтенант Фоссет, это была действительно «та еще» неделька. Моя идея была написать вам подробно о моем самом первом впечатлении от траншей, но возможности не представилось, и, возможно, это к лучшему. Оно не могло бы быть свежее в моей памяти, чем сейчас, и все же я понимаю это лучше и вижу все более разумно, чем в первую ночь.

Мы сейчас вернулись в деревню Б——, в трех милях от наших траншей. Мы здесь для трехдневного предполагаемого отдыха, а затем, как батальон, принимаем наш собственный батальонный подсектор траншей. Пока что мы провели в них только сорок восемь часов как батальон; хотя, как отдельные лица, мы были там дольше. Когда мы снова войдем, это будет как батальон, согласно нашим собственным бригадным и дивизионным распоряжениям, чтобы удерживать наш собственный бригадный фронт, и позже нас сменят два других батальона нашей бригады.

Рота «А», к сожалению, живет в палатках эти три дня отдыха; палатках, выкрашенных под цвет грязи и травы (для блага немецких летчиков) и не особо более комфортных, чем грязь и трава. Старик с необычным именем Бонапарт Пинчгейр был так любезен, что одолжил нам свою кухню и подсобку для офицерской столовой и жилья; и мы, как и солдаты, умудряемся неплохо проводить время, несмотря на холодный дождь и вездесущую грязь. Мы все более или менее покрыты грязью, но мы видели гуннов, стреляли в них, были обстреляны ими, часами смотрели сквозь увитую тряпками и жестью колючую проволоку на их траншеи и в целом чувствуем, что мы приобщились к траншейной войне. Мы потеряли только двух человек, и они, я думаю, окажутся лишь легко ранеными; один, еще до того, как ступил в траншею — маленький Хинксон из моего 2-го отделения — и другой, Мартин из 3-го взвода, всего за несколько часов до того, как мы вышли.

Хинксон был задет случайной пулей в икру ноги, когда мы проходили через лес позади траншеи поддержки. Очень вероятно, что бош выпустил эту пулю просто от безделья, за пару тысяч ярдов отсюда; и я сомневаюсь, что это будет означать даже «Блайти» для Хинксона. Его могут поправить в полевом госпитале или сортировочном пункте неподалеку, или, в крайнем случае, на базе. Или ему может повезти отправиться в Блайти — первая потеря в батальоне. Малыш был в ярости из-за того, что выбыл из строя, прежде чем смог увидеть гунна через прицел своей винтовки, но его товарищ Кеннеди поклялся уложить пару бошей за Хинксона, прежде чем тот вернется к нам, и Кеннеди это сделает.

Первые впечатления! Знаете, я думаю, моим первым впечатлением была трудность ориентирования в лабиринте грязных канав, которые все выглядели совершенно одинаково, несмотря на несколько случайных грязных табличек, примостившихся в странных углах: «Принсес-стрит», «Сочихолл-стрит», «Манчестер-авеню», «Вонючая сапа», «Карлайл-роуд» и тому подобное. У меня была траншейная карта сектора, но мне казалось, что никогда невозможно идентифицировать разные пути, так как вся грязь одинакова, и ни одна траншея не предлагает ничего, кроме грязи, по чему можно было бы запомнить ее. В самой передней или огневой траншее, на линии огня, можно запрыгнуть на ступеньку для стрельбы, быстро оглядеться между пулями и сориентироваться. Но во всех этих бесконечных коммуникационных и боковых траншеях, где ходишь туда-сюда, на глубине от шести до десяти или двенадцати футов, видя только глину и небо, как, черт возьми, можно найти дорогу?

И все же, знаете, так быстро все впитывается в тебя в этой грубой, дикой жизни сырых реальностей, так узок твой мир, так жизненно важна твоя потребность знать его; так неизбежна твоя постоянная бдительность и так ограничена сфера твоих занятий, что я чувствую сейчас, что не знаю ничего другого в мире так хорошо и близко, как знаю этот лабиринт вонючей грязи: два подсектора, в которых я провел прошлую неделю. Манчестер-авеню, Карлайл-роуд, Принсес-стрит со всеми их боковыми аллеями и болотистыми тропинками! Да они так отпечатались на подкладке моего мозга, что, если бы я был художником (а не очень грязным младшим лейтенантом, бывшим клерком), я мог бы нарисовать все это для вас — хотел бы я. Я не только знаю их, но мне достаточно закрыть глаза, чтобы увидеть каждый ярд из них; я чувствую их запах сейчас; я чувствую точную текстуру их грязи. Я знаю их скрытые дыры и ловушки, где вода стоит глубоко. Я знаю до дюйма, где плохие разрывы в настилах, которые вы не видите, потому что желтая вода покрывает их. Найти дорогу! Я знаю их гораздо лучше, чем я знаю набережную Темзы, Стрэнд или Брикстон-Хилл! Это не преувеличение.

Настилы, кстати, или дощатые дорожки — это доброе изобретение (Королевских инженеров, подозреваю), чтобы спасти солдат от бездонной ямы и позволить офицерам при исполнении преодолевать чуть больше ста ярдов в час, продвигаясь по своей линии траншеи. Возьмите два шести- или восьмифутовых отрезка бруса два на четыре дюйма; прибейте к ним двух- или трехдюймовые куски планок с зазорами в два или три дюйма, ширина рамы при этом, скажем, восемнадцать дюймов. Таким образом, у вас есть решетка длиной шесть или восемь футов и достаточно узкая, чтобы легко лежать на дне траншеи. Если эти решетки опираются на козлы, глубоко вбитые в грязь, и ваши траншеи покрыты ими повсюду — что ж, тогда вы можете поблагодарить Бога за все Его милости и перейти к более интересному рассмотрению обстрела бошей и избегания обстрела ими. Если у вас нет этих благодетельных изобретений Королевских инженеров, и вы находитесь в траншеях, подобных нашим, тогда вы посвятите большую часть своей энергии обстрелу Королевских инженеров или какой-то другой невидимой силы добра через свой штаб, чтобы получить запас настилов, и вы будете (если вы мудры) работать день и ночь без остановки, хорошо и правильно укладывая каждый отрезок, который сможете приобрести.

(«Приобрести» — хорошее, здравое слово. Я бы никогда не винил человека за кражу настилов из любого источника — при условии, конечно, что он не потерял всякое чувство приличия настолько, чтобы украсть их у роты «А»; и даже тогда, если бы он смог это сделать, его ловкость почти заслуживала бы прощения; и, разумеется, что он собирается использовать их по прямому назначению, а не просто сидеть на них в блиндаже; и уж тем более не для абсолютно преступной цели использования в качестве топлива.)

(«Что за суету вы поднимаете из-за простых вещей, по которым можно ходить!» — возможно, скажете вы. — «Я думал, единственное, что действительно важно — это вступить в схватку с врагом». Хм! Да. Совершенно верно. Это так. Но, мадам, как это сделать? «Есть способы и средства, которые нужно учитывать, понимаете, что бы там ни было», — как говорит Билли Морган. (Билли был командиром 2-го взвода, помните, а теперь, как резервный офицер пулеметного расчета, невыносимо важничает по поводу «пулеметного сектора», перекладывает большую часть своей взводной работы на меня и обязательно хочет иметь свой собственный блиндаж. Мы подкалываем его, делая вид, что приписываем эти вещи влиянию его высокопоставленного соотечественника, министра вооружений. На самом деле они обусловлены его собственной чертовски тяжелой работой и действительно первоклассными способностями.)

Эта траншейная война — отнюдь не простое дело, как вы могли бы предположить, и, конечно, никакая другая война тоже. Не может быть и речи о том, чтобы просто идти на врага напролом. Он хотел бы, чтобы вы это сделали, конечно; так же, как мы хотим, чтобы он сделал это. Вы должны понимать, что там, наверху, у линии фронта, окружающий воздух и местность могут в любой момент превратиться в зону живого огня — газ, снаряды, фугасы (фугасные снаряды, знаете ли), пламя, пули, разрывающиеся шрапнели. Если вы поднимете палец из траншеи при дневном свете, вы предоставите Фрицу цель, которую он очень быстро и с благодарностью примет и разнесет в щепки. Это понятно, не так ли? Хорошо. Чтобы иметь возможность сражаться хоть как-то, вы должны продолжать жить — вы и ваши люди. Чтобы продолжать жить, вы должны иметь укрытие. Следовательно, нет ничего важнее, чем сделать ваши траншеи пригодными для жизни и функциональными; допуская, то есть, довольно легкую и быструю связь.

Чтобы жить, видите ли, вы должны есть и пить. В траншеях нет никаких А-Б-В. Каждая крошка хлеба, каждая капля чая или воды, как и каждый патрон, который вы выпускаете, должны быть принесены с тыла на плечах людей, по многим сотням ярдов коммуникационных траншей. Также, в случае, если вы внезапно атакованы или должны атаковать, быстрое движение жизненно важно. Природа, по-видимому, не терпит траншею, которая является своего рода вакуумом и, в любом случае, не особо привлекательна; и в этой части света она продолжает, где это возможно, заполнять ее водой. Насосы? Ну, конечно. Но глиняные и слякотные стороны обваливаются. Визг-банги и фугасы спускаются с небес, смещая много кашеобразной почвы. Люди, спешащие туда-сюда день и ночь, тревожат и перемалывают много земли в этих канавах. И, независимо от того, как или почему, есть грязь; грязь невыразимая и не поддающаяся никакому исчислению. Подумайте об этом спокойно на мгновение, и вы почувствуете то же, что и мы по поводу настилов — я надеюсь, изобретателю дали герцогство — и осознаете насущную важность различных материальных деталей, ведущих к этому важнейшему обстрелу бошей.

Но нет, идея попытаться рассказать вам о траншеях в одном письме, я обнаруживаю, безнадежно выше моих сил, и только утомила бы вас, даже если бы я смог это осуществить. Я могу только надеяться постепенно создать в вашем сознании некое подобие картины, чтобы у вас был своего рода фон для таких новостей о наших делах, которые я смогу присылать вам по мере нашего продвижения. Прямо сейчас я собираюсь взяться за пугающую стопку непроверенных писем от 1-го и 2-го взводов — некоторые из этих попрошаек кажутся необычайно полигамными в количестве девушек, которым они пишут; благослови их! — а затем лечь и поспать. Боже мой, это прекрасная вещь, сон вне траншей! Но я напишу снова, вероятно, завтра.

Люди все удивительно бодры и веселы. Один или два бывалых здесь сказали мне, что линия, которую мы принимаем, действительно довольно плохая. Конечно, это было откровением для наших ребят после прекрасных, чистых траншей-труб, которые мы построили на Солсберийской равнине. Но никто не жалуется, кроме как в определенно юмористическом и довольно довольном ключе — довольно воодушевлены этим, знаете ли — люди просто жаждут шанса «добраться» до гунна, и они работают как тигры над улучшением траншей. Мы все здоровы и веселы, и даже если иногда вы не слышите часто, нет ни малейшей нужды беспокоиться каким-либо образом о вашем

«Временном джентльмене».

ДИССЕРТАЦИЯ О ГРЯЗИ

Второй из наших дней отдыха закончился, и завтра вечером мы пойдем на линию огня и сменим ——. Мы будем маршировать обратно тем же путем, которым вышли, вниз по печально выглядящей зеленой долине, вокруг краев которой скрыты некоторые из наших батарей; через пустынные улицы ——, с их заколоченными магазинами и домами; дальше по заросшему сорняками железнодорожному пути, через маленькую деревню, чья церковь все еще цела; хотя в немногих окнах ее коттеджей осталось стекло; через оживленную маленькую речку к «Скорой помощи» — излюбленной цели для снарядов бошей, этот кусочек дороги — и так через лесистую лощину, где немецкий газ лежит смертельно густо, когда он приходит, в начало Манчестер-авеню, длинной коммуникационной траншеи, ведущей к штабу батальона в линии поддержки, где рота «А» свернет направо, «В» — налево, а «С» — на крайний левый фланг нашего подсектора.

Тот город, который я упоминал — не та маленькая деревня рядом со «Скорой помощью», где большинство крыш и стен имеют рваные следы от снарядов, а некоторые разбиты в пыль — довольно похож на город мертвых. В нем есть собор, по которому нежный гунн пристрелялся с вдумчивой жестокостью. Но хотя под руководством своих воздушных наблюдателей бош довольно основательно разбил этот собор, и в его башне зияют огромные дыры, вырванные снарядами, все же, как люди говорят, чудесным образом, его главная достопримечательность, чудовищная позолоченная фигура Мадонны с Младенцем, высотой от тридцати до пятидесяти футов, остается нетронутой. Но эта замечательная позолоченная статуя была подкопана у основания фугасным снарядом и теперь висит под прямым углом к улице далеко внизу — совершенно необычайное зрелище. Набожные, естественно, утверждают, что ни один немецкий снаряд не окажется достаточно мощным, чтобы опустить священную эмблему еще ниже. Варварство бошей во Франции не ослабило ничью веру, я думаю; возможно, наоборот.

Литейный или заводской цех неподалеку теперь представляет собой запутанную массу металлолома, и когда маршируешь через город, получаешь странные интимные проблески заброшенных интерьеров спален с домашней обстановкой, выставленной всем ветрам, где снаряд срезал одну стену начисто с первого или второго этажа и оставил первый этаж нетронутым.

Но я собирался рассказать вам о траншеях. Когда я впервые начал подниматься по Манчестер-авеню, моя мысль была: «Здесь не на что особо жаловаться. Я называю это довольно хорошо. Немного хлюпает под ногами, возможно, но на самом деле не о чем писать домой». Я часто смеялся над этим с тех пор. На протяжении нескольких сотен ярдов она прорезает гряду мела. Она достаточно широка, чтобы позволить вам комфортно разойтись с человеком в любом месте. Ее бруствер и парадос возвышаются белыми, чистыми и нетронутыми на фут или около того над вашей головой. Ее стороны похожи на стороны дома или туннеля; хорошая, сухая, твердая меловая порода, как наши траншеи в Солсбери, без единого признака обрушения. И на твердом дне под ногами — возможно, два или три дюйма приятной чистой мелово-слизистой грязи и воды. У нее пологий уклон, который делает ее самодренирующейся.

Вы могли бы легко подняться по ней до штаба батальона в траншее поддержки в обычных маршевых ботинках и остаться невредимым. А с тех пор я узнал, что значит получить полный ботинок грязной воды, когда носишь траншейные ботинки; резиновые ботфорты, знаете ли, с ремнями, пристегивающимися к поясу. Изменение начинается немного выше блиндажа штаба батальона, в линии поддержки. Вы оставляете мел позади и попадаете в глину, а затем оставляете глину позади и попадаете в желтую кашу и патоку. А потом вы подходите к приятному спокойному участку в пару сотен ярдов или около того, на котором вы молитесь о большем количестве каши; и кажется, что вы никогда не доберетесь до чего-то еще. Это жила клея в секторе, в который «А» пойдет завтра вечером.

«Очень старое и любопытное!» «Удивительно тонкое, полное тело!» О! эта клеевая жила из последнего ящика, подлинная старая выдержка, уверяю вас. Она, должно быть, съела уже сотни пар ботинок и целый Ноев ковчег траншейных запасов, боеприпасов и других полезных материалов.

У клеевой жилы, вероятно, было дно в былые времена, но теперь, я полагаю, гунн выбил из нее дно. В любом случае, мы никогда не встречали никого, кто нашел бы дно в том участке линии, и так как самый высокий человек в роте всего шесть футов два дюйма, я надеюсь, мы никогда не найдем. Сначала вы думаете, что будете быстро скакать, как при быстром катании на очень тонком льду, и с ногами, расставленными широко, чтобы получить поддержку сторон траншеи. Этот кусочек траншеи одержим дьяволами, и они смеются, когда вы вытягиваете ноги, намереваясь пройти через него как можно быстрее. Клей такой густой и сильный, после супообразной массы, через которую вы пробирались, что вы приветствуете твердый вид его. (Вот где дьяволы начинают свое хихиканье.)

Возможно, на первых нескольких шагах вы погружаетесь только на фут, оставляя колени легко свободными. «О! ну!» — говорите вы (и вот где дьяволы клеевого участка смеются в голос). На следующем шаге вы погружаетесь немного глубже и в своей невинности делаете довольно резкий рывок, чтобы поднять ногу. Вы поднимаете ее, конечно, возможно, наполовину вверх по голенищу ботинка, возможно, оторвав пуговицу от подтяжек в процессе, если вы были достаточно неразумны, чтобы застегнуть верхние ремни своих ботинок таким образом. (Дьяволы продолжают смеяться.) Затем вы делаете паузу, задумчиво, снова засовывая ногу в ботинок, и оглядываетесь вокруг, гадая, в какое место вы попали. (Это тот момент, когда дьяволы вынуждены держаться за бока от почти болезненного веселья.)

Пока вы размышляете, вы погружаетесь, так медленно и мягко, что не замечаете этого, пока не попробуете сделать следующий шаг. А потом, с дьяволами этого участка, ревущими своими уродливыми гуннскими головами вокруг вас, если вам не повезет больше, чем Томми Додду в его первую ночь, вы можете продолжать размышлять довольно долго, пока кто-нибудь не придет, кто знает этот конкретный курорт. Тогда принесут двух или трех самаритян с кирками и лопатами и столбом или двумя, и, очень кропотливо, вас выкопают и вытянут рычагом; возможно, с вашими ботинками, возможно, без них или без ваших носков.

Но что доводит дьяволов до беспомощных, слезливых конвульсий веселья, так это одновременное решение со стороны немецкого артиллериста начать посыпать этот кусочек траншеи шрапнелью или пулеметным огнем во время вашего периода размышлений. Тогда это здорово; действительно первоклассная возможность для пересмотра ошибок вашей прошлой жизни.

После этого существенного pièce de résistance (да, спасибо, я очень хорошо продвигаюсь в своем французском в этом семестре) вы переходите к деликатно освежающему десерту на Сочихолл-стрит, где вода стоит очень глубоко в большинстве частей, но настолько сладко жидкая, что смывает клей до самых карманов наших шинелей. Эту невинную субстанцию можно довольно легко выкачать, и ее выкачивают каждый день в овраг, который, как мы благочестиво надеемся, ведет прямо в сапу бошей. Но качай сколько хочешь, она заполняется очень быстро. И так, с вымытыми ботинками (и карманами шинелей) к Визг-банг-корнеру, где Сочихолл-стрит входит в огневую траншею, и гунн любит направлять свои утренние и вечерние гимны ненависти в надежде поймать уставших разносчиков пайков и, несомненно, пролить их пайки. Именно там Мартин из 3-го взвода получил свое успокоительное в то утро, когда мы вышли. Но при удаче и отсутствии септических проблем он вернется через месяц или около того. Окружение немного токсично, как вы можете себе представить. Вот почему даже после малейшего ранения они делают прививку от столбняка — удивительно успешная вещь.

Огневая траншея в этом конкретном месте — скорее насмешка, как сказал «Миротворец», когда он попытался выбраться из нее в нашу первую ночь, чтобы взглянуть на колючую проволоку и Ничейную землю. У него был револьвер в одной руке и бомба в другой, но я рад сообщить, что предохранительная чека этой бомбы была эффективна; и, в любом случае, я избавил его от нее после того, как он упал обратно во второй раз. Стороны этой траншеи были так нещадно избиты бошем, а дождь был так настойчив в последнее время, что каша здесь больше похожа на жидкую овсянку, чем на блюдо для завтрака, и средний мешок с песком в бруствере, когда он не погружен в воду, так же недружелюбен, чтобы ухватиться за него, как одна из тех коркообразных розовых бомб, которыми вас иногда обманывают в ресторанах. Знаете, те, которые вы гоняете по своей тарелке и находите пуленепробиваемыми.

В тридцати или сорока ярдах к северу от «Визг-банг-Корнера», в траншее, вы наткнетесь на поворот в тыл, называемый Уайтхолл — не потому, что там находится Военное министерство, а из-за странной маленькой жилы мела, которая, к разочарованию, сходит на нет менее чем через дюжину шагов. Он ведет к блиндажу штаба роты; когда я впервые увидел его, он показался мне необыкновенной дырой, но теперь я считаю его вполне приятным, уютным блиндажом, и с крышей — ну, не пуленепробиваемой, конечно, но водонепроницаемой, и вполне способной выдержать визг снаряда, гранату или что угодно, кроме серьезного фугаса. Вы перешагиваете через небольшую дамбу и спускаетесь на две ступеньки, чтобы попасть внутрь, и там есть настоящая дверь, которую, полагаю, принесли из деревни в тылу. Также там есть зеркало с позолоченным краем, хороший стол из упаковочного ящика, остатки двух деревянных стульев, две полки, сделанные из ящиков от рома, и две хорошие прочные койки на проволочных сетках, одна над другой. Нет сомнений, это настоящий блиндаж.

И, мадам, не вздумайте думать, что в наших траншеях есть что-то презренное. Возможно, я немного преувеличил насчет того клейкого участка. В любом случае, я обещаю вам две вещи: (1) Они станут совсем другими траншеями в скором времени, если рота «А» отстоит в них две или три смены. (2) Они ничуть не хуже, а даже немного лучше, чем траншеи напротив, где сидит бош; и я знаю это, потому что я там был. Я собирался рассказать вам об этом сегодня вечером, но слишком поздно спохватился и должен подождать до следующего письма. Но это чистая правда. Я осмотрел их передовую линию и нашел ее определенно хуже нашей, и вернулся без единой царапины, чтобы подписаться, оставаясь по-прежнему вашим

«Временным джентльменом».

СМЕНА В ТИХУЮ НОЧЬ

Вчера вечером наш отдых подошел к концу, как я вам и говорил, и мы приступили к приему нашего участка линии огня. Сейчас я только что завалился в блиндаж роты отдохнуть, так как всю ночь был на ногах, за исключением короткого перерыва между двумя и четырьмя часами утра. Как я, кажется, уже говорил, это совсем неплохой блиндаж, вполне защищенный от непогоды. В нем есть две приличные койки, одна над другой. Мы все используем его как столовую, а «Миротворец», Таффи Морган и я спим в нем; Тони и «Малыш» устраиваются (когда выпадает шанс) в крошечном блиндаже, который мы сами вырыли, когда были здесь на обучении, как раз по ту сторону «Визг-банг-Корнера», в траншее.

Вы помните «Малыша», не так ли? 4-й взвод. Его отец сейчас работает врачом в Королевском медицинском корпусе. Он хороший парень и сильно вырос с тех пор, как мы сюда попали. Он должен был стать землемером или кем-то в этом роде, и у него первоклассное представление о траншейных работах и любом строительстве.

Пиша вам, я хотел бы избежать, если смогу, ошибки, которая, кажется, довольно распространена среди людей на фронте и которая приводит к абсурдным заблуждениям у людей дома. Помню, как однажды в трамвае дома я слушал двух «Томми», один из которых вернулся с фронта. Другой спрашивал его, как они справляются с перевозкой раненых в место, где им могут оказать помощь.

«О! Это довольно просто», — сказал парень, который был там. — «Для этого у них есть обычный распорядок. Видишь ли, там всегда ждут баржи, и когда тебя ранят, тебя просто грузят на баржу и везут по каналу туда, где находится перевязочный пункт».

«Понятно; значит, вот как это делается», — сказал другой.

И я видел, что у него сложилось впечатление, будто баржи ждут на канале вдоль всей пятисоткилометровой франко-британской линии.

Вы понимаете, о чем я. Парень здесь знает только свой крошечный кусочек фронта и очень склонен говорить о нем так, будто это и есть Фронт, а люди дома склонны думать, что все, что применимо к конкретной миле или около того их человека, применимо ко всему Фронту. Что, конечно, совершенно неверно и вводит в заблуждение. Находясь в траншеях, один батальон может оказаться в лесу, другой на голой горной стороне, один посреди разрушенной деревни, с подвалами разбитых коттеджей вместо блиндажей, а другой — с траншеями, идущими вдоль реки или канала. Поэтому не совершайте ошибку, думая, что то, что я вам рассказываю, применимо к Фронту в целом, хотя во многих отношениях это может быть вполне типично.

Теперь вы хотите знать о процессе смены на этих траншеях. Что ж, дело было так. «Миротворец», наш благородный командир роты, прибыл сюда заранее вчера днем вместе с ротным сержант-майором. Наш ротный С.М., кстати, — удивительно полезный институт, и, я думаю, единственный настоящий кадровый военный у нас в роте. Он бывший унтер-офицер морской пехоты и просто великолепный парень, который сейчас нацелился на Крест Виктории, и мы все надеемся, что он его получит. Он и «Миротворец» пришли примерно на три часа раньше нас, оставив меня приводить роту. «Миротворец» тщательно осмотрел всю эту линию с командиром роты, которую мы сменяли, отметил посты часовых и особые опасные места — нездоровые места, знаете ли, более подверженные огню бошей, чем другие, — и в целом оценил обстановку и составил для нас планы.

Я забыл сказать, что сержант от каждого взвода сопровождал «Миротворца» и С.М., чтобы иметь возможность провести свои взводы на их участки линии, когда они прибудут. Затем С.М. проверил все траншейное имущество — кирки, лопаты, проволоку, насосы, боеприпасы для стрелкового оружия, ракеты, грязевые совки, материалы для ремонта траншей и все такое — по списку, который был у С.М. сменяемой нами роты, который наш собственный любимый «Миротворец» должен был подписать как «верно», знаете ли. Тем временем «Миротворец» принял от другого командира роты отчет о проделанной и предстоящей работе — ремонт брустверов, укладка настилов и т. д. — хотя в данном случае, должен с сожалением заметить, единственной заметной вещью была работа, которую предстояло сделать, или, по крайней мере, нам так кажется — и в целом ввел себя в курс дела и получил все советы, какие мог.

Примерно в сумерках рота «А» вышла из Б—— и промаршировала тем путем, о котором я вам рассказывал, к «Амбуланс-Корнеру». Излишне говорить, что они выглядели по-солдатски браво, ведомые и командуемые на тот момент вашим «Временным джентльменом». На «Амбуланс-Корнере» было довольно оживленно, как это часто бывает, и мне жаль говорить, что бедняги из роты «Б» у нас в тылу потеряли двух человек ранеными, одного смертельно. Я провел роту «А» бегом, в колонну по одному, с ярдом или около того между людьми, через особенно опасный участок на углу и был благодарен, увидев, как последний из них нырнул в укрытие «Манчестер-авеню» без потерь. Это дало мне некоторое представление о дополнительной тревоге, которая давит на умы командиров рот, серьезно относящихся к своим обязанностям, как, я думаю, большинство из них.

Затем, когда мы приближались к «Визг-банг-Корнеру», нас встретили четыре взводных унтер-офицера, которые ушли вперед с ротным С.М., и они проводили взводы на соответствующие участки нашей линии. Тем временем, вы понимаете, ни один человек из сменяемой нами роты не покинул линию. Первым делом мы должны были заставить наших взводных сержантов выставить часовых, чтобы сменить каждого из часовых другой роты на огневой ступеньке, и мы сами были на месте с каждой группой, чтобы убедиться, что сменяющие полностью поняли информацию и инструкции, полученные от сменяемых ими людей. Затем наши передовые унтер-офицеры показали остальным людям своих взводов такие блиндажи, какие были для них доступны — довольно скудный выбор на этом участке, но мы займемся работой по их увеличению и улучшению, как только сможем, в то время как мы, командиры взводов, переговорили с командирами взводов другой роты.

Наконец, «Миротворец» пожал руку командиру роты, которую мы сменяли, снаружи штаба роты — это и есть этот блиндаж, — тот пожелал ему удачи, оба они, по отдельности, позвонили в штаб батальона (в траншеях поддержки), докладывая о завершении смены, и последние из другой роты ушли по «Сакихолл-стрит» к «Манчестер-авеню», на постой и «якобы отдых». На самом деле, они должны получить настоящий отдых, я полагаю, так как другая рота нашей бригады расквартирована в деревне прямо за линией на этой неделе, чтобы выполнять все ночные работы — подносить материалы для ремонта траншей и все такое.

Ночь была тихой, без особого обстрела, и это хорошо, потому что, во-первых, это дает нам лучший шанс снова изучить линию при дневном свете, а во-вторых, позволяет нам быстро продвигаться с некоторыми очень необходимыми ремонтными работами в траншеях. У нас половина роты всю ночь работала на бруствере, в котором были очень плохие прорехи, представляющие собой серьезное умножение нездоровых мест, которые приходится проходить много раз днем и ночью, и которые всегда опасны для прохода. Бош довольно шустро находит такие прорехи и наводит на них своих снайперов и пулеметчиков, так что если их не отремонтировать, потери неизбежны. Ремонтируют их, закладывая прорехи мешками с песком, а для этого необходимо найти относительно сухую землю: довольно трудная задача на этом участке.

Никакого обстрела и тихая ночь! Интересно, как вы и люди дома в целом это интерпретируете? «На остальной части Фронта было тихо»; «Ничего интересного для доклада»; «Тактическая ситуация без изменений» и так далее. Это, конечно, самые знакомые фразы из отчетов.

Что ж, прошлой ночью, или, вернее, между двумя и четырьмя часами утра, было время, когда на нашем конкретном участке не было никакой стрельбы, кроме редкой винтовочной стрельбы часовых бошей напротив и такой же беспорядочной стрельбы наших часовых. Время от времени пуля, выпущенная таким образом, может задеть человека, проходящего по ходу сообщения, или, что более вероятно, человека, находящегося на открытом месте, либо в патруле на Ничейной земле, либо при работе на бруствере. Чаще они никого не задевают. В то же время, на нашем участке, с линии бошей напротив, я полагаю, примерно каждую минуту взлетала осветительная ракета. Это для того, чтобы дать их часовым шанс увидеть любой патруль, который может ползать в их направлении.

В течение всей остальной части этой тихой ночи без обстрела был только «нормальный огонь». То есть пулеметы бошей поливали наш бруствер и промежуточный участок Ничейной земли, может быть, раз в четверть часа. Их винтовочный огонь был более непрерывным; их ракеты, парашютные и звездные огни — то же самое. Восемь или десять раз за ночь они давали нам залпы из дюжины «визг-бангов». Дважды — один раз около десяти и снова около двенадцати — они немного поколотили наш правый фланг фугасными снарядами и немного повредили бруствер. Однажды они забросили четыре ручные гранаты через наш левый фланг из сапы, которая у них с той стороны. Но нас предупреждали об этом, и мы задали им жару. У нас был пулемет, нацеленный на их сапу, и мы обстреляли ее довольно эффективно, так быстро, что, думаю, мы достали их гренадеров. В любом случае, они очень быстро заткнулись, а наш разведывательный патруль, добравшийся до края их сапы полчаса спустя, не нашел там ни души, чтобы бомбить.

Наш огонь в течение ночи был похож на их, но немного слабее. «Миротворец» имеет сильное предубеждение в пользу экономии боеприпасов для использования по реальным живым целям, и я думаю, он прав. У нас был один человек легко ранен, и это все. И я думаю, это нужно признать довольно хорошим результатом, учитывая, что мы всю ночь работали вдоль бруствера. Это образец действительно тихой ночи.

Сегодня утром во время боевой готовности Фриц очень тщательно обстрелял наш бруствер из своих пулеметов, очевидно, думая, что мы желторотые новички. Он потратил на это сотни патронов. Мы были готовы. Ни одна голова не показалась, и мой лучший снайпер, капрал Мэй, аккуратно снял одного из их пулеметных наблюдателей прямо в голову. Наши линии там находятся всего в ста ярдах друг от друга.

Но я должен ложиться спать, старина, иначе я сегодня не отдохну. Я знаю, что не рассказал вам о том, как я осматривал траншеи бошей. Но, возможно, у меня будет что-то получше, чтобы рассказать, когда я буду писать в следующий раз.

Тем временем мы веселы, как песчаные черви, и, пожалуйста, помните, что вам не нужно нисколько беспокоиться о вашем

«Временном джентльмене».

«КАК ЭТО БЫВАЕТ»

Удивительно не то, что я не получил ту открытку, о которой вы упоминаете, а то, что вы, по-видимому, получили все, что я написал. Действительно, я думаю, что британская почтовая служба здесь — одна из самых примечательных особенностей войны. Организация в нашем тылу просто необычайна. Прямо здесь, на самой линии огня, мы получаем наши письма и посылки каждый день. Посреди значительного обстрела я видел парней в артиллерийских укрытиях на линии, читающих письма и открывающих посылки с маленькими предметами роскоши, только что полученными из дома.

Очень мило с вашей стороны переписывать мои письма для друзей дома. Нельзя же надеяться писать множеству разных людей, знаете ли, потому что любое свободное время хочется использовать для сна. Мне жаль, что я забыл рассказать вам о некоторых вещах, которые обещал объяснить, и должен постараться исправиться.

Что касается того времени, когда я заглянул в траншеи бошей, пока мы были на обучении, это было пустяком; на самом деле, из-за моей собственной глупости, и я смею сказать, именно поэтому я ничего об этом не сказал. Это была наша вторая ночь на обучении, и рота, с которой мы были, отправляла небольшой разведывательный патруль, так что, конечно, я спросил, могу ли я пойти тоже и посмотреть, что там можно увидеть. Командир роты очень любезно позволил мне пойти и взять с собой капрала Слейда из моего взвода, отличного парня, очень стремящегося учиться. Жаль, что у него не было учителя получше.

Находясь близко к проволоке бошей, наш маленький отряд — всего пять человек — заметил патруль бошей численностью не менее двадцати человек, и наш офицер, командовавший отрядом, очень правильно дал команду отступить во фланг и вернуться в нашу собственную траншею, или, вернее, в сапу, ведущую из нее, чтобы предупредить о патруле бошей. Именно здесь, по моему опыту, я ошибся и сбил Слейда с толку. Мне, конечно, было очень любопытно хорошенько рассмотреть патруль бошей — первых, кого я видел из врага на открытом месте — и, как дурак, умудрился отделиться от остальных троих из нашей группы, а Слейд держался рядом со мной с доверием, которого я не заслуживал.

