СИСТЕМА ЛОГИКИ РАССУДОЧНОЙ И ИНДУКТИВНОЙ

ТОМ I.

СИСТЕМА ЛОГИКИ РАССУДОЧНОЙ И ИНДУКТИВНОЙ

BEING A CONNECTED VIEW OF THE

PRINCIPLES OF EVIDENCE

AND THE

METHODS OF SCIENTIFIC INVESTIGATION

BY

JOHN STUART MILL

IN TWO VOLUMES

VOL. I.

SEVENTH EDITION

ЛОНДОН: LONGMANS, GREEN, READER, AND DYER MDCCCLXVIII

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ.

Эта книга не претендует на то, чтобы предложить миру новую теорию интеллектуальных операций. Ее право на внимание, если таковое имеется, основано на том факте, что она представляет собой попытку не заменить, а воплотить и систематизировать лучшие идеи, которые были либо обнародованы по данному предмету теоретиками, либо приняты точными мыслителями в их научных исследованиях.

Сцементировать разрозненные фрагменты предмета, который еще никогда не рассматривался как единое целое; гармонизировать истинные части противоречивых теорий, восполняя звенья мысли, необходимые для их связи, и распутывая их из ошибок, с которыми они всегда в той или иной степени переплетены, — все это неизбежно требует значительной доли оригинального теоретизирования. На иную оригинальность, нежели эта, данная работа не претендует. При нынешнем состоянии развития наук существовало бы очень сильное предубеждение против любого, кто вообразил бы, что совершил революцию в теории исследования истины или добавил какой-либо фундаментально новый процесс к практике такового. Улучшение, которое еще предстоит осуществить в методах философствования (а автор полагает, что они весьма нуждаются в улучшении), может состоять лишь в более систематическом и точном выполнении операций, с которыми, по крайней мере в их элементарной форме, человеческий интеллект в том или ином из своих применений уже знаком.

В той части работы, которая посвящена рассуждению, автор не счел необходимым вдаваться в технические детали, которые могут быть получены в столь совершенном виде из существующих трактатов по так называемой школьной логике. В презрении, которое многие современные философы питают к силлогистическому искусству, как можно заметить, он отнюдь не участвует; хотя научная теория, на которой обычно основывается его защита, представляется ему ошибочной: и взгляд, который он предложил на природу и функции силлогизма, может, возможно, дать средства для примирения принципов этого искусства с тем, что является обоснованным в доктринах и возражениях его противников.

Такое же воздержание от деталей не могло быть соблюдено в Первой книге, посвященной именам и суждениям; поскольку многие полезные принципы и различения, содержавшиеся в старой логике, постепенно были опущены из трудов ее позднейших учителей; и представлялось желательным как возродить их, так и реформировать и рационализировать философский фундамент, на котором они стояли. Ранние главы этой предварительной книги, следовательно, покажутся некоторым читателям излишне элементарными и схоластическими. Но те, кто знает, во какой мрак часто погружена природа нашего знания и процессов, посредством которых оно получается, из-за смутного понимания значения различных классов слов и утверждений, не сочтут эти дискуссии ни легкомысленными, ни неуместными по отношению к темам, рассматриваемым в последующих книгах.

По предмету индукции задача, которую предстояло выполнить, заключалась в обобщении способов исследования истины и оценки доказательств, с помощью которых столь многие важные и сокровенные законы природы были в различных науках присоединены к запасу человеческого знания. Что эта задача не свободна от трудностей, можно предположить из того факта, что даже в очень недавний период выдающиеся писатели (среди которых достаточно назвать архиепископа Уэйтли и автора знаменитой статьи о Бэконе в «Эдинбургском обозрении») не постеснялись объявить ее невозможной. [1] Автор попытался опровергнуть их теорию тем же способом, каким Диоген опровергал скептические рассуждения о возможности движения; помня, что аргумент Диогена был бы столь же убедительным, даже если бы его личные прогулки не выходили за пределы его собственной бочки.

Какова бы ни была ценность того, что автору удалось осуществить в этой области своего предмета, долг признать, что многим он обязан нескольким важным трактатам, отчасти историческим, отчасти философским, об общих принципах и процессах физической науки, которые были опубликованы за последние несколько лет. Этим трактатам и их авторам он постарался воздать должное в основном тексте работы. Но поскольку с одним из этих писателей, доктором Уэвеллом, у него есть повод часто выражать расхождения во мнениях, для него особенно важно заявить здесь, что без помощи, полученной из фактов и идей, содержащихся в «Истории индуктивных наук» этого джентльмена, соответствующая часть данной работы, вероятно, не была бы написана.

Заключительная книга является попыткой внести вклад в решение вопроса, который упадок старых мнений и волнения, сотрясающие европейское общество до самых глубин, делают в наши дни столь же важным для практических интересов человеческой жизни, сколь он должен быть во все времена для полноты нашего теоретического знания: а именно, являются ли моральные и социальные явления действительно исключениями из общего единообразия хода природы; и насколько методы, с помощью которых столь многие законы физического мира были причислены к истинам, безвозвратно приобретенным и повсеместно признанным, могут быть использованы для формирования аналогичного корпуса принятых доктрин в моральной и политической науке.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ И ЧЕТВЕРТОМУ ИЗДАНИЯМ.

После публикации второго издания появилось несколько критических замечаний, в той или иной степени полемического характера, на эту работу; и доктор Уэвелл недавно опубликовал ответ на те ее части, в которых некоторые из его мнений были оспорены. [2]

Я тщательно пересмотрел все пункты, по которым мои выводы подвергались нападкам. Но мне нечего объявить об изменении мнения по какому-либо важному вопросу. Такие незначительные упущения, которые были обнаружены либо мной самим, либо моими критиками, я, как правило, исправлял молча: но из этого не следует, что я согласен с возражениями, которые были сделаны против того или иного отрывка, в каждом случае, когда я его изменял или отменял. Я часто делал это лишь для того, чтобы он не оставался камнем преткновения, когда объем дискуссии, необходимой для того, чтобы представить дело в истинном свете, превышал бы то, что соответствовало случаю.

На несколько аргументов, которые были выдвинуты против меня, я счел полезным ответить с некоторой степенью подробности; не из любви к полемике, а потому, что представилась благоприятная возможность представить мои собственные выводы и их основания более ясно и полно перед читателем. Истина в этих вопросах воинственна и может утвердиться только посредством конфликта. Самые противоположные мнения могут иметь правдоподобный вид доказательств, пока каждое из них излагает свое собственное дело; и установить, какое из них право, можно только после того, как выслушаешь и сравнишь то, что каждое может сказать против другого, и то, что другое может привести в свою защиту.

Даже критика, с которой я наиболее не согласен, сослужила мне большую службу, показав, в каких местах изложение больше всего нуждалось в улучшении, а аргументация — в усилении. И я был бы рад, если бы книга подверглась гораздо большему количеству нападок; так как в этом случае я, вероятно, смог бы улучшить ее еще больше, чем, как я полагаю, сделал сейчас.

В последующих изданиях попытка улучшить работу посредством дополнений и исправлений, предложенных критикой или размышлениями, была продолжена. В настоящем (седьмом) издании были сделаны некоторые дальнейшие исправления, но существенных дополнений нет.

СНОСКИ:

[1] В позднейших изданиях «Логики» архиепископа Уэйтли он заявляет, что его смысл заключается не в том, что «правила» для установления истин посредством индуктивного исследования не могут быть сформулированы или что они не могут быть «чрезвычайно полезны», а в том, что они «всегда должны быть сравнительно расплывчатыми и общими и неспособными быть выстроенными в регулярную демонстративную теорию, подобную теории силлогизма». (Книга IV, гл. IV, § 3.) И он замечает, что разработка системы для этой цели, способной быть «приведенной в научную форму», была бы достижением, которого «может ожидать лишь тот, кто более оптимистичен, чем научен». (Книга IV, гл. II, § 4.) Поскольку же достижение этого является прямой целью той части настоящей работы, которая посвящена индукции, слова в тексте не являются преувеличением расхождения во мнениях между архиепископом Уэйтли и мной по этому предмету.

[2] В настоящее время составляет главу в его томе «Философия открытия».

СОДЕРЖАНИЕ ПЕРВОГО ТОМА.

INTRODUCTION.

§ 1.A definition at the commencement of a subject must be provisional1
2.Is logic the art and science of reasoning?2
3.Or the art and science of the pursuit of truth?3
4.Logic is concerned with inferences, not with intuitive truths5
5.Relation of logic to the other sciences8
6.Its utility, how shown10
7.Definition of logic stated and illustrated11
BOOK I.

OF NAMES AND PROPOSITIONS.

Chapter I. Of the Necessity of commencing with an
Analysis of Language.

§ 1.Theory of names, why a necessary part of logic17
2.First step in the analysis of Propositions18
3.Names must be studied before Things21
Chapter II. Of Names.

§ 1.Names are names of things, not of our ideas23
2.Words which are not names, but parts of names24
3.General and Singular names26
4.Concrete and Abstract29
5.Connotative and Non-connotative31
6.Positive and Negative42
7.Relative and Absolute44
8.Univocal and Æquivocal47
Chapter III. Of the Things denoted by Names.

§ 1.Necessity of an enumeration of Nameable Things. The Categories of Aristotle49
2.Ambiguity of the most general names51
3.Feelings, or states of consciousness54
4.Feelings must be distinguished from their physical antecedents. Perceptions, what56
5.Volitions, and Actions, what58
6.Substance and Attribute59
7.Body61
8.Mind67
9.Qualities69
10.Relations72
11.Resemblance74
12.Quantity78
13.All attributes of bodies are grounded on states of consciousness79
14.So also all attributes of mind80
15.Recapitulation81
Chapter IV. Of Propositions.

§ 1.Nature and office of the copula85
2.Affirmative and Negative propositions87
3.Simple and Complex89
4.Universal, Particular, and Singular93
Chapter V. Of the Import of Propositions.

§ 1.Doctrine that a proposition is the expression of a relation between two ideas96
2.Doctrine that it is the expression of a relation between the meanings of two names99
3.Doctrine that it consists in referring something to, or excluding something from, a class103
4.What it really is107
5.It asserts (or denies) a sequence, a coexistence, a simple existence, a causation110
6.—or a resemblance112
7.Propositions of which the terms are abstract115
Chapter VI. Of Propositions merely Verbal.

§ 1.Essential and Accidental propositions119
2.All essential propositions are identical propositions120
3.Individuals have no essences124
4.Real propositions, how distinguished from verbal126
5.Two modes of representing the import of a Real proposition127
Chapter VII. Of the Nature of Classification, and
the Five Predicables.

§ 1.Classification, how connected with Naming129
2.The Predicables, what131
3.Genus and Species131
4.Kinds have a real existence in nature134
5.Differentia139
6.Differentiæ for general purposes, and differentiæ for special or technical purposes141
7.Proprium144
8.Accidens146
Chapter VIII. Of Definition.

§ 1.A definition, what148
2.Every name can be defined, whose meaning is susceptible of analysis150
3.Complete, how distinguished from incomplete definitions152
4.—and from descriptions154
5.What are called definitions of Things, are definitions of Names with an implied assumption of the existence of Things corresponding to them157
6.—even when such things do not in reality exist165
7.Definitions, though of names only, must be grounded on knowledge of the corresponding Things167
BOOK II.

OF REASONING.

Chapter I. Of Inference, or Reasoning, in general.

§ 1.Retrospect of the preceding book175
2.Inferences improperly so called177
3.Inferences proper, distinguished into inductions and ratiocinations181
Chapter II. Of Ratiocination, or Syllogism.

§ 1.Analysis of the Syllogism184
2.The dictum de omni not the foundation of reasoning, but a mere identical proposition191
3.What is the really fundamental axiom of Ratiocination196
4.The other form of the axiom199
Chapter III. Of the Functions, and Logical Value, of the
Syllogism.

§ 1.Is the syllogism a petitio principii?202
2.Insufficiency of the common theory203
3.All inference is from particulars to particulars205
4.General propositions are a record of such inferences, and the rules of the syllogism are rules for the interpretation of the record214
5.The syllogism not the type of reasoning, but a test of it218
6.The true type, what222
7.Relation between Induction and Deduction226
8.Objections answered227
9.Of Formal Logic, and its relation to the Logic of Truth231
Chapter IV. Of Trains of Reasoning, and Deductive
Sciences.

§ 1.For what purpose trains of reasoning exist234
2.A train of reasoning is a series of inductive inferences234
3.—from particulars to particulars through marks of marks237
4.Why there are deductive sciences240
5.Why other sciences still remain experimental244
6.Experimental sciences may become deductive by the progress of experiment246
7.In what manner this usually takes place247
Chapter V. Of Demonstration, and Necessary Truths.

§ 1.The Theorems of geometry are necessary truths only in the sense of necessarily following from hypotheses251
2.Those hypotheses are real facts with some of their circumstances exaggerated or omitted255
3.Some of the first principles of geometry are axioms, and these are not hypothetical256
4.—but are experimental truths258
5.An objection answered261
6.Dr. Whewell's opinions on axioms examined264
Chapter VI. The same Subject continued.

§ 1.All deductive sciences are inductive281
2.The propositions of the science of number are not verbal, but generalizations from experience284
3.In what sense hypothetical289
4.The characteristic property of demonstrative science is to be hypothetical290
5.Definition of demonstrative evidence292
Chapter VII. Examination of some Opinions opposed to
the preceding doctrines.

§ 1.Doctrine of the Universal Postulate294
2.The test of inconceivability does not represent the aggregate of past experience296
3.—nor is implied in every process of thought299
4.Sir W. Hamilton's opinion on the Principles of Contradiction and Excluded Middle306
BOOK III.

OF INDUCTION.

Chapter I. Preliminary Observations on Induction in general.

§ 1.Importance of an Inductive Logic313
2.The logic of science is also that of business and life314
Chapter II. Of Inductions improperly so called.

§ 1.Inductions distinguished from verbal transformations319
2.—from inductions, falsely so called, in mathematics321
3.—and from descriptions323
4.Examination of Dr. Whewell's theory of Induction326
5.Further illustration of the preceding remarks336
Chapter III. On the Ground of Induction.

§ 1.Axiom of the uniformity of the course of nature341
2.Not true in every sense. Induction per enumerationem simplicem346
3.The question of Inductive Logic stated348
Chapter IV. Of Laws of Nature.

§ 1.The general regularity in nature is a tissue of partial regularities, called laws351
2.Scientific induction must be grounded on previous spontaneous inductions355
3.Are there any inductions fitted to be a test of all others?357
Chapter V. Of the Law of Universal Causation.

§ 1.The universal law of successive phenomena is the Law of Causation360
2.—i.e. the law that every consequent has an invariable antecedent363
3.The cause of a phenomenon is the assemblage of its conditions365
4.The distinction of agent and patient illusory373
5.The cause is not the invariable antecedent, but the unconditional invariable antecedent375
6.Can a cause be simultaneous with its effect?380
7.Idea of a Permanent Cause, or original natural agent383
8.Uniformities of coexistence between effects of different permanent causes, are not laws386
9.Doctrine that volition is an efficient cause, examined387
Chapter VI. Of the Composition of Causes.

§ 1.Two modes of the conjunct action of causes, the mechanical and the chemical405
2.The composition of causes the general rule; the other case exceptional408
3.Are effects proportional to their causes?412
Chapter VII. Of Observation and Experiment.

§ 1.The first step of inductive inquiry is a mental analysis of complex phenomena into their elements414
2.The next is an actual separation of those elements416
3.Advantages of experiment over observation417
4.Advantages of observation over experiment420
Chapter VIII. Of the Four Methods of Experimental
Inquiry.

§ 1.Method of Agreement425
2.Method of Difference428
3.Mutual relation of these two methods429
4.Joint Method of Agreement and Difference433
5.Method of Residues436
6.Method of Concomitant Variations437
7.Limitations of this last method443
Chapter IX. Miscellaneous Examples of the Four Methods.