Когда я понял, что остальные совсем скрылись из виду, как и группа бошей, я как можно быстрее двинулся — ползком, знаете ли — как я полагал, к нашей линии, проклиная себя за то, что у меня нет компаса, — ошибка, которую, можете быть уверены, я больше не совершу. В этот момент с линии бошей взлетело целое фейерверковое шоу из ракет, и они открыли яростный пулеметный огонь. Мы прижались как можно плотнее к сырой траве, Слейд и я, и не пострадали. Некоторое время было оживленно, с большим количеством огня с обеих сторон и большим количеством света с обеих сторон, чем было комфортно.

Позже, когда все стихло, мы снова двинулись в путь и вскоре, после довольно долгого ползания через колючую проволоку, добрались до бруствера и уже собирались нырнуть внутрь, бок о бок, довольно радуясь возвращению в траншею, когда парень вышел из-за траверса — мы были как раз рядом с траверсом — прорычал что-то и ткнул Слейда штыком.

Довольно запутанно, не так ли? Заставляет думать очень быстро. Полагаю, мы поняли, что наткнулись на линию бошей вместо нашей, меньше чем за двадцатую долю секунды, и то, что последовало, было слишком сумбурным, чтобы я мог много запомнить. Без сомнения, мы оба осознали необходимость заставить того парня замолчать в ту же долю секунды, что увидели, что попали не в те траншеи. Я помню приятное ощущение моих двух больших пальцев у него в горле. Это было приятно, правда, хотя смею сказать, вам это покажется отвратительным. И я подозреваю, что Слейд покончил с этим парнем. Мы лежали на дощатом настиле на дне траншеи, и я знаю, что мой маленький траншейный кинжал упал и произвел ужасный грохот, который, я был уверен, привлечет еще больше бошей. Но этого не случилось.

Мне жаль говорить, что я оставил маленький кинжал там, но я прихватил винтовку и штык боша, думая, что это единственное оружие, которое у меня было, и совершенно забыв о двух гранатах Миллса в моих карманах. Слейд был настоящим молодцом и вел себя все время как мужчина, которым он является. Мы хотели убраться без лишнего промедления, но, будучи там, подумали, что могли бы осмотреть траншею. Мы прокрались на два отсека, не услышав и не увидев ни души. А потом мы услышали человека, барахтающегося в глубокой грязи и ругающегося на беглом немецком. Я думал с тех пор, может быть, нам следовало подождать его и попробовать применить гранату. Но в то же время послышались несколько других голосов, и я прошептал Слейду вылезать, и сам последовал за ним, не теряя времени. Траншея была в этом месте в ужасном состоянии, хуже, я думаю, чем любая из наших. И я был благодарен за это, потому что если бы она была хорошей, те боши наверняка настигли бы нас, прежде чем мы смогли бы выбраться. А так грязь задержала их, и шум, который они производили, возясь в ней, помешал им услышать наши движения, хотя мы производили довольно много шума, продираясь через их проволоку, особенно потому, что я тащил ту винтовку боша с примкнутым штыком.

К тому времени, как мы выбрались на открытое место, появились проблески рассвета, что немного облегчило ориентирование, а также сделало довольно необходимым закончить с этим быстро, потому что через полчаса мы стали бы мишенью для всей линии бошей. Здесь Слейд снова был первоклассным. Он узнал большую воронку от снаряда в земле, которую он заметил примерно в пятидесяти ярдах к северу от начала сапы, ведущей с нашей собственной линии, и это вывело нас к тому же проходу в нашей проволоке, с которого мы изначально начали. Отличный парень, Слейд! Три минуты спустя мы были в нашей траншее, и я получил хорошую порцию рома для нас обоих от командира роты, который уже решил, что должен будет доложить о нас как о «пропавших без вести». Так что, видите, вы не многое потеряли, не узнав об этом раньше, за исключением случая моей неосторожности, который мог бы стоить дороже, если бы со мной не было такого замечательного парня. «Миротворец», кстати, собирается рекомендовать его на лычки младшего сержанта, когда мы в этот раз выйдем из траншей.

Знаете, ваш вопрос о том, на что это действительно «похоже» здесь, на фронте, совсем не так прост, как вы могли бы предположить. Вы должны просто набраться терпения. Я буду рассказывать вам вещи по мере того, как узнаю их и увижу, постепенно; и постепенно вы тоже должны пытаться собрать их вместе, пока они не составят для вас какую-то картину. Если бы я был настоящим писателем, я мог бы суметь прояснить все это за один раз, но — ну, это непросто.

Я рассказывал вам о траншеях по пути от «Амбуланс-Корнера», то есть о ходах сообщения, идущих под прямым углом к линии огня. Главное отличие между линией огня и ходами сообщения, конечно, в том, что она обращена к передовой линии бошей, проходя примерно параллельно ей, и что, скажем, в восемнадцати дюймах над дном траншеи есть огневая ступенька, идущая вдоль ее передней стороны. Когда вы поднимаетесь на нее, вы занимаете огневую позицию: то есть вы можете видеть поверх бруствера, через Ничейную землю, передовую линию бошей и стрелять из винтовки.

Линии траншей, конечно, не прямые. Они изгибаются в зависимости от характера местности. От них с обеих сторон к линиям врага отходят сапы, в конце которых мы ночью выставляем посты прослушивания с проводной телефонной и звонковой связью с линией огня. Грубо говоря, боевая траншея устроена примерно так:

с траверсами каждые двадцать или тридцать шагов, чтобы сделать невозможным для врага на вашем фланге вести так называемый анфиладный огонь вдоль траншеи. Анфиладный огонь, конечно, смертелен. Огонь с фронта, с другой стороны, если он не долетает или перелетает цель даже на ярд, ложится перед или позади вашей траншеи. Поняли?

И как это выглядит, когда смотришь из своей передовой траншеи? Ну, по-разному. Это всегда довольно странно, но страннее всего ночью, когда бош запускает свои призрачные ракеты, или когда лунного света достаточно, чтобы заставить вас все время воображать, что вы можете видеть всякие вещи. Во-первых, это ваш собственный бруствер, от пяти до двадцати пяти футов его, постепенно спускающийся к открытой траве Ничейной земли. Это то, что останавливает пули, предназначенные для вашей головы. Когда снаряды бошей ложатся достаточно удачно, чтобы разрушить его, вы должны восстановить его как можно скорее, иначе участок траншеи за ним будет открыт, и когда ваши люди будут проходить туда и обратно, будут потери.

Ну, затем, на расстоянии от десяти до двадцати или тридцати футов за краем вашей траншеи начинаются ваши проволочные заграждения и простираются, скажем, на добрых тридцать или сорок шагов в Ничейную землю. Вы видели проволочные заграждения на картинках: ряд за рядом колья (некоторые из наших сейчас — железные винтовые стойки, которые можно устанавливать бесшумно), переплетенные крест-накрест колючей проволокой, образуя препятствие, через которое особенно трудно и отвратительно пробираться, особенно ночью, что, конечно, единственное время, когда вы могли бы даже приблизиться к нему, не будучи разорванным на куски.

Кое-где по всей нашей проволоке висят старые колокольчики, консервные банки, кусочки сплющенной жести и всякая всячина, висящие свободно, так что когда даже крыса начинает резвиться в проволоке ночью, ваши часовые знают об этом, а бош не такой уж ловкий и проворный, как крыса. Скажем, он приходит ночью с бомбами в руках. Нельзя бросить бомбу с какой-либо точностью прицеливания более чем на двадцать или тридцать ярдов. Бош обнаруживает, что его остановила наша проволока, скажем, в пятидесяти или шестидесяти ярдах от нашей линии. Если он медленно пробирается, скажем, на двадцать шагов, не будучи услышанным — а он не будет — и бросает бомбу в нашу линию, представьте себе град свинца, который обрушивается на него, когда он пытается пробраться обратно через проволоку после того, как бросил свою бомбу!

Но, по правде говоря, бош не силен в этой игре. Он совсем не блещет в подкрадывании к нашей линии. Когда он вообще покидает свои траншеи, он, кажется, предпочитает выходить в довольно плотном строю, плечом к плечу со своими приятелями. Наши парни гораздо лучше умеют лазить по проволоке, чем он.

Кое-где в проволоке, среди консервных банок и прочего, можно увидеть развевающиеся клочья выветренной униформы и старые тряпки, а порой и вещи более жуткие. За проволокой вы видите полосу Ничейной земли. Там, где мы находимся, средняя ширина ее составляет около ста ярдов. В некоторых местах она больше, а в одном месте мы можем видеть, может быть, в миле, она сужается до гораздо менее чем половины этого. Затем начинается проволока бошей, и сквозь нее и за ней вы видите передовую линию бошей, очень похожую на вашу собственную, слишком похожую на вашу собственную, чтобы ее можно было легко отличить от нее ночью.

Но это удивительная вещь, эта полоса, которую мы называем Ничейной землей, тянущаяся от Северного моря до Швейцарии, пятьсот миль. Все это время вдоль этой линии, днем и ночью, ни на мгновение не прекращаясь, в течение всех этих долгих месяцев, мужские глаза вглядывались через эту заброшенную полосу, и свинец летал туда и обратно над ней. Показать себя на ней означает смерть. Но я слышал, как жаворонок трепетал над ней рано утром так же сладко, как любая птица когда-либо пела над английским лугом. Дорога смерти, длиной пятьсот миль, усеянная от края до края останками солдат! И по обе стороны от нее, на протяжении всех этих пятисот миль, лабиринт траншей, блиндажей, сап, туннелей, подземных ходов, населенных не кроликами, а миллионами крыс, это правда, и миллионами снующих, занятых людей, с бесчисленными миллиардами патронов, несущих смерть, и сложной организацией, такой же строго упорядоченной и полной, как организация любого города в Англии!

В этот момент она также населена одним человеком, который просто должен перестать строчить и немного перекусить перед заступлением на дежурство. Этот один из миллионов, с очень здоровым аппетитом, умудряется, несмотря на все обстрелы, довольно много думать о вас и надеется, что вы продолжите думать так же весело о нем — ваш

«Временный джентльмен».

БЛИНДАЖ

Вот странное совпадение. Второе предложение в вашем письме, которое дошло до меня прошлой ночью (вместе с нашим рационом свечей и кокса), гласит: «Расскажи мне, пожалуйста, на что похож блиндаж». Вы всегда спрашиваете меня, на что «похоже» то или иное, что вынуждает меня сделать печальный вывод, что мои письма нисколько не описательны. Но «не стреляйте в пианиста: он делает все, что может», и если бы у меня было перо более умелого писателя, вы можете быть уверены, я бы им воспользовался. И все же странно, что касается этой конкретной просьбы об информации, у меня есть перо более умелого писателя. Вы знаете Таффи Моргана — Билли — из нашей роты? Что ж, кажется, он довольно неплохой писатель и иногда посылает вещи домой своему отцу, который пытается вести последовательное повествование о делах батальона. Так вот, прошлой ночью, в течение часа после получения вашего письма, я прочитал вещь, которую Таффи показал мне, которую он отправлял домой, все о блиндаже штаба роты: гораздо приличнее, чем мои каракули. Поэтому я попросил его позволить мне скопировать часть этого, и вот оно, готовое, в ответ на ваш вопрос:

«Блиндаж» — единственное слово для этого. Я не знаю, кто занимался крещением, но это, как и многие слова и фразы, принятые без вопросов Томми на фронте, единственное правильное, точное и адекватное название для мест, которые мы населяем в траншеях. Конкретный блиндаж, который я имею в виду, — это штаб роты, расположенный, как и многие другие, в петлевой траншее, возможно, от семидесяти до ста ярдов длиной, которая изгибается на расстоянии двадцати или тридцати ярдов в тылу линии огня. Средняя глубина этого маленького затона траншеи составляет, скажем, семь футов. Она была сделана французами до того, как мы приняли ее, и очень широка сверху. У нее нет сделанного бруствера, а просто зияющая канава, ее рваные, отступающие верхние края на расстоянии восьми или десяти футов друг от друга, нижняя часть, в которой ходят, шириной от двух до трех футов. Дно этой канавы выложено настилом: то есть, в ней уложены деревянные решетки длиной шесть футов и шириной восемнадцать дюймов. Каждая секция настила поддерживается с обоих концов эстакадой, глубоко вбитой в грязь.

«Кое-где на изгибе траншеи будет зазор в несколько дюймов между настилами. Опять же, можно найти место, где одна или две планки сломаны. Это безрадостные ловушки темной ночью, в которых легко погрузить одну ногу в грязь или воду выше колена. Местами настил перекосился, потеряв опору на эстакаде в одном углу, придавая всему предательский крен в ту или иную сторону, довольно простой для преодоления днем, но неприятный для любого, кто спешит ночью. Тем не менее, траншея «настилана» и, пока что, роскошна, и является огромным улучшением по сравнению с тем типом траншеи (обычным, как я полагаю, у бошей напротив), в которой люди теряют свои сапоги и должны быть выкопаны сами.

«Случается, что моя картина этого блиндажа штаба роты — это картина в три часа ночи: безлунная, самый мертвый час ночи, когда брат Бош довольно обычно молчит, за исключением механического рода редкой винтовочной стрельбы: стрельбы, которая, как знаешь, по ее звуку, ничего не значит, если только она не означает, что некоторое количество немецких часовых сонно доказывают себе, что они не спят. В такой же беспорядочной манере Бош, почти в двухстах ярдах через проволочные заграждения и центральную полосу Ничейной земли, каждые несколько минут запускает парашютную осветительную ракету, которая на полминуты наполняет нашу черную канаву странным, призрачным родом сияния, заставляя ее сырые и зазубренные стороны снова блестеть и вызывая проклятия у любого, кто пробирается вдоль нее, точно так же, как автомобильные фары на проселочной дороге дома заставляют пешехода ругаться темной ночью.

«Когда пробираешься вдоль этой канавы, натыкаешься на узкие прорехи кое-где в стороне, самой дальней от врага. Они ведут во всевозможные странные необходимые места: дома связистов, посыльных и других, ямы для мусора, склады бомб и траншейного имущества и так далее. Вскоре тонкая полоска света показывается как белая нить в темноте. Это одна из прорех, около четырех футов высотой и восемнадцати дюймов шириной. Капающий водонепроницаемый лист висит как занавеска над этой прорехой: белая нить — это свет изнутри, просачивающийся вдоль одной стороны листа. Поднимите лист в сторону, сделайте два шага вниз и вперед — лист при этом капает вам на шею — и вы в блиндаже штаба роты: дыра, вырытая в задней части канавы, ее пол на два фута ниже уровня настилов снаружи, ее внутренние размеры десять на восемь на шесть футов.

«В задней части этой маленькой пещеры, лицом к вам, когда вы входите — а если вы не идете осторожно, вы склонны входить с разбегу, приземляясь на земляной пол в сидячем положении, из-за мокрой слизи на ваших резиновых сапогах и ступенек — находятся две койки, одна над другой, каждая шириной два фута и сделанная из проволочной сетки, натянутой на грубые колья, прикрепленные к прочным столбам и более или менее покрытые несколькими пустыми мешками из-под песка. Одна из них — койка командира роты, используемая попеременно одним из его младших офицеров. В другой сейчас спит командир взвода, одна нога в резиновом сапоге, покрытая грязью намного выше колена, свисает через передний край, козья шкура на плечах, фуражка плотно надвинута на глаза, чтобы закрыть свет свечи, которая, прочно закрепленная на газетной скатерти маленьким островком собственного жира, горит так весело, как может в этом довольно сквозняковом месте, немного защищенном от входа экраном, состоящим из нескольких банок, наполовину полных сгущенного молока, масла, сахара и тому подобного. Офицер на койке спит как мертвый, и свет свечи, улавливающий покрытую грязью щетину на его подбородке, предполагает, что его смена в траншеях должна быть по крайней мере наполовину закончена. Еще несколько дней должны привести его к постою и воде для бритья».

(Здесь, таким образом, в дополнение к описанию блиндажа, у вас есть портрет вашего «Временного джентльмена», довольно беспощадно набросанный, как я подумал!)

«Стол — скажем, 30 на 20 дюймов — был сделан из упаковочного ящика и водружен на грубые колья-ножки у земляной стороны блиндажа, с полкой над ним, которая раньше была ящиком, вмещающим две банки рома. На полке продукты питания, ракеты «Вери», пара ракет, дубинка, экземпляр «Панча», банка из-под песочного печенья, полная свечей, карта, автоматический пистолет и, что самое любопытное, покрытая пылью французская кулинарная книга, которая приобрела качества антиквариата и стала своего рода стационарным имуществом домовладельца среди «траншейного имущества» в глазах постоянно меняющейся череды командиров рот, которые «принимали дела», неделю за неделей, со времени французской оккупации в 14-м году.

«Развешаны по сторонам блиндажа полупустые холщовые ранцы или вещмешки, полевые бинокли, пара перископов, пистолет «Вери», пара палок, покрытых засохшей грязью, пара промасленных плащей, так же покрытых лаком всепроникающей грязи траншеи, стальной шлем, пара полевых сапог и полдюжины картинок из иллюстрированных газет, включая один умный рисунок ухмыляющегося кота, имеющий под собой надпись: «Улыбнись, черт возьми!» Полевые сапоги здесь, и не используются, потому что погода обычного сорта, мокрая, и обитатели этого места живут в том, что в отчетах называется «сапоги, траншейные, резиновые, высокие». Над головой натянут по низкой крыше смоляной войлок. Выше — грубо обтесанные бревна, затем оцинкованное железо, камни и земля: не пуленепробиваемо, на самом деле, но пуле- и осколочно-защищено, и по большей части защищено от непогоды — по крайней мере, настолько, насколько среднее пальто, проданное под этим описанием.

«Траншея снаружи сейчас очень тихая, но внутри блиндажа полно движения. Повсюду вокруг него, и выше, и ниже, место источено крысами — коричневыми крысами с белесыми животами, большими, как молодые кошки, тяжелыми от хорошей жизни; неуклюжими, беззаботными, бесстрашными тварями, которые не утруждают себя охотой на бесконечно более проворных мышей, которые в этот момент деликатно исследуют банки с продуктами в нескольких дюймах от головы командира роты. Крысы заняты по-разному: пара из них, матроны, в противоположных углах крыши, очень очевидно кормят своих детенышей, которые едят с ужасным рвением; полдюжины других — ухаживанием, во время которого они поддерживают странный род воркующей, щебечущей песни, утомительной для человеческих ушей; и многочисленные остальные — проведением своего рода кросс-кантри стипль-чеза, туда и обратно, кругом и кругом по верхней стороне кровельного войлока, который их тяжелые тела заставляют выпячиваться и провисать, пока не покажется, что он должен уступить.

«Рядом со столом стоит грубый шаткий табурет. На нем сидит командир роты, его руки раскинуты на маленьком выступе стола, голова на руках, лицо покоится на страницах открытой Армейской книги 153, в которой полчаса назад он написал свой утренний отчет о ситуации, чтобы его связисты могли проинформировать штаб батальона, почти в миле по ходу сообщения в тылу, с различными деталями, что ничего не происходит, кроме нормального прерывистого обстрела тихой ночи. Командир роты спит. Мышь очищает свои усы от сгущенного молока в двух дюймах от его левого уха, а свеча догорает в двух дюймах от козырька его фуражки. За последние несколько дней у него было четыре или пять таких снов, по полчаса или около того за раз, и не более, ибо на линии шла работа, включающая пребывание людей на бруствере и так далее, такого рода, который не способствует спокойствию среди командиров рот.

«Снаружи на жирных дощатых настилах слышится тихий звук шагов. Две мыши на столе садятся прямо, чтобы послушать. Кросс-кантри встреча наверху временно приостановлена. Покрытые промасленной тканью плечи командира роты нервно дергаются. Крысы-матери продолжают шумно кормить своих детенышей, хотя одна осторожно высовывает свой острый нос над краем войлока, принюхиваясь, вопросительно. Затем водонепроницаемый лист отдергивается, и командир роты садится с рывком. Связист, на кожаной куртке которого капли дождя блестят в мерцающем свете свечи, просовывает голову и плечи в блиндаж.

«Сообщение от адъютанта, сэр!»

«Командир роты читает двухстрочное сообщение, ставит инициалы на верхнем экземпляре для возврата связисту, накалывает копию под копирку на гвоздь над головой, где висят многие другие, бросает взгляд на свои наручные часы и устало говорит:

«Ну, из-за чего связисты вообще обстреливают? Сейчас на десять минут раньше времени. Вот, держи!»

«Он вырывает две исписанные страницы из армейской книги сообщений, которая была его подушкой, подписывает их и передает связисту.

«Позови сержант-майора по пути назад и скажи ему, что я ушел к началу сапы. Он может привести рабочую партию прямо сейчас. Уже почти три часа. Пошли посыльного сказать дежурному офицеру, что я сам выхожу с этой партией. Можешь просто напомнить сержант-майору, что мне нужны два санитара с носилками у начала сапы. Скажи им не показываться, пока остальные не выберутся за бруствер. Есть! Сообщения пойдут мистеру ——, конечно, пока я буду снаружи».

«Брат Бош может оставаться тихим. Три часа — хорошее тихое время. И луны нет. Но, брат Бош, будучи сейчас совершенно тихим, может, помыслимо, иметь патрули там, на Ничейной земле. Они могут быстро доставить ценную информацию на его линию, и два или три пулемета могут вскоре открыть огонь по командиру роты и его рабочей партии, которые, опять же, могут быть обнаружены с помощью осветительных ракет с другой стороны. Надеюсь, нет. Тем временем, оглядевшись, командир роты берет свои покрытые грязью кожаные рукавицы, поправляет кобуру револьвера на поясе, задувает догорающую свечу, на ощупь выходит мимо капающего водонепроницаемого листа в черную траншею и оставляет блиндаж своему спящему брату-офицеру (который был на палубе с 10 до 1 и выйдет снова за час до рассвета) и крысам.

Теоретически, этот командир роты может сам нуждаться в отдыхе не меньше любого другого человека в траншее. Однако на практике, помимо собственных нужд, он несет личную ответственность за все, что может произойти на довольно длинном участке темной, загадочной траншеи: траншеи, которая в один момент может быть превращена изобретательным бошем в бушующий ад из парализующего газа и дыма, зловещего пламени и раздирающих взрывов. Немецкие офицеры, сидящие в артиллерийских блиндажах в миле или около того по ту сторону Ничейной земли, могут вызвать эту трансформацию в одно мгновение. Они сделали это менее недели назад, хотя благодаря неусыпной бдительности с нашей стороны это им ничего не дало. Они могут собираться сделать это прямо сейчас, и, в отличие от среднестатистического немецкого командира роты, наши офицеры никогда не просят своих людей столкнуться с какой-либо опасностью, с которой они сами не сталкиваются вместе с ними. И поэтому для этого конкретного командира роты внутреннее убранство того странного маленького блиндажа (где ром для солдат стоит в кувшинах под нижней койкой, а письма из дома просматриваются, карты изучаются, а отчеты и донесения составляются) не приносит полного покоя. Но крысы его обожают.

Вот так-то! Благодаря разумному использованию ума Тэффи мне удалось представить вам гораздо лучшую картину блиндажа, чем та, которую могло бы дать мое собственное перо без посторонней помощи. Перечитывая, я нахожу в этом что-то меланхоличное и мрачное; не знаю почему. Это веселый маленький блиндаж, а Тэффи — чертовски хороший офицер; в нем нет ничего меланхоличного. Тогда почему...? О, ну, полагаю, это его кельтская кровь. Может, у него такой темперамент. Надо будет ему об этом сказать. Кстати, та работа по установке проволочных заграждений, о которой он упоминает, прошла успешно; место было неприятное, открытое, но «Миротворец» провел свою группу без единой потери, или, как всегда говорят солдаты, «потери».

Тэффи пишет гораздо лучше, чем ваш

«Временный джентльмен».

БОМБОВАЯ АТАКА

Огромное спасибо за посылку с рукавицами из конской кожи и запасными батарейками для фонарика, и то и другое будет очень кстати. Рукавицы — лучшие из того, что я видел для работы в траншеях, а что касается электрических фонариков, я не знаю, что бы мы без них делали.

Я спустился вниз, чтобы поспать, честное слово. Тэффи Морган вчера был совсем не в духе, а сегодня чувствует себя далеко не лучшим образом. Мне пришлось выполнять его обязанности наряду со своими прошлым вечером, так что с отдыхом вышло совсем туго. Но я должен прерваться, чтобы рассказать вам о проделке, которую мы провернули прошлой ночью; это самое веселое событие с тех пор, как мы прибыли, и огромный успех для роты «А». Мой денщик говорит мне, что рота «Б» просто в бешенстве из-за этого.

Наш офицер связи вчера днем оказался на передовой с новеньким телескопом, который кто-то прислал командиру батальона, — очень хороший прибор. Связиста наш участок линии не интересовал, так вышло, но он был помешан на какой-то новой пулеметной точке бошей где-то слева от «Б». Когда он возвращался через нашу линию, я попросил его одолжить мне новый прибор, пока он пил чай и писал отчеты в нашем блиндаже. Возможно, вы думаете, что телескоп не очень-то нужен, когда линия бошей находится менее чем в двухстах ярдах. Ну, вы вряд ли поверите, как трудно что-либо разглядеть. В это время года все здесь полно тумана, во-первых. А потом, видите ли, земля впереди усеяна колючей проволокой, кольями, высокой жесткой травой, выброшенными вещами: кое-где старое бревно, а кое-где, конечно, труп. Приходится смотреть на уровне земли, так как взгляд с более высокого уровня означал бы риск, и уверяю вас, удивительно легко что-то упустить. Я сам потратил немало патронов, стреляя по старым тряпкам или кускам дерева, или по старому плащу в траве среди проволоки бошей, будучи уверенным, что подстрелил снайпера. Земля тоже изрядно изрыта снарядами и всякой всячиной, понимаете, и это еще больше затрудняет задачу.

Ну, я выглядывал из небольшого укрытия рядом со входом в то, что мы называем «Вонючая сапа». Думаю, у нее запах похуже, чем у большинства траншей. И вдруг я заметил кое-что, что меня окончательно разбудило. Это было пустяком: просто лопата, торчащая у небольшого холмика. Но она привела к другим вещам. В ярде от того места, где лежала лопата, отличный прибор командира батальона позволил мне разглядеть просвет во влажной, туманной траве. Можете быть уверены, я смотрел очень внимательно, и вскоре все стало ясно. Боши прорыли новую сапу на целых шестьдесят ярдов от своей огневой траншеи, которая в этом конкретном месте довольно далеко от нашей: более 250 ярдов, полагаю. Она была прямо напротив нашей собственной «Вонючей сапы», и я думаю, что ее начало было не более чем в 100 ярдах от начала «Вонючей сапы». Там тогда не было работающих бошей; ни малейшего признака движения. Я в этом убедился. Затем я достал компас и траншейную карту и очень тщательно снял пеленг. А потом я поплелся в штаб роты и нашел «Миротворца», не давая связисту ничего об этом узнать. Если командир роты захочет сообщить в штаб батальона, это его дело.

Конечно, «Миротворец» был в восторге. «Совершенно ясно, что они должны были прорыть ее прошлой ночью, — сказал он. — И будь я проклят, если они не продолжат сегодня. Посмотрим, луна встает около 9:45. Великолепно! Они примутся за работу, как только стемнеет».

Он был ужасно любезен и согласился отпустить меня, раз уж мне посчастливилось это заметить. На самом деле, он сам сделал более важное наблюдение. Он заметил то, что я упустил: огромную воронку от снаряда, неглубокую, но широкую, примерно в пятнадцати или двадцати футах в стороне от их сапы; абсолютно идеальное место для укрытия, и не более чем в ста ярдах от начала «Вонючей сапы». Я решил взять с собой капрала Слейда, потому что он такой отличный бомбометчик, к тому же хладнокровный и вообще хороший парень. Вы помните, он был со мной в тот раз в траншее господина боша. Каким-то образом все разнеслось до чаепития, и соревнование среди людей было просто ужасным. Когда Слейд объявил, что я беру всех людей, которых хочу, из 1-го взвода, произошла настоящая драка между одним из моих парней и парнем по имени Рэмси из 3-го взвода; галантерейщик, если позволите, и столп своей часовни дома. Затем делегация других сержантов взводов отправилась к «Миротворцу», и в конце концов, чтобы избежать кровопролития, я согласился взять капрала Слейда и по одному человеку из моего собственного взвода и по одному человеку из каждого из трех других взводов. Призывать добровольцев для работы за бруствером в нашей группе совершенно безнадежно. Вы должны назначать своих людей, иначе вся чертова рота каждый раз высыпала бы наружу, особенно если есть хоть малейший намек на налет или бомбежку.

Идея «Миротворца» заключалась в том, что мы должны добраться до этой воронки от конца «Вонючей сапы», если возможно, до того, как бош начнет работу в своей новой сапе, потому что, как только он начнет, он наверняка будет держать ухо востро и вполне может иметь прикрытие снаружи. Еще до наступления темноты мои ребята грызли удила в «Вонючей сапе», рвясь в бой. Если бы им дали хоть малейший шанс, они бы выскочили на открытое место средь бела дня. Но, конечно, я их сдерживал. Не было причин, по которым бош должен был спешить с началом работы, и я очень хотел, чтобы он не заподозрил, что мы что-то подозреваем.

Как оказалось, мы все лежали в той воронке рядом с его новой сапой три четверти часа, прежде чем хоть один бош пошевелился. Все это время шел мелкий дождь, и было совершенно темно. Единственное, что нам не нравилось, это то, что все ракеты и осветительные снаряды, которые когда-либо были созданы, казалось, запускались с линии бошей, прямо рядом с этой новой сапой. Однако мы лежали совершенно неподвижно и плашмя, закрыв руки и опустив лица, и пока вы делаете это, все ракеты в мире не выдадут вас, если местность так полна всякой всячины и неровностей, как эта.

Вскоре Слейд слегка дернул меня за куртку. Я прислушался и различил шаги, вероятно, в самой огневой траншее бошей, недалеко от входа в их новую сапу. Через две-три минуты мы начали по-настоящему наслаждаться. Насколько мы могли судить, Фриц и понятия не имел, что мы раскусили его игру. Шесть или восемь из них прошаркали по сапе, неся кирки и лопаты, болтая и ворча без умолку. Мы слышали каждый звук. Один парень, во всяком случае, курил. Мы почувствовали запах. Мы слышали, как они сплевывают, и, почти что, как они дышат. Я пожалел, что знаю по-немецки чуть больше, чем «Donnerwetter» и «Sprechen Sie Deutsch?»

Я чувствовал, как человек слева от меня (галантерейщик из 3-го взвода) дрожит, как гончая на поводке, и мне пришлось прошептать ему, чтобы он ждал команды. Но капрал Слейд справа от меня, казалось, был на плацу. Я видел, как он использовал спичку, чтобы почистить зубы, пока слушал. Я отрепетировал со своими парнями все до мелочей в нашей траншее перед тем, как мы начали, и когда боши были уже в процессе копания, я подал сигнал левой рукой. В правой у меня была бомба. Ожидая этого, я отчетливо слышал, как предохранительные чеки выходят из наших шести бомб, и даже слышал прошептанное бормотание воинственного галантерейщика у меня за плечом:

«Сто один, сто два, сто три!» (Он отсчитывал время запала своей бомбы, в точности как я им велел).

А потом мы разорвали ночь. Наши шесть бомб приземлились: одна на краю, а остальные пять прямо в начале сапы перед нами, как раз посреди шести или восьми бошей, копавших там. Через две секунды после того, как они покинули наши руки, они сделали свое дело. На самом деле прошло меньше двух секунд. И когда раздирающий шум стих, мы услышали только стон одного боша, так что я понял, что по крайней мере шесть или семь «отправились на тот свет» навсегда и больше не будут обстреливать англичан.

Идея заключалась в том, что, как только наша работа будет сделана, мы должны рвануть к началу «Вонючей сапы». Но пока мы лежали там, мне пришло в голову, что боши, зная все о том, на какое расстояние можно бросать бомбы, и что мы должны лежать на открытом месте рядом с началом их сапы, должны быть в состоянии прочесать эту землю пулеметным огнем, прежде чем мы доберемся до «Вонючей сапы», и что, сделав это, они наверняка пошлют еще кучу людей по своей новой сапе, чтобы разобраться с тем, что от нас осталось. Поэтому я заставил каждого из моих парней нести по четыре бомбы в карманах: двадцать четыре на всех нас. А мы использовали только шесть. Вполне достаточно и для бошей в этой сапе. Поэтому мы снова лежали совершенно неподвижно, пока Фриц поливал небо осветительными ракетами, звездами, фальшфейерами и всякого рода фейерверками, и, как я и предполагал, прочесал начало своей сапы по меньшей мере тысячей пулеметных пуль, ни одна из которых даже не задела нас, лежавших враскоряку в грязи той воронки.

А потом — мертвая тишина.

«Приготовьте бомбы, ребята», — сказал я своим парням. Через несколько секунд мы услышали, как боши хлынули по своей узкой новой сапе. Они приняли как должное, что мы убрались обратно на свою линию, и не пытались скрыть свое приближение. На самом деле, судя по скорости, с которой они неслись по этой узкой канаве, я мог бы поклясться, что некоторые бежали без винтовок или чего-либо еще. Мы подождали, пока ближний конец сапы не заполнился, а затем: «Сто один» и т. д. Мы дали им второй залп, а сразу вслед за ним и третий. Это, должно быть, была настоящая бойня. Слейд и я, по предварительной договоренности, забросили свои как можно дальше влево, приземлив их совсем рядом с началом сапы, и таким образом достали бошей, которые только что покидали свою огневую траншею. Затем я положил руку на галантерейщика, чтобы предотвратить его бросок, и Слейд с остальными тремя дали свой последний залп и рванули во весь опор к «Вонючей сапе».