§ 1.Liebig's theory of metallic poisons449
2.Theory of induced electricity453
3.Dr. Wells' theory of dew457
4.Dr. Brown-Séquard's theory of cadaveric rigidity465
5.Examples of the Method of Residues471
6.Dr. Whewell's objections to the Four Methods475
Chapter X. Of Plurality of Causes; and of the Intermixture
of Effects.

§ 1.One effect may have several causes482
2.—which is the source of a characteristic imperfection of the Method of Agreement483
3.Plurality of Causes, how ascertained487
4.Concurrence of Causes which do not compound their effects489
5.Difficulties of the investigation, when causes compound their effects494
6.Three modes of investigating the laws of complex effects499
7.The method of simple observation inapplicable500
8.The purely experimental method inapplicable501
Chapter XI. Of the Deductive Method.

§ 1.First stage; ascertainment of the laws of the separate causes by direct induction507
2.Second stage; ratiocination from the simple laws of the complex cases512
3.Third stage; verification by specific experience514
Chapter XII. Of the Explanation of Laws of Nature.

§ 1.Explanation defined518
2.First mode of explanation, by resolving the law of a complex effect into the laws of the concurrent causes and the fact of their coexistence518
3.Second mode; by the detection of an intermediate link in the sequence519
4.Laws are always resolved into laws more general than themselves520
5.Third mode; the subsumption of less general laws under a more general one524
6.What the explanation of a law of nature amounts to526
Chapter XIII. Miscellaneous Examples of the Explanation of
Laws of Nature.

§ 1.The general theories of the sciences529
2.Examples from chemical speculations531
3.Example from Dr. Brown-Séquard's researches on the nervous system533
4.Examples of following newly-discovered laws into their complex manifestations534
5.Examples of empirical generalizations, afterwards confirmed and explained deductively536
6.Example from mental science538
7.Tendency of all the sciences to become deductive539

ВВЕДЕНИЕ.

§ 1. Существует столь же большое разнообразие среди авторов в способах, которые они приняли для определения логики, как и в их трактовке ее деталей. Это то, чего можно было бы естественно ожидать по любому предмету, по которому писатели воспользовались одним и тем же языком как средством изложения различных идей. Этика и юриспруденция подвержены этому замечанию наравне с логикой. Почти каждый писатель, придерживаясь различных взглядов на некоторые из частностей, которые эти отрасли знания обычно подразумевают, сформулировал свое определение так, чтобы заранее обозначить свои собственные специфические догматы, а иногда и предрешить вопрос в их пользу.

Это разнообразие — не столько зло, на которое следует жаловаться, сколько неизбежный и в некоторой степени закономерный результат несовершенного состояния этих наук. Не следует ожидать, что будет согласие относительно определения чего-либо, пока нет согласия относительно самой вещи. Определить — значит выбрать из всех свойств вещи те, которые должны пониматься как обозначенные и провозглашенные ее именем; и свойства должны быть хорошо известны нам, прежде чем мы сможем быть компетентными определить, какие из них наиболее подходят для этой цели. Соответственно, в случае столь сложной совокупности частностей, как те, что охвачены всем, что можно назвать наукой, определение, с которого мы начинаем, редко является тем, которое более обширное знание предмета показывает как наиболее подходящее. Пока мы не знаем сами частности, мы не можем остановиться на наиболее правильном и компактном способе ограничения их общим описанием. Только после обширного и точного знакомства с деталями химических явлений было найдено возможным сформулировать рациональное определение химии; и определение науки о жизни и организации до сих пор является предметом спора. Пока науки несовершенны, определения должны разделять их несовершенство; и если первые прогрессивны, то и последние должны быть таковыми. Поэтому от определения, помещенного в начале предмета, следует ожидать лишь того, чтобы оно определяло сферу наших исследований: и определение, которое я собираюсь предложить для науки логики, не претендует ни на что иное, кроме как быть изложением вопроса, который я поставил перед собой и который эта книга является попыткой разрешить. Читатель волен возражать против него как против определения логики; но во всяком случае это правильное определение предмета этих томов.

§ 2. Логику часто называли искусством рассуждения. Писатель [1], который сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы вернуть этому изучению ранг, с которого оно упало в оценке образованного класса в нашей стране, принял вышеуказанное определение с поправкой; он определил логику как науку, а также как искусство рассуждения; понимая под первым термином анализ ментального процесса, который происходит всякий раз, когда мы рассуждаем, а под вторым — правила, основанные на этом анализе, для правильного ведения процесса. Не может быть сомнений в правильности этой поправки. Правильное понимание самого ментального процесса, условий, от которых он зависит, и шагов, из которых он состоит, является единственным основанием, на котором может быть основана система правил, пригодная для руководства процессом. Искусство обязательно предполагает знание; искусство, в любом, кроме его младенческого состояния, предполагает научное знание: и если каждое искусство не носит названия науки, то только потому, что несколько наук часто необходимы для формирования основы одного искусства. Столь сложны условия, которые управляют нашей практической деятельностью, что для того, чтобы позволить что-то сделать, часто требуется знать природу и свойства многих вещей.

Логика, таким образом, включает в себя науку рассуждения, а также искусство, основанное на этой науке. Но слово «рассуждение», опять же, как и большинство других научных терминов в популярном употреблении, изобилует двусмысленностями. В одном из своих значений оно означает силлогизирование; или способ вывода, который можно назвать (с достаточной точностью для настоящей цели) заключением от общего к частному. В другом своем смысле рассуждать — значит просто выводить любое утверждение из уже допущенных утверждений: и в этом смысле индукция в такой же степени заслуживает называться рассуждением, как и демонстрации геометрии.

Писатели по логике обычно предпочитали первое значение термина: последнее и более обширное значение — это то, в котором я намерен его использовать. Я делаю это в силу права, которое я требую для каждого автора, давать любое предварительное определение своего собственного предмета. Но достаточные причины, я полагаю, раскроются по мере нашего продвижения, почему это должно быть не только предварительным, но и окончательным определением. Оно, во всяком случае, не предполагает произвольного изменения значения слова; ибо с общим употреблением английского языка более широкое значение, я полагаю, согласуется лучше, чем более ограниченное.

§ 3. Но рассуждение, даже в самом широком смысле, в котором слово может быть воспринято, по-видимому, не охватывает всего, что включено либо в лучшую, либо даже в самую распространенную концепцию сферы и области нашей науки. Использование слова «логика» для обозначения теории аргументации происходит от аристотелевских, или, как их обычно называют, схоластических логиков. Тем не менее, даже у них, в их систематических трактатах, аргументация была предметом только третьей части: две предыдущие рассматривали термины и суждения; под тем или иным из этих заголовков также включались определение и деление. Некоторые, действительно, вводили эти предварительные темы только из-за их связи с рассуждением и как подготовку к доктрине и правилам силлогизма. Тем не менее, они рассматривались с большей тщательностью и освещались более подробно, чем это требовалось только для этой цели. Более поздние писатели по логике обычно понимали этот термин так, как он использовался способным автором «Логики Пор-Рояля», а именно как эквивалентный искусству мышления. И это принятие не ограничивается книгами и научными исследованиями. Даже в обычном разговоре идеи, связанные со словом «логика», включают по крайней мере точность языка и точность классификации: и мы, возможно, чаще слышим, как люди говорят о логическом расположении или о логически определенных выражениях, чем о выводах, логически выведенных из посылок. Опять же, человека часто называют великим логиком или человеком мощной логики не за точность его дедукций, а за степень его владения посылками; потому что общие суждения, необходимые для объяснения трудности или опровержения софизма, обильно и быстро приходят ему на ум: потому что, короче говоря, его знание, помимо того, что оно обширно, хорошо находится под его контролем для аргументативного использования. Поэтому, следуем ли мы практике тех, кто сделал этот предмет своим особым изучением, или практике популярных писателей и обычного дискурса, область логики будет включать несколько операций интеллекта, которые обычно не считаются подпадающими под значение терминов «рассуждение» и «аргументация».

Эти различные операции могли бы быть включены в рамки науки, и было бы получено дополнительное преимущество очень простого определения, если бы, посредством расширения термина, санкционированного авторитетными источниками, мы определили логику как науку, которая рассматривает операции человеческого рассудка в поиске истины. Ибо этой конечной цели именование, классификация, определение и все другие операции, над которыми логика когда-либо претендовала на юрисдикцию, по существу подчинены. Их все можно рассматривать как ухищрения для того, чтобы позволить человеку знать истины, которые ему необходимы, и знать их в тот самый момент, когда они необходимы. Другие цели, действительно, также обслуживаются этими операциями; например, цель передачи нашего знания другим. Но, рассматриваемые в отношении этой цели, они никогда не считались входящими в область логика. Единственная цель логики — руководство собственными мыслями: передача этих мыслей другим подпадает под рассмотрение риторики, в широком смысле, в котором это искусство понималось древними; или еще более обширного искусства образования. Логика принимает к сведению наши интеллектуальные операции только постольку, поскольку они способствуют нашему собственному знанию и нашему контролю над этим знанием для наших собственных целей. Если бы во вселенной было только одно разумное существо, это существо могло бы быть совершенным логиком; и наука и искусство логики были бы такими же для этого одного человека, как и для всего человеческого рода.

§ 4. Но если определение, которое мы ранее рассматривали, включало слишком мало, то то, которое предлагается сейчас, имеет противоположный недостаток — включать слишком много.

Истины известны нам двумя способами: некоторые известны непосредственно и сами по себе; некоторые — через посредство других истин. Первые являются предметом интуиции или сознания [2]; вторые — вывода. Истины, известные посредством интуиции, являются исходными посылками, из которых выводятся все остальные. Поскольку наше согласие с выводом основано на истинности посылок, мы никогда не могли бы прийти к какому-либо знанию путем рассуждения, если бы что-то не могло быть известно до всякого рассуждения.

Примерами истин, известных нам посредством непосредственного сознания, являются наши собственные телесные ощущения и ментальные чувства. Я знаю непосредственно и из собственного знания, что я был расстроен вчера или что я голоден сегодня. Примерами истин, которые мы знаем только путем вывода, являются события, которые произошли, пока мы отсутствовали, события, записанные в истории, или теоремы математики. Первые два мы выводим из представленных свидетельств или из следов тех прошлых событий, которые все еще существуют; последние — из посылок, изложенных в книгах по геометрии под заголовком определений и аксиом. Все, что мы способны знать, должно принадлежать к одному или другому классу; должно быть в числе примитивных данных или выводов, которые могут быть сделаны из них.

С исходными данными, или конечными посылками нашего знания; с их количеством или природой, способом, которым они получены, или тестами, по которым их можно различить; логика, по крайней мере прямым образом, в том смысле, в котором я понимаю эту науку, не имеет ничего общего. Эти вопросы отчасти вообще не являются предметом науки, отчасти — предметом совершенно другой науки.

Все, что известно нам посредством сознания, известно вне возможности сомнения. То, что человек видит или чувствует, будь то телесно или ментально, он не может не быть уверен, что он видит или чувствует. Никакая наука не требуется для установления таких истин; никакие правила искусства не могут сделать наше знание о них более достоверным, чем оно есть само по себе. Для этой части нашего знания нет логики.

Но мы можем вообразить, что видим или чувствуем то, что в действительности выводим. Истина, или предполагаемая истина, которая на самом деле является результатом очень быстрого вывода, может казаться постигаемой интуитивно. Мыслители самых противоположных школ давно согласились, что эта ошибка действительно совершается в таком знакомом примере, как зрение. Нет ничего, в чем мы казались бы себе более непосредственно сознающими, чем расстояние объекта от нас. Однако давно установлено, что то, что воспринимается глазом, есть в лучшем случае не что иное, как различно окрашенная поверхность; что когда мы воображаем, что видим расстояние, все, что мы действительно видим, — это определенные вариации кажущегося размера и степени бледности цвета; что наша оценка расстояния объекта от нас является результатом отчасти быстрого вывода из мышечных ощущений, сопровождающих настройку фокусного расстояния глаза на объекты, неравноудаленные от нас, и отчасти сравнения (сделанного с такой быстротой, что мы не осознаем его совершения) между размером и цветом объекта, какими они кажутся в данный момент, и размером и цветом того же или подобных объектов, какими они казались, когда были под рукой, или когда степень их удаленности была известна по другим свидетельствам. Восприятие расстояния глазом, которое кажется столь похожим на интуицию, является, таким образом, в действительности выводом, основанным на опыте; выводом, который мы учимся делать; и который мы делаем все более и более правильно по мере того, как наш опыт увеличивается; хотя в знакомых случаях это происходит так быстро, что кажется точно наравне с теми восприятиями зрения, которые действительно интуитивны, — нашими восприятиями цвета. [3]

Таким образом, из науки, которая излагает операции человеческого рассудка в поиске истины, одной существенной частью является исследование: какие факты являются объектами интуиции или сознания, а какие — теми, которые мы просто выводим? Но это исследование никогда не считалось частью логики. Его место — в другом и совершенно отдельном отделе науки, к которому более конкретно относится название «метафизика»: та часть ментальной философии, которая пытается определить, какая часть содержания разума принадлежит ему изначально, а какая часть сконструирована из материалов, предоставленных ему извне. К этой науке относятся великие и много обсуждаемые вопросы о существовании материи; существовании духа и различии между ним и материей; реальности времени и пространства как вещей вне разума и отличимых от объектов, которые, как говорят, существуют в них. Ибо в нынешнем состоянии дискуссии по этим темам почти повсеместно признается, что существование материи или духа, пространства или времени по своей природе не поддается доказательству; и что если что-то известно о них, то это должно быть посредством непосредственной интуиции. К той же науке относятся исследования природы концепции, восприятия, памяти и веры; все из которых являются операциями рассудка в поиске истины; но с которыми, как с явлениями разума, или с возможностью, которая может или не может существовать, анализа любого из них на более простые явления, логик как таковой не имеет дела. К этой науке должны быть также отнесены следующие и все аналогичные вопросы: в какой степени наши интеллектуальные способности и наши эмоции являются врожденными — в какой степени они являются результатом ассоциации: являются ли Бог и долг реальностями, существование которых очевидно для нас априори благодаря конституции нашей рациональной способности; или являются ли наши идеи о них приобретенными понятиями, происхождение которых мы способны проследить и объяснить; а реальность самих объектов — вопрос не сознания или интуиции, а доказательств и рассуждения.

Область логики должна быть ограничена той частью нашего знания, которая состоит из выводов из истин, ранее известных; будь то предшествующие данные общие суждения или частные наблюдения и восприятия. Логика — это не наука о вере, а наука о доказательстве или свидетельствах. Поскольку вера претендует на то, чтобы быть основанной на доказательстве, задача логики — предоставить тест для установления того, является ли вера обоснованной или нет. С претензиями, которые любое суждение имеет на веру на основании свидетельства сознания, то есть без доказательства в собственном смысле слова, логика не имеет ничего общего.

§ 5. Поскольку подавляющая часть нашего знания, будь то общие истины или частные факты, является, как признано, делом вывода, почти все, не только науки, но и человеческого поведения, подвластно авторитету логики. Делать выводы, как говорят, — великое дело жизни. Каждый нуждается ежедневно, ежечасно и ежеминутно в установлении фактов, которые он не наблюдал непосредственно; не из какой-либо общей цели добавления к своему запасу знаний, а потому, что сами факты важны для его интересов или его занятий. Дело магистрата, военного командира, навигатора, врача, земледельца — просто судить о доказательствах и действовать соответственно. Все они должны установить определенные факты, чтобы впоследствии применить определенные правила, либо разработанные ими самими, либо предписанные для их руководства другими; и как они делают это хорошо или плохо, так они хорошо или плохо выполняют обязанности своих различных призваний. Это единственное занятие, в котором разум никогда не перестает быть занятым; и это предмет не логики, а знания в целом.

Логика, однако, не то же самое, что знание, хотя поле логики совпадает с полем знания. Логика — общий судья и арбитр всех частных исследований. Она не берется находить доказательства, но определяет, были ли они найдены. Логика не наблюдает, не изобретает и не открывает; но судит. В задачу логики не входит информировать хирурга о том, какие признаки сопровождают насильственную смерть. Это он должен узнать из собственного опыта и наблюдения или из опыта других, своих предшественников в своем особом занятии. Но логика судит о достаточности этого наблюдения и опыта для оправдания его правил и о достаточности его правил для оправдания его поведения. Она не дает ему доказательств, но учит его, что делает их доказательствами, и как он должен судить о них. Она не учит, что какой-либо частный факт доказывает другой, но указывает, каким условиям должны соответствовать все факты, чтобы они могли доказывать другие факты. Решение о том, выполняет ли какой-либо данный факт эти условия или можно ли найти факты, которые выполняют их в данном случае, принадлежит исключительно частному искусству или науке, или нашему знанию частного предмета.

Именно в этом смысле логика есть то, что Бэкон так выразительно назвал ars artium; наука самой науки. Вся наука состоит из данных и выводов из этих данных, из доказательств и того, что они доказывают: теперь логика указывает, какие отношения должны существовать между данными и всем, что может быть из них выведено, между доказательством и всем, что оно может доказать. Если существуют какие-либо такие необходимые отношения и если они могут быть точно определены, каждая частная отрасль науки, так же как и каждый индивид в руководстве своим поведением, обязана сообразовываться с этими отношениями под угрозой совершения ложных выводов, извлечения заключений, которые не основаны на реальностях вещей. Все, что когда-либо было заключено справедливо, все знание, которое было приобретено иначе, чем посредством непосредственной интуиции, зависело от соблюдения законов, которые является областью логики исследовать. Если выводы справедливы, а знание реально, эти законы, известны они или нет, были соблюдены.

§ 6. Нам не нужно, следовательно, искать дальше решения вопроса, столь часто обсуждаемого, относительно полезности логики. Если наука логики существует или способна существовать, она должна быть полезной. Если существуют правила, которым каждый разум сознательно или бессознательно сообразуется в каждом случае, когда он делает правильный вывод, кажется мало необходимости обсуждать, более ли вероятно, что человек будет соблюдать эти правила, когда он знает правила, чем когда он не знаком с ними.

Наука, несомненно, может быть доведена до определенной, немалой стадии продвижения без применения какой-либо другой логики, кроме той, которую все люди, о которых говорят, что они обладают здравым рассудком, приобретают эмпирически в ходе своих занятий. Человечество судило о доказательствах, и часто правильно, до того, как логика стала наукой, иначе они никогда не смогли бы сделать ее таковой. И они выполняли великие механические работы до того, как поняли законы механики. Но существуют пределы как тому, что механики могут делать без принципов механики, так и тому, что мыслители могут делать без принципов логики. Несколько индивидов, благодаря необычайному гению или случайному приобретению хорошего набора интеллектуальных привычек, могут работать без принципов так же или почти так же, как они работали бы, если бы обладали принципами. Но основная масса человечества требует либо понимания теории того, что они делают, либо того, чтобы правила были изложены для них теми, кто понял теорию. В прогрессе науки от ее самых легких к более трудным проблемам каждый большой шаг вперед обычно имел либо своим предшественником, либо своим сопровождением и необходимым условием соответствующее улучшение в понятиях и принципах логики, принятых среди самых передовых мыслителей. И если несколько более трудных наук все еще находятся в столь дефектном состоянии; если не только так мало доказано, но и споры не прекратились даже относительно того малого, что казалось таковым; причина, возможно, в том, что логические понятия людей еще не приобрели степени расширения или точности, необходимой для оценки доказательств, свойственных этим частным областям знания.

§ 7. Логика, таким образом, есть наука об операциях рассудка, которые служат оценке доказательств: как сам процесс продвижения от известных истин к неизвестным, так и все другие интеллектуальные операции, постольку, поскольку они вспомогательны для этого. Она включает, следовательно, операцию именования; ибо язык — это инструмент мысли, а также средство передачи наших мыслей. Она включает также определение и классификацию. Ибо использование этих операций (отбрасывая все другие разумы, кроме своего собственного) состоит в том, чтобы служить не только для сохранения наших доказательств и выводов из них постоянными и легко доступными в памяти, но и для такого выстраивания фактов, которые мы можем в любое время исследовать, чтобы позволить нам более ясно воспринимать, какие доказательства существуют, и судить с меньшими шансами на ошибку, являются ли они достаточными. Эти, следовательно, операции специально способствуют оценке доказательств и, как таковые, находятся в области логики. Существуют другие более элементарные процессы, связанные со всем мышлением, такие как концепция, память и тому подобное; но о них нет необходимости, чтобы логика принимала какое-либо особое к сведению, поскольку они не имеют особой связи с проблемой доказательства, кроме того, что, как и все другие проблемы, адресованные рассудку, она предполагает их.

Нашей целью, таким образом, будет попытка правильного анализа интеллектуального процесса, называемого рассуждением или выводом, и таких других ментальных операций, которые предназначены для облегчения этого; а также, на фундаменте этого анализа и pari passu с ним, собрать или сформулировать набор правил или канонов для проверки достаточности любого данного доказательства для подтверждения любого данного суждения.

Что касается первой части этого предприятия, я не пытаюсь разложить рассматриваемые ментальные операции на их конечные элементы. Достаточно, если анализ, насколько он идет, правилен и если он идет достаточно далеко для практических целей логики, рассматриваемой как искусство. Разделение сложного явления на его составные части — это не то же самое, что связанная и взаимозависимая цепь доказательств. Если одно звено аргумента ломается, все падает на землю; но один шаг к анализу остается в силе и имеет независимую ценность, даже если мы никогда не сможем сделать второй. Результаты, полученные аналитической химией, не менее ценны, даже если будет обнаружено, что все, что мы сейчас называем простыми веществами, на самом деле являются соединениями. Все остальные вещи во всяком случае состоят из этих элементов: допускают ли сами элементы разложение — важный вопрос, но он не влияет на достоверность науки до этого момента.

Я, соответственно, попытаюсь проанализировать процесс вывода и процессы, подчиненные выводу, лишь настолько, насколько это может потребоваться для установления разницы между правильным и неправильным выполнением этих процессов. Причина такого ограничения нашего замысла очевидна. Противники логики говорили, что мы не учимся использовать наши мышцы, изучая их анатомию. Факт изложен не совсем справедливо; ибо если бы действие какой-либо из наших мышц было испорчено местной слабостью или другим физическим дефектом, знание их анатомии могло бы быть очень необходимым для осуществления лечения. Но мы были бы справедливо подвержены критике, заключенной в этом возражении, если бы в трактате по логике мы перенесли анализ процесса рассуждения за точку, в которой любая неточность, которая могла в него вкрасться, должна стать видимой. При изучении телесных упражнений (продолжая ту же иллюстрацию) мы анализируем телесные движения настолько, насколько это необходимо для различения тех, которые должны быть выполнены, от тех, которые не должны. В аналогичной степени, и не дальше, необходимо, чтобы логик анализировал ментальные процессы, с которыми имеет дело логика. Логика не заинтересована в переносе анализа за точку, в которой становится очевидным, были ли операции в каком-либо индивидуальном случае выполнены правильно или неправильно: точно так же, как наука о музыке учит нас различать музыкальные ноты и знать комбинации, которым они поддаются, но не то, какое количество вибраций в секунду соответствует каждой; что, хотя и полезно знать, полезно для совершенно иных целей. Расширение логики как науки определяется ее потребностями как искусства: все, что ей не нужно для ее практических целей, она оставляет более обширной науке, которая, можно сказать, соответствует не какому-либо частному искусству, а искусству в целом; науке, которая имеет дело с конституцией человеческих способностей; и к которой, в той части нашей ментальной природы, которая касается логики, как и во всех других частях, принадлежит решение того, что является конечными фактами, а что разрешимо в другие факты. И я полагаю, что будет обнаружено, что большинство выводов, к которым пришли в этой работе, не имеют необходимой связи с какими-либо частными взглядами относительно дальнейшего анализа. Логика — это общая почва, на которой партизаны Хартли и Рида, Локка и Канта могут встретиться и пожать друг другу руки. Частные и разрозненные мнения всех этих мыслителей, несомненно, будут время от времени оспариваться, поскольку все они были логиками, а также метафизиками; но поле, на котором велись их главные битвы, лежит за пределами границ нашей науки.

Нельзя, действительно, притворяться, что логические принципы могут быть совершенно неуместными для этих более абстрактных дискуссий; также невозможно, чтобы взгляд, к которому мы приводимся на проблему, которую предлагает логика, не имел тенденции, благоприятной для принятия того или иного мнения по этим спорным предметам. Ибо метафизика, пытаясь решить свою собственную частную проблему, должна использовать средства, обоснованность которых подпадает под ведение логики. Она действует, несомненно, насколько возможно, просто путем более близкого и внимательного допроса нашего сознания, или, точнее говоря, нашей памяти; и постольку не подвластна логике. Но везде, где этот метод недостаточен для достижения цели ее исследований, она должна действовать, как и другие науки, посредством доказательств. Теперь, в тот момент, когда эта наука начинает делать выводы из доказательств, логика становится суверенным судьей того, являются ли ее выводы обоснованными или какие другие выводы были бы таковыми.

Это, однако, не составляет никакой более близкой или иной связи между логикой и метафизикой, чем та, которая существует между логикой и каждой другой наукой. И я могу добросовестно подтвердить, что ни одно суждение, изложенное в этой работе, не было принято ради установления или с какой-либо ссылкой на его пригодность для использования при установлении предвзятых мнений в какой-либо области знания или исследования, по которой спекулятивный мир все еще не определился. [4]

СНОСКИ:

[1] Архиепископ Уэйтли.

[2] Я использую эти термины без разбора, потому что для рассматриваемой цели нет необходимости делать между ними какое-либо различие. Но метафизики обычно ограничивают название «интуиция» прямым знанием, которое, как предполагается, мы имеем о вещах, внешних по отношению к нашему разуму, а «сознание» — нашим знанием о наших собственных ментальных явлениях.

[3] Эта важная теория в последнее время была поставлена под сомнение писателем с заслуженной репутацией, г-ном Сэмюэлем Бэйли; но я не полагаю, что основания, на которых она была принята как установленная доктрина в течение последнего столетия, были хоть сколько-нибудь поколеблены возражениями этого джентльмена. Я в другом месте сказал то, что представлялось мне необходимым в ответ на его аргументы. («Вестминстерское обозрение» за октябрь 1842 г.; перепечатано в «Диссертациях и дискуссиях», том II.)

[4] Взгляд, принятый в тексте на определение и цель логики, находится в резкой оппозиции к взгляду школы философии, которая в этой стране представлена трудами сэра Уильяма Гамильтона и его многочисленных учеников. Логика, как ее понимает эта школа, есть «наука о формальных законах мышления»; определение, сформулированное с прямой целью исключить как неуместное для логики все, что относится к вере и неверию или к поиску истины как таковой, и ограничить науку той весьма ограниченной частью ее общей области, которая относится к условиям не истины, а непротиворечивости. То, что я счел полезным сказать в оппозиции к этому ограничению поля логики, было сказано довольно подробно в отдельной работе, впервые опубликованной в 1865 году и озаглавленной «Исследование философии сэра Уильяма Гамильтона и главных философских вопросов, обсуждаемых в его трудах». Для целей настоящего трактата я довольствуюсь тем, что обоснование более широкого расширения, которое я даю области науки, должно основываться на продолжении самого трактата. Некоторые замечания о связи, которую логика непротиворечивости имеет с логикой истины, и о месте, которое эта частная часть занимает в целом, к которому она принадлежит, будут найдены в настоящем томе (Книга II, гл. III, § 9).

КНИГА I. ОБ ИМЕНАХ И СУЖДЕНИЯХ.

«Схоластика, которая породила в логике, как и в морали, и в части метафизики, тонкость, точность идей, привычка к которой, неизвестная древним, способствовала больше, чем думают, прогрессу хорошей философии». — Кондорсе, «Жизнь Тюрго».

«Вульгарные языки обязаны схоластам главным образом той точностью и аналитической тонкостью, которыми они обладают». — Сэр У. Гамильтон, «Дискуссии по философии».

ГЛАВА I. О НЕОБХОДИМОСТИ НАЧИНАТЬ С АНАЛИЗА ЯЗЫКА.

§ 1. Это настолько установившаяся практика писателей по логике — начинать свои трактаты с нескольких общих наблюдений (в большинстве случаев, правда, довольно скудных) о терминах и их разновидностях, что от меня, возможно, едва ли потребуется, просто следуя общему обычаю, быть столь же подробным в изложении своих причин, как обычно ожидается от тех, кто от него отклоняется.

Практика, действительно, рекомендуется соображениями, слишком очевидными, чтобы требовать формального оправдания. Логика — это часть искусства мышления: язык, очевидно, и по признанию всех философов, является одним из главных инструментов или подспорий мысли; и любое несовершенство в инструменте или в способе его использования, как признано, подвержено, еще больше, чем почти в любом другом искусстве, путанице и препятствованию процессу, и разрушению всякого основания для уверенности в результате. Для разума, предварительно не сведущего в значении и правильном использовании различных видов слов, попытка изучения методов философствования была бы подобна тому, как если бы кто-то попытался стать астрономическим наблюдателем, никогда не научившись настраивать фокусное расстояние своих оптических инструментов так, чтобы видеть отчетливо.

Поскольку рассуждение, или вывод, главный предмет логики, есть операция, которая обычно происходит посредством слов, и в сложных случаях не может происходить иным способом; те, кто не имеет глубокого понимания значения и целей слов, будут подвержены шансам, граничащим почти с уверенностью, рассуждать или выводить неправильно. И логики обычно чувствовали, что если они на самой первой стадии не устранят этот источник ошибки; если они не научат своего ученика отложить очки, которые искажают объект, и использовать те, которые адаптированы к его цели таким образом, чтобы помогать, а не смущать его зрение; он не будет в состоянии практиковать оставшуюся часть их дисциплины с какой-либо перспективой выгоды. Поэтому исследование языка, насколько это необходимо для защиты от ошибок, к которым он приводит, во все времена считалось необходимым предварительным условием изучения логики.

Но есть и другая причина, еще более фундаментального характера, почему значение слов должно быть самым ранним предметом рассмотрения логика: потому что без этого он не может исследовать значение суждений. А это предмет, который стоит на самом пороге науки логики.

Цель логики, как определено во Вводной главе, — установить, как мы приходим к той части нашего знания (подавляющей части), которая не является интуитивной: и по какому критерию мы можем, в вопросах, не являющихся самоочевидными, различать вещи доказанные и вещи недоказанные, между тем, что достойно, и тем, что недостойно веры. Из различных вопросов, которые представляют себя нашим познавательным способностям, некоторые получают ответ от прямого сознания, другие, если вообще разрешаются, могут быть разрешены только посредством доказательств. Логика занимается последними. Но прежде чем исследовать способ разрешения вопросов, необходимо исследовать, какие из них предлагают себя; какие вопросы мыслимы; какие исследования существуют, на которые человечество либо получило, либо смогло вообразить возможным, что они должны получить ответ. Этот пункт лучше всего устанавливается обзором и анализом суждений.

§ 2. Ответ на каждый вопрос, который можно сформулировать, должен содержаться в суждении, или утверждении. Все, что может быть объектом веры или даже неверия, должно, будучи облеченным в слова, принять форму суждения. Вся истина и вся ошибка лежат в суждениях. То, что посредством удобного неправильного применения абстрактного термина мы называем истиной, означает просто истинное суждение; а ошибки — это ложные суждения. Знать значение всех возможных суждений — значит знать все вопросы, которые могут быть подняты, все материи, которые поддаются либо вере, либо неверию. Сколько видов исследований может быть предложено; сколько видов суждений может быть сделано; и сколько видов суждений возможно сформулировать со смыслом; — это лишь разные формы одного и того же вопроса. Поскольку, следовательно, объекты всякой веры и всякого исследования выражают себя в суждениях; достаточное изучение суждений и их разновидностей известит нас, какие вопросы человечество действительно задавало себе и что, в природе ответов на эти вопросы, они действительно считали, что имеют основания верить.