В той части сапы, что была рядом с нами, никакого сопротивления не было. Боши там больше никого не побеспокоят, я полагаю. Но через несколько секунд после того, как Слейд исчез, мы услышали, как новая партия начала свой путь по сапе из своей огневой траншеи. Мы дали им досчитать примерно до «Сто трех» с половиной, а затем позволили им получить наши последние две бомбы, хорошо брошенные влево, а сами рванули как угорелые к «Вонючей сапе». Удача не изменила нам, и Слейд уже затаскивал галантерейщика через бруствер «Вонючей сапы», прежде чем раздался хоть один звук от пулеметов бошей. А потом, черт возьми! они открыли по нам огонь. Они продырявили мой промасленный плащ, когда я вползал следом за Рэмси, и испортили его. Я записал это на их счет, и в свое время они заплатят. Но никто из моих парней не получил ни царапины, и мы считаем, что отправили на тот свет по меньшей мере двадцать бошей, может быть, вдвое больше — просто великолепная проделка.

Что делает роту «Б» довольно злой, так это то, что, строго говоря, эта новая сапа бошей находится чуть ближе к их линии, чем к нашей. Командир батальона приходил посмотреть на нее сегодня утром, на основании утреннего отчета нашего командира роты, и был ужасно мил со мной по этому поводу. Он сказал, что мы хорошо сделали, что подождали, пока боши спустятся со своей линии после нашего первого налета, и что планы должны составляться в соответствии с обстоятельствами, а не считаться самоцелью, и все в таком духе — инициатива, знаете ли, и так далее — очень мил он был. И самое лучшее — наша артиллерия сегодня утром пристрелялась по этой сапе, и сегодня днем собирается просто сдуть ее через Рейн. Так что в целом рота «А» чувствует себя довольно хорошо, если позволите, и держит хвост пистолетом. Как и ваш

«Временный джентльмен».

ЗА БРУСТВЕРОМ

Мы снова в расположении, но так близко к линии, что это больше похоже на нахождение в траншеях поддержки. То есть слышишь всю стрельбу и знаешь, что происходит на линии все время. Кроме того, мы выполняем работы по переноске грузов в траншеях по ночам. Все же это расположение, и неплохое. Можно принять ванну и поспать в сухости. Я должен буду рассказать вам о расположении как-нибудь. В данный момент письмо от вас, лежащее передо мной, содержит четкие приказы. Я должен рассказать вам, что такое патрулирование — довольно большая задача.

Ну, существует много разных видов патрулей, знаете ли, но что касается нас, здесь, в траншеях, они сводятся к двум типам: наблюдательные патрули и боевые патрули, такие как бомбовые и рейдовые группы. Это все ночная работа, конечно, так как днем нельзя ничего сделать за бруствером, не будучи застреленным; ничего, то есть, кроме регулярной атаки, предваряемой бомбардировкой линий бошей. В целом, я думаю, это самая интересная часть нашей работы, и я думаю, можно с уверенностью сказать, что это часть, в которой наши парни могут дать сто очков вперед бошам. В массе (хорошо подстегнутые ромом; эфиром и кислородом, говорят, тоже) бош может совершать великие дела. Он будет наступать, как говорится, вслепую, перед лицом любого огня, какого хотите; даже того, который выкашивает шестьдесят или семьдесят процентов его состава на сотне ярдов. Но когда дело доходит до действий в одиночку или небольшими группами, как в патрулировании — ну, мы невысокого мнения о нем. Мы считаем, что наш худший вариант лучше его лучшего во всем, что касается такой работы. Я совершенно уверен, что, человек против человека, британские и французские войска более грозны, их труднее победить, они лучше во всех отношениях, чем бош.

Первый вид патруля, который я упомянул — наблюдательный — является неотъемлемой частью нашей повседневной рутины на передовой. Этот вид выходит каждую ночь, и часто несколько раз за ночь, от каждой роты. Его главная цель — наблюдение: получить любую информацию, какую можно, о действиях гуннов и охранять нашу линию от любых внезапных ходов. Но, хотя это его главная цель, он, конечно, не выходит безоружным и, естественно, не откажется от стычки, если представится шанс. Но он отличается от бомбового или рейдового патруля тем, что не выходит с целью сражаться, и, как правило, не силен численно; обычно в группе не более полудюжины человек. В некоторых ротах наблюдательные патрули часто отправляются под командованием хорошего унтер-офицера, без офицера. Мы же всегда отправляем офицера; не то чтобы мы не доверяли нашим унтер-офицерам; они в порядке; но мы обсудили это и решили, что предпочли бы, чтобы всегда ходил кто-то из нас. Как я уже сказал, это интересная работа, работа с возможностями для отличия, и мы все очень ею увлечены. Каждая рота в батальоне. (Патрули бошей, как можно заметить, почти никогда не включают офицера.)

У нас днем решается, что именно мы будем делать ночью в плане патрулирования, и офицер, чья очередь, выбирает своих людей и унтер-офицеров. И в определенных пределах, знаете ли, «Миротворец» позволяет нам разрабатывать свои собственные планы почти так, как нам нравится, при условии, что нет ничего особенного, что он хочет сделать. Часто бывает, видите ли, что в светлое время суток часовые или дежурный офицер могут разглядеть в бинокли какие-то признаки работы, проводимой ночью бошем, на его переднем крае, или в сапе, или в траншее сообщения. Тогда той ночью задачей патрулей будет очень тщательно исследовать эту часть противоположной линии. Возможно, полдюжины бошей будут обнаружены работающими где-то, где наш патруль может уничтожить их, забросав несколькими бомбами. Это настоящий подарок для патруля. Или, опять же, они могут заметить что-то довольно крупное: от пятидесяти до сотни бошей, несущих материалы и строящих позицию, или что-то в этом роде. Тогда будет стоить того, чтобы быстро вернуться, имея точный пеленг на это место, и предупредить командира роты. Он может решить внезапно открыть огонь из пары пулеметов по этому месту, или может счесть лучшим позвонить в штаб батальона и сообщить им об этом, чтобы, если они захотят, они могли задействовать нашу «тяжелую артиллерию» и оживить работу бошей хорошим ливнем фугасных снарядов, чтобы разнести работу после нескольких шрапнельных снарядов, чтобы уложить рабочих.

Затем, опять же, если вы все будете держать ухо востро, есть спортивный шанс получить другую удачу. Вы можете заметить патруль бошей, пока ползаете по Ничейной земле. Роте «Б» повезло сделать это три ночи назад, и наши парни теперь так завидуют, что все хотят патрулировать одновременно; стоит больших усилий удержать их в траншее. Они просто жаждут поймать патруль бошей и нагнать страху на «Б». Видите ли, «Б» потеряла двоих из патруля бошей из шести; убив троих и взяв одного в плен. «А» ничего не может сказать по этому поводу, конечно, потому что нам еще не посчастливилось увидеть патруль бошей. Но да поможет Бог его членам, когда мы увидим, ибо уверяю вас, наши парни предпочли бы умереть полдюжины раз, чем не утереть нос «Б». Так уж они устроены. Они не желают бошу какого-то особого вреда, но если они могут оказаться в пределах видимости патруля бошей, этот патруль должен быть уничтожен без всякого шанса для пары человек уйти. Выступление «Б» должно быть превзойдено, и скоро.

Честно говоря, нелегко сдерживать этих парней. Наблюдательный патруль, с которым я был в ночь перед тем, как мы вышли из траншей, действительно нуждался в сдерживании. Для них не было патрулей бошей, чтобы их уничтожить, и просто чтобы потешить бедняг, я продержал их почти на час дольше, чем имел право; а потом, если поверите, они были так разочарованы тем, что пришлось возвращаться с пустыми руками, так сказать, что капрал был уполномочен просить моего разрешения на небольшой налет на переднюю траншею гуннов. А нас было всего пятеро, всего; наше единственное оружие — дубинки и по две бомбы на каждого, плюс мой револьвер и кинжал.

Кстати, выживший из патруля гуннов, которого «Б» окружила, был не первым пленным, взятым батальоном. Нет; эта честь выпала нам почти неделю назад. Странный эпизод, во вторую нашу ночь. Был участок линии на нашем крайнем правом фланге, который был ни для пользы, ни для красоты; ужасное место. Он был весь разнесен траншейными минометами и «нефтяными бочками», и впереди него едва ли осталась хоть одна целая нить проволоки. (Можете быть уверены, сейчас он в другом виде. Мы работали над ним две ночи подряд и сделали хорошую работу.) Ну, он был настолько плох на протяжении пятидесяти ярдов или около того, что часовые не могли занимать его должным образом; не осталось ни ступеньки для стрельбы, ни прикрытия, о котором стоило бы говорить. Тэффи Морган вынюхивал впереди этого участка сразу после наступления темноты, за пределами того места, где была проволока, отмечая места для новых заграждений, когда заметил большой патруль бошей, медленно двигавшийся от их фронта. Их было пятнадцать или двадцать человек.

Тэффи залег очень низко и пополз обратно в нашу линию, не будучи замеченным. Затем он помчался по траншее за своим любимым пулеметом — «Льюисом», знаете ли — и доставил его туда с капралом и парой пулеметчиков в мгновение ока. К тому времени гонец, которого он отправил, вернулся с «Миротворцем», мной и старшиной. Мы все вели себя тише мышей, пока не смогли различить движение патруля бошей. Мы позволили им подойти довольно близко — на тридцать или сорок ярдов — а затем открыли по ним огонь, стреляя как можно ниже.

Полагаю, мы выпустили по ним около четырехсот патронов. Мы услышали стон после того, как «Миротворец» дал команду прекратить огонь, а затем, к нашему изумлению, гунн, разговаривающий, по-видимому, с другим бошем, приказывающий ему идти дальше и называющий его каким-то негодяем. Говорю вам, было странно это слушать. Бош, который говорил, по-видимому, пробрался довольно далеко влево от группы, по которой мы стреляли, и, очевидно, попал в нашу проволоку. Мы слышали, как он барахтается среди консервных банок.

«Не стрелять, — сказал «Миротворец». — Может, возьмем этого парня живым». И, конечно же, бош начал кричать нам, спрашивая сначала, пруссаки ли мы, а затем пытаясь произнести несколько фраз по-французски, включая постоянно повторяющееся: «Je suis fatigué!»

Это было самое необычайное. «Миротворец» не мог сказать ему, что мы пруссаки, но он продолжал приглашать парня подойти и говорил ему, что мы не причиним ему вреда. В конце концов я взял человека и сам вытащил парня из проволоки. Мы устали от его барахтанья, и я полагаю, он тоже должен был устать от этого, потому что он был довольно сильно порезан ею. У него не было винтовки; только кинжал; и в тот момент, когда я затащил его в нашу траншею, его начало рвать повсюду; до смерти его тошнило.

Мы отвели его вниз по траншее в блиндаж старшины, дали ему попить чаю и промыли порезы от проволоки на его лице и руках. Он был жалким, изможденным парнем; банковским клерком из Гейдельберга, как выяснилось позже, и капралом. Он сказал нам, что не принимал ничего, кроме рома, но мы сочли его под воздействием какого-то наркотика; какой-то более мощной формы «голландской храбрости», которую гунны используют перед тем, как покинуть свои траншеи. Наш врач сказал нам позже, что он был очень плохо накормлен. Мы завязали ему глаза и отвели в штаб батальона, а оттуда его должны были отправить в бригаду. Мы так и не узнали, получили ли они от него какую-либо полезную информацию; но он был первым пленным батальона. Другие боши, которых мы достали той ночью, были мертвы. Тот пулеметный огонь уложил их довольно основательно, девятерых; а небольшой патруль, который мы держали там, ранил еще трех или четырех, которые пришли гораздо позже — полагаю, искать своих раненых.

В патрульной работе есть жутковатое возбуждение, которое делает ее захватывающей. Если есть хоть какой-то свет, вы никогда не знаете, кто целится в вас. Если света нет, вы никогда не знаете, на что наткнетесь на следующем шаге. Это по большей части работа на четвереньках, и наши парни просто наслаждаются ею. Мой первый патруль, как вы знаете, привел меня в траншеи бошей; и это отнюдь не такое уж редкое явление, хотя этого никогда не должно случаться, если у вас есть хороший компас со светящимся циферблатом и здравый смысл обращаться к нему достаточно часто. Мой второй патруль был немного успешнее. Я расскажу вам об этом в следующий раз. Тем временем я надеюсь, что то, что я сказал, заставит вас думать, что вы примерно понимаете, что такое патрульная работа, хотя, конечно, я чувствую, что не дал вам настоящего представления, как мог бы Тэффи, если бы взялся писать об этом. Он мог бы написать об этом почти лучше, чем сделать. Он немного слишком дерганый и импульсивный, слишком напряженный, скорее, для патрульной работы. Моя тупоголовая манера плестись — это нормально для патруля; устраивает людей на все сто. Полагаю, это как бы сдерживает возбуждение и держит его в рамках. Но помяните мое слово, наши парни скоро поймают патруль бошей, и когда они это сделают, готов поспорить, они не упустят ни одного из них.

Мы собираемся сыграть с командой роты «Б» в футбол завтра днем, если бош не устроит артиллерийский обстрел. Мы играем рядом с кладбищем, и по какой-то неизвестной причине артиллеристы бошей, кажется, вечно пристреливаются по нему, как будто хотят помешать нашим мертвым покоиться. Мы все в такой форме и так веселы, как только можно, особенно ваш

«Временный джентльмен».

НОЧНОЙ ПАТРУЛЬ

Здесь, в расположении, количество писем, которые пишут солдаты, просто ужасает — для офицеров, которые должны цензурировать их письма. Как вы знаете, наша подготовка в Англии включала некоторое время в четырех разных частях страны, и у наших парней есть возлюбленные в каждом месте. И, кажется, они получают посылки от большинства из них тоже. Затем есть письма домой. Все они описывают своих авторов как находящихся «в полном порядке» и преуспевающих «чемпионами», как, я полагаю, я уже говорил вам ранее.

Мое расположение — или, скорее, наше расположение, так как все офицеры роты «А» здесь под одной крышей — находится в церковном доме, и в спальне, которую я делю с Тэффи, есть подсвечник высотой в три фута. В окнах нет стекол, а в крыше с одного конца пробит снаряд, поэтому в комнате немного сыро. В остальном место в порядке. Наши собственные батареи поблизости время от времени сотрясают его, а воронки от снарядов на дороге снаружи показывают, что оно пережило несколько очень опасных моментов; но ни оно, ни церковь не пострадали очень сильно, хотя они стоят высоко на холме, менее чем в полумиле от нашей линии траншей поддержки, которую батальон, расквартированный здесь, занимает в случае тревоги — газовой атаки, знаете ли, или чего-то в этом роде. Так что, пока мы здесь, мы спим полностью экипированными по ночам. Но на следующей неделе, в деревне подальше, мы будем более роскошны и будем раздеваться на ночь.

Но я обещал рассказать вам о том моем втором патруле. Мы были очень заинтересованы каким-то сооружением, которое могли видеть прямо за передней линией бошей слева от нас. Все, что мы могли видеть, — это мешки с песком; но, почему-то, оно выглядело слишком большим и массивным для простой пулеметной точки, и мы все очень хотели выяснить, что это может быть. Поэтому «Миротворец» согласился, чтобы я взял патруль той ночью и попытался провести расследование. Это был первый патруль, который мы отправили как рота на линии самостоятельно. Мой первый был, когда мы были с другой ротой для обучения, знаете ли, и они, по-видимому, не заметили эту конструкцию из мешков с песком. Во всяком случае, они не делали никаких отчетов «Миротворцу» об этом, когда мы принимали позиции.

Луна должна была взойти только около одиннадцати той ночью, поэтому я решил выйти в девять. Старшина роты спросил, может ли он пойти, поэтому я договорился взять его и по одному разведчику взвода от каждого взвода. Никто из них еще не был снаружи, и мы хотели, чтобы они получили практику. Выход на Ничью землю знаменует собой четкую эпоху в подготовке человека к траншейной войне, знаете ли. Если случается так, что он проводит значительное время в траншеях, ни разу не перебравшись через бруствер, он склонен нервничать, когда все же выбирается. Я полагаю, это должна быть одна из причин, почему боши так плохо показывают себя в вопросе индивидуальных усилий агрессивного толка. Они так привязаны к траншеям, что их люди, кажется, бесполезны вне траншей, кроме как в массовом строю.

Не ошибитесь; есть некоторое оправдание тому, что человек нервничает за бруствером, когда у него никогда не было шанса привыкнуть к этому. Вот почему я думаю, что наш командир роты очень мудр в том, как он пытается дать всем людям возможность поработать за бруствером: устанавливая проволоку, патрулируя, улучшая сапы и все такое: потому что это довольно жуткое дело, пока вы не привыкнете. Позади нашей линии у вас есть могилы и кресты, и сравнительно дружелюбные вещи всех видов — мусор, знаете ли, и всякая всячина, выброшенная собратьями-людьми не более чем несколько часов назад. Но там, на Ничьей земле, конечно, доминирующим фактором является быстрая, несущая смерть пуля и бесконечная масса проволочных заграждений, которая разделяет бошей от британцев и французов на многие сотни миль. Там полно мертвых вещей, но, если не считать крыс, когда вы получаете любое другое движение на Ничьей земле, вы можете считать, что это движение врага: ползущие люди с бомбами и кинжалами, которые, возможно, выслеживали вас или, возможно, не видели вас. Но не стоит рассчитывать на то, что кто-то вас не видел, потому что если есть одно место в мире, в котором уши и глаза каждого человека склонны быть чертовски открытыми, так это там, в слизистой тьме Ничьей земли.

Вы вполне можете случайно сунуть руку в обращенное вверх лицо давно умершего трупа, как я сделал в свой первый выход; но если вы это сделаете, вы не должны дрожать — тем более хрюкать — потому что дрожь может заставить ваш промасленный плащ или что-то еще зашуршать и привлечь огонь на вас и вашу группу. Поэтому человеку нужно иметь голову на плечах, когда он за бруствером, и чем спокойнее он остается и чем более обдуманны его движения, тем лучше для всех заинтересованных. Не нужно бездельничать, но, с другой стороны, довольно фатально спешить и совсем фатально суетиться, особенно когда вы ползаете среди проволоки со свободными концами и «гигантскими крыжовниками» из колючей штуки, лежащими вокруг во всех направлениях на земле, чтобы зацепить ваши руки и колени и задержать вас. Если вы потеряете голову или сделаете что-то, чтобы привлечь внимание, ваш номер практически вышел. Но, с другой стороны, если вы остаетесь совершенно спокойным и устойчивым, не издавая ни звука, что бы ни случилось, и лежа совершенно плашмя и неподвижно, пока ракеты бошей в небе или их пулеметы пытаются обнаружить вас, удивительно, как очень трудно гунну достать вас, и какой отличный шанс у вас есть вернуться на свою линию с целой шкурой.

У меня был точный пеленг компаса на место, которое мы хотели исследовать, взятый из сапы слева от нас, из которой мы начинали. «Миротворец» сам обыскал людей группы, прежде чем мы вылезли, чтобы убедиться, что каждый не забыл оставить все бумаги и вещи такого рода позади. (На эти задания идут довольно хорошо раздетыми, чтобы избежать попадания чего-либо полезного случайно в руки бошей.) Мы каждый несли по паре бомб, у людей были дубинки, а у меня револьвер и кинжал, на всякий случай. Но мы вышли за информацией, а не для драки.

Было прекрасно темно, и, начав от начала сапы, чистой от нашей собственной проволоки, мы пересекли открытое пространство очень быстро, едва ли даже сгибаясь, пока не оказались близко к проволоке бошей, когда очередь пулеметного огня от них заставила нас лечь на землю. Роты на каждом фланге в нашей линии были предупреждены, что мы вышли. Это всегда делается, чтобы предотвратить стрельбу наших собственных людей по нам. Такой небольшой огонь, который исходил из нашей линии, был высоким и предназначался для линий поддержки и коммуникаций бошей; ничего, что могло бы повредить нам.

Теперь, когда мы начали ползти через проволоку бошей, я совершил ту ошибку, которую совершают, пока опыт не научит. Я занимался слишком много тем, что было у меня под носом, и слишком мало тем, что лежало впереди — и слишком мало моим компасом. Конечно, в проволоке бошей есть много такого, что скорее навязывает себя вниманию человека, ползущего через нее на руках и коленях. Крыжовники и свободные нити — это дьявольщина. Тем не менее, важно следить за компасом и смотреть вперед, а также на землю под носом, чтобы не проскочить свою отметку или не отклониться по диагонали в ту или иную сторону от нее. Теперь я знаю гораздо лучше. Но не стоит совершать даже одну ошибку, если вы «Временный офицер и джентльмен», потому что ваших людей учили следовать и доверять вам абсолютно, и на кону почти никогда не стоит только ваша собственная безопасность.

Внезапно я наткнулся лицом на сторону «гигантского крыжовника» с особенно ядовитыми шипами, и в этот момент пуля провизжала низко над моей головой, и — вот в чем дело — затвор винтовки, из которой была выпущена эта пуля, был оттянут назад и с силой дослан для следующего выстрела — как показалось, прямо у меня в ухе. Мы все лежали совершенно плашмя и неподвижно. Я чувствовал локоть старшины, едва касающийся моего левого бедра. Очень медленно и тихо я поднял голову достаточно, чтобы осмотреться сбоку от этого «гигантского крыжовника», и инстинкт заставил меня посмотреть через правое плечо.

Мы были менее чем в десяти шагах от бруствера бошей. Огромный, зазубренный черный парадос, похожий на горный хребет на театральном заднике, нависал прямо над моим плечом на фоне неба, которое, казалось, теперь имело смертельно опасное количество света в себе. Я лежал почти на одной линии с ним, вместо того чтобы быть под прямым углом к нему. В этот момент часовой, который стрелял, слегка кашлянул, чтобы прочистить горло. Казалось, он был фактически с нами. Затем он выстрелил снова. Я задался вопросом, целится ли он мне в затылок. Он был не прямо напротив нас, а в дюжине шагов или около того вдоль линии.

Теперь, по странному извилистому чувству, которое пробежало по моему позвоночнику, когда мои глаза впервые остановились на этой мрачной черной линии парадоса прямо над моим плечом, я догадался, что могут чувствовать мои люди. «Мало вины им, если они проявят некоторую панику», — подумал я. Я повернул лицо влево, чтобы посмотреть на старшину через левое плечо. Он видел этот возвышающийся парадос на фоне неба и слышал кашель часового и досылание затвора его винтовки. Повернув голову, я приблизил свое лицо к лицу старшины и увидел, что он вообразил, будто смотрит прямо в свой собственный конец. Я должен был думать быстро. Я знаю ум этого человека как свои пять пальцев, и теперь я знаю его великолепный тип: английский бывший унтер-офицер морской пехоты, с последующей службой в столичной полиции — великолепная смесь. Я также знаю удивительную силу его влияния на людей, для которых он — опытный военный профессионализм, экспертность во плоти. В данный момент он чувствовал, что мы попали в беду.

«Боже мой, сэр!» — прошептал он мне. — «Да мы же прямо на них!»

Вот тут-то я и подумал быстро, и широко ухмыльнулся, прошептав ему: «Неплохо для начала — чертовски хорошее место, старшина. Но мы успеем подобраться немного ближе, прежде чем оставим их, не так ли?»

Это сработало как по волшебству, и я поблагодарил Бога за прекрасный тип, который он представляет. Это было так, как будто его ум весь осветился, и я мог видеть мысли в работе. «О, ну! значит, все в порядке, в конце концов. Мой офицер вполне доволен. Он знал обо всем, и это именно то, что он хотел; так что все в порядке». Это были мысли. И с того момента старшина начал рассматривать все это как довольно похвальную проделку, хотя в ямке его желудка было странное чувство, как и следовало ожидать, на мгновение. И удивительная вещь была — должно быть, что-то есть в телепатии, знаете ли — что это изменение, казалось, передалось почти мгновенно людям — благослови их простые души! — сгрудившимся вокруг позади. У меня не было времени думать о мрачности этого после того. Какое-то тепло, казалось, распространилось по мне изнутри, а ведь я замерз. Я думаю, мать должна чувствовать себя так, когда опасность угрожает ее детишкам. Мысль в моей голове была: «Я привел этих парней сюда по неосторожности. Я верну их с целыми шкурами или умру при этом».

В жизни не испытывал никакой «Гимн ненависти» чувств, но думаю, что разорвал бы голыми руками полдюжины бошей, прежде чем позволил бы им добраться до кого-нибудь из моих ребят в ту ночь.

Теперь я был свободен; я знал, что с людьми все в порядке. Я прошептал сержанту, и мы очень медленно и бесшумно начали отходить от того мрачного парапета. Полагаю, часовой, должно быть, спал на ходу. Компас показал, что мы должны быть в сорока или пятидесяти ярдах левее той точки в линии бошей, которая нам была нужна; поэтому, как только мы отошли достаточно далеко, мы медленно продвинулись вправо, а затем немного вперед. И тут мы обнаружили все, на что надеялись. Боши строили настоящий редут, и у них работало около сотни человек, включая ту длинную цепочку, которую мы видели с досками и столбами. Некоторые просто сидели вокруг и курили. Мы слышали каждое слово, почти каждый вздох. И мы видели, что непосредственно вокруг редута было человек шестьдесят или семьдесят.

Этого мне было достаточно. Все, чего я хотел теперь, — это благополучно вернуть своих людей. Я знал, что у «Миротворца» два пулемета наведены точно на редут. Мне нужно было лишь убедиться, что их огонь будет чуть левее, и каждая пуля попадет в цель. Мы должны были стрелять прямо в гущу врагов, потому что маленькая поперечная траншея связи, в которой мы видели их работу, была глубиной не более чем по пояс; просто короткий путь для удобства ночных работ. Мы держали их на мушке. Сержант сказал мне, что люди хотят забросать их гранатами с того места, где мы находились. Но это было совсем не в моих планах.

С моим компасом вернуться назад было просто. Я проводил последнего человека в нашу сапу и обнаружил там ожидающего меня командира роты. Не успел я сообщить ему новости, как он уже был у пулеметов. У нас также было нацелено на ту же отметку двадцать или тридцать винтовок, и по сигналу «Миротворца» они все выстрелили одновременно. Черт возьми! Было здорово видеть огонь, вырывающийся из дула пулемета, и знать, как его гром должен был поражать цель.

Мы дали по ним четыре ленты, а затем быстро убрали пулеметы в укрытие, как раз когда пулеметы бошей начали отвечать по всей своей линии. Это было «отличное дельце», как сказал сержант. Люди были в диком восторге. Они видели цель; лежали и наблюдали за ней, получив приказ не издавать ни звука. А теперь напряжение спало. Прислушиваясь, когда пушки бошей прекратили огонь, наши часовые могли отчетливо слышать стоны и мольбы напротив и видеть, как огни отражаются на парапете бошей, перемещаясь туда-сюда, пока их санитары занимались своим делом. И в самом деле, «отличное дельце». Так говорит ваш

«Временный джентльмен».

НА КВАРТИРАХ

Вы уже пару раз спрашивали меня о квартирах, и я должен был рассказать вам о них раньше; но кажется, что выбор так велик, что, когда я сажусь писать, я редко перехожу к той конкретной истории, которую собирался рассказать.

И это напоминает мне, что я не рассказал вам о странном случае, который произошел в ту ночь, когда мы в этот раз вышли на квартиры. Бош закончил свой обычный вечерний «Гимн ненависти», или мы так думали, и пока люди расходились по своим квартирам, ротный старшина приступил к выставлению нашего караула у штаба роты. Он только что дал часовому инструкции и отвернулся, как боши разразились в новом месте — должно быть, вечерняя квашеная капуста не пошла на пользу их командиру батареи или что-то в этом роде — и полдюжины снарядов с свистом пронеслись над деревней один за другим. Один приземлился на дороге, в полутора ярдах перед только что поставленным часовым. Будь это боевой снаряд, он бы «отправил его на тот свет»; но он оказался болванкой, просто вырыл аккуратную ямку в щебне и лежал там, как ни в чем не бывало, предварительно обдав нашего часового брызгами грязи и несколькими осколками кремня, которые забарабанили по его будке.

Этим часовым оказался наш друг Томми Додд; а Томми был смертельно усталым. Он три четверти ночи провел в партии по установке проволочных заграждений за парапетом, в остальное время стоял в карауле; а весь день, как маленький герой, которым он является, копал и вычерпывал грязь, чтобы закончить ремонт непроходимого участка траншеи, который хозяин-бош разворотил накануне вечером, чтобы обезопасить его перед тем, как мы передадим позиции сменяющей роте. Он был буквально покрыт глиной с головы до ног; брови, усы — все; на нем не было ни одной сухой нитки, и, конечно, он не ужинал. Было упущением, что его назначили в первый караул по прибытии на квартиры. Я заметил, как он маршировал из траншей; он едва волочил ноги. Как вы думаете, что вырвалось у усталого Томми Додда, когда снаряд приземлился у его ног и осыпал его грязью? Я в это время стоял рядом.

«Эй, потише там, мистер Бош! Послушай меня и будь немного осторожнее. Глупый олух! Что ты творишь? Разве ты не знал, что я на посту? Разбрасываешься своими дурацкими снарядами! Если не будешь осторожнее, то в следующий раз испачкаешь мою красивую чистую форму, и меня отправят в наряд за неопрятный вид на посту!»

Неплохой дух, правда? И я могу заверить вас, что он пронизывает все насквозь; гарантированно стойкий цвет; а что касается того, как он выдерживает испытания — ну, Томми Додд большую часть дня простоял по пояс в мутной воде. У Кайзера может быть довольно большая военная организация, но, поверьте мне, в Германии и Австрии вместе взятых нет ничего достаточно сильного, чтобы притупить, не говоря уже о том, чтобы сломить дух людей Новой армии. Армия достаточно новая; но традиции и дух — из того же старого запаса. Он не изменился; и нет ничего лучше; нигде в мире.

А я ведь должен был рассказывать вам о квартирах!

Что ж, я уже рассказывал вам, как мы принимали позиции у другой роты; то же самое касается и того, как другая рота принимает их у нас в траншеях; и когда все заканчивается, наши парни выходят по длинной траншее связи, повзводно, с хорошим интервалом между людьми, чтобы минимизировать эффект случайных пуль и снарядов; каждый несет все свое покрытое грязью имущество и пожитки, и все в хорошем настроении в предвкушении небольших перемен. Ничто Томми не приветствует так сильно, как перемены — если только это не шанс подраться.

Мы не можем толком построиться и маршировать как следует, как только выходим из траншей у «Амбуленс-Корнер», потому что Фриц очень любит направлять туда свою полевую артиллерию; поэтому мы довольно растянуто идем следующие четверть мили повзводно, пока не дойдем до маленькой речки. Это веселый маленький ручей с настоящим мельничным течением и хорошим чистым мелким участком у моста с чистой травой по бокам. Мы заходим прямо в воду и моем сапоги. Все носят «сапоги траншейные, резиновые, высокие», поэтому он просто заходит в реку и смывает грязь. Затем он возвращается на берег, снимает резиновые сапоги и надевает обычные маршевые, которые нес, перекинув через шею за шнурки. Траншейные сапоги, теперь чистые и блестящие, сдаются на склад в штаб бригады, готовые к нашей следующей смене, для любого другого, кому они понадобятся. На складе их вешают сушиться, знаете ли, ибо, хотя никакая внешняя влага никогда не просочится в эти сапоги (если их не порезать), все же, будучи водо- и воздухонепроницаемыми, они становятся довольно влажными внутри после недели в траншеях из-за конденсации и влаги от собственных конечностей, у которой нет шансов испариться. То же самое, конечно, и с так расхваченными траншейными плащами; через несколько часов носки они становятся довольно сырыми внутри.

После сдачи сапог мы строимся как следует для марша в деревню. Наш ротный квартирмейстер-сержант с унтер-офицером от каждого взвода ушел вперед на несколько часов раньше нас, чтобы принять квартиры у квартирмейстера роты, которая нас сменила; и поэтому каждого взвода встречает проводник, точно так же, как при принятии линии траншей. В каждом доме или рядом с ним есть подвалы, снаружи которых помечено количество людей. Это наши убежища, в которые каждый человек проинструктирован бежать и укрываться, как только начинается бомбардировка. «Abri 50 hommes» или «Подвал на 30 человек» — вот надписи, которые вы видите на подвалах. А на воротах дворов по всей деревне вы увидите такие строки, как «30 человек, рота А» или «2 офицера, 30 человек, рота Б»; и, возможно, инициалы полка.

Но когда я упоминаю квартиры, вы не должны думать о том стиле, в котором вы размещали тех четырех новобранцев прошлой весной, знаете ли. Ей-богу, нет! Установлено, что квартиры во Франции означают предоставление укрытия от стихии. Иногда это полное укрытие, а иногда нет; но это всегда лучшее, что люди могут дать. В этой деревне, например, почти не осталось жителей. Девяносто процентов домов пусты, и многие были довольно сильно потрепаны снарядами. Я часто смеялся, вспоминая вашу заботливую тревогу о предоставлении пепельниц и удобных стульев для ваших новобранцев в прошлом году; и хлопоты, которые вы брали на себя с какао в конце дня, и с тем, чтобы вечерняя еда была действительно горячей, даже если время прибытия ваших постояльцев могло быть немного нерегулярным. Знаете, за линией фронта все совсем не так.

В некоторых местах квартиры для людей — это все амбары, зернохранилища, сараи и конюшни, коровники и тому подобное. Здесь это почти все комнаты в пустых домах. Что касается их состояния, то это, как и наше вечернее какао и готовка в целом, наше личное дело. В нашей дивизии дисциплина в отношении квартир очень строгая. Они тщательно инспектируются один или два раза во время каждой смены командиром полка, а каждый день — командиром роты и командирами взводов. У нас нет метел, щеток или тряпок, кроме тех, что мы можем сделать сами. Но квартиры должны очень тщательно убираться дважды в день, и при инспекции не должно быть никакой грязи, крошек или пыли. Даже грязь во дворах снаружи должна быть соскоблена и убрана, и содержаться в чистоте; а любое разрушение, вроде выламывания дверей или чего-то в этом роде, является серьезным преступлением, которое карается очень строго. Люди теперь прекрасно все это понимают и знают причину; и они ужасно хороши. Они оставляют каждое место чище и лучше, чем нашли.