Теперь первый взгляд на суждение показывает, что оно сформировано путем соединения двух имен. Суждение, согласно обычному простому определению, которое достаточно для нашей цели, есть дискурс, в котором что-то утверждается или отрицается о чем-то. Так, в суждении «Золото желтое» качество «желтое» утверждается о субстанции «золото». В суждении «Франклин не родился в Англии» факт, выраженный словами «родился в Англии», отрицается о человеке Франклине.

Каждое суждение состоит из трех частей: субъекта, предиката и связки. Предикат — это имя, обозначающее то, что утверждается или отрицается. Субъект — это имя, обозначающее лицо или вещь, о которых что-то утверждается или отрицается. Связка — это знак, обозначающий, что существует утверждение или отрицание; и тем самым позволяющий слушателю или читателю отличить суждение от любого другого вида дискурса. Так, в суждении «Земля круглая» предикатом является слово «круглая», которое обозначает качество, утверждаемое или (как говорят) предикатируемое: «Земля», слова, обозначающие объект, о котором утверждается это качество, составляют субъект; слово «есть», которое служит соединительным знаком между субъектом и предикатом, чтобы показать, что одно из них утверждается о другом, называется связкой.

Отвлекаясь пока от связки, о которой будет сказано далее, каждое суждение, таким образом, состоит по меньшей мере из двух имен; оно объединяет два имени определенным образом. Это уже первый шаг к тому, что мы ищем. Из этого следует, что для акта веры одного объекта недостаточно; простейший акт веры предполагает два объекта и имеет с ними дело: по меньшей мере, два имени; и (поскольку имена должны быть именами чего-то) два именуемых объекта. Большой класс мыслителей решил бы этот вопрос коротко, сказав: две идеи. Они сказали бы, что субъект и предикат — оба они являются именами идей; например, идея золота и идея желтого; и что то, что происходит (или часть того, что происходит) в акте веры, состоит в подведении (как это часто выражают) одной из этих идей под другую. Но мы пока не в состоянии это утверждать: является ли такой способ описания феномена правильным — это вопрос для дальнейшего рассмотрения. Результат, которым мы должны пока довольствоваться, заключается в том, что в каждом акте веры тем или иным образом происходит познание двух объектов; что не может быть веры, на которую претендуют, или вопроса, который ставят, если он не охватывает два различных (материальных или интеллектуальных) предмета мысли; каждый из которых может быть или не быть мыслимым сам по себе, но не может быть предметом веры сам по себе.

Я могу сказать, например, «солнце». Это слово имеет значение и внушает это значение уму любого, кто меня слушает. Но предположим, я спрошу его, правда ли это: верит ли он в это? Он не сможет дать ответа. Пока еще нет ничего, во что можно верить или чему можно не верить. Теперь, однако, позвольте мне сделать из всех возможных утверждений относительно солнца то, которое содержит наименьшее количество отсылок к какому-либо объекту, кроме него самого; позвольте мне сказать: «солнце существует». Здесь сразу же есть нечто, о чем человек может сказать, что он в это верит. Но здесь, вместо одного, мы находим два различных объекта концепции: солнце — один объект; существование — другой. Пусть не говорят, что эта вторая концепция, существование, включена в первую; ибо солнце можно мыслить как уже не существующее. «Солнце» не передает всего того значения, которое передается фразой «солнце существует»: «мой отец» не включает в себя все значение фразы «мой отец существует», ибо он может быть мертв; «круглый квадрат» не включает в себя значение фразы «круглый квадрат существует», ибо он не существует и не может существовать. Когда я говорю «солнце», «мой отец» или «круглый квадрат», я не призываю слушателя к какой-либо вере или неверию, и ни то, ни другое не может быть мне предоставлено; но если я говорю «солнце существует», «мой отец существует» или «круглый квадрат существует», я призываю к вере; и в первом из трех случаев встретил бы ее; во втором — веру или неверие, в зависимости от обстоятельств; в третьем — неверие.

§ 3. Этот первый шаг в анализе объекта веры, который, при всей своей очевидности, окажется немаловажным, является единственным, который, как мы увидим, можно осуществить без предварительного обзора языка. Если мы попытаемся продвинуться дальше на этом пути, то есть проанализировать далее содержание суждений, мы обнаружим, что нам навязывается в качестве предмета предварительного рассмотрения содержание имен. Ибо каждое суждение состоит из двух имен; и каждое суждение утверждает или отрицает одно из этих имен относительно другого. То, что мы делаем, то, что происходит в нашем уме, когда мы утверждаем или отрицаем два имени друг относительно друга, должно зависеть от того, именами чего они являются; поскольку именно в отношении этого, а не самих имен, мы совершаем утверждение или отрицание. Здесь, следовательно, мы находим новую причину, по которой значение имен и отношение в целом между именами и обозначаемыми ими вещами должны занимать предварительный этап исследования, которым мы заняты.

Могут возразить, что значение имен может привести нас самое большее лишь к мнениям, возможно, глупым и беспочвенным мнениям, которые человечество сформировало относительно вещей, и что, поскольку целью философии является истина, а не мнение, философ должен отбросить слова и вглядеться в сами вещи, чтобы установить, какие вопросы могут быть заданы и на какие можно ответить в отношении них. Этот совет (которому никто не в силах следовать) в действительности является призывом отбросить все плоды трудов своих предшественников и вести себя так, как если бы он был первым человеком, когда-либо обратившим пытливый взор на природу. Чего стоит чье-либо личное знание о вещах после вычитания всего того, что он приобрел посредством слов других людей? Даже после того, как он узнал столько, сколько люди обычно узнают от других, будут ли представления о вещах, содержащиеся в его индивидуальном уме, представлять собой столь же достаточную основу для систематического каталога, как представления, находящиеся в умах всего человечества?

В любом перечислении и классификации вещей, которые не исходят из их имен, конечно, не будут охвачены никакие разновидности вещей, кроме тех, что признаны конкретным исследователем; и еще предстоит установить путем последующего изучения имен, что перечисление не упустило ничего, что должно было быть включено. Но если мы начнем с имен и будем использовать их как ключ к вещам, мы сразу же представим перед собой все различия, которые были признаны не одним исследователем, а всеми исследователями вместе взятыми. Несомненно, может быть обнаружено, и я верю, что так и будет, что человечество излишне умножило разновидности и вообразило различия между вещами там, где были лишь различия в способе их именования. Но мы не вправе предполагать это в самом начале. Мы должны начать с признания различий, сделанных обыденным языком. Если некоторые из них при тщательном рассмотрении покажутся не фундаментальными, перечисление различных видов реальностей может быть соответствующим образом сокращено. Но навязывать фактам в первом же случае иго теории, в то время как основания теории отложены для обсуждения на последующем этапе, — это не тот курс, который может разумно принять логик.

ГЛАВА II. ОБ ИМЕНАХ.

§ 1. «Имя», — говорит Гоббс, — «есть слово, взятое по произволу, чтобы служить знаком, который может вызвать в нашем уме мысль, подобную той мысли, которая у нас была раньше, и который, будучи произнесенным другим, может быть для них знаком того, какая мысль была раньше в уме говорящего». Это простое определение имени как слова (или набора слов), служащего двойной цели: знака для припоминания нам самим подобия прежней мысли и знака для сообщения ее другим, кажется безупречным. Имена, конечно, делают гораздо больше этого; но все остальное, что они делают, вырастает из этого и является результатом этого, как будет показано в надлежащем месте.

Являются ли имена более правильно именами вещей или наших идей о вещах? Первое — это выражение, находящееся в общем употреблении; последнее — это выражение некоторых метафизиков, которые полагали, что, принимая его, они вводят весьма важное различие. Выдающийся мыслитель, только что процитированный, по-видимому, поддерживает последнее мнение. «Но видя», — продолжает он, — «что имена, упорядоченные в речи (как определено), являются знаками наших концепций, очевидно, что они не являются знаками самих вещей; ибо то, что звук этого слова «камень» должен быть знаком камня, не может быть понято ни в каком ином смысле, кроме того, что тот, кто его слышит, заключает, что тот, кто его произносит, думает о камне».

Если имеется в виду лишь то, что именем вызывается или передается слушателю только концепция, а не сама вещь, то это, конечно, нельзя отрицать. Тем не менее, представляется веская причина придерживаться общего словоупотребления и называть слово «солнце» именем солнца, а не именем нашей идеи солнца. Ибо имена предназначены не только для того, чтобы заставить слушателя мыслить то, что мыслим мы, но и для того, чтобы сообщить ему, во что мы верим. Теперь, когда я использую имя с целью выражения веры, это вера относительно самой вещи, а не относительно моей идеи о ней. Когда я говорю: «солнце есть причина дня», я не имею в виду, что моя идея солнца вызывает или возбуждает во мне идею дня; или, другими словами, что мышление о солнце заставляет меня думать о дне. Я имею в виду, что определенный физический факт, который называется присутствием солнца (и который в конечном анализе сводится к ощущениям, а не к идеям), вызывает другой физический факт, который называется днем. Представляется правильным рассматривать слово как имя того, что мы намереваемся под ним понимать, когда используем его; того, о чем должен быть понят любой факт, который мы утверждаем о нем; короче говоря, того, относительно чего, когда мы используем слово, мы намереваемся дать информацию. Имена, следовательно, всегда будут рассматриваться в этой работе как имена самих вещей, а не просто наших идей о вещах.

Но возникает вопрос: именами каких вещей? И чтобы ответить на это, необходимо принять во внимание различные виды имен.

§ 2. Обычно, прежде чем рассматривать различные классы, на которые принято делить имена, начинают с того, что отделяют от имен всякого рода те слова, которые не являются именами, а лишь частями имен. К таковым относят частицы, как «из», «к», «истинно», «часто»; склоняемые формы имен существительных, как «меня», «его», «Джона»; и даже прилагательные, как «большой», «тяжелый». Эти слова не выражают вещей, о которых можно что-либо утверждать или отрицать. Мы не можем сказать: «Тяжелый упал» или «Тяжелый упал»; «Истинно» или «Истинно было утверждено»; «Из» или «Из было в комнате». Разве что, конечно, мы говорим о самих словах, как когда мы говорим: «Истинно — это английское слово» или «Тяжелый — это прилагательное». В этом случае они являются полными именами, а именно именами тех конкретных звуков или тех конкретных наборов написанных символов. Это использование слова для обозначения лишь букв и слогов, из которых оно состоит, схоласты называли материальным предположением (suppositio materialis) слова. В любом другом смысле мы не можем ввести одно из этих слов в субъект суждения, если только не в сочетании с другими словами; как: «Тяжелое тело упало», «Истинно важный факт был утвержден», «Член парламента был в комнате».

Прилагательное, однако, способно стоять само по себе в качестве предиката суждения; как когда мы говорим: «Снег белый»; и иногда даже в качестве субъекта, ибо мы можем сказать: «Белый — это приятный цвет». Часто говорят, что прилагательное используется таким образом в силу грамматического эллипсиса: «Снег белый» вместо «Снег есть белый объект»; «Белый — это приятный цвет» вместо «Белый цвет» или «Цвет белый приятен». Грекам и римлянам правила их языка позволяли использовать этот эллипсис повсеместно как в субъекте, так и в предикате суждения. В английском языке это, вообще говоря, невозможно. Мы можем сказать: «Земля круглая»; но мы не можем сказать: «Круглое легко движется»; мы должны сказать: «Круглый объект». Это различие, однако, скорее грамматическое, чем логическое. Поскольку нет разницы в значении между «круглый» и «круглый объект», только обычай предписывает, что в любом данном случае должно использоваться одно, а не другое. Мы, следовательно, без колебаний будем говорить о прилагательных как об именах, будь то по праву или как о представителях более окольных форм выражения, проиллюстрированных выше. Другие классы вспомогательных слов не имеют никакого права считаться именами. Наречие или винительный падеж не могут ни при каких обстоятельствах (кроме случаев, когда речь идет об их буквах и слогах) выступать в качестве одного из членов суждения.

Слова, которые не способны использоваться как имена, а только как части имен, назывались некоторыми схоластами синкатегорематическими терминами: от σὺν — «с» и κατηγορέω — «предицировать», потому что только с другим словом они могли быть предикатами. Слово, которое могло использоваться либо как субъект, либо как предикат суждения без сопровождения каким-либо другим словом, называлось теми же авторитетами категорематическим термином. Сочетание одного или нескольких категорематических и одного или нескольких синкатегорематических слов, как «тяжелое тело» или «суд», они иногда называли смешанным термином; но это кажется излишним умножением технических выражений. Смешанный термин в единственном полезном смысле этого слова является категорематическим. Он принадлежит к классу того, что называют многословными именами.

Ибо, как одно слово часто не является именем, а лишь частью имени, так и ряд слов часто составляет одно единственное имя, и не более. Эти слова: «место, которое мудрость или политика древности предназначили для резиденции абиссинских принцев», образуют, по оценке логика, только одно имя; один категорематический термин. Способ определения того, составляет ли набор слов только одно имя или более одного, заключается в том, чтобы предицировать что-то о нем и наблюдать, делаем ли мы этим предикатом только одно утверждение или несколько. Так, когда мы говорим: «Джон Ноукс, который был мэром города, умер вчера» — этим предикатом мы делаем лишь одно утверждение; откуда следует, что «Джон Ноукс, который был мэром города» — это не более чем одно имя. Правда, в этом суждении, помимо утверждения, что Джон Ноукс умер вчера, содержится другое утверждение, а именно, что Джон Ноукс был мэром города. Но это последнее утверждение уже было сделано: мы не делали его, добавляя предикат «умер вчера». Предположим, однако, что слова были бы: «Джон Ноукс и мэр города», они образовали бы два имени вместо одного. Ибо когда мы говорим: «Джон Ноукс и мэр города умерли вчера», мы делаем два утверждения; одно — что Джон Ноукс умер вчера; другое — что мэр города умер вчера.

Поскольку нет необходимости иллюстрировать более подробно предмет многословных имен, мы переходим к различиям, которые были установлены между именами не в соответствии со словами, из которых они состоят, а в соответствии с их значением.

§ 3. Все имена являются именами чего-то, реального или воображаемого; но не все вещи имеют имена, присвоенные им индивидуально. Для некоторых индивидуальных объектов нам требуются, и, следовательно, у нас есть, отдельные отличительные имена; есть имя для каждого человека и для каждого примечательного места. Другие объекты, о которых у нас нет повода говорить так часто, мы не обозначаем собственным именем; но когда возникает необходимость назвать их, мы делаем это, соединяя несколько слов, каждое из которых само по себе могло бы быть и используется для неопределенного числа других объектов; как когда я говорю «этот камень»: «этот» и «камень» — каждое из них являются именами, которые могут быть использованы для многих других объектов, помимо того конкретного, который имеется в виду, хотя единственным объектом, для которого они оба могут быть использованы в данный момент, в соответствии с их значением, может быть тот, о котором я хочу говорить.

Если бы это было единственной целью, для которой могут использоваться имена, общие для более чем одной вещи; если бы они служили лишь для того, чтобы путем взаимного ограничения предоставлять обозначение для таких индивидуальных объектов, у которых нет собственных имен; их можно было бы отнести лишь к числу приспособлений для экономии использования языка. Но очевидно, что это не их единственная функция. Именно благодаря им мы способны утверждать общие суждения; утверждать или отрицать любой предикат относительно неопределенного числа вещей сразу. Различие, следовательно, между общими именами и индивидуальными или единичными именами является фундаментальным; и может рассматриваться как первое великое деление имен.

Общее имя привычно определяется как имя, которое может быть истинно утверждено в том же смысле о каждом из неопределенного числа вещей. Индивидуальное или единичное имя — это имя, которое может быть истинно утверждено в том же смысле только об одной вещи.

Таким образом, «человек» может быть истинно утверждено о Джоне, Джордже, Мэри и других лицах без определенного предела; и оно утверждается обо всех них в одном и том же смысле; ибо слово «человек» выражает определенные качества, и когда мы предицируем его об этих лицах, мы утверждаем, что все они обладают этими качествами. Но «Джон» может быть истинно утверждено только об одном единственном лице, по крайней мере в том же смысле. Ибо хотя есть много лиц, которые носят это имя, оно не дается им для обозначения каких-либо качеств или чего-либо, что принадлежит им в общем; и нельзя сказать, что оно утверждается о них в каком-либо смысле вообще, следовательно, не в одном и том же смысле. «Король, который наследовал Вильгельму Завоевателю» — это также индивидуальное имя. Ибо то, что не может быть более одного лица, о котором это может быть истинно утверждено, подразумевается в значении слов. Даже «король», когда случай или контекст определяет индивида, о котором следует понимать, может справедливо рассматриваться как индивидуальное имя.

Не является необычным, чтобы объяснить, что имеется в виду под общим именем, сказать, что это имя класса. Но это, хотя и удобный способ выражения для некоторых целей, является возразимым как определение, поскольку оно объясняет более ясное из двух вещей через более неясное. Было бы логичнее обратить суждение и превратить его в определение слова «класс»: «Класс — это неопределенное множество индивидов, обозначаемых общим именем».

Необходимо различать общие и собирательные имена. Общее имя — это то, которое может быть предицировано о каждом индивидууме множества; собирательное имя не может быть предицировано о каждом отдельно, а только обо всех, взятых вместе. «76-й пехотный полк британской армии», который является собирательным именем, — это не общее, а индивидуальное имя; ибо хотя оно может быть предицировано о множестве отдельных солдат, взятых совместно, оно не может быть предицировано о них по отдельности. Мы можем сказать: «Джонс — солдат, и Томпсон — солдат, и Смит — солдат», но мы не можем сказать: «Джонс — это 76-й полк, и Томпсон — это 76-й полк, и Смит — это 76-й полк». Мы можем сказать только: «Джонс, и Томпсон, и Смит, и Браун, и так далее (перечисляя всех солдат), — это 76-й полк».

«76-й полк» — это собирательное имя, но не общее: «полк» — это и собирательное, и общее имя. Общее по отношению ко всем отдельным полкам, о каждом из которых отдельно оно может быть утверждено; собирательное по отношению к отдельным солдатам, из которых состоит любой полк.

§ 4. Второе общее деление имен — на конкретные и абстрактные. Конкретное имя — это имя, которое обозначает вещь; абстрактное имя — это имя, которое обозначает атрибут вещи. Таким образом, «Джон», «море», «этот стол» — это имена вещей. «Белый» также является именем вещи, или, скорее, вещей. «Белизна», опять же, — это имя качества или атрибута этих вещей. «Человек» — это имя многих вещей; «человечность» — это имя атрибута этих вещей. «Старый» — это имя вещей; «старость» — это имя одного из их атрибутов.

Я использовал слова «конкретный» и «абстрактный» в смысле, приданном им схоластами, которые, несмотря на несовершенства их философии, не имели себе равных в построении технического языка и чьи определения, по крайней мере в логике, хотя они никогда не продвигались далеко в предмет, редко, я думаю, изменялись, не будучи испорченными. Однако в более современные времена возникла практика, которая, если и не была введена Локком, получила распространение главным образом благодаря его примеру, применять выражение «абстрактное имя» ко всем именам, которые являются результатом абстракции или обобщения, и, следовательно, ко всем общим именам, вместо того чтобы ограничивать его именами атрибутов. Метафизики школы Кондильяка — чье восхищение Локком, пропуская глубочайшие спекуляции этого поистине оригинального гения, обычно цепляется с особой жадностью за его слабейшие стороны, — продолжали подражать ему в этом злоупотреблении языком, пока теперь не возникло некоторое затруднение в возвращении слова к его первоначальному значению. Более произвольное изменение значения слова встречается редко; ибо выражение «общее имя», точный эквивалент которого существует во всех языках, которые я знаю, уже было доступно для цели, для которой было неправомерно использовано «абстрактное», в то время как это неправомерное использование оставляет тот важный класс слов, имена атрибутов, без какого-либо компактного отличительного наименования. Старое значение, однако, не вышло из употребления настолько, чтобы лишить тех, кто все еще придерживается его, всякого шанса быть понятыми. Под «абстрактным», следовательно, я всегда буду в логике понимать противоположность «конкретного»: под абстрактным именем — имя атрибута; под конкретным именем — имя объекта.

Относятся ли абстрактные имена к классу общих или к классу единичных имен? Некоторые из них, безусловно, общие. Я имею в виду те, которые являются именами не одного единственного и определенного атрибута, а класса атрибутов. Таково слово «цвет», которое является именем, общим для белизны, красноты и т. д. Таково даже слово «белизна» в отношении различных оттенков белизны, к которым оно применяется в общем; слово «величина» в отношении различных степеней величины и различных измерений пространства; слово «вес» в отношении различных степеней веса. Таково также само слово «атрибут», общее имя всех частных атрибутов. Но когда именем обозначается только один атрибут, не варьирующийся ни по степени, ни по виду; как «видимость», «осязаемость», «равенство», «квадратность», «молочно-белость»; тогда имя едва ли может считаться общим; ибо хотя оно обозначает атрибут многих различных объектов, сам атрибут всегда мыслится как один, а не как многие. Чтобы избежать ненужных логомахий, лучшим курсом, вероятно, было бы рассматривать эти имена как ни общие, ни индивидуальные, и поместить их в отдельный класс.

Нашему определению абстрактного имени могут возразить, что не только имена, которые мы назвали абстрактными, но и прилагательные, которые мы поместили в конкретный класс, являются именами атрибутов; что «белый», например, является в такой же мере именем цвета, как и «белизна». Но (как было замечено ранее) слово должно рассматриваться как имя того, что мы намереваемся под ним понимать, когда используем его по его основному назначению, то есть когда мы используем его в предикации. Когда мы говорим «снег белый», «молоко белое», «полотно белое», мы не имеем в виду, что снег, или полотно, или молоко — это цвет. Мы имеем в виду, что это вещи, обладающие этим цветом. Обратное верно для слова «белизна»; то, что мы утверждаем как белизну, — это не снег, а цвет снега. Белизна, следовательно, является именем исключительно цвета: «белый» — это имя всех вещей, обладающих этим цветом; имя не качества белизны, а каждого белого объекта. Правда, это имя было дано всем этим различным объектам из-за качества; и мы можем поэтому сказать без неуместности, что качество составляет часть его значения; но можно сказать, что имя обозначает или является именем только тех вещей, о которых оно может быть предицировано. Мы вскоре увидим, что все имена, о которых можно сказать, что они имеют какое-либо значение, все имена, применяя которые к индивиду мы даем какую-либо информацию относительно этого индивида, могут быть сказаны подразумевающими атрибут того или иного рода; но они не являются именами атрибута; он имеет свое собственное надлежащее абстрактное имя.

§ 5. Это ведет к рассмотрению третьего великого деления имен: на коннотативные и неконнотативные, последние иногда, но неправильно, называются абсолютными. Это одно из самых важных различий, которые нам предстоит указать, и одно из тех, которые проникают глубже всего в природу языка.

Неконнотативный термин — это тот, который обозначает только субъект или только атрибут. Коннотативный термин — это тот, который обозначает субъект и подразумевает атрибут. Под субъектом здесь понимается все, что обладает атрибутами. Таким образом, «Джон», или «Лондон», или «Англия» — это имена, которые обозначают только субъект. «Белизна», «длина», «добродетель» обозначают только атрибут. Ни одно из этих имен, следовательно, не является коннотативным. Но «белый», «длинный», «добродетельный» — коннотативны. Слово «белый» обозначает все белые вещи, такие как снег, бумага, пена морская и т. д., и подразумевает, или, как это называли схоласты, коннотирует, атрибут «белизна». Слово «белый» не предицируется об атрибуте, а о субъектах, снеге и т. д.; но когда мы предицируем его о них, мы подразумеваем, или коннотируем, что атрибут белизны принадлежит им. То же самое можно сказать о других словах, упомянутых выше. «Добродетельный», например, — это имя класса, который включает Сократа, Говарда, Человека из Росса и неопределимое число других индивидов, прошлых, настоящих и будущих. Только об этих индивидах, коллективно и по отдельности, можно с полным правом сказать, что они обозначаются этим словом: только о них можно с полным правом сказать, что оно является именем. Но это имя, применяемое ко всем им вследствие атрибута, которым они, как предполагается, обладают в общем, атрибута, который получил имя добродетели. Оно применяется ко всем существам, которые считаются обладающими этим атрибутом; и ни к одному, которое не считается таковым.

Все конкретные общие имена являются коннотативными. Слово «человек», например, обозначает Петра, Джейн, Джона и неопределенное число других индивидов, для которых, взятых как класс, оно является именем. Но оно применяется к ним, потому что они обладают, и для того, чтобы обозначить, что они обладают, определенными атрибутами. Таковыми, по-видимому, являются телесность, животная жизнь, рациональность и определенная внешняя форма, которую для отличия мы называем человеческой. Каждая существующая вещь, которая обладала бы всеми этими атрибутами, называлась бы человеком; и любая вещь, которая не обладала бы ни одним из них, или только одним, или двумя, или даже тремя из них без четвертого, не называлась бы так. Например, если бы в глубине Африки была обнаружена раса животных, обладающих разумом, равным человеческому, но с формой слона, они не назывались бы людьми. Гуигнгнмы Свифта не назывались бы так. Или если бы такие вновь открытые существа обладали формой человека без какого-либо следа разума, вероятно, для них нашлось бы другое имя, чем «человек». Как получается, что по этому поводу могут быть сомнения, будет показано далее. Слово «человек», следовательно, означает все эти атрибуты и все субъекты, которые обладают этими атрибутами. Но оно может быть предицировано только о субъектах. То, что мы называем людьми, — это субъекты, индивиды Стайлз и Ноукс; а не качества, которыми конституируется их человечность. Имя, следовательно, как говорят, означает субъекты прямо, атрибуты косвенно; оно обозначает субъекты и подразумевает, или вовлекает, или указывает, или, как мы будем говорить впредь, коннотирует атрибуты. Это коннотативное имя.

Коннотативные имена поэтому также назывались деноминативными, потому что субъект, который они обозначают, деноминируется, или получает имя от атрибута, который они коннотируют. Снег и другие объекты получают имя «белый», потому что они обладают атрибутом, который называется белизной; Петр, Джеймс и другие получают имя «человек», потому что они обладают атрибутами, которые считаются конституирующими человечность. Атрибут или атрибуты, следовательно, могут быть сказаны деноминирующими эти объекты или дающими им общее имя.

Было замечено, что все конкретные общие имена являются коннотативными. Даже абстрактные имена, хотя они являются именами только атрибутов, могут в некоторых случаях справедливо рассматриваться как коннотативные; ибо атрибуты сами могут иметь приписанные им атрибуты; и слово, которое обозначает атрибуты, может коннотировать атрибут этих атрибутов. К этому описанию, например, относится такое слово, как «порок»; эквивалентное «плохому» или «вредному качеству». Это слово является именем, общим для многих атрибутов, и коннотирует вредность, атрибут этих различных атрибутов. Когда, например, мы говорим, что медлительность у лошади — это порок, мы не имеем в виду, что медленное движение, фактическое изменение места медленной лошади, является плохой вещью, но что свойство или особенность лошади, от которой она получает это имя, качество быть медленным ходоком, является нежелательной особенностью.

В отношении тех конкретных имен, которые являются не общими, а индивидуальными, необходимо сделать различие.

Собственные имена не являются коннотативными: они обозначают индивидов, которые называются ими; но они не указывают и не подразумевают никаких атрибутов как принадлежащих этим индивидам. Когда мы называем ребенка именем Павел или собаку именем Цезарь, эти имена — просто знаки, используемые для того, чтобы позволить этим индивидам стать субъектами дискурса. Можно сказать, конечно, что у нас должна была быть какая-то причина для того, чтобы дать им эти имена, а не какие-либо другие; и это правда; но имя, однажды данное, независимо от причины. Человека могли назвать Джоном, потому что это было имя его отца; город могли назвать Дартмутом, потому что он расположен в устье реки Дарт. Но не является частью значения слова «Джон», что отец лица, так называемого, носил то же имя; и даже слова «Дартмут» — быть расположенным в устье Дарта. Если бы песок забил устье реки или землетрясение изменило ее русло и удалило его на расстояние от города, имя города не обязательно изменилось бы. Этот факт, следовательно, не может составлять часть значения слова; ибо иначе, когда факт, как признано, перестал бы быть истинным, никто больше не думал бы применять это имя. Собственные имена привязаны к самим объектам и не зависят от сохранения какого-либо атрибута объекта.

Но есть другой вид имен, которые, хотя они являются индивидуальными именами, то есть предицируемыми только об одном объекте, на самом деле являются коннотативными. Ибо, хотя мы можем дать индивиду имя, совершенно лишенное значения, которое мы называем собственным именем — слово, которое отвечает цели показа того, о какой вещи мы говорим, но не говорит ничего о ней; однако имя, присущее индивиду, не обязательно является таковым. Оно может быть значимым для некоторого атрибута или некоторого объединения атрибутов, которое, не будучи присущим ни одному объекту, кроме одного, определяет имя исключительно для этого индивида. «Солнце» — это имя такого описания; «Бог», когда используется монотеистом, — другое. Это, однако, едва ли примеры того, что мы сейчас пытаемся проиллюстрировать, будучи, в строгости языка, общими, а не индивидуальными именами: ибо, как бы они ни были на самом деле предицируемы только об одном объекте, в значении самих слов нет ничего, что подразумевало бы это: и, соответственно, когда мы воображаем, а не утверждаем, мы можем говорить о многих солнцах; и большинство человечества верило и все еще верит, что есть много богов. Но легко привести слова, которые являются реальными примерами коннотативных индивидуальных имен. Может быть частью значения самого коннотативного имени, что может существовать только один индивид, обладающий атрибутом, который оно коннотирует: как, например, «единственный сын Джона Стайлза»; «первый император Рима». Или коннотируемый атрибут может быть связью с некоторым определенным событием, и связь может быть такого рода, что только один индивид мог иметь ее; или может, по крайней мере, быть такой, какую только один индивид фактически имел; и это может подразумеваться в форме выражения. «Отец Сократа» — пример первого рода (поскольку Сократ не мог иметь двух отцов); «автор Илиады», «убийца Генриха Четвертого» — второго. Ибо, хотя можно вообразить, что более чем одно лицо могло участвовать в авторстве Илиады или в убийстве Генриха Четвертого, использование артикля «the» подразумевает, что на самом деле это было не так. То, что здесь делается словом «the», делается в других случаях контекстом: так, «армия Цезаря» — это индивидуальное имя, если из контекста следует, что имеется в виду та армия, которой Цезарь командовал в конкретной битве. Еще более общие выражения, «римская армия» или «христианская армия», могут быть индивидуализированы подобным образом. Другой случай, часто встречающийся, уже был замечен; он следующий. Имя, будучи многословным, может состоять, во-первых, из общего имени, способного поэтому само по себе быть утвержденным о более чем одной вещи, но которое, во-вторых, настолько ограничено другими словами, соединенными с ним, что все выражение может быть предицировано только об одном объекте, в соответствии со значением общего термина. Это проиллюстрировано в таком примере, как следующий: «нынешний премьер-министр Англии». Премьер-министр Англии — это общее имя; атрибуты, которые оно коннотирует, могут быть присущи неопределенному числу лиц: в последовательности, однако, не одновременно; поскольку значение самого имени импортирует (среди прочего), что может быть только одно такое лицо в одно время. Поскольку это так, и применение имени впоследствии ограничено артиклем и словом «нынешний» теми индивидами, которые обладают атрибутами в один неделимый момент времени, оно становится применимым только к одному индивиду. И поскольку это следует из значения имени без какого-либо внешнего доказательства, оно является строго индивидуальным именем.

Из предыдущих наблюдений легко будет заключить, что всякий раз, когда имена, данные объектам, передают какую-либо информацию, то есть всякий раз, когда они имеют надлежащим образом какое-либо значение, значение заключается не в том, что они обозначают, а в том, что они коннотируют. Единственные имена объектов, которые ничего не коннотируют, — это собственные имена; и они, строго говоря, не имеют значения.