Точно так же было строго установлено, что в своем отношении к жителям люди должны быть щепетильны. И, черт возьми, они такие! Где бы ни были наши войска, вы найдете людей в хаки, помогающих женщинам со стиркой, носящих воду, кормящих скот, загоняющих коров, приносящих дрова и тому подобное; и если наши парни не очень сильны во французском, я могу заверить вас, что большую часть времени они болтают на каком-то языке. И если все это непонятно добрым французским женщинам, как же получается, что последние отвечают столь оживленной болтовней, и почему они всегда улыбаются и смеются при этом — даже когда видишь в их глазах то, что говорит яснее, чем траур, который они носят, о жертвах, которые они принесли на службе Франции? Если подумать, знаете, это подводит итог отношению всех французских женщин, которых я встречал, и стариков Франции тоже; и это отношение, которое вызывает уважение, одновременно вызывая сочувствие. Они улыбаются губами, и в своих храбрых сердцах они тоже улыбаются; даже если они не могут полностью скрыть ни изматывающую тревогу ожидания, ни, там, где пришла утрата, горе траура по потерянным храбрым мужчинам, которое отражается в их глазах.

В первой удобной арке рядом с нашими квартирами вы найдете полевую кухню роты. Вы видели их, тянущимися через равнину в сторону Солсбери на полевых учениях — те же старые кухни. Рационы поступают туда каждый день со склада батальонного квартирмейстера, в трех милях отсюда; и там люди получают их в готовом виде во время еды. В каждой деревне есть столовая, где люди покупают такие вещи, как шоколад, сгущенное молоко, консервированный кофе с молоком, печенье, пирожные и так далее.

Днем, когда нет работ по переноске грузов, у нас частые инспекции, и как только проходит первый день после выхода из траншей, снаряжение каждого человека должно быть в полном порядке, а сам он — чисто выбрит и опрятен. У нас есть баня недалеко от реки, где все отмокают в огромных бадьях с горячей водой; а во дворе каждой квартиры вы найдете носки, рубашки и тому подобное, развешанные сушиться после стирки. К 8:30 вечера все люди, не занятые на работах, ложатся спать. В течение недели вне траншей мы стараемся выспаться как следует. Почти каждый день проходят футбольные матчи, а ранними вечерами — песни. И все эти вещи зависят от одной другой вещи — обстрела; который, в зависимости от своего характера, может отправить нас в подвалы или на занятие позиций в траншеях поддержки и обороне предмостных укреплений.

Что касается офицеров, наши денщики готовят нам еду, умеренно хорошо или ужасно плохо, в зависимости от их способностей. Но постепенно все они приобретают солдатский навык сооружать приличную еду из любых подручных продуктов, которые могут оказаться под рукой. Чаще всего мы справляемся довольно неплохо. Наши дни довольно плотно заполнены заботой о людях, а по вечерам, после ужина, у нас есть их письма для цензуры, свои собственные, чтобы написать, если мы достаточно энергичны, и поболтать и покурить у любого огня, который может быть, перед сном; после чего артиллерия бошей бессильна не дать нам уснуть. В данный момент я сомневаюсь, что в роте «А» есть еще хоть одна душа, кроме меня, кто не спит, за исключением часового у штаба. И я буду спать через столько времени, сколько мне потребуется, чтобы подписаться вашим

«Временный джентльмен».

БОМБАРДИРОВКА

Накануне возвращения в траншеи я собирался написать вам, но возможности не представилось. Теперь мы здесь уже двадцать четыре часа, и хотя время пролетело как молния, потому что все время приходилось быть начеку, все же, оглядываясь назад, кажется, что прошло так много времени с тех пор, как мы были на квартирах. Многое произошло.

Впервые с тех пор, как мы здесь, мы принимали позиции вчера днем при дневном свете, и я никогда не видел Фрица таким тихим, как тогда. Мало того, что не было снарядов, но и пуль летало очень мало, пока мы принимали позиции, а те уходили на свою неделю на квартиры. У нас все было в идеальном порядке, обязанности на ночь распределены, запасы проверены, а боеприпасы розданы — я имею в виду дополнительные ночные запасы — еще до чая, и мы только думали, как удивительно хорошо себя ведет бош и какое это большое улучшение — принимать позиции при дневном свете. А потом заиграла музыка!

Я пересчитывал запас гранат на ротном складе и как раз сверял свои часы с часами Таффи, стоя там в траншее без четверти пять, когда с грохотом снаряды приземлились в шести разных частях нашей линии; не в траншее, знаете ли, а где-то очень близко. Конечно, можно сказать, что нет ничего удивительного в том, что полдюжины снарядов упали рядом с нами, тем более что никто не пострадал. И это правда. Но все же в этом было что-то странное. Мы оба это почувствовали. Таффи посмотрел на меня, я посмотрел на него, и «Ого!» — сказал Таффи. И я полностью согласился.

Возможно, отчасти это была необычная тишина, которая была до этого. Как бы то ни было, мы оба бросились бегом к штабу роты, и я знаю, что у нас обоих была одна и та же мысль — посмотреть, не хочет ли «Миротворец», чтобы передали приказ всем укрыться в таких артиллерийских убежищах, какие у нас теперь есть в этом секторе; и, заметьте, они в сто раз лучше, чем были, когда мы только приняли позиции.

Но, боже мой! Нам не нужно было беспокоиться о получении приказа от командира роты. Прежде чем мы подошли к ротному блиндажу, люди сами позаботились об этом, как их учили, и траншеи были пусты, за исключением, конечно, часовых и их смен, которые вместе с офицером наблюдения оставались на своих постах, даже если бы мир перевернулся.

Такого яростного неистовства огня, какое было, когда мы встретили «Миротворца» у блиндажа связистов, вы никогда в жизни не могли бы себе представить, даже если бы я писал об этом всю ночь. Теперь известно, что в среднем по нам приходило не более девяноста снарядов в минуту. Но в тот момент, уверяю вас, казалось, что их около десяти в секунду и что снаряды буквально сталкиваются друг с другом в воздухе. Помимо всего прочего, воздух был полон падающей земли, дерева и колючей проволоки. Было ясно, что они начали с пристрелки по нашему парапету и заграждениям. Самые странные вещи падали, казалось, с неба — куски траншейных сапог, банки с солониной, черенки лопат, колья длиной шесть футов, куски проволоки, смятые листы железа и всякая всячина.

Я крикнул командиру роты, что возьму на себя наблюдение, и Таффи хотел взять его со мной. Но «Миротворец» очень правильно настоял на том, чтобы он ушел в укрытие. Нам приходилось кричать прямо в уши друг другу. Командир роты сказал мне, что наши телефонные провода уже изрезаны в клочья. «Но в штабе уже знают об этом столько же, сколько мы могли бы им сообщить к этому времени», — крикнул он. Но он отправил записку с посыльным, просто чтобы дать знать командиру полка, что наши парни все укрылись и что тяжелые снаряды, по-видимому, в основном падают на наш фронт и траншеи связи непосредственно в тылу. Командир роты сложил руки рупором и прокричал мне в ухо, пока мы пригнулись на дне траншеи:

«Что тебе нужно сделать, так это следить за поднятием огневого занавеса в нашем тылу. Тогда каждый человек должен быть на огневой ступени. Они наверняка собираются пойти в атаку после этого».

«Надеюсь на это. Рота А съест их, если они это сделают».

«Это если мы сможем удержать укрытие сейчас без слишком больших потерь. Веди наблюдение как можно лучше. Ты найдешь меня здесь, у связистов».

Поэтому я оставил его и направился к маленькому наблюдательному пункту, который мы сделали недалеко от центра нашего участка линии огня. Но когда я добрался туда, я обнаружил, что это укрытие — просто куча размытой грязи и мусора. Фриц разносил этот участок до неузнаваемости. К этому времени, знаете ли, почти нигде нельзя было разглядеть ничего дальше шести шагов. Дым висел низко, так что каждый разрывающийся снаряд оставлял длинные полосы красного пламени вдоль дыма. И как раз тогда я впервые почувствовал запах газа в дыму: не газовое облако, знаете ли, а разрывы газовых снарядов: некоторые из них были слезоточивыми. Поэтому я поспешил вдоль линии, приказывая всем надеть газовые шлемы. Я обнаружил, что большинство людей позаботились об этом без напоминания.

Кстати, должен сказать, что, насколько я могу судить, бомбардировка не сильно влияет на психику. Вы не чувствуете ни малейшего страха. Только гораздо более бдительны, чем обычно, и довольно напряжены, как если бы вы слушали прекрасный оркестр, играющий что-то очень волнующее. Это довольно приятное чувство, похожее на возбуждение, которое получаешь от шампанского или от прослушивания великой речи по какому-то важному поводу, когда тысячи людей слушают и все довольно взвинчены. Пробираясь по траншее, я однажды рассмеялся, потому что обнаружил, что болтаю без умолку. Я прислушался, как будто это был кто-то другой, и услышал, как говорю:

«Давай, жги! Жги, вы, олухи! Вы не можете нас раздавить, вы, любители квашеной капусты. Вы только тратите боеприпасы, о которых скоро будете молить. Подождите, пока наши тяжелые орудия возьмутся за вас, красавчики. Вы пожалеете, что вообще открыли рот. Давай, жги! Еще одна болванка! Это был паршивый выстрел. Да вы даже сейчас не взяли правильный прицел, вы, негодяи!»

Разве не странно, болтать вот так, пока они разносят нашу линию в щепки? Кстати, хотя я не мог этого сказать тогда, наша артиллерия все это время палила по ним. Огонь был настолько мощным, что мы даже не подозревали, что наши пушки вообще в этом участвуют. Но на самом деле они разносили в пух и прах линии поддержки и коммуникации бошей, и бесчисленные снаряды, ревущие над нашими головами, были наполовину нашими собственными.

Мне казалось довольно ясным, что эта бомбардировка ведется на очень узком фронте, гораздо меньшем, чем фронт нашей роты. Казалось, это не более чем фронт взвода. Поэтому я поспешил к связистам и сообщил об этом командиру роты. Как я и ожидал, он приказал мне сосредоточить всех людей, кроме часовых, на флангах сектора бомбардировки, всех в газовых шлемах, с полностью заряженными винтовками, примкнутыми штыками и всем готовым к немедленным действиям. Он уже подготовил наши пулеметы Льюиса в траншее на обоих флангах. На самом деле «Миротворец» вел наблюдение не меньше меня, и я осмелился сказать ему, что это не дело — так сильно подвергать себя опасности.

«Все в порядке, старина, — крикнул он. — Я наблюдаю. Я буду осторожен, и ты делай то же самое. На, вставь трубку в рот! Это помогает людям».

Мне пришлось сказать ему, что в центре и на крайнем левом фланге у нас было несколько потерь. Санитары делали для них все возможное.

Через несколько минут огневой занавес, казалось, начал смещаться назад. Грохот был таким же сильным или даже больше. Дым был таким же густым, и в нем было гораздо больше газа. Но мне казалось, что по нашему фронту падает очень мало снарядов, и я видел вспышки их разрывов постоянно немного в нашем тылу.

Добравшись до левого фланга сектора бомбардировки, я обнаружил Таффи, направляющего огонь пулемета по диагонали через фронт. Все люди были там, и можно было видеть, как они жаждут команды перебраться через парапет. Их лица были совершенно другими. Честное слово, я едва узнал некоторых из них. У них был убийственный взгляд, и почти каждый человек возился со своим штыком, проверяя, готова ли хорошая сталь для Фрица. Видя, что они спокойны, я направился к другому флангу. Я почти не думал об этом, просто пошел, и это показывает, что что-то определяет наши цели, не так ли? Мне было бы очень плохо потом, если бы я не пошел туда, когда пошел.

Первое, что я увидел на том фланге, — это пара человек, поднимающих тело бедного Р. с дна траншеи. «Малыш» был убит мгновенно. Его голова была полностью размозжена. Он был самым популярным офицером в нашей столовой с тех пор, как мы приехали.

Не было времени думать, но вид «Малыша», лежащего там мертвым, вызвал во мне внезапный жар изнутри; как я чувствовал это в патруле той ночью. Я поспешил дальше, с капралом Слейдом по пятам. Газовый дым был очень густым. За следующим траверсом была маленькая ниша, из которой вел огонь другой пулемет. Сейчас он не стрелял. Рядом с ним лежали двое мертвых, а третий был тяжело ранен; а наполовину через парапет висел сержант Т., который командовал пулеметом, его вытаскивали за руки двое бошей, в то время как двое других бошей стояли рядом, один держал винтовку с примкнутым штыком в положении для удара, как будто собираясь пронзить Т. Остальные боши что-то кричали по-немецки. Они хотели взять Т. в плен. На одной стороне его шеи была кровь. Наглость этого зрелища на минуту свела меня с ума, и я закричал на этих бошей, как маньяк.

Кажется странным, но они развернулись и бросились в дым; я за ними изо всех сил. Я выстрелил одному в спину из револьвера. Он упал, и, догнав его, я выхватил его винтовку с земли рядом с ним. Я был как сумасшедший. Затем, так же внезапно, я пришел в себя. Другие боши исчезли из виду в дыму. Я прыгнул обратно в траншею и поставил капрала Слейда к пулемету, приказав ему продолжать прочесывать этот фронт. Я побежал дальше по траншее, чтобы узнать, что случилось. Огневая траншея там уходила в лесистую лощину. Бомбардировка сравняла все место так, что едва можно было разобрать линию траншеи.

Здесь я обнаружил основную часть своего взвода, яростно сражающуюся с тридцатью или сорока бошами за парапетом. Это было великолепно. Я не могу описать чувство, когда врываешься в это. Но это было абсолютно славно. И это дало мне первый вкус штыкового боя всерьез — с штыком боша в моей руке, заметьте. Я был очень рад штыковой практике, которую мы проходили дома с сержантом У., после того как он прошел курс в Олдершоте. 1-й взвод никогда не позволял этим попрошайкам подобраться так близко к нашей траншее, а встречал их снаружи. Отдадим им должное, эти боши не пытались использовать свои штучки с «Kamerade». Они действительно сражались — пока не увидели, что половина их числа переколота и лежит; а потом они развернулись и бросились наутек в густой дым через Ничейную землю.

Большинство из них были заколоты штыками в спину, прежде чем я смог заставить своих парней остановиться. Я не хотел, чтобы они заходили далеко в этот густой туман газового дыма, а дневного света почти не осталось. Я не хотел, чтобы они попали в засаду. На обратном пути мы собрали два десятка ножей бошей, кучу их фуражек, две или три винтовки и целую коробку их ручных гранат, ни одной не пропало.

Это был конец первой бомбардировки, которую мы видели. Она длилась ровно час, и наши артиллеристы говорят нам, что за это время бош отправил более 5000 снарядов. Он, безусловно, довольно сильно потрепал нашу линию. Сейчас все работают над ремонтом траншеи и проволоки, с целой ротой саперов в помощь. Наши потери составили восемнадцать раненых и семь убитых. Мы похоронили тридцать одного мертвого боша, и они унесли много мертвых. Мы взяли одиннадцать раненых и девять невредимых пленных бошей. Конечно, они унесли много своих раненых. Они не взяли в плен никого из нас.

Мне жаль сообщать, что еще один из наших офицеров, Тони, среди раненых, но военный врач говорит, что через неделю он вернется к нам. Если бы только мы могли сказать это о «Малыше»! Мы все скорбим о нем; такой храбрый парень! Но очень довольны ротой. Бригадный генерал говорит, что рота сработала великолепно. Он был особенно рад узнать, что бош не захватил никого из нас в плен. Это был наш первый настоящий опыт бомбардировки и рукопашного боя; и люди теперь еще более горят желанием добраться до боша, чем раньше. Они клянутся, что он дорого заплатит за «Малыша» и за шестерых их товарищей. И поверьте мне, они не шутят. А мы намерены помочь им получить свою плату. Ни царапины на вашем

«Временный джентльмен».

ДНЕВНАЯ РАБОТА

Ваши письма — огромная радость, и я чувствую, что даю очень мало взамен на их неизменную регулярность. Но я уверен, вы поймете, что здесь, где нет письменного стола, к которому можно было бы обратиться, просто невозможно написать и наполовину столько, сколько хотелось бы. Удивительно, как мало моментов, когда, не пренебрегая обязанностями, можно честно сказать, что нет ничего, что ждет своего выполнения.

В вашем письме от пятнадцатого числа, которое в данный момент подперто передо мной банкой из-под сгущенного молока, вы пишете: «Когда сможешь, я бы хотела, чтобы ты набросал для меня некое расписание обычного, среднего дня работы в траншеях, когда нет ничего особенного, чтобы я могла представить рутину твоей жизни». О, если бы у меня было больше способностей к записыванию! Я знаю по тому, что видел в газетах перед отъездом из Англии, что на родине существует общее представление, будто главная характеристика траншейной жизни — это ее унылая монотонность и что одна из наших проблем — как скоротать время. Как эта идея вообще распространилась, я не могу себе представить. Я не вижу, как могло быть такое время в траншеях. Конечно, у нас никогда не было даже намека на это; ни тени намека. Если кто-то когда-либо пробовал скуку безделья в траншеях — во что я, заметьте, не верю — значит, что-то было в корне не так с его батальоном; его командир роты, должно быть, был негодяем. И я не вижу, как это могло быть.

Траншея, особенно в такой местности, как эта, где мы находимся, не сильно отличается от корабля; довольно древнего и протекающего деревянного корабля. Если вы не будете постоянно заниматься им, он течет как решето, покрывается неработоспособными наростами и забивается ракушками, и начинает гнить. Если вы не будете постоянно его улучшать, он очень скоро начнет разваливаться. Только я полагаю, что процесс разрушения происходит гораздо быстрее в траншее в этой части мира, чем это могло бы быть на самом немореходном корабле.

Ежедневная рутина? Ну, было бы неправильно сказать, что ее нет. Она есть. Но она отличается каждый день и каждый час дня, за исключением некоторых стабильных основ. Каждый день приносит события, которых не было накануне. Одна фиксированная характеристика заключается в том, что это двадцатичетырехчасовой день, а не двенадцать часов дня и двенадцать часов ночи. Конечно, решающим фактором является обстрел. Но есть также что-то довольно властное в состоянии вашей траншеи. Некоторые виды ремонта просто не могут ждать. Траншея должна продолжать обеспечивать укрытие от наблюдения и какое-то укрытие от огня, иначе она перестает быть пригодной для обороны, и человек не будет выполнять свой фундаментальный долг по надлежащему удержанию сектора линии, к которому он приписан; что, очевидно, было бы немыслимо. Тем не менее, как я уже сказал, есть некоторые элементы стабильной рутины. Ну, вот. Это не охватит всего. Я недостаточно компетентный писарь для этого, но вот как-то так...

Мы думаем о каждом новом дне как о начинающемся с «боевой готовности». Основная идея этого мероприятия заключается в том, что рассвет — классический момент для атаки. Я не совсем уверен, что эта или любая другая классическая идея верна в траншейной войне, но «боевая готовность» — это в любом случае довольно здравый институт. Мы встаем в боевую готовность за час до рассвета. В некоторых ротах точный час устанавливается с вечера или на неделю. Наш капитан в это не верит. Ему нравится устраивать своего рода проверку каждой боевой готовности, поэтому он не дает заранее уведомления о времени, в которое собирается ее объявить. И я думаю, он прав.

Вы легко поймете, что из всего в траншейной войне нет ничего важнее способности вашей роты занять огневую ступень, готовой отразить атаку или совершить ее по первому же требованию. Когда поступает приказ, не должно быть никакой возни с поиском винтовок или появления на огневой ступени с неполным снаряжением. Посмотрите, насколько это было бы бесполезно в случае внезапной атаки в темноте, когда враг мог бы подобраться очень близко к вашему парапету, прежде чем лучший часовой смог бы поднять тревогу! Войска на передовой должны быть способны выйти, экипированные во всех деталях для боя — для многодневного боя — не просто быстро, а мгновенно; без малейшего промедления. Вот почему в британской армии, во всяком случае — и я не сомневаюсь, что у французов так же — никому на передовой не разрешается снимать снаряжение. Офицер и рядовой, когда мы ложимся спать, мы ложимся в точно таком же порядке, как идем в бой: вещмешок и фляга, боеприпасы и все остальное в комплекте. Эта деталь с полной флягой, например, может означать разницу между человеком, который является активом для своей страны в критическом бою, и человеком, который бесполезен и является плохим примером. Вы никогда не знаете, в какой момент начнется бой, который продлится сорок восемь часов или дольше; и хотя человек может долго обходиться без еды, он не очень полезен, если не может прополоскать рот после некоторого времени.

Но такими темпами я никогда не закончу. Всегда так, когда я собираюсь написать вам о чем-то конкретном.

Ну, мы встаем в боевую готовность за час до рассвета. Это происходит так: «Миротворец» находится в траншее, делая что-то, или он выходит из блиндажа. Он смотрит на часы и на небо и говорит своему ординарцу привести другого ординарца. Затем он говорит им обоим: «Передайте приказ встать в боевую готовность». Один несется по траншее влево, другой вправо; и, спеша, они передают приказ каждому часовому и всем, кого видят: «Боевая готовность!» Тем временем «Миротворец» прохаживается и наблюдает, и набрасывается как коршун на любого человека, чей штык не примкнут, чей ремень расстегнут или кто медленно добирается до огневой ступени. Все это время у него в руках часы.

Очень скоро первый из этих двух ординарцев прибегает обратно. Очень часто они видят друг друга, приближающимися к командиру роты с противоположных направлений, и устраивают настоящую гонку, и докладывают запыхавшись: «Все в порядке, сэр». Чтобы быть в состоянии сделать это, они должны были получить слово от каждого взводного сержанта. Вероятно, примерно в это время офицер на дежурстве подходит из той части линии, которую он патрулировал в это время. И он также докладывает, что все было в порядке в той части линии, откуда он пришел, или что такой-то участок немного отстал сегодня утром и что капралу такому-то нужно немного взбодриться.

Также к этому времени прибудет ротный старшина с парой посыльных, каждый из которых несет под мышкой кувшин со смесью рома и воды, наполовину и наполовину. Ром никогда не выдается ни при каких обстоятельствах, кроме как в присутствии офицера. Поэтому дежурный офицер идет к одному концу линии, а «Миротворец» — к другому, и оба медленно работают обратно к центру, наблюдая за раздачей рома и внимательно осматривая каждого человека и его снаряжение. В центре дежурный офицер, вероятно, ждет, пока командир роты идет дальше, чтобы он мог увидеть всю свою линию и каждого человека в ней. Так что, видите ли, в некотором смысле боевая готовность — это парад, а также важная тактическая операция. Потому что, помните, часовые все это время внимательно наблюдают, и пар глаз гораздо больше, чем в любое другое время. Но в то время как часовые неустанно вглядываются в быстро сереющие тайны Ничейной земли, другие пары глаз лишь изредка бросают резкие взгляды, а затем снова вниз, под парапет.

В это время с обеих сторон, вероятно, было очень мало стрельбы. Теперь, очень внезапно, начинается яростный треск вдоль левой части линии. Мгновенно каждая открытая голова ныряет вниз. Фриц начал первый куплет своего утреннего «Гимна ненависти». Он всегда думает, что застанет нас врасплох, но никогда не застает. Мы наслаждаемся его гимном, потому что любим видеть, как он тратит свои боеприпасы, что он и делает сейчас в красивом стиле. Бр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р! Очередь его пулеметов очень аккуратно проходит взад и вперед по всей длине нашего парапета. Его пулеметчики явно убеждены, что во время боевой готовности они обязательно достанут несколько английских голов. Затем, так же внезапно, как начал, он останавливается; и — каждая голова остается пригнутой. Мы приложили немало усилий, чтобы научить их этому. Двадцать секунд спустя — или, может быть, две минуты — очередь начинается снова, как раз там, где остановилась, или в сотне ярдов вправо или влево от этого. Бош довольно хитер в этом; только он, кажется, действует исходя из предположения, что мы ничему не учимся. Вот где он немного просчитался.

И пока Фриц посылает свой утренний Гимн, наши снайперы на своих тщательно скрытых постах не сводят глаз с окрестностей его пулеметных точек; и время от времени они получают свою награду, и голова пулеметного наблюдателя бошей или какого-нибудь другого тевтонца, чье любопытство пересиливает его благоразумие, падает, чтобы никогда больше не подняться.

До того, как начался Гимн, вы понимаете, сереющая тайна стала значительно менее таинственной, и можно было видеть почти столько же в жемчужном свете рассвета, сколько увидишь в полдень, особенно в этих туманных местах.

Когда Фриц заканчивает последний куплет своего Гимна, он почти неизменно тих и безобиден, как голубь, в течение часа или двух. Я полагаю, он серьезно относится к своему завтраку. И там он часто платит. Наши снайперы завтракают позже и посвящают полчаса наблюдению за окрестностями всех маленьких спиралей дыма в линиях бошей, которые указывают на завтрачные костры. Им обычно везет в это время; и иногда становится целесообразным включить пулемет или два, там, где аппетит Фрица сделал его неосторожным.

Уже совсем рассвело, и наши разносчики продовольствия появляются — по четыре человека на каждый взвод, — пробираясь по траншеям из тыла с чаем на завтрак и беконом. Каждая группа ставит свой котелок с чаем в центре своего взводного участка, а взводный сержант раздает командирам отделений порции бекона для их бойцов, пока все остальные разбирают свои кружки с чаем. Хлеб, джем и «сухой паек» были получены еще ночью. И вот мы завтракаем — в блиндажах или вдоль огневой ступени, в зависимости от погоды. Завтракают все, кроме часовых, которых сменяют, чтобы они могли поесть сразу после того, как поедят сменившие их люди. За исключением тех, кто находится на посту, офицеры собираются на завтрак в блиндаж роты, где его готовят денщики. Знаете, они готовят его на жаровне — каком-нибудь старом ведре или консервной банке с пробитыми отверстиями, используя смесь кокса и древесного угля или любое топливо, которое удастся найти. Жареный бекон, чай, хлеб с джемом — вот наше обычное меню. Иногда может попасться банка фруктов или еще какая-нибудь роскошь из дома. Аппетит у нас всегда отменный, и никакие приправы не нужны.

Но послушайте, мне сейчас просто необходимо остановиться. А ведь в своих заметках о распорядке дня в траншеях я дошел только до завтрака. Разве это не сводит с ума? Что ж, у меня будет еще возможность сегодня вечером или завтра, и я расскажу вам еще немного. Я обязательно закончу, и мне жаль, что я не смог сделать это в одном письме, как это сделал бы более умелый летописец, чем ваш

«Временный джентльмен».

ТОММИ ДОДД И ТРАНШЕЙНЫЙ РАСПОРЯДОК

Вы будете огорчены, узнав, что веселый, несгибаемый малыш Томми Додд сегодня утром был довольно сильно ранен; четыре или пять скверных осколочных ранений. Но я думаю, он выкарабкается. У него такая сильная воля к жизни, и я уверен, что душа, столь неизменно жизнерадостная, как у него, должна помогать телу быстрее исцеляться.

В тот момент я был от него не дальше шести шагов. Мы крепили растяжки для колючей проволоки на винтовые колья, которые собирались выставить сегодня ночью. Я только что одолжил ему свои толстые кожаные перчатки, показав, как именно хочу закрепить эти растяжки с привязанными к концам колышками, чтобы сэкономить время ночью, когда мы будем за бруствером. Он был занят как бобер, как обычно; немного ближе к «Визг-банг-корнеру», чем следовало бы — я всегда буду упрекать себя за то, что не держал его подальше от этого недоброго места, — когда снаряд разорвался низко над головой. Я сам получил дюжину крошечных царапин на руках и голове, которые полковой врач обработал йодом после того, как перевязал Томми Додда. Но Томми был тяжело ранен в бедро, руку и левое плечо.

К тому времени, как я подоспел с санитарами, а это заняло всего несколько секунд, он стал цвета пергамента. Мы, как оказалось, были рядом с их маленьким блиндажом. Он потерял много крови. Но он ухмыльнулся мне, с каким-то странным выражением, когда я помог погрузить его на траншейные носилки.

— Похоже, это для меня «Блайти», сэр, не так ли? Что ж, даже бошам иногда приходится в кого-то попадать. В этот раз это только «внешнее», а посмотрите, сколько тысяч снарядов у них улетает мимо цели! Простите, что не смог закончить с растяжками, сэр. Если пошлете за Дэвисом из 5-го отделения, он с этим отлично справится, сэр. — А затем он повернулся к санитару впереди, у которого ремень был на плече и который уже приготовился тронуться, как только он закончит говорить. — Домой, Джон! — сказал он, слегка вскинув голову, чего я просто не могу описать. — И смотри не превышай скорость, а то я терпеть не могу эти противные мелкие полицейские суды и платить штрафы.

И все же, когда мы добрались до штаба батальона, полковой врач сказал мне, что Томми Додд по всем правилам должен был быть без сознания от потери крови и шока после таких ран: вы же понимаете, это не поверхностные ранения. Теперь его ждут два-три месяца комфорта в госпитале. Надеюсь, ради всего святого, что не начнется заражение. Батальон стал бы беднее, если бы мы потеряли Томми. Врач говорит, что он выкарабкается. Врач состриг клочки волос вокруг моей головы, чтобы втереть йод там, где я был поцарапан, так что теперь я выгляжу так, будто у меня стригущий лишай.

Но вернемся к делу. Я должен «записать» для вас этот повседневный траншейный распорядок, не так ли? А во вчерашнем письме я дошел только до завтрака. Давайте поторопимся и пробежимся по нему сейчас. Я должен быть на посту сразу после обеда, чтобы сменить Таффи, а уже за одиннадцать.

После завтрака половина людей ложится спать, а вторая половина приступает к работе. Затем, после полуденного обеда, та половина, что отдыхала до полудня, работает, а всю ночь все по очереди стоят на посту. Таков принцип — по крайней мере, в нашей роте. Но, конечно, не всегда все получается именно так. Все, естественно, отходит на второй план перед необходимостью обстрела, и порой срочные ремонтные работы заставляют отказываться от половины или всего дневного отдыха. Что касается офицеров — нас теперь всего трое, не считая «Миротворца», — один офицер всегда на дежурстве, днем и ночью. Мы несем дежурство по три часа, втроем. А днем, хотя время дежурства и фиксировано, мы, по правде говоря, все время заняты тем или иным делом; точно так же, как и командир роты занят все двадцать четыре часа. Ночью мы втроем находим время для сна после смены, если только не случается какой-нибудь чрезвычайной ситуации. «Миротворец» же просто урывками дремлет, когда может.

Вы могли бы подумать, что если не было особого артиллерийского обстрела, то в траншее не нужно проводить никаких ремонтных работ. Но видите ли, у нас практически всегда строится новый блиндаж, нужно вырыть яму для отходов, сделать укрытие для снайпера и прорыть новый участок траншеи. На нашем участке девять отдельных приямков, где установлены насосы. И если бы эти насосы не работали каждый день, нас бы вскоре затопило. Обычно нужно подготовить проволоку и колья для установки ночью, а также несколько «крыжовников» и сигнальных растяжек там, где наши заграждения были ослаблены артиллерийским огнем. Я еще ни разу не видел траншеи, которая не нуждалась бы в какой-то работе.

За завтраком «Миротворец» обычно обсуждает задачи, которые он особенно хочет, чтобы мы выполнили в течение дня, и дает нам заметки, которые он мог сделать ночью, обходя траншеи. Затем по телефону из штаба батальона начинают поступать записки; и записки, какими бы короткими и невинными они ни казались, почти всегда сводятся к необходимости выполнить какую-то работу. На самом деле, так или иначе, дела неизменно вторгаются в завтрак и любое другое время приема пищи; и прежде чем кружки с чаем наполняются во второй раз, почти всегда слышишь, как денщику говорят: «Убери здесь, пожалуйста, чтобы мне было где написать записку».

Затем появится посетитель, вероятно, командир батальона, вскоре после завтрака, и «Миротворец» будет обходить с ним нашу линию, обсуждая дела. Десять к одному, что этот визит будет означать еще больше работы; и, иногда, что гораздо приятнее, новый план для небольшого обстрела.

А потом снова видишь, как из тыла тянутся разносчики продовольствия, и прибывает обед; обычно это какое-то рагу, знаете ли, или солонина как альтернатива; картофель, если повезет, джем в любом случае, еще чаю и какие-нибудь гостинцы из домашних посылок вроде кексов или печенья, инжира или чего-то еще. Во время и сразу после обеда — в блиндаже мы по привычке называем это ланчем, но это примерно то же самое, что и вечерняя трапеза, как правило, — мы всегда планируем ночную работу: патрули, установку проволоки, любые небольшие обстрелы, которые у нас намечаются, и тому подобное.

Мы в роте «А» живем немного роскошно и обычно устраиваем себе послеобеденный чай; иногда (если недавняя почта была богатой) — с добавлением сливового кекса или песочного печенья. А за час до темноты наступает вечерняя боевая готовность. Технически это имеет некоторое тактическое значение, даже если утренняя боевая готовность имеет его на самом деле. Но по правде говоря, вечером это скорее парад, чтобы проверить винтовки, пересчитать боеприпасы, провести перекличку и убедиться, что с людьми все в порядке.

Кстати, вы спрашивали меня что-то о роме. Не думаю, что его вообще выдают в летние месяцы. То, что мы выдаем сейчас, раз в день, — это, кажется, одна гилла на человека смеси рома с водой напополам. Думаю, это гилла; пинтовая кружка должна обеспечить восемь человек. Полагаю, в целом это полезная выдача, и она никак не может навредить. Это чертовски хороший ром; хороший, честный, мягкий напиток, очень согревающий.

Около семи часов мы обычно едим, по привычке, знаете ли, ведь именно в это время мы обычно ужинали в лагере в Англии. Это такая же еда, как и в полдень. А после этого офицер, который заступает на дежурство, скажем, в полночь, обычно ложится спать. Обычный круг ночных работ к этому времени уже идет полным ходом — патрули, группы по установке проволоки, работы на бруствере и так далее, в зависимости от того, что позволяет луна. Если слишком светло, эти дела приходится откладывать на потом.

Что касается работы для смен часовых, то в нашей роте принято так: смена часового — ночью часовые всегда стоят по двое, а днем по одному — всегда должна быть в пределах слышимости часового; поэтому мы никогда не позволяем им уходить дальше соседнего отсека, то есть за следующий траверс. Что ж, мы возлагаем на смены ответственность за поддержание этих двух отсеков в хорошем состоянии: чистота, откачка воды, укрепление стенок, огневая ступень должна быть свободна и исправна, дощатые настилы должны ежедневно подниматься, а грязь из-под них вычищаться, и так далее. Все использованные гильзы должны быть собраны и сложены в мешок с песком, подвешенный над огневой ступенью для этой цели, для возврата на склад.

Если не идет настоящий обстрел, после полуночи в траншеях становится довольно тихо. По крайней мере, так кажется дежурному офицеру, когда он пробирается из одного конца своей линии в другой. В это время очень устаешь. В траншее никогда нет места, где можно присесть. Я уверен, что командир роты часто проводит на ногах двадцать два часа из двадцати четырех. Я говорю, что очень тихо. Ну, это вопрос сравнения, конечно. Если бы дома посреди улицы в два часа ночи вы услышали несколько выстрелов из винтовки, вы бы сочли это необычайно шумным. Но здесь, если не происходит ничего, кроме винтовочной стрельбы, скажем, со скоростью пара выстрелов в минуту, траншеи кажутся необычайно тихими; призрачно тихими.

Вы идете, шаркая в своих резиновых сапогах, ощупывая путь палкой, которая обычно покрыта таким толстым слоем грязи, что ее постукивание по настилам едва слышно. Вы заворачиваете за угол траверса и замечаете каску часового на фоне неба. — Кто идет? — хрипло окликает он вас, и вы отвечаете: — Лейтенант такой-то, такой-то полк, — и он разрешает вам пройти.

С этими окриками нужно быть осторожным. Поначалу люди были склонны к небрежности и бурчали: «Все в порядке!» или просто называли полк, когда их окликали. Пришлось исправлять эту тенденцию. Бошу легко научиться говорить «Все в порядке» или назвать полк, стоящий напротив его линии. Многие из них были официантами, парикмахерами, клерками, пекарями и так далее в Лондоне. Поэтому мы настаиваем на формальной правильности этих окриков, и офицер или солдат, который не останавливается немедленно по требованию, рискует получить пулю или штык в грудь.

Останавливаешься, чтобы перекинуться парой слов с каждым часовым, и пробираешься по ходам сообщения, чтобы поговорить с постами прослушивания. Это помогает им скоротать время, а вы убеждаетесь, что они на месте, как морально, так и физически. В роте «А» вряд ли найдется человек, который не был бы заядлым курильщиком, но знаете, я ни разу не почувствовал запаха табачного дыма рядом с часовым с тех пор, как мы в траншеях, ни малейшего намека! Также я ни разу не находил часового, который не смотрел бы пристально вперед; и если сам полковник подходит и задает вопрос, никто из них не отводит глаз от своего сектора. Хорошие ребята.

И так предрассветные часы сменяются более поздними, и снова наступает утренняя боевая готовность. Конечно, не часто все проходит так абсолютно спокойно, как в моих заметках на эту тему. Но вы должны рассматривать это лишь как самый общий набросок среднего распорядка траншейных будней. К тому же, я, конечно, упустил много мелочей. Кроме того, каждый день приносит свои особые события, большие или малые обстрелы. Чего у нас в траншеях точно нет, и я не могу поверить, что когда-нибудь будет, судя по тому, что я видел, — это монотонность, скука, безделье, отсутствие занятий. Это выдумка газетчиков, которая, насколько я знаю, буквально не имеет никакого отношения к фактам траншейной жизни на Британском фронте во Франции; уж точно не к тому, что видел ваш

«Временный джентльмен».

ОХОТА НА СНАЙПЕРОВ

Сегодня мы пытаемся провернуть одну из наших маленьких хитростей. Прошлой ночью у меня был наблюдательный патруль, и, не имея особого задания, я решил посвятить время осмотру проволоки бошей — их заграждений, знаете ли, на участке напротив нашей линии. Со мной было всего два человека: один из моих взводных разведчиков и парень по имени Хэнкин, на которого я возлагаю большие надежды как на снайпера. Он в моем 3-м отделении, очень надежный и меткий стрелок, особенно на дальних дистанциях. Он никогда не был в патруле и очень хотел пойти, чтобы получить возможность осмотреть линию бошей и проверить свои подозрения относительно определенных ям в земле, которые, как он думал, использовали их снайперы. Наш патруль принес два интересных результата, за один из которых мы должны благодарить сообразительность Хэнкина. Другой был просто удачей. Причина, по которой я взял такой маленький патруль, заключалась в том, что целью было наблюдение в чистом виде, а не обстрел; к тому же люди были более чем обычно утомлены и имели много работы по ремонту бруствера, которую нужно было закончить до рассвета.

Было около без четверти час ночи, когда мы вышли, так как до этого было слишком много лунного света. Хэнкин подготовил настоящую карту линии бошей на основе собственных наблюдений со своей снайперской позиции; довольно умная маленькая карта, на которой четко показаны его предполагаемые снайперские укрытия, которых всего четыре. В первых двух мы ничего не нашли, а для третьего нам пришлось вернуться от линии проволоки бошей к нашей собственной, вдоль старого хода сообщения, изрытого и разрушенного артиллерийским огнем. Хэнкин был уверен, что видел вспышки винтовок из этой ямы; но я думал, что она слишком близко к нашей собственной проволоке, чтобы привлекать снайперов бошей для постоянного использования.

Не нужно говорить, что в таком деле движешься очень медленно и принимаешь все возможные меры предосторожности, чтобы не шуметь. Теперь было абсолютно темно, луна зашла, а небо было сильно затянуто облаками. Если бы не мой компас со светящимся циферблатом (который смотрят под полой шинели, чтобы он не светился), мы были бы беспомощны. А так, по азимутам, которые я рассчитал перед выходом, мы двигались уверенно и довольно точно.

Внезапно раздался шок, винтовка выстрелила, казалось, прямо у нас под носом, буквально с расстояния около двадцати пяти шагов впереди на пути, по которому мы двигались.

— Это он, сэр, — прошептал Хэнкин мне в правое ухо.

Я посмотрел на компас. Выстрел раздался точно с того места, где должна была быть третья яма Хэнкина; та, к которой мы тогда направлялись.

— Как насчет небольшой гранаты для него, сэр? — прошептал разведчик слева от меня.

Но я покачал головой. Слишком похоже на поиски иголки в стоге сена, и слишком похоже на то, что мы напрашиваемся на пулеметный огонь бошей. Было справедливо предположить, что снайпер-бош, сделавший этот выстрел, будет смотреть в сторону наших траншей; в том же направлении, в котором смотрели мы в тот момент, поскольку мы возвращались от немецкой проволоки к своей. Я прижался губами к уху Хэнкина и прошептал: «Попробуем выследить его». Хэнкин кивнул, вполне довольный.

Затем я прошептал разведчику, чтобы он следовал за нами очень, очень осторожно и не слишком близко. Я не хотел, чтобы он потерял нас из виду, но, ради тишины, конечно, лучше идти в одиночку. Мы держались на расстоянии около шести шагов друг от друга по фронту, Хэнкин и я, и продвигались по сантиметру.

Должен сказать, я был бы благодарен за чуть больше света или меньше чернильной тьмы. Край этой снайперской ямы был не пологим, а отвесным; и, медленно ползя, я сунул правую руку прямо в пустоту, опустив грудь с отчетливым стуком. Прямо передо мной я услышал, как тело человека повернулось в грязи, и снайпер издал какой-то немецкий возглас, похожий на визг. Это было, правда, гораздо больше похоже на крик дикого зверя, чем на что-то человеческое. Мне пришлось рискнуть. Звук был поразительно близко. Я не мог его видеть, но... И когда я прыгнул, первое, за что ухватились мои руки, было не горло или плечи бедняги, как я надеялся, а его винтовка, которую он держал в левой руке с левой стороны.

Это было похоже на драку котов. Клянусь, он плевался. Как вы знаете, я довольно тяжелый, и думаю, что мой прыжок, немного левее его, вывел его из равновесия. У него не было шансов. Но хотя я схватил его за левое запястье и прижал грудью его рот, я немного беспокоился о его правой руке, которую на мгновение не мог найти. К счастью для меня, у него не было в ней кинжала, иначе он мог бы распороть меня. Но Хэнкин довольно быстро нашел его правую руку, и тогда мы подняли его на ноги. Я передал его винтовку разведчику, и мы просто повели его вдоль нашей проволоки к «Вонючему ходу», а затем в нашу передовую траншею; Хэнкин держал его за одну руку, я за другую, а разведчик шел сзади, упирая дуло его собственной винтовки ему в поясницу. Не было нужды ползти, ночь была темная, хоть глаз выколи; и через три-четыре минуты мы доставили этого снайпера к «Миротворцу» в блиндаж роты.

Ловко, не правда ли? И все благодаря тщательным наблюдениям изобретательного Хэнкина и его карте. Он получит свою первую лычку за это, и очень скоро получит вторую, если я не ошибаюсь. «Миротворец» был в восторге и написал полный отчет о захвате, который нужно было отправить в штаб вместе с пленным. Снайперы стоят того, чтобы их захватывать, знаете ли, и этот выглядел как умный малый, чей допрос может быть полезен нашим «большим шишкам».

Странное дело с этим снайпером: он говорил по-английски почти как местный. Нам не разрешается допрашивать пленных самостоятельно. Все это делают власти за линией фронта. Но этот парень сам начал немного болтать, пока мы составляли отчет. Он был вполне доволен, когда понял, что мы не собираемся причинять ему никакого вреда, но было совершенно ясно, что он ожидал, что его прикончат. Вы бы подумали, что он должен был знать лучше. Он провел девять лет в Лондоне, часть времени работал официантом, а позже клерком. Он жил в Кеннингтоне, а затем на Брикстон-Хилл, представьте себе. Необычно, не правда ли? Ему сказали, что Лондон практически в руинах и что цеппелины сделали жизнь там невозможной. Он также думал, что мы во Франции полностью отрезаны от Англии, Ла-Манш находится в руках германского флота, а Англия изолирована и быстро голодает! Я полагаю, боши на передовой вообще не имеют представления о реальных фактах войны.

Что ж, добившись успеха, мы решили возобновить патрулирование, главная цель которого — осмотр проволоки бошей — еще не была достигнута. И мы снова отправились вниз по «Вонючему ходу»; и я видел, что Хэнкин и Грин, разведчик, держались как победители, с некоторым апломбом старого вояки и героя тысячи патрулей. Большой актив, заметьте, — это разумная доля апломба. Эти двое не выходили до этой ночи, но уже сейчас они перелезали через бруствер и передвигались по Ничейной земле с полным отсутствием малейшего намека на нервозность.

Теперь я должен закончить, потому что мне нужно выполнить поручение «Миротворца» — немного поговорить с командиром батареи. Мы довольно хорошо побродили вдоль проволоки бошей и сделали интересное открытие на крайнем левом фланге нашего сектора. Тогда было немного светлее; конечно, не от луны, а от звезд, так как небо стало менее облачным. Я уткнулся носом в миниатюрный указатель; милая маленькая штучка с перьями, воткнутыми в трещины у верхушки, предположительно для того, чтобы давать патрулям бошей ориентиры. Я хотел бы забрать его как сувенир, но не хотел вызывать подозрений у гуннов, поэтому оставил его. Интересно то, что этот маленький указатель — около восемнадцати дюймов высотой, установленный среди кольев передней проволоки, — указывал путь в траншеи бошей через S-образный проход в их проволочных заграждениях; разумеется, такой формы, чтобы его было нелегко заметить с нашей линии.

Мы немного проползли по этому проходу, достаточно далеко, чтобы убедиться, что это чистый путь в передовую траншею бошей. Затем я тщательно засек азимут, который впоследствии перепроверил полдюжины раз; и мы вернулись к «Вонючему ходу». У меня нет времени рассказывать вам о нашем хитром плане по поводу этого открытия. Именно об этом я и должен поговорить с командиром батареи. Но если мы сможем договориться с артиллеристами, мы устроим сегодня ночью хороший маленький бомбовый налет, и я расскажу вам обо всем в своем следующем письме. Тем временем я должен бежать, иначе я разминусь с командиром батареи во время его обхода, и будет нагоняй для вашего

«Временный джентльмен».

ХИТРАЯ ШТУКА

Снова вне траншей. Я хотел написать вам вчера, чтобы рассказать о бомбовом налете в нашу последнюю ночь; но у нас был насыщенный день, и нас сменили только поздно вечером; так что у меня не было возможности написать до сегодняшнего дня. Но могу сказать, что на этот раз мы вышли с высоко поднятыми хвостами, а рота «А» задирает нос больше, чем когда-либо. Осмелюсь сказать, что рота «D», наши ближайшие соперники, покажет что-то довольно поразительное, когда мы снова войдем. Они очень решительно настроены побить наш рекорд во всех видах обстрелов, и должен сказать, они действительно показывают хорошие результаты. У них сейчас на два офицера больше, чем у нас, и боши обнаружили, что они очень настроены на дело.

Баварцы или пруссаки против нас — это не имеет большого значения; у них нет ни малейшего шанса на спокойную жизнь, пока мы на линии. Публика дома читает о больших событиях, и я полагаю, когда они читают, что «на остальной части фронта было спокойно», они склонны задаваться вопросом, как мы проводим время. Ах, ну что ж! «Спокойствие» из сводок не совсем подошло бы отказнику по соображениям совести, уверяю вас. Это своего рода «спокойствие», которое заставляет господина боша постоянно быть начеку. Но в целом я даже рад, что сводки такие. Мне было бы жаль, если бы они подняли шум из-за этих наших маленьких дел. Только не думайте, что когда вы читаете «на остальной части фронта спокойно», это означает, что бошей оставили в покое; это не так, далеко не так.

Вы помните, что напротив нашего крайнего левого фланга я обнаружил S-образный проход, ведущий через колючую проволоку к передовой линии бошей, прорезанный, несомненно, для удобства их ночных патрулей. Мы решили, что воспользуемся этим проходом для бомбового налета в нашу последнюю ночь. Теперь вы должны понимать, что одно из главных назначений проволочных заграждений — не подпускать рыщущих бомбометателей. Заграждения простираются, скажем, на сорок-шестьдесят шагов от траншеи. Вы не можете надеяться на точную практику в метании бомб на расстоянии более тридцати ярдов. Следовательно, как я объяснял ранее, чтобы забросить бомбы в обычную траншею, бомбометатель должен пробиться через двадцать шагов или около того проволочных заграждений. Очень трудно сделать это, не привлекая внимания часовых, и невозможно сделать это быстро, с шумом или без него. Отсюда вы понимаете неприятное положение бомбометателя, когда он бросил свою первую бомбу. Он подставил себя под огонь пулеметов и винтовок бошей в тот момент, когда находится посреди лабиринта колючей проволоки, из которого он может надеяться отступить только медленно и с трудом.

Тогда почему бы не прорезать проход в проволоке бошей с помощью снарядов, как раз перед темнотой, и не использовать его для бомбометания после наступления темноты? Отлично. Только если бы вы были бошем, и мы прорезали проход в вашей проволоке однажды вечером как раз перед темнотой, разве вы не навели бы пулемет или два на это отверстие, чтобы иметь возможность простреливать его в любой момент ночью; и разве у вас не было бы дюжины дополнительных винтовок с острыми глазами за ними, наведенных на то же самое место; и разве вы не были бы склонны приветствовать этот милый маленький проход как ловушку, в которой можно перебить английских Томми, как сидящих фазанов? Разве нет?

Что ж, мое дело с командиром батареи состояло в том, чтобы расположить его к себе и побудить его израсходовать определенное количество снарядов из его милых маленьких пушек в тот день, прорезав хорошую линию в заграждениях бошей напротив крайнего правого фланга нашей линии. Случилось так, что, не вмешиваясь в своего рода процесс «фонда погашения», с помощью которого повелители пушек создают свои драгоценные запасы боеприпасов, этот конкретный повелитель был в состоянии позволить нам несколько снарядов.

Конечно, наше отношение к артиллеристам не всегда строго разумно, знаете ли. Мы вечно хотим, чтобы они тратили боеприпасы, в то время как их очевидный долг — жадно накапливать боеприпасы все время к часам реальной нужды, чтобы, когда эти часы придут, они могли просто дать всему волю — сорвать крышку. Однако по причинам, известным им самим, помимо моих, случилось так, что артиллеристы были совсем не против того, чтобы слегка поколотить ту часть линии бошей; и, соответственно, они пообещали нам хороший аккуратный проход на крайнем правом фланге к наступлению темноты.

Мы ничего не сказали о красивом S-образном проходе на крайнем левом фланге, о котором, как думал господин бош, знал только он сам. Наблюдайте за нашей крайней хитростью. Мы приступили к наводке винтовочного гранатомета на крайний правый фланг, а также пулемета. Затем мы приступили к отбору наших лучших бомбометателей и тщательному осмотру хорошего запаса ручных гранат для использования в S-образном проходе на нашем крайнем левом фланге.

До полуночи было некоторое количество лунного света, и в течение нескольких часов мы держали бошей очень занятыми на нашем крайнем правом фланге, где с незначительным расходом боеприпасов пушки прорезали для нас проход через его колючую проволоку. Я нисколько не сомневаюсь, что у Фрица было несколько пулеметов, сосредоточенных на этом месте, и куча стрелков тоже. Он решил, что поджарит англичан в этом проходе, и мы поощряли его так думать.

Знаете, ночью не очень легко отличить взрыв ручной гранаты от взрыва винтовочной гранаты. Но в то время как ручную гранату можно было забросить только из проволоки, винтовочную гранату можно было легко отправить из нашей траншеи в то конкретное место на нашем правом фланге. Поэтому мы отправляли их через всевозможные сбивающие с толку интервалы. А затем, когда бош открывал пулеметный огонь через проход, под впечатлением, что там работают наши бомбометатели, мы отвечали очередями пулеметного огня по его брустверу напротив прохода, тем самым, не сомневаюсь, снимая определенное количество голов. Несомненно, они выглядывали, и столь же несомненно, что они не ожидали огня из наших траншей, когда думали, что наши бомбометатели там.

Это была привлекательная игра, и мы продолжали ее почти до полуночи. Затем мы остановились, оставив их в предположении, что мы оставили надежду преодолеть их бдительность. Мы договорились возобновить бал в 1:30 ночи точно, с винтовочными гранатами и пулеметным огнем, как это может оказаться подходящим, но в любом случае с большим шумом.

В час ночи я вышел из «Вонючего хода», на нашем крайнем левом фланге, с двенадцатью нашими лучшими бомбометателями, каждый из которых нес фартук, полный бомб. Не было ни малейшего проблеска света. Мы направились прямо к S-образному проходу и легли снаружи проволоки там. В нашей собственной траншее, перед выходом, мы сделали все приготовления. У меня было по шесть человек с каждой стороны от меня, и каждый человек точно знал, в чем заключается его конкретная работа. «Миротворец» не устает настаивать на этом принципе, и, конечно, он прав. Ничто не приносит пользы, если это не проработано заранее так, чтобы каждый человек точно знал свою работу и концентрировался на ней без оглядки на кого-либо другого или без ожидания инструкций.

В 1:20 мы начали ползти по S-образному проходу в нашем надлежащем порядке. В 1:30 первая винтовочная граната пронеслась с крайнего правого фланга нашей линии. Другие последовали в быстрой последовательности, и по звуку шестой мы вскочили на ноги и побежали вперед, растягиваясь вправо и влево от меня, как только мы достигли внутренней стороны проволоки, и бросая наши первые бомбы — тринадцать штук — как только мы заняли позицию. Это было так близко, что не было возможности промахнуться, и я могу сказать вам, что тринадцать бомб производят впечатление, когда они все прекрасно взрываются прямо внутри траншеи в нескольких ярдах перед вами.

Затем мы все перелезли через бруствер вниз в траншею по фронту, скажем, в тридцать шагов. Шесть человек с моей правой стороны сразу повернули направо, а те, что слева от меня, — налево. Это сработало великолепно. Каждая группа двигалась вдоль траншеи так быстро, как могла, забрасывая бомбами каждый траверс перед тем, как обогнуть его. Шум был ужасающий.

В таком порядке каждая группа прошла шесть последовательных отсеков траншеи. Затем они немедленно начали обратный процесс, двигаясь на этот раз медленнее и бомбя более тщательно. Теперь они работали обратно к своему центру, понимаете, все еще бомбя наружу, конечно. Нам повезло наткнуться на великолепный участок траншеи с не менее чем тремя важными блиндажами в нем, и мы устроили бойню в каждом из них. Это было невероятно захватывающе, пока длилось, но я полагаю, мы были в траншее не более четырех или пяти минут. Мы взорвали тридцать две бомбы за эти несколько минут, каждая из них с хорошим эффектом; и когда мы снова выбрались в S-образный проход, мы взяли с собой неповрежденный пулемет бошей и четырех пленных, один из них был ранен, а трое не ранены. Мы убили девять человек в траншее и хорошее круглое число в трех блиндажах. У меня была пачка карт и бумаг из первого из этих блиндажей. И мы не улучшили их траншею или блиндажи. Тридцать две бомбы имеют значение.

Пулемет немного мешал нам, но я могу сказать вам, что мы довольно быстро добрались до «Вонючего хода». Боши были безнадежно сбиты с толку всем этим делом, и пока мы пересекали крайний левый фланг нашей собственной линии, они дико палили по нашему крайнему правому флангу и заливали ракетами и пулеметным огнем проход через свою проволоку. Естественно, никто ни в малейшей степени не был подставлен на нашем правом фланге, за исключением, возможно, человека, управляющего пулеметом, который, вероятно, произвел хорошее действие среди наблюдателей бошей того аккуратного маленького прохода, который наша артиллерия прорезала для нас.

Это было восхитительное шоу и не стоило нам никаких потерь, за исключением двух человек, очень легко раненных, один в правую ногу, а другой в левую руку и кисть от осколков наших собственных бомб. Но, как сказал наш старый добрый сержант-бомбометатель, это «вполне нагнало страху на этих чертовых зауэркраутеров». Кстати, и благодаря гораздо большему поведению людей, чем чему-либо, что сделал я, это заработало много букетов из разных кварталов для вашего

«Временный джентльмен».

P.S. Отчет следующего дня, поданный вам и публике в газетах дома, конечно, и, несомненно, справедливо, включил бы наш сектор в «остальную часть фронта», которая была «спокойной». Или мы могли бы быть включены в двухстрочную фразу о «незначительных действиях», или «патрули были активны на различных точках линии» — как они, безусловно, активны все время.

ДУХ ЛЮДЕЙ

Посылки от W—— прибыли в целости и сохранности, благодаря вашим тщательным приготовлениям, и мы, как следствие, живем в роскоши. Консервированные фрукты особенно ценятся и очень полезны для нас, я не сомневаюсь. Кстати, вы будете рады узнать, что костюм котельщика из цельного куска прорезиненного брезента — огромный успех. Я носил его во время того последнего бомбового налета. Для патрульной работы, или установки проволоки, для чего угодно за бруствером, и в траншее тоже, ночью, например, я не думаю, что есть что-то лучше. Нечему зацепиться или мешать, и это большая радость — содержать свою обычную одежду в чистоте и порядке. В патруле он лучше, чем промасленный плащ, потому что он бесшумный — не шуршит.

Осмелюсь сказать, вы слышали эту фразу — я забыл, чья она, — о том, что костяк армии — это унтер-офицерский состав. Я подозреваю, что это было правильно, когда это было написано, и бог знает, с унтер-офицером сегодня не так уж много проблем. Только нет той разницы, которая была между унтер-офицером и «другими чинами» — солдатами. Унтер-офицер — это не тот отдельный тип, которым он был, потому что сегодняшний унтер-офицер — это так часто вчерашний солдат; продвижение по службе неизбежно было быстрым в Новой армии. Нам приходилось создавать своих собственных унтер-офицеров с самого начала. Теперь они все — костяк, и солдаты, и унтер-офицеры. И с офицерами тоже все в порядке, спасибо. Сомневаюсь, чтобы офицеры в какой-либо армии когда-либо работали усерднее, чем офицеры нашей Новой армии — «временные джентльмены», знаете ли, — работают сегодня. Им приходилось много работать. Нельзя было оставить это унтер-офицерам, понимаете, потому что, помимо всего прочего, им приходилось делать унтер-офицеров из рядовых; учить их своему делу. Так что мы все вместе — костяк.

И когда вы слышите, как кто-то говорит: «Люди великолепны», вам не нужно думать, что он просто отдает дань уважения или повторяет стереотипную похвалу. Это правда; «правда, как смерть», как пел Гарри Лаудер; это так же верно, как все, что я знаю. Это евангельская истина. Люди абсолютно и все время великолепны.

Я не эмоциональный парень, и я уверен, что до войны я никогда не задумывался о таких вещах; но, действительно, есть что-то неизлечимо и неискоренимо прекрасное в грубом среднем англичанине, у которого совсем нет внешних изяществ. Вы знаете, кого я имею в виду. Его порядочность — это что-то в его сути. Она выдерживает любое испытание, которое вы хотите применить. Она одного цвета насквозь. Я не эмоционален; но я не прочь сказать вам, строго между нами, что с тех пор, как я здесь, в траншеях, у меня на глаза наворачивались слезы, не раз, а дюжину раз, от чистого восхищения и уважения, действиями грубых, неотесанных парней, на которых вы никогда не потратили бы и секунды взгляда на улицах Лондона; людей, которые, будучи далеко не исключительными, типичны насквозь; просто обычный, низкий уличный средний уровень.

Это грубый, неотесанный, сквернословящий тип, совсем без манер, и со многими привычками, которые вы ненавидите. Но я говорю вам, под напряжением и стрессом этого дикого существования он проявляется таким, какой он есть на самом деле, под своей грубой, уродливой шкурой: он — драгоценный камень насквозь, без единой унции грязной подлости или жестокости бошей во всем его теле. Вы можете ненавидеть его манеры, если хотите, но вы не можете не любить его; вы просто не можете не любить его, если работаете рядом с ним в траншеях перед лицом врага.

И это не единственный тип, который у нас есть, который заставляет вас хотеть снять шляпу перед Томми и который вкладывает настоящее уважение, которое, возможно, гражданский не понимает, в ваши приветствия. (Только глупые щенки-мальчишки или офицеры, которые никогда не были в присутствии врага или не сталкивались с непосредственной опасностью вместе с людьми, не могут должным образом и полностью отвечать на приветствия. Вы посмотрите на старшего, того, кто усвоил свои уроки на реальной службе, и вы не найдете ничего неохотного, случайного или половинчатого. Мы здесь перенимаем французский манер, с намеком на поклон, настоящее приветствие в наших приветствиях.) Еще более поразительным, я иногда думаю, является стержневой материал, который мы находим в типах людей в рядах, у которых естественно нет ничего грубого или жесткого: как мой бывший парень-драпировщик, знаете, в 3-м взводе, Рэмси. У нас есть ряд людей того же калибра. Он был столпом своей часовни дома и — из всех вещей — драпировщиком: нежным, мягко говорящим торговцем лентами и тесьмой. Я говорил вам, кажется, как он дрался с человеком в своем отделении, когда ему показалось, что ему не разрешат выйти однажды ночью с бомбовой группой.

Вы читали о призывах добровольцев. В нашей роте бесполезно призывать добровольцев на опасное задание. Единственное, что можно сделать, — это призвать добровольцев остаться в тылу. А в остальном это просто способ вызвать всю роту целиком; и если вам нужно всего полдюжины человек, это создает неловкость.

Затем есть вопрос ворчания — перешептывания между собой по тому или иному поводу. Вы бы заблуждались на этот счет, пока не узнали бы их немного лучше. Это странная вещь, и ее нелегко объяснить, но ворчание — одна из страстей их жизни, или, пожалуй, вернее будет сказать, любимая форма отдыха. Но заметьте: только когда все идет гладко и нет причин для реальных жалоб. Похоже, ворчать, когда для этого есть реальный повод, категорически запрещено; своего рода неписаный закон, который, во всяком случае с тех пор, как мы здесь, никогда не нарушается.

Это довольно здорово, знаете ли, и очень по-английски. Пока идет легкое, прерывистое ворчание, можно быть уверенным в двух вещах: что все в порядке и что люди в хорошем настроении и довольны. Если ворчания нет, это означает одно из двух: либо люди на что-то разозлены, и тогда они будут необычно молчаливы, либо мы столкнулись с реальными трудностями и лишениями, сопряженными с настоящими страданиями, и тогда будет много подшучиваний, острот и показного веселья.

Странно, не правда ли? Но я думаю, это верное описание. Если долгий день тяжелого труда — скажем, расчистка траншеи и возведение бруствера — идет насмарку, будучи уничтоженным чередой бошевских «маслобоек», минометов и общим обстрелом, который к тому же выводит из строя нескольких хороших парней и разносит в щепки следующий рацион питания, так что вместо ожидаемого отдыха предстоит долгая ночь сверхурочной тяжелой работы, и все это на пустой желудок, — тогда вы не услышите никакого ворчания, а лишь множество шутливых замечаний:

«Говорю вам, нынешняя армия — что надо!» «Платят нам немного, но, честное слово, жизнь мы видим!» «Это избавит меня от кучи хлопот. Мой боевой вес рос слишком быстро, а так мне не придется отказываться от портвейна и супа из черепахи!» Затем какой-нибудь шутник делает вид, что читает газету, и, подняв глаза, объявляет: «На остальной части фронта ночь прошла сравнительно спокойно». «Да, — говорит другой, продолжая цитировать вымышленные новости, — и банкет, который был запланирован для роты "А", был отложен до следующего дня». «Когда, как ожидается, — добавляет еще один шутник, — на нем будет присутствовать ряд видных пленных бошей». Выразительные подмигивания и кивки; и один человек буквально облизывается, бормоча: «Черт! Если бы только они действительно перелезли через палки сегодня ночью; если бы только они это сделали!» «Настоящий чертов пацифист, не так ли?» — замечает знаток прессы, — «жаждет встретить любезного гунна с распростертыми объятиями, он такой — еще бы!» «Мы встретим его как надо, если бы только этот бедняга пришел. Я бы хотел использовать пару его секций для укрепления этого чертова бруствера. Будут покрепче этих мешков с песком, набитых жижей». «Стыдно! А еще гуманитарий. Ну как наши бедные ребята смогли бы вынести запах всех этих консервированных гуннов, да еще так близко? Ты слишком суров, приятель; настоящий пруссак, я бы сказал».

Так все и продолжается. Ночь люто холодная. Они почти по пояс в полузамерзшей жиже. Их дневная работа была полностью уничтожена за полчаса, и ее приходится делать заново без перерыва на отдых; а ужин «отправился на тот свет». Трудно представить, что значит потеря еды, когда впереди такая ночь, а вокруг места, которое нужно починить, все еще падают снаряды. Они выглядят ужасными оборванцами, эти ребята; все покрыты грязью, волосы, брови — все; трех-четырехдневная щетина на подбородках и всякого рода сквернословие на устах. Они любят покой и земные удобства не меньше, чем любой отказник по соображениям совести; и Бог знает, что они здесь, как можно дальше от покоя и комфорта — исключительно по своей доброй воле. И они будут работать всю ночь, отпуская свои простые шутки, подкалывая друг друга и толкаясь, чтобы пробиться вперед, если нужно пара человек для чего-то особо опасного. И дух, который диктует их маленькие шутки, разве он не так же прекрасен, как тот, что проявляли в былые времена аристократы Франции и Англии? Если бы вы сказали этим парням, что они аристократы, представьте, как бы они это восприняли! «Эй, вали отсюда! Полегче! Что ты нам тут втираешь?»

Но разве они не такие — благослови их Бог! Говорю вам, когда я сравниваю их с парнями, против которых мы стоим по ту сторону; с этими несчастными дьяволами, машинообразными бошами, с их послужным списком зверских убийств и скотства в Бельгии — что ж, у меня нет ни тени сомнения, что они настоящие аристократы. Война, конечно, помогла им стать такими. Но, какова бы ни была причина, они выделяются вместе с великолепными доблестными poilus Франции: истинные аристократы — пятьсот миль их от Северного моря до Швейцарии, противопоставленные обманутым и озверевших, управляемым машиной бошам. Нет никаких офицеров и машин, управляющих нашими парнями или веселыми, жизнерадостными французскими солдатами. Их могут иногда сдерживать, всегда направлять. С нашей стороны нет нужды в принуждении. Беспрекословное подчинение всемогущей машине может быть полезной вещью в своем роде. Но я знаю кое-что получше; это убежденная, добровольная, горячая решимость, направляемая — но никогда не принуждаемая — офицерами, которые разделяют ее и делят все остальное, что есть и что делают люди. И это то, что есть по всей нашей линии, от Северного моря до Швейцарии.