Если, подобно разбойнику из «Тысячи и одной ночи», мы сделаем мелом отметку на доме, чтобы иметь возможность узнать его снова, отметка имеет цель, но она не имеет надлежащим образом какого-либо значения. Мел не объявляет ничего о доме; он не означает: «Это дом такого-то человека» или «Это дом, который содержит добычу». Цель делания отметки — просто различение. Я говорю себе: «Все эти дома настолько похожи, что если я потеряю их из виду, я не смогу снова отличить тот, на который я сейчас смотрю, от любого из других; я должен поэтому придумать, чтобы сделать вид этого одного дома непохожим на вид других, чтобы я мог впредь знать, когда увижу отметку — не какой-либо атрибут дома, конечно, — а просто то, что это тот же самый дом, на который я сейчас смотрю». Моргиана пометила мелом все другие дома подобным образом и сорвала план: как? просто стерев разницу в виде между тем домом и другими. Мел был все еще там, но он больше не служил цели отличительного знака.

Когда мы налагаем собственное имя, мы выполняем операцию в некоторой степени аналогичную той, которую разбойник намеревался совершить, помечая дом мелом. Мы ставим отметку не на самом объекте, а, так сказать, на идее объекта. Собственное имя — это лишь незначащая отметка, которую мы связываем в наших умах с идеей объекта, чтобы всякий раз, когда отметка встречается нашим глазам или возникает в наших мыслях, мы могли думать об этом индивидуальном объекте. Не будучи привязанным к самой вещи, оно не позволяет нам, подобно мелу, отличить объект, когда мы видим его; но оно позволяет нам отличить его, когда о нем говорят, либо в записях нашего собственного опыта, либо в дискурсе других; знать, что то, что мы находим утвержденным в любом суждении, субъектом которого оно является, утверждается об индивидуальной вещи, с которой мы были ранее знакомы.

Когда мы предицируем о чем-либо его собственное имя; когда мы говорим, указывая на человека, «это Браун или Смит», или указывая на город, что «это Йорк», мы не передаем этим просто слушателю какую-либо информацию о них, кроме того, что это их имена. Позволяя ему идентифицировать индивидов, мы можем связать их с информацией, ранее им обладавшей; говоря «это Йорк», мы можем сказать ему, что он содержит собор. Но это в силу того, что он ранее слышал относительно Йорка; а не чем-либо, подразумеваемым в имени. Иначе обстоит дело, когда об объектах говорят коннотативными именами. Когда мы говорим «город построен из мрамора», мы даем слушателю то, что может быть совершенно новой информацией, и это просто значением многословного коннотативного имени «построен из мрамора». Такие имена — не знаки просто объектов, изобретенные потому, что у нас есть повод думать и говорить об этих объектах индивидуально; но знаки, которые сопровождают атрибут: своего рода ливрея, в которую атрибут одевает все объекты, которые признаны обладающими им. Они — не просто отметки, но нечто большее, то есть значимые отметки; и коннотация — это то, что составляет их значимость.

Как собственное имя, как говорят, является именем того одного индивида, о котором оно предицируется, так (как из важности придерживаться аналогии, так и по другим причинам, ранее указанным) коннотативное имя должно считаться именем всех различных индивидов, о которых оно предицируемо, или, другими словами, обозначает, а не то, что оно коннотирует. Но узнавая, вещами какого рода оно является именем, мы не узнаем значение имени: ибо к одной и той же вещи мы можем с равной уместностью применить много имен, не эквивалентных по значению. Таким образом, я называю определенного человека именем Софрониск: я называю его другим именем, «отец Сократа». Оба эти имени одного и того же индивида, но их значение совершенно различно; они применяются к этому индивиду для двух разных целей; одно — просто чтобы отличить его от других лиц, о которых говорят; другое — чтобы указать факт, относящийся к нему, факт, что Сократ был его сыном. Я далее применяю к нему эти другие выражения: «человек», «грек», «афинянин», «скульптор», «старый человек», «честный человек», «храбрый человек». Все они являются, или могут быть, именами Софрониска, не только его одного, конечно, но его и каждого из неопределенного числа других человеческих существ. Каждое из этих имен применяется к Софрониску по разной причине, и каждым из них тот, кто понимает его значение, извещается об отдельном факте или ряде фактов относительно него; но те, кто ничего не знал об именах, кроме того, что они применимы к Софрониску, были бы совершенно невежественны относительно их значения. Возможно даже, что я мог бы знать каждого отдельного индивида, о котором данное имя могло быть с истиной утверждено, и все же нельзя было бы сказать, что я знаю значение имени. Ребенок знает, кто его братья и сестры, задолго до того, как у него появляется какая-либо определенная концепция природы фактов, которые вовлечены в значение этих слов.

В некоторых случаях нелегко решить точно, сколько именно коннотирует конкретное слово; то есть мы не знаем точно (поскольку случай не возникал), какая степень различия в объекте вызвала бы различие в имени. Таким образом, ясно, что слово «человек», помимо животной жизни и рациональности, коннотирует также определенную внешнюю форму; но было бы невозможно сказать точно, какую форму; то есть решить, насколько большое отклонение от формы, обычно находимой у существ, которых мы привыкли называть людьми, было бы достаточным у вновь открытой расы, чтобы заставить нас отказать им в имени «человек». Рациональность также, будучи качеством, которое допускает степени, никогда не было установлено, какова низшая степень этого качества, которая дала бы право любому существу считаться человеческим существом. Во всех таких случаях значение общего имени настолько неустоявшееся и расплывчатое; человечество не пришло к какому-либо положительному соглашению по этому вопросу. Когда мы перейдем к рассмотрению классификации, у нас будет повод показать, при каких условиях эта расплывчатость может существовать без практических неудобств; и появятся случаи, в которых цели языка лучше продвигаются ею, чем полной точностью; чтобы, например, в естественной истории индивиды или виды не очень выраженного характера могли быть отнесены к тем более сильно охарактеризованным индивидам или видам, к которым, по всем их свойствам вместе взятым, они имеют наибольшее сходство.

Но эта частичная неопределенность в коннотации имен может быть свободна от вреда только тогда, когда она охраняется строгими предосторожностями. Одним из главных источников, действительно, небрежных привычек мышления является обычай использовать коннотативные термины без отчетливо установленной коннотации и без более точного представления об их значении, чем то, которое может быть свободно собрано из наблюдения за тем, какие объекты они используются для обозначения. Именно таким образом мы все приобретаем, и неизбежно, наше первое знание нашего родного языка. Ребенок узнает значение слов «человек» или «белый», слыша их применение к множеству индивидуальных объектов и выясняя, путем процесса обобщения и анализа, который он не мог бы сам описать, что эти различные объекты имеют общего. В случае этих двух слов процесс настолько легок, что не требует помощи культуры; объекты, называемые человеческими существами, и объекты, называемые белыми, отличаются от всех других качествами исключительно определенного и очевидного характера. Но во многих других случаях объекты имеют общее сходство друг с другом, что ведет к тому, что их привычно классифицируют вместе под общим именем, в то время как без более аналитических привычек, чем те, которыми обладает большинство человечества, не сразу очевидно, каковы те конкретные атрибуты, от обладания которыми в общем ими всеми зависит их общее сходство. Когда это так, люди используют имя без какой-либо признанной коннотации, то есть без какого-либо точного значения; они говорят, и, следовательно, думают, расплывчато и остаются довольны тем, что придают своим собственным словам ту же степень значимости, которую трехлетний ребенок придает словам «брат» и «сестра». Ребенок, по крайней мере, редко озадачен появлением новых индивидов, которым он не знает, присваивать ли титул; потому что обычно есть авторитет под рукой, компетентный решить все сомнения. Но подобный ресурс не существует в большинстве случаев; и новые объекты постоянно представляют себя мужчинам, женщинам и детям, которых они призваны классифицировать по собственному побуждению. Они, соответственно, делают это не на ином принципе, кроме принципа поверхностного сходства, давая каждому новому объекту имя того знакомого объекта, идею которого он наиболее легко вызывает, или который, при беглом осмотре, кажется им наиболее похожим: как неизвестное вещество, найденное в земле, будет названо, в зависимости от его текстуры, землей, песком или камнем. Таким образом, имена переползают от субъекта к субъекту, пока все следы общего значения иногда не исчезают, и слово начинает обозначать ряд вещей не только независимо от какого-либо общего атрибута, но которые на самом деле не имеют атрибута в общем; или ни одного, кроме того, который разделяется другими вещами, которым имя капризно отказано. Даже научные писатели помогали в этом извращении общего языка от его цели; иногда потому, что, как и вульгарные, они не знали лучшего; а иногда из уважения к тому отвращению к допущению новых слов, которое побуждает человечество, по всем предметам, не считающимся техническими, пытаться заставить первоначальный запас имен служить с небольшим увеличением для выражения постоянно возрастающего числа объектов и различий, и, следовательно, выражать их способом, прогрессивно все более и более несовершенным.

До какой степени этот свободный способ классификации и деноминирования объектов сделал словарь ментальной и моральной философии непригодным для целей точного мышления, лучше всего известно тому, кто больше всего размышлял о нынешнем состоянии этих отраслей знания. Поскольку, однако, введение нового технического языка как средства спекуляций по предметам, принадлежащим к области ежедневной дискуссии, крайне трудно осуществить и не было бы свободно от неудобств, даже если бы было осуществлено, проблема для философа, и одна из самых трудных, которую он должен решить, состоит в том, как, сохраняя существующую фразеологию, лучше всего облегчить ее несовершенства. Это может быть достигнуто только путем придания каждому общему конкретному имени, которое есть частый повод предицировать, определенной и фиксированной коннотации; чтобы было известно, какие атрибуты, когда мы называем объект этим именем, мы действительно намереваемся предицировать об объекте. И вопрос наибольшей тонкости заключается в том, как придать эту фиксированную коннотацию имени с наименьшим возможным изменением в объектах, которые имя привычно используется для обозначения; с наименьшим возможным расстройством, либо путем добавления, либо вычитания, группы объектов, которую, как бы несовершенно, оно служит для ограничения и удержания вместе; и с наименьшим искажением истины любых суждений, которые обычно принимаются как истинные.

Эта желательная цель — придание фиксированной коннотации там, где ее недостает, — является конечным результатом, к которому стремятся всякий раз, когда кто-либо пытается дать определение уже используемому общему имени; каждое определение коннотативного имени представляет собой попытку либо просто объявить, либо объявить и проанализировать коннотацию этого имени. И тот факт, что ни один из вопросов, возникших в моральных науках, не был предметом более острых споров, чем определения почти всех ведущих выражений, является доказательством того, насколько велико зло, на которое мы указали.

Имена с неопределенной коннотацией не следует смешивать с именами, имеющими более одной коннотации, то есть с двусмысленными словами. Слово может иметь несколько значений, но все они являются фиксированными и общепризнанными; например, слово «пост» или слово «ящик», перечислению различных смыслов которых не было бы конца. А скудость существующих имен по сравнению с потребностью в них часто может делать целесообразным и даже необходимым сохранение имени в этом множестве значений, различая их настолько четко, чтобы предотвратить их смешение друг с другом. Такое слово можно рассматривать как два или более имени, случайно написанных и произносимых одинаково.

§ 6. Четвертое основное деление имен — на положительные и отрицательные. Положительные, как «человек», «дерево», «хороший»; отрицательные, как «не-человек», «не-дерево», «не-хороший». Для каждого положительного конкретного имени можно было бы создать соответствующее отрицательное. Дав имя какой-либо одной вещи или какому-либо множеству вещей, мы могли бы создать второе имя, которое было бы именем всех вещей вообще, за исключением этой конкретной вещи или вещей. Эти отрицательные имена используются всякий раз, когда у нас есть повод говорить коллективно обо всех вещах, кроме какой-то вещи или класса вещей. Когда положительное имя является коннотативным, соответствующее отрицательное имя также является коннотативным; но особым образом, коннотируя не присутствие, а отсутствие атрибута. Таким образом, «не-белый» обозначает все вещи вообще, кроме белых вещей, и коннотирует атрибут отсутствия белизны. Ибо не-обладание каким-либо данным атрибутом также является атрибутом и может получить имя как таковое; и таким образом отрицательные конкретные имена могут получить соответствующие им отрицательные абстрактные имена.

Имена, положительные по форме, часто являются отрицательными по существу, а другие — действительно положительные, хотя их форма отрицательна. Слово «неудобный», например, выражает не просто отсутствие удобства; оно выражает положительный атрибут — быть причиной дискомфорта или раздражения. Так и слово «неприятный», несмотря на свою отрицательную форму, коннотирует не просто отсутствие приятности, а меньшую степень того, что обозначается словом «болезненный», которое, едва ли нужно говорить, является положительным. «Праздный», с другой стороны, — это слово, которое, будучи положительным по форме, выражает не что иное, как то, что обозначалось бы либо фразой «не работающий», либо фразой «не склонный к работе»; а «трезвый» — либо «не пьяный», либо «не склонный к пьянству».

Существует класс имен, называемых привативными. Привативное имя по своему значению эквивалентно положительному и отрицательному именам, взятым вместе; будучи именем чего-то, что когда-то обладало определенным атрибутом или по какой-то другой причине могло бы, как ожидалось, обладать им, но не обладает. Таково слово «слепой», которое не эквивалентно «не видящий» или «не способный видеть», ибо оно не применялось бы к неодушевленным предметам, если только не в поэтическом или риторическом смысле. Обычно не говорят, что вещь слепа, если только класс, к которому она наиболее привычно относится или к которому она относится в данном конкретном случае, не состоит преимущественно из вещей, которые могут видеть, как в случае со слепым человеком или слепой лошадью; или если не предполагается по какой-либо причине, что она должна видеть; как в выражении о человеке, что он слепо бросился в бездну, или о философах или духовенстве, что большая их часть — слепые поводыри. Имена, называемые привативными, следовательно, коннотируют две вещи: отсутствие определенных атрибутов и присутствие других, от которых естественно было бы ожидать и присутствия первых.

§ 7. Пятое ведущее деление имен — на относительные и абсолютные, или, лучше сказать, относительные и неотносительные; ибо слово «абсолютное» в метафизике используется слишком часто, чтобы не желать поберечь его там, где можно обойтись без него. Оно напоминает слово «гражданский» в языке юриспруденции, которое означает противоположность уголовному, противоположность церковному, противоположность военному, противоположность политическому — короче говоря, противоположность любому положительному слову, которому не хватает отрицательного.

Относительные имена — это такие, как отец, сын; правитель, подданный; подобный; равный; неподобный; неравный; более длинный, более короткий; причина, следствие. Их характерное свойство заключается в том, что они всегда даются парами. Каждое относительное имя, которое предицируется объекту, предполагает другой объект (или объекты), о котором мы можем предицировать либо то же самое имя, либо другое относительное имя, которое называется коррелятом первого. Таким образом, когда мы называем какого-либо человека сыном, мы предполагаем других лиц, которых нужно называть родителями. Когда мы называем какое-либо событие причиной, мы предполагаем другое событие, которое является следствием. Когда мы говорим о каком-либо расстоянии, что оно длиннее, мы предполагаем другое расстояние, которое короче. Когда мы говорим о каком-либо объекте, что он подобен, мы имеем в виду, что он подобен какому-то другому объекту, который также называется подобным первому. В этом последнем случае оба объекта получают одно и то же имя; относительный термин является своим собственным коррелятом.

Очевидно, что эти слова, будучи конкретными, подобно другим конкретным общим именам, являются коннотативными; они обозначают субъект и коннотируют атрибут; и каждое из них имеет или могло бы иметь соответствующее абстрактное имя для обозначения атрибута, коннотируемого конкретным. Так, конкретное «подобный» имеет свое абстрактное «подобие»; конкретные «отец» и «сын» имеют или могли бы иметь абстрактные «отцовство» и «сыновство». Конкретное имя коннотирует атрибут, а абстрактное имя, которое соответствует ему, обозначает этот атрибут. Но какова природа этого атрибута? В чем заключается особенность коннотации относительного имени?