Но послушайте; я только что перечитал свою последнюю страницу, и мне кажется, что я проповедовал, разглагольствовал, возможно. Лучше мне завязать с этим и вернуться к работе. Видите ли, нельзя говорить о таких вещах; и все же — не знаю, чувствуешь это довольно часто и довольно сильно. Это своего рода облегчение — рассказать вам об этом письменно. Даже вам я, вероятно, не стал бы говорить об этом вслух, знаете ли. Как-то не принято; но такая беседа с пером — другое дело. Все, что я на самом деле хочу сказать, хотя на это ушло так много бумаги, — это то, что люди действительно великолепны. Я люблю их. (Писать, безусловно, легче, чем говорить.) Я хочу, чтобы вы знали об этом; чтобы вы узнали что-то об этих ребятах — они из всех слоев общества, — чтобы вы тоже полюбили их. Я хотел бы, чтобы мы могли заставить каждую женщину, и каждого мужчину, и ребенка в Англии понять, насколько прекрасны эти парни и насколько прекрасна, на самом деле, жизнь, которую они ведут.

По суровости и неудобствам ничто в жизни беднейшего рабочего в Англии не сравнится с этим. Они никогда не находятся вне мгновенной опасности. И уровень их духа гораздо выше, чем вы нашли бы на любой образцовой фабрике или в мастерской дома. Саму смерть они встречают с маленькими шутками; я говорю это буквально. И повседневная жизнь их просто полна маленьких актов самопожертвования, щедрости и непринужденного, незаметного героизма, на которых в мирное время в гражданской жизни строятся громкие репутации. Я чувствую, что не могу выразить это так ясно, как того заслуживает. Хотел бы я мочь. Но вы должны просто принять это, потому что я так говорю, и полюбить их всех — французов так же, как и наших, — потому что они заставили себя полюбить своим

«Временным джентльменом».

НЕЗДОРОВЫЙ УЧАСТОК ЛИНИИ

К общему удивлению, нас перевели на новый участок линии, непосредственно к югу от того, что мы называли «своим». Нам не сказали почему — олимпийцы не вдаются в «почему» и «зачем», — но, по слухам, мы можем выбирать между желанием ознакомить нас всех с общим положением дел здесь, чтобы лучше подготовиться к наступлению, и тем несомненным фактом, что на линию перебрасывается новая дивизия, и наше перемещение на юг этому способствует. Возможно, истинная причина переезда — смесь того и другого; но, так или иначе, сам переезд дает яркое свидетельство заметных различий, существующих между разными частями линии, и крайне узкого и ограниченного характера знаний о фронте, которые получаешь, служа в траншеях.

Наша рота «Б» сейчас удерживает подсектор, который непосредственно примыкает к правому флангу сектора, который мы удерживали раньше. Мы находимся справа от «Б», а «В» — справа от нас, при этом «Г» находится в линии поддержки. Даже участок «Б», хотя он и примыкает к нашему старому маршруту, сильно отличается от него; а наша нынешняя короткая линия — это полушария вдали от сектора, который мы знали раньше. Ее не так много — около половины длины линии, которую мы удерживали в последний раз, — но то, что есть, горячо и сильно, могу вам сказать. Участок роты «Б» отличается главным образом тем, что он находится в песчаной почве, а не в глине, и поэтому намного суше и чище, более пригоден для жизни во всех отношениях, чем все, к чему мы привыкли. Но наш участок, известный под разными названиями как Петтикоат-лейн (почему, не могу представить), Аллея головорезов (достаточно очевидно) и Кишка — ну, наш участок, как сказал «Миротворец», едва увидев его, «очень интересный». Думаю, это самое доброе, что можно о нем сказать; и интересным он, безусловно, является.

Начнем с того, что самое большое расстояние между любой точкой в нем и передовой линией бошей составляет семьдесят или восемьдесят ярдов; а есть место, где оно составляет всего половину этого. Но ключевой момент всего сектора заключается в следующем: половина нашей линии, которая находится в семидесяти или восьмидесяти ярдах от линии бошей, имеет между собой и линией бошей цепочку воронок, дальние края которых находятся не более чем в пятнадцати-двадцати шагах от часовых Фрица. Эти воронки иногда занимаются бошами, а иногда нами; но никто не пытается удерживать их днем; они не дают для этого достаточного укрытия; и ставки на то, кто будет удерживать их в любую данную ночь, примерно равны.

Вы могли бы почти сказать: «Но зачем кому-то хотеть удерживать эти мерзкие штуки?» И если бы вы когда-нибудь ступили в одну из них, вы бы сказали это с чувством, потому что это похоже на попытку идти, или, скорее, ползти, в бездонной яме с кашей. Когда вечером наступают сумерки, полдюжины наших бомбометателей могут начать выползать из нашего бруствера, направляясь к ближайшей воронке. Может быть, Фриц туп и пропускает их. Может быть, он открывает такой горячий огонь, что им приходится быстро улепетывать назад. Может быть, как раз когда мы приближаемся к ближнему краю воронки и льстим себя надеждой, что на этот раз мы были немного проворнее бошей, мы получаем горячий прием из самой воронки в виде трех или четырех метких бомб среди нас. Тогда те из нас, кто еще способен думать, понимают, что бош был немного начеку и добрался туда первым. На следующую ночь процесс меняется на противоположный. Прошлой ночью эти проклятые воронки переходили из рук в руки трижды, оставшись в конце концов, я рад сказать, за нами. Мы потеряли одного человека убитым и двоих ранеными. Но мы принесли обратно двух раненых и одного мертвого боша, и мы считаем, что вывели из строя по меньшей мере шестерых других.

Это была кошмарная ночь, по правде говоря, но ничего достаточно крупного, чтобы попасть в сводки. Один момент насчет удержания этих воронок заключается в том, что это позволяет вам забрасывать бомбы, или почти что угодно другое, в передовую траншею бошей. Здесь мы действительно узнаем кое-что о «маслобойках», минометах и тяжелых вещах ближнего боя в целом. Это очень похоже на рукопашную войну, и, полагаю, из-за этого гораздо более дикую и примитивную, чем все, что мы видели раньше. Здесь практически нет Ничейной земли. Это просто наша траншея, их траншея и грязная, кровавая арена между ними, вся взрытая в жижу фугасными снарядами и полная всяких жутких останков. Сувениры! Клянусь небесами! Охотники за диковинками могли бы найти здесь все, что хотели, в нескольких ярдах от того места, где я сижу, но не у многих из них хватило бы духу собрать их. Видите ли, я не питаю большого уважения к охотнику за сувенирами. Он кажется мне каким-то упырем, и я не могу поверить циничному старому «Миротворцу», когда он говорит, что большинство из них, и все самые закоренелые, — женщины.

Командир полка говорит «Миротворцу», что он устраивает все так, чтобы ни одна рота не проводила более четырех дней подряд в Петтикоат-лейн, а затем остальные три дня смены в траншеях, в линии поддержки, где находится штаб батальона. Рота «А», конечно, гордится тем, что была первой, кого сюда отправили, и я думаю, это полностью компенсирует им тот факт, что никто не отдыхал сколько-нибудь прилично с тех пор, как мы прибыли. Мы, вероятно, будем лучше справляться в этом отношении, когда у нас будет время привыкнуть к переменам. На самом деле, я уже вижу разницу в отношении людей. Но, заметьте, перемена радикальна: от двухсот ярдов интервала между вами и Фрицем до пятидесяти ярдов. Это влияет на каждый момент вашей жизни и на каждую смертную вещь, которую вы делаете. Более того, это фактически влияет на то, что вы говорите. Вы не делаете здесь никаких телефонных договоренностей о патрулях и тому подобных вещах. Мы учим немецкий с большой скоростью. Но это было очень поразительно для наших парней в первую ночь, когда они обнаружили, что могут слышать голоса на линии врага. Казалось, это приближало Фрица и его хитроумные машины очень близко.

Но уже люди начали отпускать свои маленькие шутки по этому поводу и делать вид, что осторожны, ставя кружку чая или кусок хлеба, чтобы один из «этих чертовых зауэркраутеров не наклонился и не схватил его, прежде чем успеешь обернуться — голодные гады!» Признаюсь, я осознаю, что эта близость представляет собой большое дополнительное нервное напряжение; но, слава богу, люди, кажется, этого совсем не чувствуют. Они такие же веселые, как всегда. Но это очень интимно и примитивно, знаете ли.

Представьте! Первое, на что я наткнулся, когда попал в воронку в нашу первую ночь, после того как мы выбили оттуда бошей бомбами, было лицо раненого боша; и он укусил мой мизинец до кости, так что мне пришлось промывать и перевязывать его у полкового врача из-за страха заражения. Это пустяк; но я упоминаю об этом как о примере дикой примитивности этой жизни в непосредственной близости с бошем.

Здесь просто нет конца его хитрым трюкам. Трое или четверо из них будут взывать о помощи из воронки — на английском, знаете ли — и притворяться нашими собственными людьми, ранеными и неспособными двигаться, или бошами, желающими сдаться. А потом, если кто-то достаточно мягкосердечен, чтобы перелезть через бруствер и протянуть руку помощи, они открывают горячий огонь или ждут, пока мы подойдем очень близко, а затем бросают бомбы. Мы получили массу устных предупреждений от роты, которую сменили, но учит опыт; и, хотя они, может быть, и не блестящие обманщики — они таковыми не являются, — наши парни, во всяком случае, никогда не позволят провернуть один и тот же трюк с нами дважды.

Своей склонностью ко всем таким мелким трюкам — а у них, конечно, есть десятки более грязных, чем этот, — бош скорее закрыл дверь перед рыцарством. Дай им хоть полшанса, естественная склонность наших людей — вести войну так, как они играли бы в крикет, — как спортсмены. Вам нужно только указать им, что то или иное является правилом игры — любой игры, — и они сразу же принимают это. И если бы вы ничего не указали, по собственному выбору они всегда играли бы грубо честно и избегали бы грязных трюков инстинктивно. Но бош все это вычеркивает. Щедрость и порядочность кажутся ему просто глупостью. И вы никак не можете относиться к нему как к спортсмену, потому что он будет обманывать вас на каждом шагу, если вы это сделаете; а здесь, в Петтикоат-лейн, быть обманутым не означает только потерять деньги. Как правило, у вас их нет, чтобы терять. Это означает «отправиться на тот свет навсегда»; то есть быть убитым. Именно такие вещи сделали жизнь в Петтикоат-лейн дикой и примитивной; и тот факт, что она настолько близка и интимна, что давит на вас со всех сторон все время, — вот что дает дополнительное нервное напряжение.

Это, конечно, отличное место для небольших налетов. Траншеи так близко, что вы не успеваете выбраться из своей, как уже оказываетесь на их. И я принимаю это как доказательство морального превосходства на этой стороне линии, что мы видим гораздо больше их траншей, чем они когда-либо видят наших. Здесь гораздо труднее ремонтировать траншеи, чем когда мы были в паре сотен ярдов от врага, из-за частоты «маслобоек» и бомб. Следствием этого является то, что с точки зрения укрытия, которое они дают, и наши траншеи, и бошевские гораздо хуже тех, что у нас были раньше. Но, как ни странно, у нас здесь есть довольно приличные блиндажи, глубокие и хорошо защищенные.

На самом деле, если взять все в целом, мы не так уж плохо устроились. И место это, безусловно, «интересное». («Миротворец» обычно имеет в виду «опасное», когда говорит «интересное».) Почти все время происходит что-то в плане обстрелов; а обстрел куда интереснее, чем работа землекопом, откачка воды и перекидывание грязи. Шансов для небольших представлений того или иного рода здесь больше, чем там, где мы были раньше. Мы уже попробовали одно или два, и когда мы вернемся в линию поддержки, вы получите полные подробности от вашего несколько уставшего, но вполне веселого

«Временного джентльмена».

ГОВОРЯТ——

Прошлой ночью нас сменила в Петтикоат-лейн рота «Г», и мы заняли место, которое они удерживали в линии поддержки; «уголок самого рая», конечно, после Кишки. И у меня был самый роскошный и восхитительный день сегодня, вне траншей вообще.

Наш командир роты — «Миротворец» — вы ведь помните, что офицер, командующий батальоном, — это командир полка, а офицер, командующий ротой, — командир роты: это избавляет от путаницы, — ужасно хороший парень. Он ничего не сказал об этом, но я уверен, что он поручил мне сегодняшнюю работу — выбрал меня для нее — потому что подумал, что это будет полезно для меня. Ему приказали отправить офицера договориться о постое для роты в ——, готового к тому времени, когда мы выйдем. Таффи был немного не в духе в Петтикоат-лейн и может отдохнуть здесь, в поддержке. Это означало для меня больше времени на передовой, и, по правде говоря, я не сомкнул глаз ни на час, пока мы были там. У нас почти все время шли небольшие перестрелки, и я был довольно разбит, когда мы вышли прошлой ночью; немного дрожал, знаете ли; вот и все. Две бошевские мины были взорваны в Кишке, пока мы были там; обе с на удивление малыми потерями для нас. Но меня подбросило из траншеи одной из них; и я полагаю, эти вещи косвенно влияют на человека немного, как-то так, даже когда нет ничего, что можно было бы показать; во всяком случае, когда они сочетаются с нехваткой сна.

Во всяком случае, сегодня вечером я чувствую себя как огурчик, и отлично выспался после полуночи вчера. А сегодня, в компании лошади «Миротворца», я играл в сельского джентльмена на свободе и устраивал постой для роты, и сделал это довольно неплохо. Это была своего рода гонка между Гриерсоном из «Г» и мной за лучшую офицерскую столовую и спальные помещения в ——; но у Гриерсона, по правде говоря, не было шансов. У него даже нет моих познаний во французском, а его командир роты не одолжил ему лошадь.

Хозяйка в месте, которое я нашел для нас, — потоковая болтушка, и, собирая мальчиков и девочек, работающих на ее ферме, она проявляет немного вспыльчивости; но я уверен, что она чертовски способный управляющий, и она пообещала готовить для нас, что будет прекрасной переменой после усилий денщика в этом направлении. Также и сами помещения хороши, те, что для людей, — лучшие, что я видел где-либо: сухие, как щепка, и тщательно защищенные от ветра. Мы будем в шоколаде на нашу неделю отдыха, тем более что я думаю, —— находится немного слишком далеко, чтобы нас вообще привлекали к траншейным работам, пока мы вне линии.

Я действительно наслаждался тем, что возился сам по себе, а то, что ближайшая стрельба была в трех или четырех милях все время, делало все таким на удивление мирным после ревущего шума и напряженной бдительности Аллеи головорезов; где глаза как бы болят от попыток смотреть во все стороны сразу, а уши и голова в целом немеют от усилий зафиксировать точное значение каждого выдающегося рева в непрерывном грохоте. Также я встретил двух или трех интересных людей, включая коменданта города в ——.

Я немного поел около часа в большом эстамине, почти ресторане, на самом деле; и было очень интересно после траншей слушать сплетни и есть, не чувствуя, что нужно быть начеку. В этом месте осталось немало французских жителей, и это отличает его от деревни, в которой мы были в последний раз, прямо за линией, где жители уехали, и место является чисто лагерем, к тому же частично в руинах. У этого места все еще есть своя естественная человеческая жизнь, знаете ли. И в нем есть женщины, и пара священников, и коровы, и овцы, и городской глашатай, и тому подобные вещи — есть что-то завораживающе человеческое во всем этом, хотя это в четырех милях от линии фронта.

Кафе было просто полно слухов и сплетен. Военные сплетни, конечно, под запретом с незнакомцами и гражданскими лицами, и справедливо, поскольку нельзя быть уверенным, кто является шпионом, а кто нет. Но я полагаю, нет никакого вреда в них среди людей, которые могут распознать форму и знаки различия друг друга. Во всяком случае, я услышал сегодня много такого, в чем может быть, а может и не быть правды.

Больше всего меня интересовали вещи о нашем собственном участке фронта, и об этом было два определенных сообщения. Во-первых, я слышал, что мы должны выбросить новую передовую траншею, чтобы перекрыть входящий угол к югу от Петтикоат-лейн. А потом я слышал, что мы должны предпринять наступление, чтобы захватить передовую линию бошей на изгибе напротив нас, потому что несколько сотен ярдов линии там много значили бы для нас в выпрямлении нашего фронта в целом и в уничтожении того, что сейчас, несомненно, является сильным углом для бошей, потому что это дает ему отличные позиции для анфиладного огня. Если бы это удалось, это уничтожило бы Кишку как линию огня вообще, и это само по себе было бы божьим даром. Также это означало бы настоящее наступление, чего мы все, естественно, хотим. Мы думаем, что факт включения той дополнительной дивизии в нашу линию скорее подтверждает сообщение, и в результате чувствуем себя довольно воодушевленными. Весь батальон, да и вся дивизия, просто жаждут шанса на наступление, и я сомневаюсь, что у нас найдется человек, который не вызвался бы добровольцем на передовую линию наступления в этот момент, и был бы очень рад такому шансу.

В своем последнем письме я сказал, что расскажу вам о наших небольших обстрелах, пока мы были в Петтикоат-лейн. Но, честно говоря, эта новая перспектива наступления и сообщение о новой передовой траншее, которую нужно прорыть, делают их довольно мелкими, и, во всяком случае, теперь они кажутся довольно далекими. Вы помните, я говорил вам, что была поразительная разница между левым флангом нашего нынешнего сектора и правым того, в котором мы были раньше. Это была не только разница между глиной и песком, знаете ли. Это было то, что, в то время как правый фланг старого сектора находился в сотнях ярдов от бошей — до шести и семисот в некоторых местах, — левый фланг нынешнего сектора доходит до шестидесяти или семидесяти ярдов там, где он соединяется с Петтикоат-лейн.

Это означает большой входящий угол в линии, конечно, и часть, где наш фронт проходит почти под прямым углом к Фрицу, вместо того чтобы быть параллельным ему. Новая траншея должна была бы перекрыть устье этого входящего угла и уравнять расстояние между нашей линией и линией бошей по всей длине. Помимо всего прочего, это сделало бы любое последующее наступление намного проще. Это низменный, влажный, открытый участок, этот входящий угол; но это не имело бы значения, если бы мы просто собирались использовать его как плацдарм, на что мы и надеемся.

Однако, поскольку официальных новостей нет, не стоит слишком много об этом думать.

Похоже, в нашем штабе бригады, который представляет собой шато, крупно отмеченное на карте, хотя и скрытое от линии бошей, была какая-то болезнь. Болезнь среди ординарцев приписывали чему-то странному в канализации, и я полагаю, об этом доложили. Во всяком случае, как гласит история, которую я услышал сегодня, прибыл огромный шишка в машине, чтобы взглянуть на место; олимпиец первой воды, понимаете. Без сомнения, меня бы казнили с помощью чего-то с кипящим маслом, если бы я упомянул его имя. Когда он вышел из машины у шато, приземлились два снаряда, один на лужайке, а другой в кустарнике. Олимпиец фыркнул на дерзость Фрица. Прежде чем он вошел в дверной проем, еще один снаряд приземлился очень близко к его машине и забрызгал ее грязью от капота до дифференциала. Сообщается, что августейший встретил бригадного генерала, довольно сердито сказав:

«Это, очевидно, самое нездоровое место, сэр; самое нездоровое. Никогда не следовало его выбирать».

Но лучшей байкой была та, которую рассказал мне младший лейтенант Королевских инженеров, когда я трусил обратно в траншеи. Это было о секторе через один к северу от нас. Похоже, бошевский самолет преследовался британским самолетом и с трудом справлялся с этим. Англичанин очень сильно продырявил крылья другого парня и частично вывел из строя его двигатель. Во всяком случае, бошевский самолет был в проигрыше и быстро снижался на полпути между нашей передовой линией и своей собственной, прямо над центром Ничейной земли. Естественно, люди в траншеях по обе стороны были в диком восторге от этого. История гласит, что они забыли обо всем остальном и просто выстроились вдоль брустверов, выкрикивая ободрения своим летчикам, как будто у них были места в первом ряду на Бруклендсе или на Военно-морском и военном турнире. Увидев это, хитрый старый шотландец — это был горский полк на нашей стороне — тихо сполз на ступеньку для стрельбы посреди волнения и начал вести точную, но неторопливую прицельную стрельбу; тщательно выбирая бошей в сорока или пятидесяти ярдах друг от друга, чтобы не выдать шоу слишком рано. Он справился довольно хорошо, но был горько разочарован, когда бошевский «Арчибальд» заставил наш самолет подняться, как раз когда бошевский летчик сумел как-то втиснуть свою машину в свои линии поддержки, и зрители укрылись.

«Ох, не совсем так плохо, сэр», — говорит Скотти своему командиру взвода. «Мне удалось достать девять этих никчемных тел; но я надеялся на круглую дюжину!»

Довольно мило, не так ли?

Те наши небольшие представления в Аллее головорезов были практически сплошным бомбометанием, знаете ли; но мы довольно хорошо справились в вопросе пленных, взятых в воронках, и бошей, уничтоженных иным образом. Наши собственные потери за четыре дня составили двое убитых — оба в моем взводе, и у обоих дома были жены, с прискорбием сообщаю; чертовски хорошие парни — и шестеро раненых; двое лишь слегка. Мы считаем, что ранили двадцать или тридцать бошей и по меньшей мере десять убили; и нет никакой нужды в подсчетах относительно одиннадцати пленных, которых мы, безусловно, взяли в воронках и отправили с завязанными глазами в штаб. Я полагаю, это бьет рекорд роты, которую мы сменили, которая, конечно, знала место лучше; и наш командир полка доволен нами. Мне пора идти и отчитать небольшую партию носильщиков. Хотя вчера я чувствовал себя немного неуверенно, теперь я снова чувствую себя как нельзя лучше, так что помните, у вас нет ни малейшей причины беспокоиться о своем

«Временном джентльмене».

P.S. — «Миротворец» только что получил известие из самого штаба батальона, что это совершенно верно насчет новой передовой траншеи, которую нужно прорыть; и считается, что рота «А» должна иметь к этому какое-то отношение. Так что это настоящие новости; и мы чувствуем уверенность, что это означает грядущее наступление. Все очень воодушевлены.

НОВАЯ ПЕРЕДОВАЯ ЛИНИЯ

Выход, вход, и теперь мы снова вне линии, и, если не считать трех почтовых карточек полевой службы, я полагаю, все это время прошло без того, чтобы я написал вам. Вы должны попытаться простить меня. Могу заверить вас, что события происходили. Свободного времени было немного. Когда я писал в последний раз, мы только начали говорить о новой передовой траншее, не так ли? С тех пор дела, безусловно, закипели.

Первым шагом был осмотр и съемка предлагаемой новой линии командиром нашей полевой роты Королевских инженеров с некоторыми другими офицерами. К моему удивлению — я полагаю, ему действительно не следовало подвергать себя такой опасности, — наш командир полка сопровождал эту группу. На следующую ночь, когда были забиты колышки, окончательно обозначающие всю новую линию, командир роты Королевских инженеров позволил мне пойти с ним. Новая линия, как мы ее разметили, была 760 ярдов в длину; от низа возле Кишки прямо до того, что раньше было нашим центром, отсекая весь большой входящий угол и уравнивая расстояние всего сектора от бошей.

На следующий день наш командир полка вызвал командиров рот, и «Миротворец» взял меня с собой, когда пошел, так как я был на этой местности, и он догадался, что разговор будет о новой траншее. Командир полка рассказал нам все об этом и о том, каковы были идеи властей. Он сказал, что это работа, которая, возможно, может оказаться дорогостоящей в плане жизней. Но ее нужно было сделать, и он был того мнения, что если каждый причастный решит ни на мгновение не ослаблять осторожность и бдительность, которые он проявил бы в первые полчаса, работа может быть выполнена с относительно небольшими потерями. Он говорил дольше, чем обычно, и я думаю, он довольно сильно чувствовал то, что говорил. Он сказал, что никогда не ожидал ни минуты беспокойства относительно поведения любого офицера, унтер-офицера или рядового батальона перед лицом опасности. Он очень хорошо знал, что мы все в порядке в этом отношении. Но что он действительно хотел внушить нам, как офицерам, так это то, что наш долг выходит далеко за рамки этого.

«Я очень хорошо знаю, что никто из вас никогда не проявил бы страха, — сказал он; — и я думаю, вы уверены, что ваши унтер-офицеры и люди никогда не подведут вас в этом отношении. Но помните, ваш самый большой актив — это доверие, которое люди питают к вам. Никогда не делайте ничего, чтобы поставить его под угрозу. Если вы используете всю осторожность и суждение, на которые способны, и если каждый из ваших людей понимает, какая работа перед ним стоит, и ваше влияние таково, что не дает никому потерять голову, что бы ни случилось, тогда список потерь будет низким. Каждая потеря, которую вы предотвращаете на такой работе, так же хороша, как вражеская потеря. Когда мы должны терять наших людей, пусть мы теряем их в бою, как они сами предпочли бы пасть, если уж должны пасть. Но в этой работе с новой траншеей мы противопоставляем наш ум, наше хладнокровие, дисциплину и эффективность уму бошей; и ваша работа — проследить, чтобы работа была выполнена с минимальными затратами живой силы».

Он говорил и другие вещи, конечно, но это была суть, и я думаю, мы все были впечатлены. Он строгий блюститель дисциплины, наш командир полка; и, как вы знаете, его язык — обоюдоострый меч. Он такой же суровый человек, какого я когда-либо знал; но, черт возьми! он справедлив, и, прежде всего, он так решительно является человеком.

Что ж, результатом наших планов стало то, что рота «А» должна была обеспечить прикрытие и отвечать за тактический аспект шоу, а рота «В» — все шахтеры и сельскохозяйственные рабочие — с одним взводом «Г» должна была копать, во всяком случае, для начала. Королевские инженеры должны были проложить проволочное заграждение прямо вдоль фронта новой линии, и это должно было стать первой операцией. Было очевидно, что как можно больше должно быть сделано в течение первой ночи, поскольку, как только он увидит работу, как он сделал бы это, как только наступит день, можно было рассчитывать, что бош сделает эту линию довольно неудобной для любого, кто работает рядом с ней без укрытия.

Пока мы были вне траншей на той неделе, наши парни были довольно заняты в течение первой половины каждой ночи, перенося материал на передовую линию. Было хорошее количество миль колючей проволоки, которую нужно было доставить, с сотнями железных винтовых стандартов для проволоки и сотнями других кольев; много материала в целом, и я обязан сказать, что думаю, Королевские инженеры организовали это очень хорошо. Они так собрали и уложили весь свой материал на передовой, чтобы обеспечить максимум удобства и минимум задержки, когда они придут к работе с ним на открытом месте и под огнем — как люди всегда должны быть, когда делают что-либо на Ничейной земле.

Наши люди лопались от спеси из-за того, что роту выбрали действовать в качестве прикрытия; они были в восторге от мысли, что то, что они считали боевой стороной шоу, было их. Действительно, я скорее думаю, что многие из них решили, что собираются использовать возможность иметь пару сотен человек близко к траншеям бошей для настоящего обстрела людей в этих траншеях. «Миротворцу» пришлось собрать их и поговорить очень серьезно и прямо о том, каковы наши обязанности в этой работе. Это было необходимо, чтобы заставить этих бедняг осознать, что наша задача была оборонительной, а не наступательной; в которой успех или неудача зависели главным образом от нашей способности быть совершенно бесшумными.

«Вся драка будет позже, — сказал «Миротворец». — Мы не должны навлечь на себя ни одной пули, пока у нас пара сотен человек позади нас используют кирки и лопаты и работают наперегонки со временем, чтобы получить укрытие. Если боши придут вдоль нашей линии, нашей работой будет обстрелять их голыми руками, если мы только сможем. Последнее, что мы сделаем, — это выстрелим. И единственное, что не должно случиться, ни в коем случае — нет, даже если выйдет вся прусская гвардия, — это чтобы хоть один бош при каких-либо обстоятельствах прорвался через нашу линию».

И это было основой, на которой мы взялись за работу. Конечно, командир роты знал лучше, чем пытаться управлять своей ротой как ротой в ту ночь. Приказы можно было отдавать только шепотом, понимаете. На самом деле, во всей такой работе, как и в ночных атаках, нужно уметь полагаться не только на сержантов взводов и старших унтер-офицеров, но и на капралов и командиров секций. И если они не были обучены так, чтобы вы могли полагаться на то, что они выполнят инструкции точно, шансы на успех довольно малы.

Было темно вскоре после пяти, и к без четверти шесть мы выходили на открытое место. Первый и второй взводы вышли вниз по «Вонючей сапе», я в командовании, а третий и четвертый взводы вышли чуть выше Петтикоат-лейн. Я вел свою группу, а «Миротворец» вел другую половину роты, идея была в том, что когда он и я встретимся, мы будем знать, что находимся в правильной позиции, и сможем оставаться там. Мы двигались с интервалом около трех шагов между людьми и держали три или четыре связных на нашем внутреннем фланге и пару на внешнем фланге; делом внутренних людей было направлять нас на среднем расстоянии сорока шагов перед передовой линией колышков, которая была линией, за которой должны были следовать проволочные заграждения; линия самой новой траншеи была хорошо внутри этого.

Это означало, что один фланг нашей линии, чуть выше Петтикоат-лейн, будет находиться в 150 ярдах от передовой траншеи бошей, а другой фланг — около 225 ярдов. Мы очень тщательно вбили все это в самих людей, а также в командиров секций и сержантов. Мы вышли на нашу линию без звука; а затем «Миротворец» пробрался обратно к «Вонючей сапе», чтобы доложить капитану —— из Королевских инженеров, что мы взяли на себя обязанность защиты и полностью готовы к тому, чтобы его люди шли вперед. Затем он вывел своих носильщиков, растянув их вдоль всей линии, и вся его рота принялась за работу, устанавливая экран проволочных заграждений позади нашей линии.

Все это дело внушило мне большое уважение к Королевским инженерам; уважение, которое, я думаю, довольно широко распространено по всей службе. То, как они спланировали и выполнили эту работу по установке проволоки, было прекрасно. Никаких разговоров и никакой суеты, как только они оказались на открытом месте; каждый последний колышек и отрезок связующей проволоки на своем месте; мешки с песком под рукой, чтобы сложить их поверх того, что нужно было забивать; каждый человек был назначен заранее, не просто чтобы сделать себя максимально полезным, как он мог, а вполне определенно, чтобы ввинчивать стандарты, или забивать колья, или фиксировать колышки, или переносить рулоны проволоки, или натягивать растяжки, или шнуровать свободный материал, как могло быть. Каждый человек знал точно, какова его конкретная роль, и шел прямо к ней без слова к кому-либо или от кого-либо.

Тем временем я осторожно двигался вдоль всей нашей линии, проверяя интервалы, при необходимости меняя положение бойцов и следя за тем, чтобы все наши люди поддерживали связь, сохраняли правильное построение, были начеку и не шумели. В нашем подразделении никто не двигался, кроме офицеров. Все остальные лежали совершенно неподвижно. Мы все время прохаживались взад-вперед перед строем, за исключением тех моментов, когда взлетали осветительные ракеты или над нами проносился пулеметный огонь — тогда мы, разумеется, прижимались к земле как можно плотнее.

Но на этом участке не прозвучало ни одного пулеметного выстрела, пока мы устанавливали проволоку. До половины восьмого ко мне подошел «Миротворец» с приказом увести моих людей в «Вонючую сапу». Установка проволочных заграждений была завершена. В ней участвовало сто пятьдесят человек, и в тот момент последний из них уже входил в «Вонючую сапу» — потерь не было.

«Миротворец» повел свою полуроту в обход конца проволочного заграждения над «Петтикоут-лейн», а я увел свою в обход конца перед входом в «Вонючую сапу». Затем мы развернулись в тыл нового проволочного заграждения и снова вышли, двигаясь непосредственно за ним, пока мы с «Миротворцем» не встретились, как ранее встречались перед ним. Так мы заняли нашу вторую и последнюю позицию и расположились на ней точно так же, как на первой.

Когда командир роты доложил, что мы на позициях, рота «С» вышла, по половине с каждого конца линии, под командованием своих офицеров, но под общим руководством командира инженерных войск, которому помогали его офицеры. Они двигались с интервалом в три ярда. Для каждого человека был колышек, и первой задачей было вырыть яму, в которой можно было укрыться. Все было продумано заранее, и каждый знал, что делать. Им было приказано копать изо всех сил, но бесшумно, пока они не обеспечат себе укрытие. Все секции соревновались друг с другом, и командир роты обещал призы за первое, второе и третье места в порядке очередности завершения работ по укрытию под землей.

Мы их, конечно, не видели, и у нас было достаточно забот, чтобы следить за своей линией. Я был рад обнаружить, что их можно услышать, только если прислушаться. Они вели себя удивительно тихо. Почва там влажная и глинистая, и их тщательно обучили никогда не допускать, чтобы один инструмент задевал другой. Мне сказали, что они работали как тигры и земля буквально летела из-под их лопат. На нашей линии не было ни звука, и глаза каждого бойца были прикованы к фронту.

Вечер был на удивление тихим, слышалась лишь беспорядочная ружейная стрельба, причем необычайно редкая. Без четверти девять немецкий пулемет прямо напротив центра моей полуроты начал прочесывать нашу линию — его реальной целью, конечно, была не наша линия, а траншея, старая огневая траншея у нас в тылу. Сейчас я знаю, что в тот момент самый медлительный из землекопов роты «С» уже был под землей. Тот шквал огня не задел ни одного человека; ни единой царапины.

Начался мелкий, очень холодный дождь, который со временем становился все сильнее. Ветер тоже усилился и порывами бил нам в лицо. К счастью, он дул со стороны немецких траншей. В половине одиннадцатого они выпустили десять или двенадцать «визг-бангов», все из которых упали позади нашей старой передовой линии, за исключением двух, попавших в ее бруствер. Ружейная стрельба стала немного менее беспорядочной, но ничего особенного. Они время от времени давали по нам очередь-другую из пулеметов, но наши люди лежали плашмя, а землекопы были под землей, так что беспокоиться было не о чем.