Атрибут, обозначаемый относительным именем, скажем, «некоторый», есть отношение; и это они дают, если не как достаточное объяснение, то, по крайней мере, как единственно достижимое. Если их спросить: «Что же тогда такое отношение?», они не претендуют на то, чтобы быть в состоянии ответить. Оно обычно рассматривается как нечто особенно сокровенное и таинственное. Я, однако, не могу усмотреть, в каком отношении оно является таковым в большей степени, чем любой другой атрибут; напротив, мне кажется, что это в некоторой степени менее верно. Я полагаю, скорее, что именно путем исследования значения относительных имен, или, другими словами, природы атрибута, который они коннотируют, можно лучше всего получить ясное представление о природе всех атрибутов: обо всем, что подразумевается под атрибутом.

Очевидно, на самом деле, что если мы возьмем любые два коррелятивных имени, например «отец» и «сын», хотя объекты, обозначаемые этими именами, различны, они оба, в некотором смысле, коннотируют одну и ту же вещь. Нельзя, конечно, сказать, что они коннотируют один и тот же атрибут: быть отцом — это не то же самое, что быть сыном. Но когда мы называем одного человека отцом, другого — сыном, мы хотим утвердить набор фактов, которые в обоих случаях совершенно одинаковы. Предицировать о А, что он отец Б, и о Б, что он сын А, — значит утверждать один и тот же факт разными словами. Два суждения совершенно эквивалентны: ни одно из них не утверждает больше или меньше, чем другое. Отцовство А и сыновство Б — это не два факта, а два способа выражения одного и того же факта. Этот факт, при анализе, состоит из ряда физических событий или явлений, в которых А и Б являются участвующими сторонами и из которых они оба получают имена. То, что эти имена действительно коннотируют, — это данный ряд событий: это значение, и все значение, которое любое из них призвано передать. Ряд событий можно назвать составляющим отношение; схоласты называли это основанием отношения, fundamentum relationis.

Таким образом, любой факт или ряд фактов, в которых замешаны два различных объекта и который поэтому предицируем для обоих, может рассматриваться либо как составляющий атрибут одного, либо как атрибут другого. В зависимости от того, рассматриваем ли мы его в первом или во втором аспекте, он коннотируется тем или иным из двух коррелятивных имен. «Отец» коннотирует факт, рассматриваемый как составляющий атрибут А: «сын» коннотирует тот же факт как составляющий атрибут Б. Очевидно, что его можно с равным основанием рассматривать в любом свете. И все, что представляется необходимым для объяснения существования относительных имен, — это то, что всякий раз, когда существует факт, в котором замешаны два индивида, атрибут, основанный на этом факте, может быть приписан любому из этих индивидов.

Имя, следовательно, называется относительным, когда, помимо объекта, который оно обозначает, оно подразумевает в своем значении существование другого объекта, также получающего наименование от того же факта, который является основанием первого имени. Или (чтобы выразить то же самое другими словами) имя является относительным, когда, будучи именем одной вещи, его значение не может быть объяснено иначе, как путем упоминания другой. Или мы можем сформулировать это так: когда имя не может быть использовано в дискурсе так, чтобы иметь значение, если имя какой-либо другой вещи, чем та, именем которой оно само является, не выражено или не подразумевается. Эти определения в основе своей эквивалентны, будучи способами различного выражения этого одного отличительного обстоятельства — что любой другой атрибут объекта можно было бы без всякого противоречия представить существующим, даже если бы никакой другой объект, кроме этого одного, никогда не существовал; но те его атрибуты, которые выражаются относительными именами, при таком предположении были бы стерты.

§ 8. Имена далее различались на унивокальные и эквивокальные: это, однако, не два вида имен, а два различных способа использования имен. Имя является унивокальным, или применяется унивокально, по отношению ко всем вещам, о которых оно может быть предицировано в одном и том же смысле: оно является эквивокальным, или применяется эквивокально, в отношении тех вещей, о которых оно предицируется в разных смыслах. Едва ли нужно приводить примеры такого факта, как двойное значение слова. В действительности, как уже было замечено, эквивокальное или двусмысленное слово — это не одно имя, а два имени, случайно совпадающих по звучанию. «File» (напильник), означающее стальной инструмент, и «file» (шеренга), означающее строй солдат, имеют не больше прав считаться одним словом из-за того, что пишутся одинаково, чем «grease» (жир) и «Greece» (Греция) из-за того, что произносятся одинаково. Это один звук, присвоенный для образования двух разных слов.

Промежуточным случаем является имя, используемое аналогически или метафорически; то есть имя, которое предицируется двум вещам не унивокально, или в точности в одном и том же значении, а в значениях несколько схожих, и которые, будучи производными одно от другого, могут считаться первичным и вторичным значениями. Как когда мы говорим о блестящем свете и блестящем достижении. Слово применяется не в одном и том же смысле к свету и к достижению; но будучи примененным к свету в его первоначальном смысле, смысле яркости для глаза, оно переносится на достижение в производном значении, которое считается несколько похожим на первоначальное. Слово, однако, в этом случае точно так же является двумя именами вместо одного, как и в случае самой совершенной двусмысленности. И одной из самых распространенных форм ошибочного рассуждения, возникающего из двусмысленности, является аргументация от метафорического выражения так, как если бы оно было буквальным; то есть как если бы слово при метафорическом применении было тем же самым именем, что и при взятии в своем первоначальном смысле: что будет более подробно показано на своем месте.

ГЛАВА III. О ВЕЩАХ, ОБОЗНАЧАЕМЫХ ИМЕНАМИ.

§ 1. Оглядываясь теперь на начало нашего исследования, давайте попытаемся оценить, насколько оно продвинулось. Логика, как мы обнаружили, есть теория доказательства. Но доказательство предполагает нечто доказуемое, что должно быть суждением или утверждением; поскольку ничто, кроме суждения, не может быть объектом веры, а следовательно, и доказательства. Суждение — это дискурс, который утверждает или отрицает что-то о чем-то другом. Это один шаг: по-видимому, в каждом акте веры должны участвовать две вещи. Но что это за Вещи? Они не могут быть ничем иным, кроме тех, что обозначены двумя именами, которые, будучи соединены связкой, составляют суждение. Если бы, следовательно, мы знали, что означают все имена, мы знали бы все, что в существующем состоянии человеческого знания способно либо быть предметом утверждения или отрицания, либо быть само утверждено или отрицаемо о субъекте. Соответственно, в предыдущей главе мы рассмотрели различные виды Имен, чтобы установить, что означает каждое из них. И теперь мы довели этот обзор достаточно далеко, чтобы иметь возможность подвести его итоги и представить перечисление всех видов Вещей, которые способны быть предикатами или о которых можно что-либо предицировать: после чего определение значения предикации, то есть суждений, не может быть трудной задачей.

Необходимость перечисления Сущностей как основы Логики не ускользнула от внимания схоластов и их учителя Аристотеля, самого всеобъемлющего, если не самого проницательного из древних философов. Категории, или Предикаменты — первое слово греческое, второе — его буквальный перевод на латинский язык, — предназначались им и его последователями как перечисление всех вещей, способных быть названными; перечисление по summa genera, т.е. самым обширным классам, на которые можно было распределить вещи; которые, следовательно, были столькими же высшими Предикатами, один или другой из которых, как предполагалось, можно было с истиной утверждать о каждой называемой вещи вообще. Ниже приведены классы, к которым, согласно этой школе философии, можно было свести Вещи в целом:

Οὐσία,Substantia.
Ποσὸν,Quantitas.
Ποιόν,Qualitas.
Πρός τι,Relatio.
Ποιεῖν,Actio.
Πάσχειν,Passio.
Ποῦ,Ubi.
Πότε,Quando.
Κεῖσθαι,Situs.
Ἔχειν,Habitus.

Несовершенства этой классификации слишком очевидны, чтобы требовать, и ее достоинства недостаточно велики, чтобы вознаградить детальное рассмотрение. Это простой каталог различий, грубо намеченных языком повседневной жизни, с малой или отсутствующей попыткой проникнуть посредством философского анализа даже к rationale этих общих различий. Такой анализ, однако, поверхностно проведенный, показал бы, что перечисление является одновременно избыточным и дефектным. Некоторые объекты опущены, а другие повторены несколько раз под разными заголовками. Это похоже на деление животных на людей, четвероногих, лошадей, ослов и пони. Это, например, не могло бы быть очень всеобъемлющим взглядом на природу Отношения, которое могло бы исключить действие, пассивность и местное положение из этой категории. То же наблюдение относится к категориям Quando (или положение во времени) и Ubi (или положение в пространстве); в то время как различие между последней и Situs является чисто словесным. Неконгруэнтность возведения в summum genus класса, который образует десятую категорию, очевидна. С другой стороны, перечисление не обращает внимания ни на что, кроме субстанций и атрибутов. В какую категорию мы должны поместить ощущения или любые другие чувства и состояния ума; как надежда, радость, страх; звук, запах, вкус; боль, удовольствие; мысль, суждение, концепция и тому подобное? Вероятно, все они были бы помещены аристотелевской школой в категории actio и passio; и отношение таких из них, которые являются активными, к их объектам, и таких из них, которые являются пассивными, к их причинам, было бы правильно так помещено; но сами вещи, чувства или состояния ума — неправильно. Чувства, или состояния сознания, безусловно, должны быть причислены к реальностям, но они не могут быть отнесены ни к субстанциям, ни к атрибутам.

§ 2. Прежде чем возобновить, под лучшими знаменами, попытку, предпринятую с таким несовершенным успехом великим основателем науки логики, мы должны отметить досадную двусмысленность во всех конкретных именах, которые соответствуют самому общему из всех абстрактных терминов — слову «Существование». Когда нам нужно имя, которое было бы способно обозначать все, что существует, в отличие от небытия или Ничто, едва ли найдется слово, применимое для этой цели, которое не было бы также, и даже более привычно, взято в смысле, в котором оно обозначает только субстанции. Но субстанции — это не все, что существует; атрибуты, если о таких вещах следует говорить, должны быть названы существующими; чувства, безусловно, существуют. Однако, когда мы говорим об «объекте» или о «вещи», почти всегда предполагается, что мы имеем в виду субстанцию. Кажется, есть своего рода противоречие в использовании такого выражения, как то, что одна «вещь» является лишь атрибутом другой вещи. И объявление Классификации Вещей, я полагаю, подготовило бы большинство читателей к перечислению, подобному тем, что в естественной истории, начинающемуся с великих делений животного, растительного и минерального, и подразделяющему их на классы и порядки. Если, отвергая слово «Вещь», мы попытаемся найти другое, более общего значения, или, по крайней мере, более исключительно ограниченное этим общим значением, слово, обозначающее все, что существует, и коннотирующее только простое существование; никакое слово не могло бы считаться более подходящим для такой цели, чем «бытие»: первоначально причастие настоящего времени глагола, который в одном из своих значений точно эквивалентен глаголу «существует»; и поэтому подходящее, даже по своему грамматическому образованию, быть конкретным от абстрактного «существование». Но это слово, как бы странно ни казался этот факт, еще более полностью испорчено для цели, для которой оно, казалось, было специально создано, чем слово «Вещь». «Бытие» по обычаю является точным синонимом субстанции; за исключением того, что оно свободно от легкого налета второй двусмысленности; будучи применяемым беспристрастно к материи и к уму, в то время как субстанция, хотя первоначально и в строгом смысле применима к обоим, склонна предлагать в предпочтение идею материи. Атрибуты никогда не называются Бытиями; как и чувства. Бытие — это то, что возбуждает чувства и что обладает атрибутами. Душа называется Бытием; Бог и ангелы называются Бытиями; но если бы мы сказали: протяженность, цвет, мудрость, добродетель — это бытия, нас, возможно, заподозрили бы в том, что мы думаем, подобно некоторым из древних, что кардинальные добродетели — это животные; или, по крайней мере, в том, что мы придерживаемся вместе с платоновской школой доктрины самосущих Идей, или вместе с последователями Эпикура — доктрины Чувственных Форм, которые отделяются во всех направлениях от тел и, вступая в контакт с нашими органами, вызывают наши восприятия. Мы бы предполагались, короче говоря, верящими, что Атрибуты — это Субстанции.

Вследствие этого извращения слова «Бытие» философы, оглядываясь в поисках чего-то, чтобы заменить его, наложили руки на слово «Сущность» (Entity), кусок варварской латыни, изобретенный схоластами для использования в качестве абстрактного имени, в каковой класс его грамматическая форма, казалось бы, помещает его; но будучи схваченным логиками в беде, чтобы заткнуть течь в их терминологии, оно с тех пор используется как конкретное имя. Родственное слово «сущность» (essence), рожденное в то же время и от тех же родителей, едва ли претерпело более полную трансформацию, когда, из абстрактного от глагола «быть», оно стало обозначать нечто достаточно конкретное, чтобы быть заключенным в стеклянную бутылку. Слово «Сущность» (Entity), с тех пор как оно обосновалось как конкретное имя, сохранило свою универсальность значения несколько менее поврежденной, чем любое из имен, упомянутых ранее. Тем не менее, тот же постепенный распад, которому после определенного возраста, кажется, подвержен весь язык психологии, действовал даже здесь. Если вы называете добродетель «сущностью» (entity), вас действительно несколько менее сильно подозревают в том, что вы верите, что это субстанция, чем если бы вы назвали ее «бытием»; но вы отнюдь не свободны от подозрения. Каждое слово, которое первоначально предназначалось для коннотации простого существования, кажется, спустя долгое время расширяет свою коннотацию до отдельного существования, или существования, освобожденного от условия принадлежности к субстанции; каковое условие, будучи именно тем, что составляет атрибут, атрибуты постепенно исключаются; а вместе с ними и чувства, которые в девяноста девяти случаях из ста не имеют другого имени, кроме имени атрибута, который основан на них. Странно, что когда величайшее затруднение, испытываемое всеми, у кого есть значительное количество мыслей для выражения, заключается в том, чтобы найти достаточное разнообразие точных слов, подходящих для их выражения, не должно быть практики, к которой даже научные мыслители были бы более склонны, чем та, что заключается в использовании ценных слов для выражения идей, которые достаточно выражены другими словами, уже присвоенными им.

Когда невозможно получить хорошие инструменты, следующее лучшее дело — тщательно понять дефекты тех, что у нас есть. Поэтому я предупредил читателя о двусмысленности имен, которые, за неимением лучших, я вынужден использовать. Теперь писатель должен стремиться использовать их так, чтобы ни в коем случае не оставлять значение сомнительным или неясным. Поскольку ни один из вышеперечисленных терминов не является полностью однозначным, я не буду ограничиваться каким-либо одним, а буду использовать в каждом случае слово, которое кажется наименее склонным в конкретном случае привести к недопониманию; и я не претендую на то, чтобы использовать ни эти, ни какие-либо другие слова со строгим приверженностью одному единственному смыслу. Делать это часто оставляло бы нас без слова для выражения того, что обозначается известным словом в том или ином из его смыслов: если бы авторы не имели неограниченной лицензии чеканить новые слова, вместе с (что было бы труднее предположить) неограниченной властью заставлять читателей понимать их. Не было бы также мудрым со стороны писателя, по предмету, включающему так много абстракции, отказывать себе в преимуществе, извлекаемом даже из неправильного использования термина, когда посредством него вызывается какая-то знакомая ассоциация, которая доносит значение до ума, как будто вспышкой.

Трудность как для писателя, так и для читателя попытки, которая должна быть предпринята, чтобы использовать расплывчатые слова так, чтобы передать точное значение, не является полностью предметом сожаления. Не является неуместным, чтобы логические трактаты давали пример того, облегчение чего является одним из самых важных применений логики. Философский язык будет долгое время, а популярный язык еще дольше, сохранять так много расплывчатости и двусмысленности, что логика была бы малоценной, если бы она не упражняла, среди других своих преимуществ, рассудок в выполнении своей работы аккуратно и правильно с этими несовершенными инструментами.