К половине двенадцатого, признаюсь, я чувствовал себя чертовски уставшим. Знаете, я больше пяти часов ползал взад-вперед по линии; но дело было не в этом. Ты тратишь жизненные силы; они каким-то образом вытекают из тебя на такой работе. Я никогда в жизни не хотел ничего так сильно, как провести свою полуроту через это дело без потерь. И было еще одно, чего я хотел даже больше — убедиться наверняка, что ни один рыскающий немецкий патруль не проберется через мой участок линии.

Внизу на нашем фланге у «Кишки» между шестью часами и полуночью произошло полдюжины мелких бомбовых стычек и один бой покрупнее, когда гунны взорвали мину и предприняли серьезную попытку занять воронку, но, как мы узнали на следующий день, после довольно ожесточенного рукопашного боя их оттуда выбили. Дальше на другом фланге немецкая артиллерия была необычайно активна и с интервалами посылала залпы тяжелых снарядов, от первых залпов которых нервы были на пределе. Видите ли, рота «А» могла быть уничтожена за считанные минуты, если бы немцы знали, как это сделать правильно.

Если хотя бы один предприимчивый немец, действующий в одиночку — снайпер или кто угодно — не пробираясь через нашу линию, просто подойдет достаточно близко, чтобы понять, что это линия, а затем вернется в свои траншеи, нашей маленькой игре конец, подумал я. Это не способствовало спокойствию. Люди, как вы можете догадаться, сильно затекли, часами лежа неподвижно в сырости.

В половине третьего подошел «Миротворец» и прошептал мне, чтобы я уводил своих людей: «На сегодня закончили».

Я не был огорчен. Я приказал своему старшему сержанту возглавить колонну, а сам замыкал шествие. Я, конечно, последним вошел в «Вонючую сапу», и там меня ждал мой взводный сержант, чтобы сообщить, что ни у одного из наших людей нет ни царапины, как и у ни одного бойца роты «С». Один человек из 3-го взвода, из полуроты «Миротворца», получил пулю в плечо; «Блайти», не более того. И это был наш результат.

Но послушайте, я обязательно должен остановиться и подвергнуть цензуре несколько писем взвода, прежде чем ложиться спать. Я напишу снова, как только смогу, и расскажу вам остальное. Но — траншея длиной почти 800 ярдов, проволочные заграждения впереди — потери, один раненый! Никто не чувствовал себя счастливее по этому поводу, чем ваш

«Временный джентльмен».

ВЕЛИКАЯ НОЧНАЯ РАБОТА

В своем последнем письме я, кажется, рассказал вам все о нашей первой ночной работе над новой траншеей; как ее прорыли и как установили проволочные заграждения между шестью часами вечера и половиной третьего утра; и список потерь — всего один раненый! Вам это может показаться пустяком, но нам это казалось почти чудом. Думаю, начальство было бы вполне довольно нами, если бы мы справились, скажем, с тридцатью или сорока потерями.

Часа через два с половиной, около пяти утра, хотя вы бы подумали, что мы все должны быть очень уставшими, как, несомненно, и были (хотя, полагаю, не такими уставшими, как мы чувствовали себя в полночь), все были заинтересованы в том, чтобы выйти на утреннюю боевую готовность. Мы все жаждали увидеть первый взгляд мистера Боша на нашу ночную работу; не то чтобы мы могли видеть выражение лиц немцев или слышать их комментарии; но мы могли многое себе представить и в любом случае хотели увидеть, что произойдет.

Несколько дозорных групп были расставлены вдоль новой линии, когда мы вернулись с нее в половине третьего; но их отозвали при первых признаках рассвета, поскольку мы могли наблюдать за фронтом так же внимательно из исходной огневой траншеи, и было возможно, конечно, что Фриц может просто засыпать новую линию шрапнелью и «визг-бангами» и тому подобным, как только увидит ее.

Я наблюдал еще до того, как рассвет начал сереть, со снайперской позиции довольно близко к немецкой линии в начале «Петтикоут-лейн». Первое, что я различил в немецкой линии, когда свет был еще очень слабым, была голова часового, поднятая высоко над уровнем бруствера, когда он смотрел на ближайший участок нашей новой проволоки. Я наполовину обернулся и схватил винтовку у человека в траншее, но когда я снова посмотрел, немец исчез. Тогда мне пришла в голову мысль: «Может быть, он приведет офицера посмотреть; во всяком случае, сержанта». Поэтому я очень тщательно прицелился в это место и удобно устроил винтовку на грязевом упоре.

И точно, через пару минут голова того часового снова высунулась в том же месте. Я не стал стрелять, ожидая, согласно теории об офицере. И в следующий момент рядом с часовым поднялась другая голова, причем гораздо менее осторожно. Не поручусь, что это был офицер, потому что не мог видеть достаточно хорошо. Но думаю, что очень вероятно. Во всяком случае, когда я выстрелил, он был у меня на мушке, и они оба исчезли в тот же миг, как я выстрелил, и больше не показывались, так что я уверен, что попал во второго. Видите ли, он был виден примерно до третьей пуговицы мундира, и с упором для винтовки я не думаю, что мог промахнуться с такого расстояния. Было не больше 120 ярдов, если не меньше; прицел, конечно, на нуле.

Это было действительно довольно захватывающе, знаете ли, эта боевая готовность. У нас были готовы все пулеметы, и мы очень тщательно прочесали бруствер Фрица. Честное слово, в суматохе той первой минуты или двух при дневном свете, с новой проволокой у него под носом, я верю, что Фриц подумал, будто мы собираемся предпринять атаку на рассвете. Я никогда не видел, чтобы столько немцев подставлялись. Как правило, они гораздо лучше нас умеют оставаться незамеченными; они гораздо меньше рискуют. Но в этот раз они, казалось, не могли удержаться от того, чтобы не посмотреть, и наш снайпер сработал неплохо. Думаю, пулеметы тоже; не вижу, как они могли бы промахнуться.

Затем Бош пустил в ход свои пулеметы и выпустил тысячи пуль по всему нашему фронту — настоящий пулеметный обстрел, за который он не получил ровным счетом ничего, так как никто из наших людей не был открыт. Но разве вы не можете представить себе волнение в немецкой линии? Вечером они видели нашу линию точно такой же, как обычно. Ночью они, по-видимому, ничего не слышали и ничего не подозревали. А теперь, с первым утренним светом, они увидели линию совершенно новых проволочных заграждений и новую траншейную линию, которая, должно быть, казалась им поразительно близкой, а местами действительно была продвижением на 400 ярдов от старой линии. А потом ее длина, знаете ли — почти 800 ярдов. Это определенно должно было их напугать.

Мы были уверены, что они в любой момент начнут разносить новую линию в пух и прах; но они этого не сделали. Думаю, у них хватило ума сделать вывод, что нас там никого нет. Но в течение первой половины дня мастер Бош пристрелялся по новой линии в нескольких точках; около двадцати снарядов, «визгов» и фугасных, просто чтобы подбодрить нас в отношении нашей работы на ту ночь, полагаю. И дальше этого он не пошел — достойное молчание, знаете ли. Но держу пари, он был в ярости, думая обо всем, что упустил за ночь. Днем Фриц отправил пару самолетов, смею предположить, с камерами, чтобы зафиксировать новую линию. Но наши «Арчибальды» в тылу задали им такую жару, что не думаю, чтобы они могли сделать хоть какие-то снимки.

Когда рота «А» в шесть часов вечера вышла, чтобы, как и раньше, занять оборонительные позиции вдоль новой проволоки, пока продолжались работы над новой траншеей, думаю, нас можно было бы извинить за то, что мы чувствовали себя немного не по себе. Не могу сказать, что чувствовали люди, но признаюсь, я решил, что мои собственные шансы вернуться довольно призрачны. Нужно много двигаться, чтобы выполнять свою работу должным образом и поддерживать связь со ста людьми, растянутыми на 300 ярдов земли в кромешной тьме. На самом деле, когда мы вышли, было едва темно. Мы не смели задержаться ни на минуту, на случай, если сильный немецкий патруль пробрался внутрь нашей линии и ждал рабочую партию, когда та выйдет с бомбами. Мы просто обязаны были опередить их; и нельзя было отрицать тот факт, что у немцев был весь день, чтобы изучить эту нашу новую линию и составить свои планы. Я говорю, что не знаю, что чувствовали наши люди. Я знаю, что они сами отпускали шуточки по этому поводу, прежде чем мы покинули сапу.

«Дорога на санитарные автомобили!» «Пересадка на Блайти и санаторий!» «Где тебе прилетит, приятель?» Я слышал множество подобных замечаний, пока пробирался по «Вонючей сапе», чтобы добраться до головы своей группы, прежде чем мы выдвинулись.

«С тобой все будет в порядке», — сказал один из моих бойцу роты «С», когда тот входил в сапу. «Мистер цветущий Фриц не сможет добраться до тебя, пока рота «А» впереди, поверь мне. Мы скрутим ему хвост как следует, если он все-таки сунется». Бойцы «С» снова были на копке, знаете ли.

Офицер не может чувствовать себя неуверенно, каким бы ни был его опыт, когда он работает с такими людьми, как наши.

Это была не совсем настоящая траншея, в которой рота «С» работала той ночью. Были участки, которые были почти закончены; а были и другие отрезки, где это была лишь цепочка ям, соединенных короткими участками длиной в ярд или два, где была снята поверхность, просто чтобы обозначить трассу новой линии. Но каждый человек мог сразу же укрыться, даже на самых плохих участках, благодаря этим ямам, а затем, находясь в яме, его задачей было прорубить себе путь к следующей яме так быстро, как позволяли силы. Траншея была узкой, знаете ли; не четверть ширины старых траншей, которые мы занимали. Это не добавляет комфорта при передвижении туда и обратно; но зато дает гораздо более безопасное укрытие от всех видов снарядов, особенно от смертоносной шрапнели и коварных «визгов».

Пока «С» вовсю трудилась над тем, чтобы соединить все воедино, мы лежали у проволоки, как и в предыдущую ночь, а я ползал взад-вперед по нашей линии. Дождя не было, и ночь была такой тихой, что мы слышали каждое малейшее движение землекопов гораздо отчетливее, чем в предыдущую ночь. Я задавался вопросом, слышат ли это немцы. Они время от времени посылали нам небольшие очереди из пулеметов, как они делают каждую ночь; и было обычное количество ружейной стрельбы и обычное число осветительных ракет и различных видов огней, взлетающих с вражеских линий. Наши люди лежали тихо, как бараны, и когда огни поднимались рядом с нами или начинался пулеметный огонь, я, естественно, лежал очень тихо.

Однажды я отчетливо различил фигуру, двигавшуюся очень медленно и осторожно за проволокой. Мне хотелось выстрелить, а еще лучше — быстро и бесшумно пробраться через проволоку и настичь эту движущуюся фигуру, вступив в схватку, как мы сделали с тем немецким снайпером не так давно, без единого звука. Но поблизости не было прохода в проволоке; а что касается стрельбы, у меня был приказ не провоцировать огонь, расходуя хотя бы один патрон без необходимости, и стрелять только в целях обороны. Что я сделал, так это вскоре после этого получил разрешение командира взять трех человек и патрулировать за линией проволоки. Но мы ничего не нашли. Без сомнения, я видел одного из членов немецкого наблюдательного патруля, рыскавшего в поисках того, что мы делаем; и если бы я только мог его схватить, это было бы превосходно. С того времени мы постоянно держали патруль перед проволокой.

Затем последовал залп из четырех «визг-бангов», все они упали довольно близко к новой траншее; три позади нее и один чертовски близко перед нами. Полагаю, мы все сказали себе, что бал вот-вот начнется. Но больше часа ничего не происходило. Затем последовало девять снарядов в быстрой последовательности, один из которых, слева от меня, лишил мою полуроту четырех человек: один убит и трое ранены. Остальные ничего не добились. Затем снова тишина, за которой последовали случайные очереди пулеметов и обычная ружейная стрельба. Капрал Лейн из 2-го взвода, к моему сожалению, поймал пулеметную пулю левым плечом, а один человек в траншее — из роты «С» — был убит пулей в голову.

С каждой короткой очередью огня мы готовились к большому обстрелу, который, как мы чувствовали, должен был последовать. Казалось, Бош играет с нами, как кошка с мышкой. «Интересно, какую дьявольщину он припас в рукаве?» Мы, вероятно, все задавали себе этот вопрос раз пятьдесят.

В два часа ночи в новой линии не было ни одного разрыва. Это была связная траншея по всей длине, глубиной не менее шести футов, с двумя соединительными траншеями, ведущими обратно к нашей исходной передовой линии. В три часа пришло сообщение, что рабочая партия отозвана и что я должен увести своих людей. Как и раньше, мы оставили несколько дозорных групп, которых на рассвете должны были сменить свежие часовые, поскольку новая линия теперь должна была охраняться днем и заниматься ночью.

И на этом все закончилось. Я благополучно увел своих людей. Через полчаса Бош выпустил по новой линии еще десяток-другой снарядов, и еще раз перед рассветом он сделал то же самое, с обычными периодическими очередями пулеметного огня и редкой ружейной стрельбой в остальное время. И больше ничего. Разве это не удивительно, когда у него был целый день на размышления и он должен был знать, что мы будем работать там той ночью? Возможно, однако, в своей хитрой манере он предположил, что мы не подойдем к новой линии во вторую ночь из страха перед обстрелом, и по этой причине воздержался. И, возможно, наш генерал предположил, что он так подумает, и действовал соответственно. Но факт остается фактом. Мы выполнили свою работу почти без потерь.

Я собирался рассказать вам о слухах насчет нашего наступления с целью выравнивания линии, но мое время вышло. Это подождет до следующего письма. Сейчас у нас спокойное время, но на прошлой неделе не было ни одной свободной минуты. Скоро снова услышите от вашего

«Временный джентльмен».

ГРЯДУЩЕЕ НАСТУПЛЕНИЕ

Вы совершенно правы, говоря, что в наши дни я не испытываю особого интереса к политическим делам на родине. Дело в том, что мы не часто видим газеты, а когда видим, нет времени по-настоящему читать их или уделять много внимания тому, что в них написано. Военные новости, конечно, интересны; но вся эта бесконечная болтовня — я даже не могу передать вам, как странно она воспринимается нами здесь. Видите ли, мы все время находимся в непосредственной близости от конкретных реалий, и нам кажется, что болтуны невероятно далеки от реалий любого рода. Они кажутся нам очень заинтересованными в тенях, понятиях, причудах, фантазиях и соображениях интересов, которые, как мы думаем, были стерты с лица земли еще в самом начале войны. Они даже способны яростно бороться и злобно ссориться из-за обсуждения принципов и абстракций, связанных с вещами, которые они собираются делать, когда война закончится!

М-м-м-м-м-м! Нам кажется, что главное — закончить это, и правильным образом. Нет, мы не очень интересуемся политической ситуацией. Осязаемые реалии ситуации здесь кажутся нам очень насущными; достаточно насущными, чтобы требовать всей энергии и всего внимания; каждой частицы силы всех людей британской расы; без всякой растраты на более отдаленные вещи, абстракции, вещи ante и post bellum. Здесь, во Франции, я могу заверить вас, что мужчины, женщины и дети одинаковы в том, что у них нет жизни вне войны. Каждая мысль, каждый поступок, все — в войне и для войны. Реалии здесь очень близки.

Одна вещь в вашем последнем письме меня особенно радует. «Мы в Англии дошли до того, что все люди обоих полов, которые чего-то стоят, заняты военной работой того или иного рода».

Это превосходно. Ну, а теперь привлекайте тех, кто «ничего не стоит». Вы обнаружите, что они в полном порядке, как только их привлекут. Я не верю в эту идею о том, что некоторые люди ничего не стоят; во всяком случае, не в Англии. Материал слишком хорош. Вы знаете тип хулигана, который с прядями волос, прилизанными на лбу, кажется, проводит свои дни, прислонившись к фонарному столбу. У того парня, которого я имею в виду, есть совершенно отвратительная привычка плевать на все, что попадается на глаза; например, когда едет на крыше автобуса. Презираемый порядочными мужчинами, он — настоящий ужас для порядочных женщин. Тот же тип, полагаю, что и парижский апаш. Каждый большой город плодит их.

Что ж, все, что я хочу сказать вам об этом джентльмене, — никогда не поддавайтесь мысли, что он не может чего-то стоить. Все, что ему нужно, — это научиться значению авторитета. Это вопрос всего лишь месяцев; даже недель. Я собственными глазами наблюдал этот процесс в действии. Никто больше не сможет ввести меня в заблуждение по этому поводу. В такой стране, как наша, нет людей, «которые ничего не стоят». Худшему типу людей, который у нас есть, нужно всего несколько месяцев в таком батальоне, как наш, в период обучения, чтобы понять значение авторитета и, посредством дисциплины, развить свою скрытую мужественность. Она там, безусловно. Только он никогда не разовьет ее по своей воле. Нужно применить авторитет. Армейский метод — самый быстрый и лучший. За несколько месяцев он делает из этих парней мужчин, да еще каких отличных мужчин. Стоят того, чтобы их ценили! Они стоят своего веса в — ну, чтобы взять что-то реальное и хорошее, скажем, в табаке и патронах — настоящие мужчины и настоящие бойцы.

Здесь, на постое, мы получаем гораздо больше информации о вещах в целом, чем когда-либо доходит до нас на передовой. Все слухи доходят до нас, и среди них, кое-где, смею предположить, есть намеки на правду. Мы знаем, что там, в новой траншее, которую мы прорыли, не делается никаких блиндажей. Нет никаких признаков намерения заселять эту новую передовую линию. Она просто полностью укомплектована ночью и удерживается несколькими дозорными группами днем. (Чертовски трудно передвигаться по ней ночью, когда она полна людей. Будучи такой узкой, ради безопасности, в ней мало мест, где можно разминуться с людьми, поэтому приходится как-то пробираться над их головами или между ног. О, это здорово — идти в дождливую ночь!) И это, в наших глазах, является неопровержимым доказательством правдивости слуха, который гласит, что мы должны использовать ее почти немедленно в качестве плацдарма в наступлении, призванном укрепить и выпрямить нашу передовую линию путем отсечения того дьявольского угла немецкой линии напротив «Кишки»; чтобы, по сути, стереть «Кишку» совсем, поместив ее за нашу передовую линию, со всеми ее пропитанными кровью воронками.

Не думаю, что мне следует много писать об этом, хотя полагаю, цензор не будет возражать, пока я не упоминаю никаких мест или имен, указывающих на часть фронта, на которой мы находимся. Но, по сути, если мы сможем захватить здесь несколько сотен ярдов немецких траншей, выгода для нас, помимо стратегических соображений, будет эквивалентна по меньшей мере миле. На самом деле это гораздо больше, потому что означает получение очень выгодной и господствующей позиции в обмен на очень открытую и смертоносную, лишая Боша большого преимущества и получая большое преимущество для себя. Даже меньшая из двух возможных схем, касающаяся менее 200 ярдов немецкого фронта, дала бы нам все это. Но общее мнение, кажется, таково, что мы должны взяться за более крупную схему, включающую захват доброй мили или более немецкого фронта. Мы все думаем, что знаем, а на самом деле никто из нас ничего не знает.

Но я должен закругляться. У нас новая партия улучшенных противогазов, и я должен проследить за их выдачей. Тогда у каждого человека будет два противогаза и одна пара очков против слезоточивого газа. Мы также обновляем наш аварийный, или «железный», рацион — и все это похоже на наступление, а потому волнующе.

Позже.

Великие и славные новости! Наступление — это факт. Я не должен говорить, в какой день, и, на случай, если это письмо попадет в чужие руки, думаю, я придержу его и не буду отправлять прямо сейчас. Главное — мы наступаем; и мы чертовски хорошо собираемся стереть этот немецкий угол. Это меньшая из двух схем — чисто местное дело, так что, полагаю, вы узнаете о нем из сводок почти ничего. Вы знаете наш британский подход к официальным сводкам. У британцев вообще нет витрины. Наверное, стоит этому радоваться. Наш путь — более безопасный, лучший, более достойный, без сомнения, и, конечно, никогда не порождает надежд, обреченных на возможное разочарование. В глубине души я одобряю это. (Что должно быть утешительно для главнокомандующего.) Но, что касается нас самих, нельзя не пожелать, чтобы в сводках сообщалось о нашем деле. Конечно, этого не будет.

«Ночь на остальной части фронта прошла спокойно». «Некоторые элементы траншей перешли из рук в руки в районе ——, преимущество на нашей стороне». Вот такого рода вещи. По крайней мере, надеюсь, это будет звучать так. Так и будет, если рота «А» сможет это сделать.

Я особенно рад, что у нас была та смена в «Петтикоут-лейн», знаете ли. Теперь, когда я думаю, что мы никогда больше не будем занимать ее как передовую линию — к тому времени, как вы получите это, дай бог, она будет далеко за нашей передовой линией, и мы будем уютно располагаться за возвышенностью, где сейчас укрывается Бош, — я не прочь признаться вам, что это душераздирающий участок линии. Там нигде нет твердой опоры, и почти нет настоящего укрытия. Это мерзкий кусок траншеи, который мы никогда не должны были занимать, если бы у нас был хоть какой-то выбор в те ранние дни, когда Бош впервые окопался напротив, а французы, не имея альтернативы, скреблись здесь. За свои грехи мы теперь знаем каждый дюйм этого места, и, благодаря хорошим очкам и долгим часам изучения, я думаю, что довольно хорошо знаю противоположные линии — линии, в которых, надеюсь, мы будем.

Наши ребята странные, знаете ли. Возможно, я вам говорил. Любые страдания и лишения, которые им приходится терпеть, они неизменно записывают на счет мистера Боша. У него есть большой черный список за наше пребывание в «Петтикоут-лейн», и, клянусь Юпитером! он обнаружит, что ему придется заплатить за каждую смертную вещь, которую наши ребята там выстрадали; каждый испорченный или пропущенный прием пищи; даже потерянные ботинки, больные ноги и все такие детали. Наши ребята шутят по поводу этих вещей, и, если они достаточно плохи, делают вид, что почти наслаждаются ими, пока они длятся. Но все это записывается на счет Фрица; и если роте «А» выпадет шанс погнаться за ним, клянусь богом! ему придется улепетывать! Он действительно будет.

Я не собираюсь рисковать выдачей военной информации, рассказывая вам что-либо еще сейчас. Все будет кончено, и «Аллея головорезов» останется позади нас, когда я напишу в следующий раз. И поймите, вам не нужно ни капли беспокоиться обо мне, потому что я обещаю вам, что выберусь. Я бы знал, если бы не собирался; по крайней мере, думаю, что знал бы. Но я чувствую полную уверенность, что мы в любом случае провернем это дело как надо; и поэтому, даже если бы мне довелось пасть, вы бы не горевали об этом, правда? потому что вы бы знали, что это путь, которым любой парень хотел бы уйти, когда его рота добивается успеха; и, заметьте, вещь, которая будет иметь огромное значение для всех сотен хороших парней, которые будут удерживать этот сектор фронта до конца войны.

Нам предстоит многое стереть в этом маленьком наступлении. Это не только такие крохи дискомфорта, которые мы терпели, и не те немногие люди, которых мы там потеряли. Но, французы и британцы, месяц за месяцем, долгие дни и ночи, мы расходовали хороших и верных людей в этом кровавом, изрытом снарядами углу. Да ведь нет ни ярда его перепаханной почвы, на которой не страдали бы французы и англичане. Нам все это нужно стереть; все это и многое другое, о чем я не могу вам рассказать. Я скажу только, что намерен выбраться из этого живым. Каждый человек в батальоне настроен серьезно — точно так же, как любой из парней, сражавшихся под началом Нельсона и Веллингтона, поверьте мне. Так что, что бы вы ни делали, не испытывайте никакой тревоги за своего

«Временный джентльмен».

P.S. — Учитывая, что вы, я и все наши до этой войны ничего не знали о военных делах, думаю, вас может заинтересовать, как и меня, то, что я никогда не видел роту в целом более веселой или в более приподнятом настроении, чем сейчас, перед этим делом; и, знаете, я сам никогда не чувствовал себя счастливее, никогда. Я чувствую, что это делает жизнь и здоровье стоящими того; более стоящими, чем когда-либо в гражданской жизни до войны.

С ПЕРЕДОВОЙ В ГОСПИТАЛЬ

Возможно, этот адрес станет для вас настоящим шоком, если вы знаете, что он означает. Поэтому спешу сказать, что со мной, правда, все в полном порядке. «Сортировочный пункт» — возможно, это не будет выглядеть для вас так зловеще, как «Госпиталь», хотя означает то же самое. Но суть в том, что я в порядке. Я говорил вам, что выберусь, и я выбрался. Тот факт, что я лежу здесь в постели — в роскошном комфорте — это лишь случайность. Я в полной безопасности и совершенно в порядке.

Мне здесь говорят, что как только офицер ранен, информация об этом отправляется домой его родным. Что ж, надеюсь, вы получите это известие от меня первыми и примете мое заверение, что беспокоиться не о чем. Эти добрые люди здесь в мгновение ока поставят меня на ноги, и я надеюсь очень скоро вернуться в роту и на новую линию.

Это была шрапнель, знаете ли, она задела меня в левую ногу и немного в правую руку как раз тогда, когда мне больше всего нужно было использовать обе. Надеюсь, вам не сказали, что я потеряю ногу или что-то в этом роде, потому что это не так. Хирург здесь — первоклассный парень и великолепный хирург — рассказал мне все об этом, и моя нога очень скоро будет как новая.

Это просто строчка, чтобы вы знали, что я в полном порядке. Завтра напишу и расскажу вам все об этом.

Интересно, сообщили ли вам что-нибудь в сводках. Наступление было великолепным. Мы взяли тот угол, и «Кишка» теперь далеко за нашей передовой линией.

Мое вчерашнее письмо должно было заверить вас, что я в порядке; беспокоиться совершенно не о чем. Я собирался написать вам сегодня подробно о наступлении. Но мы были заняты. Хирург приводил меня в порядок — избавлялся от бесполезных сувениров, знаете ли; и, кажется, мне лучше сегодня оставаться в покое и тишине. Видите, так я быстрее встану на ноги. Это совершенно райское место, где не слышно ни звука пушечной стрельбы, и все такое милое и чистое, тихое и спокойное; никакой ответственности, ничего, кроме комфорта и покоя. Какое роскошное безделье у меня! Напишу завтра.

Я иду на поправку как на пожаре; но такой чертовски ленивый, вы бы не поверили. Полагаю, этот карандаш будет разборчив, хотя мне так не кажется. Как я уже сказал, я ленив до невозможности; просто купаюсь в комфорте и чистоте. Подумал, что просто набросаю строчку сейчас, чтобы вы знали, что я в полном порядке, а завтра смогу написать нормально.

Еще один ленивый день. Я действительно должен быть на работе, знаете ли, такой я здоровый и крепкий. Но я просто бездельничаю в этой восхитительной постели и наблюдаю, как занятые санитары и сестры порхают туда-сюда, как будто я во сне, а другие люди должны делать всю работу в мире. Добрый старый «Миротворец» заходил ко мне и пишет это за меня; главным образом из-за моей лени, а отчасти потому, что я хочу избавить вас от труда расшифровывать иероглифы, которые я вывожу левой рукой. Правая рука довольно хороша, знаете ли, но, кажется, я быстрее приведу ее в полный порядок, если не буду использовать прямо сейчас; и довольно забавно, когда твой командир роты работает на тебя таким образом.

Он говорит, что раз уж я за это взялся, я был дураком, что не получил настоящий «Блайти», чтобы устроить себе отпуск и приехать повидаться со всеми вами. На самом деле, я не сомневаюсь, что он глубоко благодарен за то, что его не лишат моих бесценных услуг надолго. Рота «А» была сменена прошлой ночью ротой ——; в наших новых траншеях, знаете ли; траншеях, которые раньше принадлежали мистеру Бошу; так что наши ребята немного отдыхают, чему я рад. Не такой роскошный отдых, как у меня, конечно; но что-то, с чем можно продолжать.

Я хотел рассказать вам кучу вещей, но из-за лени, которая делает меня таким жадным до сна и дремоты. К тому же говорят, что посетители должны уходить сейчас, а «Миротворцу» предстоит долгий путь. Напишу нормально завтра. Тем временем «Миротворец» любезен сказать, что напишет вам сегодня вечером подробности о том, как я получил свои царапины; так что я не буду просить его писать больше сейчас. Он сам допишет это, когда вернется сегодня вечером — пока я бездельничаю и сплю.

Как и обещал, добавляю несколько строк к этому для нашего доброго друга. Я еще не сказал ему, но на самом деле я единственный нераненый офицер в роте «А» на данный момент, и нас сменили прошлой ночью, чтобы мы могли реорганизоваться. Лейтенант Морган — «Таффи» — был убит, к моему прискорбию, в начале наступления, и наши потери по роте составили тридцать два убитых и семьдесят восемь раненых. Это ужасная цена, конечно, но вы поймете, что большие потери были неизбежны в нашей роте, когда я скажу вам, что мы не только возглавили наступление, но и возглавили его из печально известной «Петтикоут-лейн», где фронт необычайно трудно пересечь. Мы были очень горды тем, что нас выбрали для руководства, и по сравнению с чистым выигрышем для линии наши потери, по правде говоря, невелики. Действительно, если взвесить все потери во всем наступлении против завоеванной позиции, я думаю, что я прав, говоря, что цена была удивительно низкой. Выигрыш в линии огромен, и нет ни малейшего шанса, что немцы заберут ее обратно. Хотя наш обстрел довольно сильно потрепал его траншеи — это были очень сильные траншеи, к слову, очень сильно укрепленные и выгодно расположенные — с момента нашего занятия мы работали день и ночь, чтобы сделать из этого угла практически укрепленную позицию, с которой мы можем довольно сильно наказывать Боша на обоих флангах. Думаю, этот выигрыш приведет к другим выигрышам в ближайшее время на этом секторе. По нашим данным, потери Боша были очень тяжелыми. Однако я не собирался продолжать в таком духе относительно военного аспекта. Это о нашем друге вы захотите услышать.

Теперь, во-первых, я хотел бы получить разрешение сказать то, о чем вы, возможно, догадались: что он очень хороший и очень ценный офицер. Я неплохой судья, не только потому, что командую его ротой, но и потому, что, в отличие от него, я не совсем лишен военных знаний того рода, что были до войны, имея за плечами немало лет службы в качестве добровольца, а затем территориала, вплоть до семи месяцев до начала войны, когда я вступил в этот служебный батальон. И я без колебаний говорю, что наш друг — хороший и ценный офицер. Я знаю, что большая часть заслуг за прекрасную подготовку и дисциплину нашей роты — которая, я думаю, признана лучшей ротой лучшего батальона в бригаде — принадлежит не мне, а командиру нашего 1-го взвода. Для меня очень большая потеря, что он сейчас выбыл из строя; но я так благодарен, что его жизнь сохранена, что у меня нет сожалений, которые можно было бы тратить на то, что он ранен. Но я очень искренне надеюсь, что он сможет вернуться к нам, в реорганизованную роту «А», ибо я никогда не встречал офицера, которого хотел бы видеть рядом с собой больше. Люди взвода и, действительно, всей роты преданы ему; и я считаю почти чудом, что за столь сравнительно короткое время человек, который никогда не имел даже малейшего намека на военную подготовку, смог стать во всех отношениях таким эффективным, таким технически подкованным и, прежде всего, таким уверенным и абсолютно успешным лидером людей. Ибо это было его величайшим активом: что его люди пойдут с ним куда угодно, сделают для него что угодно, доверяют ему без малейших оговорок или сомнений.

Вы знаете его характер лучше меня, но я осмелюсь сказать, что характер, который вы знаете, был удивительно развит войной и его военной подготовкой. Возможно, он был самым милым из людей раньше, но я не могу поверить, что он был хоть сколько-нибудь таким сильным или таким способным человеком. Уверенность, бесстрашие, решительность — сила, по сути; эти качества, я уверен, значительно развились в нем с тех пор, как он присоединился. Иногда я думаю, что нет ничего более удивительного во всем этом удивительном периоде войны, чем поразительное развитие, которое она принесла тысячам молодых англичан, которые теперь являются способными и эффективными офицерами, любимыми и уважаемыми своими людьми, и способными во всех отношениях, как любые офицеры, которые когда-либо были у британской армии, хотя подавляющее большинство из них не имеет за плечами военной традиции и до августа 1914 года не имело военной подготовки. Это удивительно, и я убежден, что никакая другая раса или нация в широком мире не могла бы произвести то же самое. Люди, какими бы хорошими они ни были, могли быть произведены где-то еще, или что-то вроде них. Но этот, по-видимому, неисчерпаемый запас прекрасных и эффективных офицеров — нет, думаю, нет.

Газеты, вероятно, уже рассказали вам кое-что о нашем небольшом наступлении, и я не стану утомлять вас техническими подробностями. Мы продвинулись по очень узкому фронту после короткой, но интенсивной артподготовки. Наш друг возглавил правую половину роты «А», потому что я не хотел лишать его собственного взвода его непосредственного влияния. Его взвод — № 1. Темп был высоким, несмотря на изрытую и предательскую местность. Правая половина справилась даже лучше, чем моя, и с необычайным напором и энергией взяла первую линию бошей. Казалось, ничто не могло остановить их стремительность; и посреди страшного грохота я не раз улавливал обрывки их криков.

Наш друг пересёк первую линию и успешно повёл своих людей к самому краю второй, выкрикивая призывы присоединиться к нему для её взятия, когда разорвался снаряд, который его и скосил. Тот же снаряд, должно быть, уложил и нескольких бошей, если это может послужить утешением. Не то чтобы нам нужно было утешение. Уверен, вы со мной согласитесь.

Но я хочу сказать вам, что ранения в правую руку — несерьёзные, к счастью, — были получены не от того снаряда. Это случилось в районе первой линии бошей. Та же правая рука (уже после ранения), сжимая трость, отбила штык боша, который должен был вонзиться в грудь человека из 1-го взвода, а затем послужила опорой этому же человеку на бруствере траншеи бошей — он уже был ранен — на несколько мгновений, пока его не забрал санитар. Наш друг, конечно, не мог остаться с ним. Через несколько секунд он уже вёл своих людей во весь опор ко второй линии; и всё это после первого ранения. Я подумал, вам будет приятно это узнать. Наш командир батальона знает об этом, и я смею надеяться, что это будет упомянуто в донесениях.

А теперь о его состоянии. Хотя он поправляется не так быстро, как ему кажется — разумеется, не может быть и речи о том, чтобы он вернулся в строй через несколько дней, как он воображает, — я думаю, нет никаких причин для беспокойства. Фактически, военный врач на перевязочном пункте заверил меня именно в этом. Его общее состояние здоровья отличное; никакого заражения не произошло; вопрос лишь в небольшом количестве времени. Худшее, что может случиться, — это то, что левая нога может навсегда остаться чуть короче правой, но есть надежда, что этого удастся избежать. Его рота — всё, что от нас осталось, — будет искренне рада видеть его снова. Тем временем мы радуемся, как, я уверен, порадуетесь и вы, тому, как и с каким отличием он пал, уверенности в том, что он насладится заслуженным отдыхом, и перспективе его выздоровления.

НАСТУПЛЕНИЕ И ПОСЛЕ НЕГО

Поскольку батальон сейчас выведен из первой линии, командир роты любезно прислал ко мне моего денщика — вы помните моего денщика Лоусона на Солсберийской равнине, — и он пишет это за меня, чтобы я мог сохранить свою нынешнюю совершенную лень. Я отмечаю это, чтобы объяснить превосходную аккуратность почерка в противовес моим неразборчивым каракулям. До войны Лоусон был клерком на заводе ——, и, как вы видите, у него первоклассный «почерк».

Я порядком испугался, когда лежал здесь в полудрёме, в шесть часов утра. Пришёл санитар с синей биркой и большой английской булавкой, похожей на те, что горцы используют для своих килтов, и приколол свою этикетку к краю моего одеяла.

— Эй! — говорю я. — Что это? Меня что, выставляют на продажу?

Мысленно я начал описывать себя для каталога. (Как сильны привычки гражданской жизни!) «Один полноразмерный, особо тяжёлый временный офицер и джентльмен; правая рука и левая нога слегка оббиты, в целом немного поношен, но в остальном как новый. Будет продан абсолютно без резервной цены, чтобы освободить место для нового товара». (Знаете, им приходится держать как можно больше коек свободными на перевязочных пунктах.)

Санитар просто ухмыльнулся и исчез, как чеширский кот. Вскоре после этого подошла сестра, и я спросил её о значении моей синей бирки.

— О! Это, — сказала она очень небрежно, — это эвакуационная карточка.

Меня должны эвакуировать, как разбомбленную траншею, редут, который стал бесполезным или непригодным для обороны. Весело, не правда ли? Серьёзно, я очень беспокоился об этом, пока не увидел врача, потому что у меня была мысль, что как только тебя эвакуируют из зоны дивизии, тебя автоматически вычеркивают из списков части, и в таком случае бог знает когда, если вообще когда-нибудь, я снова увижу свою роту «А». Но врач говорит мне, что всё в порядке, пока остаёшься во Франции. Из списков вычеркивают только при выезде из Франции, а когда это происходит, никогда нельзя быть уверенным, в какой батальон полка ты вернёшься. Так что беспокоиться не о чем. Просто эти перевязочные пункты должны держать много свободных мест для тех, кто только что вышел из боя; и поэтому таких парней, как я, которым, как предполагается, требуется немного больше «ремонта», чем можно обеспечить за два-три дня, приходится эвакуировать в один из базовых госпиталей. Отсюда и бирка, которая делает вашего «временного джентльмена» «эвакуируемым случаем».

Неизвестно, когда меня переведут и на какую базу, поэтому я не могу дать вам новый адрес для писем. Щедрое отношение, доброту, мастерство, неустанное внимание и заботу, проявленные здесь, невозможно улучшить; но их официальную сдержанность в вопросе предоставления какой-либо информации о моей ничтожной персоне, будущих перемещениях и так далее можно назвать только божественной. Я всегда буду ассоциировать это в своём сознании с улыбкой невыразимого благодушия (тоже довольно божественной), как будто кто-то с неисчерпаемым терпением говорит: «Ну-ну, мой маленький человек; ну-ну». И это всё. Возможно, это полезно для нас, если принимать это, как лекарство, с детским доверием и верой. Будем надеяться на это.

Если подумать, в мягком воздухе этого места — никогда не разрываемом выстрелами или снарядами, не пропитанном даже слабым запахом разлагающихся бошей на Ничейной земле — есть намёк на общий заговор молчания. Он заразил даже моего доселе доверенного денщика (который позволяет себе усмехаться, записывая эти строки под мою диктовку), чьё притворное невежество по большинству пунктов, о которых я сегодня утром пытался узнать, говорит о том, что в прошлом я постоянно переоценивал его интеллект и общую компетентность. Очевидно, очень желательно, чтобы я как можно скорее вернулся в свой взвод.

Лежа здесь в покое, я много думаю; но боюсь, что о качестве моих размышлений мало что можно сказать хорошего. Возможно, лекарство, которое я принимаю с таким доверием, содержит что-то из усыпляющих веществ, и именно поэтому боль в ноге была такой незначительной с первого дня здесь. Я чувствую, как мысли шевелятся в моём сознании; но они движутся в покачивающейся, сонной манере, словно плавают, скажем, в золотистом сиропе, и им не очень-то хочется из него выбираться. Я хотел рассказать вам всё о нашем наступлении, но, знаете ли, хотя это было не так много дней назад, оно уже кажется необычайно далёким, что касается деталей, и я смутно помню, что я вам рассказал, а что нет.

Одна вещь так ясно выделяется в моём иначе тягучем сознании, что я чувствую, что никогда, никогда её не забуду; и это ощущение того момента, когда до нас дошёл приказ наступать. Мы долго ждали его, ещё до начала нашей артподготовки, и когда он пришёл... Но, хотя это ощущение очень ясно для меня, я совсем не уверен, что смогу передать вам хоть какое-то представление о нём. Я только что спросил Лоусона, что он чувствовал, когда пришёл приказ; но заговор молчания, или что-то в этом роде, заставляет его говорить, что он не знает. Я поймал себя на том, что в тот момент что-то бормотал, и он говорит, что тоже. Это своего рода совпадение. Он полагает, что слова, которые он пробормотал, были: «Ну что, погнали!» Но это не совсем проясняет ситуацию, не так ли?

Я полагаю, моя мысль, когда мы карабкались через бруствер, была о том, что теперь, наконец, мы сотрём «Петтикоат-лейн» с карты как передовую линию. Прощай, эта дыра! Вот какая была мысль, я думаю. Мы так ненавидели этот участок линии с его воронками-зыбучими песками впереди и пропитанной влагой низиной, которая делала его своего рода карманом для приёма любого вида взрывчатки, которую боши любили нам подбрасывать.

Борьба в воронках, прежде чем мы добрались до первой линии бошей, была довольно мерзкой и, боюсь, стоила нам дорого, хотя мы добрались до ближнего края воронок до того, как началось наказание, благодаря быстрому старту и прекрасной точности наших артиллеристов в их заградительном огне. Вы знаете, что происходит в кошмарах, когда каждая ваша нога весит полторы тонны в тот момент, когда скорость — единственное, что может спасти вас от самого ужасного вида уничтожения. Пробираться через воронки было именно так.

Наше хорошее время началось, когда воронки были пройдены и перед нами не было ничего, кроме траншей бошей. Тогда-то мы и начали испытывать те весёлые чувства, о которых вы читали; славное воодушевление атаки. И, действительно, было бы невозможно преувеличить это. Можете поверить мне на слово, что самые яркие хромолитографии не могут переборщить с этим в самой сути дела. Их детали, конечно, довольно шаткие — никаких развевающихся султанов, ярких цветов, сверкающих мечей и начищенных сапог, знаете ли. Боже мой, нет! Мы все были цвета грязной глины, из которой вышли — с ног до головы. Но дух этого! Мне совершенно безнадёжно пытаться рассказать вам, особенно в письме. Говорят, они накачивают бошей спиртным и наркотиками, прежде чем те покидают свои траншеи. Никакой наркотик и никакое шампанское, даже самое изысканное, не могли бы дать нам большего воодушевления, я полагаю, чем то, что чувствуешь в этом рывке от воронок к первой линии бошей. Небеса! Но это было настоящее; настоящее, настоящее, настоящее; вот что это было, больше всего остального. Заставляло чувствовать, что до этого момента ты никогда не был по-настоящему и полностью жив. Сапоги-скороходы и всё такое, знаете. Земля, казалось, летела под ногами. Я вижу эти грязные, измазанные землёй лица в той траншее бошей сейчас. (Они суетились и выкарабкивались из блиндажей, где укрывались от нашей артподготовки, на свои огневые ступени.) Они казались не более важными, чем куклы для метания мячей или голландские куклы. Такие вещи, чтобы остановить нас! Абсурд!

А как мы вопили! Я буквально кричал «Рота А!» во весь голос, когда мы прыгали в ту траншею. Человеком слева от меня был капрал Слейд (младший сержант, должен сказать), и, когда мы достигли их бруствера, я слышал, как он кричал рядом с моим ухом сквозь весь рёв орудий: «Ад! Устройте им ад! Устройте им ад, парни!» Самое возмутительное!

В траншее это было что-то вроде футбольной свалки, только возвышенной; о, очень возвышенной. Самое любопытное, что промелькнуло тогда в моей голове, была старая шутка «Миротворца» по поводу использования его траншейного кинжала, знаете: «Когда услышишь этот кашель, можешь переходить к следующему бошу. Попади в нужное место, и трёх дюймов стали хватит. Не трать время на лишнее». Странно, не правда ли?

Галопом через следующий участок — кстати, было чертовски трудно выбраться через парадос бошей, такой высокий и осыпающийся. Какой-то парень схватил меня за правую лодыжку, когда я был на полпути вверх; именно то, чего я всегда боялся в снах о траншеях, и, клянусь богом, если я не лягнул его, вы должны мне об этом сказать. Я бы предпочёл получить удар штыком в любой день, чем удар каблуком моего полевого ботинка, который тот парень получил в лицо. Следующий участок, ко второй линии бошей, да! Шампанское чувство было сильнее, чем когда-либо, потому что чувствовалось, что первая линия разбита. Вроде как переход через Рейн, знаете. Ты был на немецкой земле, так сказать. Чёрт возьми, сколько счетов нужно было оплатить!

И вперемешку с великолепным чувством самой атаки — по всем статьям лучшим чувством, которое я когда-либо испытывал в жизни, — была и странная, тревожная маленькая мысль. Я знал, что некоторые из наших людей падают, и — «Чёрт возьми, я должен что-то сделать, чтобы спасти этих парней». Вот какая была мысль. Она как бы жалила; чувство, что я должен обладать какими-то знаниями, которые не смог приобрести. Это твои люди, ты должен знать. Такое чувство. Но я не думаю, что это хоть сколько-нибудь замедлило шаг. Шампанское чувство было главным. Я был абсолютно уверен, что мы всё делаем правильно. Орудия бошей были достаточно реальными; но их люди, казалось мне, не имели значения.

Странная вещь с проволокой перед той второй линией. Она была совсем не такой хорошей или обширной, как проволока первой линии, и я смею сказать, что наши орудия выбили из неё много дури. Тем не менее, осталось много, больше, чем я ожидал для второй линии. Знаете, рота «А» прошла сквозь неё, как будто это была бумага. Это была славная вещь. Вы знаете, как осторожно подходишь к колючей проволоке или чему-то подобному; к терновому кусту, если хотите. И вы видели, как парни, идущие в море купаться во время отлива, скачут через ряды маленьких волн, где вода мелкая; ноги высоко, руки машут, сами парни вопят от удовольствия. Именно так наши парни прошли через ту проволоку. Гарантирую, никто не почувствовал от неё ни царапины. И всё же мои бриджи и китель были в клочьях от пояса вниз, когда я добрался до полевого госпиталя, и от пояса до колена я буду носить узор той проволоки ещё некоторое время. Могло быть лебяжьим пухом, судя по тому, что мы о ней знали.

А потом, к сожалению, на бруствере второй линии я получил свою маленькую дозу и был выведен из строя. Бог знает, тот снаряд определённо вывел из строя некоторых бошей, так же как и меня. Скажу одно: они встретили нас на бруствере как надо. Но дело роты «А» было срочным. У нас были счёты, которые нужно было свести с «Петтикоат-лейн» и другими избранными местами; и у Кайзера нет никого, кто мог бы нас остановить. Я очень жалею, что не смог довести дело до конца. Я знаю, они очень старались контратаковать нас с той линии. Но они не смогли сдвинуть старую «А», которая справилась так же хорошо, когда я выбыл, как и раньше — мерзавцы! Лоусон говорит мне, что я орал как сумасшедший на том бруствере некоторое время, прежде чем уснул, знаете: «Я буду там через минуту!» — там через минуту! Как абсурдно!

Следующее, что я помнил, это как меня поднимали с траншейных носилок, далеко в тылу, в штабе батальона на старой линии поддержки. Потом старый добрый батальонный врач немного потыкал в меня, и, помню, дал мне сигарету. Помню, как слышал, как он сказал: «О! Ну, ты в порядке». А потом я, должно быть, снова задремал.

Следующее, что я помню, это как я лежал на нижних правых носилках в санитарной машине, а вскоре после этого я был в постели в полевом госпитале в ——. В ту же ночь я попал сюда, так как полевой госпиталь был довольно занят и переполнен. Это всего в нескольких милях. Знаю, что вокруг был снег, когда меня вынимали из санитарной машины в холл здесь.

А потом комфорт, чистота и тишина; самый чудесный покой и английские сёстры милосердия. Боже мой, разве английские сёстры милосердия не прекрасны? Английские женщины, все до одной, если уж на то пошло. А говорят, дома ещё есть мужчины, которые не хотят вступать в армию! Мне это кажется странным.

Что ж, у Лоусона быстро развивается писчий спазм, и я не удивлён.

И вот я скоро должен переехать отсюда куда-то ещё. В любом случае, вы понимаете, не так ли, что я в порядке, ни в чём не нуждаюсь, и за мной очень любезно ухаживают. Я напишу снова очень скоро, и что бы вы ни делали, не испытывайте ни малейшего чувства беспокойства о вашем

«Временном джентльмене».

БЛАЙТИ

Сегодня день эвакуации. Дюжина офицеров и почти сотня других чинов должны покинуть это место сегодня для одной из баз. Жизнь постоянного чиновника на одном из этих перевязочных пунктов должна быть любопытной, поскольку он имеет дело с бесконечным потоком обломков великой войны. Война отбивает от нас куски, и по мере того, как мы ломаемся, мы вливаемся через гостеприимные порталы этого прекрасно организованного и управляемого места; нас, так сказать, помещают в гипс, и мы отправляемся дальше в другое место, чтобы нас подлечили; более свежие «обломки» прибывают через одни ворота, а мы вытекаем через другие. И этот процесс непрерывен. Только вдоль британского фронта каждый час выбывает из строя два десятка человек или больше. В таком месте, как это, процесс становится очевидным.

Так же, как и упорядоченная точность и эффективность системы обращения с обломками. Это удивительно методично и хорошо продумано. И над всем этим, как я уже говорил вам, витает дух благожелательной сдержанности, который заставляет чувствовать себя немного как заказное письмо, доверенное особенно эффективной почтовой службе. «Когда мы уезжаем?» Благожелательная улыбка. «Вскоре; вскоре». «На какую базу мы едем?» Благожелательная улыбка. «Увидите со временем». «Как долго мы будем в пути?» Благожелательная улыбка. «О! Вам будет вполне комфортно в пути. Не беспокойтесь об этом». «Ну, сегодня утром мне намного лучше, не так ли?» Благожелательная улыбка. «Как вы думаете, смогу ли я сидеть через день или два?» Благожелательная улыбка. «Посмотрим».

Так бывает всегда. Смею сказать, жажда информации у пациентов часто становится очень утомительной для властей. Но они никогда ни при каких обстоятельствах не проявляют нетерпения. Они никогда не забывают благожелательную улыбку. И они никогда, никогда, ни на мгновение не ослабляют политику благожелательной сдержанности; никогда. Человек рядом со мной очень беспокоится о своей температуре; это, я полагаю, главный симптом его конкретной проблемы. Но мягкая привычная улыбка — это всё, что он может получить в ответ на свои самые хитрые попытки выяснить, выше она или ниже. У меня нет ни малейшего сомнения, что всё это часть тщательно разработанной политики, направленной на наше благо; но я готов поспорить, что человек на соседней койке повышает свою температуру своими совершенно бесплодными попытками выяснить, что она упала.

Позже.

Вот ещё один странный почерк для вас. Нынешний автор — лейтенант Р——, чья левая рука получила гораздо больше шрапнели, чем моя правая, и который любезно предоставил мне услуги своей правой. Моё письмо левой рукой всё ещё, как вы заметили, слишком напоминает китайскую криптограмму. Мы лежим друг напротив друга на очень удобных койках в поезде Красного Креста, направляясь из —— на базу, мы пока не знаем какую. На борту этого поезда почти 500 «эвакуируемых». Его движение неспешное, но я полагаю, что мы достигнем пункта назначения примерно к завтраку завтра. Когда мы сели в поезд, мы нашли книги и журналы. Это добрая мысль, не так ли? Они носят штамп библиотеки лагерей. Врачи и медсёстры ходят среди нас в поезде так же свободно, как в госпитале. Всё это — триумф хорошего управления.

Пока мы лежали на носилках в ожидании поезда, прибыв на станцию в санитарных машинах с перевязочного пункта, мы видели мили поездов, проходящих мимо, гружённых всем, что только можно вообразить для французской линии фронта; от войск до канцелярских кнопок; своего рода универмаг на колёсах; бесконечная кинолента, которая проезжала мимо нас больше часа и не показывала признаков окончания. Все французские войска со своими сигаретами и шоколадом имели добрые, весёлые приветствия для рядов наших парней на носилках, пока мы лежали в своих одеялах на платформе в ожидании поезда, особенно весёлые, шумные зуавы. Удачи и приятного отдыха; скорейшего выздоровления и — как я понимаю — возвращения к совершению славы, желали они нам, и всё это с очевидной товарищеской искренностью и игрой мимики, рук и плеч, которые делали разницу в языке незначительной. И наши парни, гораздо более неуклюже, но с такой же доброй волей, изо всех сил старались ответить. Я думаю, дух их ответов был понят. Да, я уверен в этом. Война — это разрушительное дело, без сомнения; но она ввела дух товарищества между французами и англичанами, который мир никогда не смог бы дать.

Следующее утро.

Вы простите мне леворукость письма, не так ли? Моему другу напротив было очень больно ночью, и я не могу просить его писать за меня сейчас. Это была странная ночь, и я не думаю, что когда-нибудь забуду её, хотя рассказывать, собственно, нечего; «ничего такого, о чём стоит писать домой», как говорят люди. Я мало спал, но всё же провёл довольно комфортную ночь, и было о чём подумать. Когда поезд стоял между станциями, как это иногда бывало, я слышал обрывки разговоров из разных частей самого поезда — врачей, медсестёр, санитаров, пациентов, железнодорожных служащих и так далее. Затем, возможно, мимо нас прогрохотал другой поезд и остановился рядом, и происходил разговор между людьми двух поездов: французский, английский и странная мешанина патуа, которую породило сближение двух языков на войне. Также был английский, который остаётся английским, говорящий на котором не знает ни слова на другом языке, но который, тем не менее, по самому своему виду как-то даёт понять, что он адресован тому, кто должен понять его по тону или не понять вовсе.

«О, вот оно что, да? Сигареты? Будь уверен. На, лови, старина! Бон, тре бон «Вудбайн». Ну что, погнали! То же самое тебе, старина, и побольше. Да, да; скоро вернёмся, и тогда мы зададим этим гадам, а? Шоколад, а? О, мерси, мерси! Нет, нет; больше не надо; у нас полно еды; много панг, савви. Ты кремень, ты. Ты бон, тре бон; компри? Алло! Опять поехали! Ну, пока, старый спортсмен! Удачи! Бон шансе! Увидимся ещё когда-нибудь! Бон суар!»

В койке подо мной лежит бедняга, который бредил почти всю ночь. Он выглядит таким ребёнком. Младший лейтенант ——; сильно потрясён взрывом мины, а потом ещё и бомбёжкой. Врач говорит, что он выкарабкается. Он, без сомнения, едет в Блайти. Странно, не правда ли? В это время завтра он может быть в Англии, или очень близко к ней. Англия — как же необычайно далеко она мне кажется. В моей жизни произошло несколько событий с тех пор, как я был в Англии; а что касается того парня, которым я был до войны, честное слово, я едва могу вспомнить этого человека. Довольно вялый был, не так ли? Мне кажется, я был большим бездельником; тогда у меня было мало дел с реальными вещами.

Мы наконец знаем, куда направляемся; на самом деле, мы уже там. Поезд полчаса или больше маневрировал по улицам окраины Гавра. Но вчера вечером, когда я писал, мы могли только выяснить, что едем в ——. Благожелательные улыбки, знаете ли.

Ужасно интересно смотреть на улицы. Я вижу их через маленькую узкую створку в верхней части моего окна, которая должна открываться. Кажется довольно странным видеть женщин, идущих туда-сюда; и ряд за рядом крыш и окон, всё целое. Здесь нет признаков снарядного шока. Но на другой стороне поезда, ближе к гавани, видишь акры и акры военного имущества; я имею в виду действительно акры и акры пайков, колючей проволоки, складов всех видов.

В поезде какая-то суета. Думаю, мы должны быть близки к концу, так что я уберу свой блокнот.

10:45 утра.

Мы находимся в так называемых офицерских бараках, на какой-то пристани. Это миниатюрный госпиталь или перевязочный пункт, построенный из дерева и очень хорошо оборудованный. Гостиная в одном конце, затем койки, а потом ванны, место для готовки и офисы; всё яркое, сияющее и прекрасно чистое, с медсёстрами Красного Креста, врачами, санитарами и бесконечными благожелательными улыбками. Они измерили нам температуру и очень удобно устроили, кто-то завёл граммофон, и я только что выпил чашку той клейкой, молочной дряни, которую я раньше ненавидел, помните. Я не ненавижу такие вещи в наши дни; не совсем, знаете ли; но я притворяюсь, что мне они не очень нравятся, ради добродетельного сияния, которое даёт их приём.

Все спрашивали всех остальных, куда мы едем дальше, и всем дарили благожелательные улыбки и погружали в журнал или книгу библиотеки лагерей. Те, кто может сидеть, слоняются по гостиной, где есть плетёные кресла и граммофон. Я вижу их через открытую дверь. Медсёстры повесили весёлые маленькие занавески и всякие штуки, так что место выглядит очень по-домашнему. Я полагаю, это своего рода дом отдыха или место ожидания, где пациентов можно разместить и оставить, пока не будут сделаны приготовления для их приёма в большие госпитали или куда бы они ни направлялись. Мы все были отдельно осмотрены врачом. Моя рука стала намного лучше, я думаю, она практически здорова. Не знаю насчёт ноги. Я попросил врача — ужасно порядочный парень — попытаться устроить всё так, чтобы меня не оторвали от моего батальона, и он сказал, что, по его мнению, всё будет в порядке.

3:30 дня.

Я еду в Блайти. Врач только что пришёл и сел на мою койку, чтобы сказать мне. Он действительно порядочный парень. Он сказал, что медицинская комиссия без колебаний приняла решение по моему случаю и что я должен переправиться в Англию сегодня вечером. Но он сказал, что мне не нужно беспокоиться о моём батальоне. Он был ужасно добр в этом отношении; и он даёт мне письмо своему брату в Лондоне. Он думает, что я смогу вернуться в свой батальон, и он думает, что я буду готов к службе гораздо быстрее, если поеду прямо в Блайти, чем если буду ждать здесь. Но что вы об этом думаете? Представьте, ехать в Блайти; и сегодня вечером, заметьте! Я никогда об этом не мечтал. А как насчёт бедной старой роты «А»? Странное чувство. Нас всех теперь рассортировали; козлищ от овец. Я полагаю, это случай, когда самая битая посуда — в Блайти, а остальное — на починку здесь. Но я не могу не думать, что неделя, или две, в крайнем случае, поставят меня на ноги... Вот идут армейские формы для подписи.

9:30 вечера.

В постели на борту корабля Красного Креста. Всё в безупречно белой эмали и электрическом свете, и медсёстры в безупречных фартуках, совсем как в госпитале. Меня только что подготовили ко сну; чистые повязки и всё такое удобное. Из последней благожелательной улыбки, которую я выудил, я бы не удивился, если бы мы снялись с якоря около полуночи; но я могу сильно ошибаться. В любом случае, я чувствую себя удивительно комфортно. Думаю, в лекарстве, которое я принял, когда мне меняли повязки, должно было быть что-то особенно успокаивающее. Я буду спать как убитый. Не думаю, что я ещё до конца осознал тот факт, что я действительно направляюсь в Блайти. Но вот оно что; я на корабле, и я полагаю, вполне вероятно, что я увижу вас раньше, чем эта моя писанина сможет дойти до вас по почте. В таком случае, кажется, пустая трата времени писать вообще, не так ли? Думаю, я пойду спать. Я не спал с позавчерашней ночи. Тот мальчик, о котором я вам рассказывал, которого бомбили после взрыва мины, спит как младенец в койке через одну от моей. Приятный на вид парень. Я рад, что он спит; и держу пари, кто-то будет рад видеть его в Блайти завтра. Завтра! Только представьте себе!

Следующий день.

Сегодня тот самый день. Когда я проснулся сегодня утром, у меня были проблески, когда корабль поднимался и опускался, зелёного берега, видневшегося через иллюминаторы на дальней стороне палубы. Это был остров Уайт. Великолепно спал всю ночь; открывал глаза только два или три раза. Мы довольно долго добирались. Затем пришли врачи внутренней службы; и с удивительно малым количеством благожелательных улыбок — не то чтобы им не хватало благожелательности, совсем нет — я узнал, что я направляюсь в Лондон. Едва ли казалось стоящим писать дальше, и я не мог сойти с корабля, чтобы отправить телеграмму.

Теперь я в отделении Красного Креста в экспрессе, направляющемся в Ватерлоо. Я отправлю вам телеграмму оттуда, когда узнаю, в какой госпиталь я направляюсь. Не узнаю этого, пока не доберёмся до Ватерлоо. Тем временем — это Уинчестер, который мы только что проехали. Старая Англия выглядит точно так же. На возвышенностях вокруг Уинчестера лежит немного снега. Она выглядит так же — да, в каком-то смысле; а в другом смысле она никогда больше не будет выглядеть для меня точно так же. Никогда точно так же, я думаю. Она всегда будет значить для меня гораздо больше, чем когда-либо раньше. Возможно, я смогу рассказать вам об этом, когда мы встретимся. Я обнаружил, что не могу написать это. Странная вещь, не так ли, что просто видеть эти поля из окон поезда должно вызывать слёзы на глазах? Очень странно! Ты как бы видишь всё это сквозь картину траншей, знаете.

«Старый Миротворец» не сказал мне, но я теперь знаю, что почти половина роты «А» — потери; и многие «ушли на Запад». Бедный Таффи ушёл. Такой умный парень, Таффи. Мой взвод уже не будет прежним, не так ли? Взводный сержант, ещё один сержант, два капрала и много людей ушли. Мы были впереди, видите ли. О! Я знаю, что на самом деле не о чем горевать. «Петтикоат-лейн» теперь позади нашего фронта, слава богу. Это спасёт многих хороших людей от того, чтобы «уйти на Запад» между настоящим моментом и концом войны.

Я не горюю, но это имеет значение, так же как Англия другая. Всё теперь должно быть другим. Это не может быть прежним, никогда, после того как побываешь в траншеях. Если Германия хочет хвастаться, она может хвастаться тем, что изменила мир для нас. Она определённо это сделала. Это никогда не может быть прежним. Но я думаю, со временем обнаружится, что она изменила его так, как никогда не намеревалась. Конечно, я мало что об этом знаю; только тот маленький кусочек в нашей собственной бригаде, знаете. Но мне действительно кажется, из того немногого, что я видел, что там, где Германия намеревалась сломить нас, она сделала нас бесконечно сильнее, чем мы были раньше. Посмотрите на наших парней! Каждый из них в три раза больше человек, чем был до войны. Слова «сражаюсь за Англию» почти не имели для меня значения до августа 1914 года. Но теперь! Вот почему эти поля выглядят иначе, почему Англия никогда больше не может выглядеть для меня так же, как до этого. Я теперь знаю, что эта Англия — часть меня, или я часть её. Я знаю значение Англии, и клянусь, я никогда не знал его раньше. Почему, вы знаете, сама её земля — ну, когда я думаю о том, как бош рвал и терзал всё перед собой там, а потом думаю о нашей Англии, о том, что гунн сделал бы здесь, если бы получил хоть малейший шанс... Это как будто Англия была чьей-то матерью, и какая-то свинья собиралась...

Но это бесполезно. Я не могу писать об этом. Я попытаюсь рассказать вам. Но, знаете ли, только когда я увидел эти поля, ко мне пришла мысль, что я вроде как горд и рад иметь эти благословенные раны; рад, что меня немного помяли. Интересно, будете ли вы и Мама тоже рады; я почему-то думаю, что будете — за вашего

«Временного джентльмена».

КОНЕЦ

Избранное из каталога G. P. PUTNAM'S SONS

Полные каталоги высылаются по запросу

ПЕРВЫЙ ПРИЗЫВ. ПУТЕВОДИТЕЛИ К БЕРЛИНУ

АРТУР ГАЙ ЭМПИ. Автор «НАД ВЕРХОМ»

12°. Иллюстрировано. $1.50 (По почте $1.65)

Удивительно ярким и простым способом, который сделал «Над верхом» самой читаемой и обсуждаемой книгой в Америке и самой успешной военной книгой во всей истории, Эмпи рассказывает новым солдатам

Что они хотят знать. Что они должны знать. Что им придётся знать

и что их родители, возлюбленные, жёны и все американцы захотят знать и что могут сделать, чтобы помочь.

Практическая книга от американца, который прошёл через всё это.

Главы под заголовками «Курево» и «Слава богу, санитары» войдут в число военных классических произведений.

Здесь советы, здесь предложения, упущенные в других книгах, которые обезопасят наших парней во Франции.

G. P. PUTNAM'S SONS. Нью-Йорк — Лондон

ЭТО НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ. НАД ВЕРХОМ. ОТ АМЕРИКАНСКОГО СОЛДАТА, КОТОРЫЙ ПОШЁЛ

АРТУР ГАЙ ЭМПИ. ПУЛЕМЁТЧИК, СЛУЖАЩИЙ ВО ФРАНЦИИ

АВТОР «ПЕРВОГО ПРИЗЫВА»

В течение полутора лет, пока он не был ранен на Ничейной земле, этот американский солдат видел больше реальных боёв и настоящей войны, чем любой военный корреспондент, писавший о войне. Его переживания суровы, но они захватывающи и смягчены оттенком юмора, столь же оригинального, как в «Трёх солдатах». И они правдивы.

12°. 16 иллюстраций и диаграмм. $1.50 нетто. По почте $1.65

ВМЕСТЕ СО СЛОВАРЁМ ТРАНШЕЙ ТОММИ

«Над верхом, с наилучшими пожеланиями и задайте им жару!»

Боевой клич британского солдата, когда он идёт через верх траншеи в атаку

Брюс Бэрнсфазер

«Военный лорд смеха». — The Literary Digest.

Фрагменты из Франции. Автор «Пуль и биваков»

8°. 143 листа. 15 маленьких иллюстраций. $1.75 нетто. По почте $1.90

Наброски капитана Брюса Бэрнсфазера заставили всю Англию хихикать, когда они впервые появились в «Bystander», и они встретили такой же тёплый приём у американцев, которым посчастливилось их увидеть. Самая большая похвала — немецкие пленные, как известно, приходили в восторг от этих неописуемых картин жизни в траншеях, а «Томми», накормленные войной, ревут над ними. Теперь, с их забавными подписями, они собраны в один том.

Эти картины завоевали в Англии для автора титул «Человек, который заставил Империю смеяться» и заставили «Literary Digest» назвать его «Военным лордом смеха». Это всё военные картины, но рассчитанные на то, чтобы убрать из войны изрядную долю горечи.

Пули и биваки. Брюс Бэрнсфазер

Автор «Фрагментов из Франции»

12°. 18 полностраничных и 23 текстовые иллюстрации. $1.50. По почте $1.60

«Билл», «Берт» и «Альф» снова появились. Капитан Бэрнсфазер написал книгу — весёлую и в то же время серьёзную книгу — о себе и о них, описывающую радости и печали его первых шести месяцев в траншеях. Его письмо похоже на его рисунки. Оно предполагает мужественный, безрассудный, бесшабашный характер и работящего солдата. На протяжении всей книги он так же весел, как школьник в неприятном футбольном матче». — London Evening News.

G. P. PUTNAM'S SONS. Нью-Йорк — Лондон

Примечание транскрибатора: Незначительные опечатки были исправлены без примечаний. Другие ошибки отмечены ниже. - Исправлена опечатка на стр. 2: «out» > «our» («with our regimental hound pacing in front»). - Удалена лишняя запятая на стр. 23 («opposite, our Battalion Headquarters.»). Двусмысленные дефисы в конце строк были сохранены. Словосочетания, которые встречались с дефисами и без них, были изменены на преобладающую форму, если её можно было определить, или на форму с дефисом, если нельзя.

 The Project Gutenberg eBook of A "Temporary Gentleman" in France, by by A. J. Dawson.