После этого вступления пора перейти к нашему перечислению. Мы начнем с Чувств, простейшего класса называемых вещей; термин «Чувство», конечно, понимается в его самом расширенном смысле.

I. Чувства, или Состояния Сознания.

§ 3. Чувство и Состояние Сознания — это, на языке философии, эквивалентные выражения: все есть чувство, которое осознает ум; все, что он чувствует, или, другими словами, что составляет часть его собственного чувствующего существования. В популярном языке Чувство не всегда является синонимом Состояния Сознания; часто оно берется более специфически для тех состояний, которые мыслятся как принадлежащие к чувствительной или эмоциональной фазе нашей природы, а иногда, с еще более узким ограничением, только к эмоциональной, в отличие от того, что мыслится как принадлежащее к воспринимающей или интеллектуальной фазе. Но это признанное отступление от правильности языка; точно так же, как по популярному извращению, прямо противоположному этому, слово «Ум» изымается из своей законной общности значения и ограничивается интеллектом. Еще большее извращение, посредством которого Чувство иногда ограничивается не только телесными ощущениями, но и ощущениями одного чувства, чувства осязания, не нуждается в более подробном упоминании.

Чувство, в собственном смысле этого термина, есть род, видами которого являются Ощущение, Эмоция и Мысль. Под словом «Мысль» здесь следует включать все, что мы внутренне осознаем, когда говорят, что мы думаем; от сознания, которое мы имеем, когда думаем о красном цвете, не имея его перед глазами, до самых сокровенных мыслей философа или поэта. Следует помнить, однако, что под мыслью следует понимать то, что происходит в самом уме, а не какой-либо объект, внешний по отношению к уму, о котором человек обычно, как говорят, думает. Он может думать о солнце или о Боге, но солнце и Бог — это не мысли; его ментальный образ, однако, солнца и его идея Бога — это мысли; состояния его ума, а не самих объектов; и так же его вера в существование солнца или Бога; или его неверие, если случай таков. Даже воображаемые объекты (которые, как говорят, существуют только в наших идеях) должны быть отличены от наших идей о них. Я могу думать о домовом, как я могу думать о буханке, которая была съедена вчера, или о цветке, который расцветет завтра. Но домовой, который никогда не существовал, — это не то же самое, что моя идея домового, не более чем буханка, которая когда-то существовала, — это то же самое, что моя идея буханки, или цветок, который еще не существует, но который будет существовать, — это то же самое, что моя идея цветка. Они все — не мысли, а объекты мысли; хотя в настоящее время все объекты одинаково несуществующи.

Подобным образом Ощущение должно быть тщательно отличено от объекта, который вызывает ощущение; наше ощущение белого — от белого объекта: не менее оно должно быть отличено от атрибута белизны, который мы приписываем объекту вследствие того, что он вызывает ощущение. К сожалению для ясности и должного различения при рассмотрении этих предметов, наши ощущения редко получают отдельные имена. У нас есть имя для объектов, которые производят в нас определенное ощущение: слово «белый». У нас есть имя для качества в этих объектах, которому мы приписываем ощущение: имя «белизна». Но когда мы говорим о самом ощущении (поскольку у нас нет повода делать это часто, кроме как в наших научных спекуляциях), язык, который приспосабливается по большей части только к обычным нуждам жизни, не предоставил нам однословного или непосредственного обозначения; мы должны использовать перифраз и сказать: «Ощущение белого» или «Ощущение белизны»; мы должны именовать ощущение либо от объекта, либо от атрибута, которым оно вызвано. Тем не менее, ощущение, хотя оно никогда не существует, вполне могло бы быть представлено существующим без чего-либо вообще, что могло бы его вызвать. Мы можем представить его как возникающее спонтанно в уме. Но если бы оно так возникло, у нас не было бы имени для его обозначения, которое не было бы неверным названием. В случае наших ощущений слуха мы обеспечены лучше; у нас есть слово «Звук» и целый словарь слов для обозначения различных видов звуков. Ибо, поскольку мы часто осознаем эти ощущения в отсутствие какого-либо воспринимаемого объекта, мы можем легче представить себе их наличие в отсутствие какого-либо объекта вообще. Нам нужно только закрыть глаза и слушать музыку, чтобы иметь представление о вселенной, в которой нет ничего, кроме звуков, и нас самих, слышащих их: и то, что легко представляется отдельно, легко получает отдельное имя. Но в целом наши имена ощущений обозначают без разбора ощущение и атрибут. Таким образом, «цвет» означает ощущения белого, красного и т.д., но также и качество в окрашенном объекте. Мы говорим о цветах вещей как об их «свойствах».

§ 4. В случае ощущений необходимо также иметь в виду другое различие, которое часто смешивается, и никогда не без вредных последствий. Это различие между самим ощущением и состоянием телесных органов, которое предшествует ощущению и которое составляет физическое воздействие, посредством которого оно производится. Одним из источников путаницы по этому предмету является деление, обычно проводимое, чувств на Телесные и Ментальные. Философски говоря, для этого различия нет никаких оснований: даже ощущения — это состояния чувствующего ума, а не состояния тела, как отличного от него. То, что я осознаю, когда вижу цвет синий, — это чувство синего цвета, которое есть одна вещь; картина на моей сетчатке, или явление доселе таинственной природы, которое происходит в моем зрительном нерве или в моем мозгу, — это другая вещь, которую я совсем не осознаю и о которой меня могло известить только научное исследование. Это состояния моего тела; но ощущение синего, которое является следствием этих состояний тела, не является состоянием тела: то, что воспринимает и осознает, называется Умом. Когда ощущения называются телесными чувствами, это только как класс чувств, которые непосредственно вызываются телесными состояниями; тогда как другие виды чувств, мысли, например, или эмоции, непосредственно возбуждаются не чем-то, действующим на телесные органы, а ощущениями или предыдущими мыслями. Это, однако, различие не в наших чувствах, а в воздействии, которое производит наши чувства: все они, когда фактически произведены, являются состояниями ума.

Помимо воздействия на наши телесные органы извне и ощущения, тем самым произведенного в наших умах, многие писатели допускают третье звено в цепи явлений, которое они называют Восприятием и которое состоит в распознавании внешнего объекта как возбуждающей причины ощущения. Это восприятие, говорят они, есть акт ума, исходящий из его собственной спонтанной активности; тогда как в ощущении ум пассивен, будучи лишь объектом воздействия со стороны внешнего объекта. И согласно некоторым метафизикам, именно актом ума, подобным восприятию, за исключением того, что ему не предшествует никакое ощущение, распознается существование Бога, души и других гиперфизических объектов.

Эти акты того, что называется восприятием, каков бы ни был вывод, к которому в конечном итоге приходят относительно их природы, должны, я полагаю, занять свое место среди разновидностей чувств или состояний ума. Классифицируя их таким образом, я не имею ни малейшего намерения объявлять или внушать какую-либо теорию относительно закона ума, в котором эти ментальные процессы могут предполагаться возникающими, или условий, при которых они могут быть легитимными или наоборот. Тем более я не имею в виду (как д-р Уэвелл, кажется, предполагает, должно иметься в виду в аналогичном случае) указывать, что, поскольку они «всего лишь состояния ума», излишне исследовать их отличительные особенности. Я воздерживаюсь от исследования как не относящегося к науке логики. В этих так называемых восприятиях, или прямых распознаваниях умом объектов, будь то физических или духовных, которые являются внешними по отношению к нему самому, я могу видеть только случаи веры; но веры, которая претендует на то, чтобы быть интуитивной, или независимой от внешних доказательств. Когда камень лежит передо мной, я осознаю определенные ощущения, которые я получаю от него; но если я говорю, что эти ощущения приходят ко мне от внешнего объекта, который я воспринимаю, значение этих слов заключается в том, что, получая ощущения, я интуитивно верю, что существует внешняя причина этих ощущений. Законы интуитивной веры и условия, при которых она легитимна, — это предмет, который, как мы уже так часто замечали, принадлежит не логике, а науке об окончательных законах человеческого ума.

К той же области спекуляций относится все, что можно сказать относительно различия, которое немецкие метафизики и их французские и английские последователи так тщательно проводят между актами ума и его чисто пассивными состояниями; между тем, что он получает от сырых материалов своего опыта, и тем, что он дает им. Я осознаю, что в отношении взгляда, который эти писатели принимают на первичные элементы мысли и знания, это различие является фундаментальным. Но для настоящей цели, которая состоит в том, чтобы исследовать не первоначальную основу нашего знания, а то, как мы получаем ту его часть, которая не является первоначальной; различие между активными и пассивными состояниями ума имеет второстепенное значение. Для нас они все являются состояниями ума, они все являются чувствами; под чем, позвольте сказать еще раз, я не имею в виду подразумевать ничего пассивного, а просто то, что они являются психологическими фактами, фактами, которые происходят в уме и должны быть тщательно отличены от внешних или физических фактов, с которыми они могут быть связаны либо как следствия, либо как причины.

§ 5. Среди активных состояний ума, однако, есть один вид, который заслуживает особого внимания, потому что он составляет основную часть коннотации некоторых важных классов имен. Я имею в виду волевые акты, или акты воли. Когда мы говорим о чувствующих существах относительными именами, большая часть коннотации имени обычно состоит из действий этих существ; действий прошлых, настоящих и возможных или вероятных будущих. Возьмем, например, слова «Суверен» и «Подданный». Какое значение передают эти слова, кроме значения бесчисленных действий, совершенных или подлежащих совершению сувереном и подданными друг по отношению к другу взаимно? Так же со словами «врач» и «пациент», «лидер» и «последователь», «наставник» и «ученик». Во многих случаях слова также коннотируют действия, которые были бы совершены при определенных обстоятельствах лицами, отличными от тех, что обозначены: как слова «залогодатель» и «залогодержатель», «должник» и «кредитор» и многие другие слова, выражающие юридическое отношение, которые коннотируют то, что сделал бы суд правосудия для принуждения к исполнению юридического обязательства, если оно не выполнено. Есть также слова, которые коннотируют действия, ранее совершенные лицами, отличными от тех, что обозначены либо самим именем, либо его коррелятом; как слово «брат». Из этих примеров можно видеть, какая большая часть коннотации имен состоит из действий. Теперь, что такое действие? Не одна вещь, а ряд двух вещей: состояние ума, называемое волевым актом, за которым следует следствие. Волевой акт или намерение произвести следствие — это одна вещь; следствие, произведенное вследствие намерения, — это другая вещь; две вместе составляют действие. Я формирую намерение мгновенно двинуть рукой; это состояние моего ума: моя рука (не будучи связанной или парализованной) движется в послушании моему намерению; это физический факт, следующий за состоянием ума. Намерение, за которым следует факт, или (если мы предпочитаем выражение) факт, когда ему предшествует и его вызывает намерение, называется действием движения моей рукой.

§ 6. Из первого ведущего деления называемых вещей, а именно Чувств или Состояний Сознания, мы начали с распознавания трех подразделений: Ощущений, Мыслей и Эмоций. Первые два из них мы проиллюстрировали довольно подробно; третье, Эмоции, не будучи запутанным подобными двусмысленностями, не требует подобной иллюстрации. И, наконец, мы сочли необходимым добавить к этим трем четвертый вид, обычно известный под именем Волевых актов. Не стремясь предрешить метафизический вопрос о том, можно ли найти какое-либо ментальное состояние или явление, которое не включено в один или другой из этих четырех видов, мне кажется, что количество иллюстраций, уделенных этим, может, насколько мы обеспокоены, быть достаточным для всего рода. Мы, следовательно, перейдем к двум оставшимся классам называемых вещей; все вещи, которые являются внешними по отношению к уму, рассматриваются как принадлежащие либо к классу Субстанций, либо к классу Атрибутов.

II. Субстанции.

Логики пытались определить Субстанцию и Атрибут; но их определения — это не столько попытки провести различие между самими вещами, сколько инструкции, какое различие принято делать в грамматической структуре предложения в зависимости от того, говорим ли мы о субстанциях или об атрибутах. Такие определения — это скорее уроки английского, или греческого, латинского или немецкого языка, чем ментальной философии. Атрибут, говорят школьные логики, должен быть атрибутом чего-то; цвет, например, должен быть цветом чего-то; доброта должна быть добротой чего-то: и если это что-то перестанет существовать или перестанет быть связанным с атрибутом, существование атрибута подошло бы к концу. Субстанция, напротив, самосуща; говоря о ней, нам не нужно ставить «чего-то» после ее имени. Камень — это не камень чего-то; луна — это не луна чего-то, а просто луна. Если только, конечно, имя, которое мы выбираем дать субстанции, не является относительным именем; если так, оно должно сопровождаться либо «чего-то», либо какой-то другой частицей, подразумевающей, как это делает предлог, отсылку к чему-то другому: но тогда другая характерная особенность атрибута отсутствовала бы; «что-то» могло бы быть уничтожено, а субстанция могла бы все еще существовать. Таким образом, отец должен быть отцом чего-то, и в этом похож на атрибут, будучи отнесенным к чему-то помимо него самого: если бы не было ребенка, не было бы отца: но это, когда мы вглядываемся в дело, означает только то, что мы не должны называть его отцом. Человек, называемый отцом, мог бы все еще существовать, хотя не было бы ребенка, как он существовал до того, как был ребенок: и не было бы противоречия в предположении, что он существует, хотя вся вселенная, кроме него самого, была бы уничтожена. Но уничтожьте все белые субстанции, и где был бы атрибут белизны? Белизна без какой-либо белой вещи — это противоречие в терминах.

Это ближайшее приближение к решению трудности, которое можно найти в обычных трактатах по логике. Едва ли оно будет сочтено удовлетворительным. Если атрибут отличается от субстанции тем, что является атрибутом чего-то, кажется крайне необходимым понять, что подразумевается под «чего-то»; частицей, которая сама слишком нуждается в объяснении, чтобы быть помещенной перед объяснением чего-либо другого. А что касается самосущности субстанции, очень верно, что субстанция может быть представлена существующей без какой-либо другой субстанции, но так же может и атрибут без какого-либо другого атрибута: и мы не можем больше вообразить субстанцию без атрибутов, чем мы можем вообразить атрибуты без субстанции.

Метафизики, однако, исследовали вопрос глубже и дали объяснение Субстанции значительно более удовлетворительное, чем это. Субстанции обычно различаются как Тела или Умы. О каждом из них философы наконец предоставили нам определение, которое кажется безупречным.

§ 7. Тело, согласно принятой доктрине современных метафизиков, может быть определено как внешняя причина, которой мы приписываем наши ощущения. Когда я вижу и касаюсь куска золота, я осознаю ощущение желтого цвета и ощущения твердости и веса; и, варьируя способ обращения, я могу добавить к этим ощущениям многие другие, совершенно отличные от них. Ощущения — это все, что я непосредственно осознаю; но я рассматриваю их как произведенные чем-то, не только существующим независимо от моей воли, но и внешним по отношению к моим телесным органам и моему уму. Это внешнее нечто я называю телом.

Можно спросить, как мы приходим к тому, чтобы приписывать наши ощущения какой-либо внешней причине? И есть ли достаточное основание для того, чтобы приписывать их? Известно, что есть метафизики, которые подняли спор по этому пункту; утверждая, что мы не имеем права относить наши ощущения к причине, такой как мы понимаем под словом «Тело», или к какой-либо внешней причине вообще. Хотя мы здесь не имеем дела с этим спором, ни с метафизическими тонкостями, на которых он вращается, одним из лучших способов показать, что подразумевается под Субстанцией, является рассмотрение того, какую позицию необходимо занять, чтобы поддерживать ее существование против оппонентов.

Несомненно, тогда, что часть нашего понятия о теле состоит из понятия о ряде ощущений наших собственных или других чувствующих существ, привычно происходящих одновременно. Моя концепция стола, за которым я пишу, составлена из его видимой формы и размера, которые являются сложными ощущениями зрения; его осязаемой формы и размера, которые являются сложными ощущениями наших органов осязания и наших мышц; его веса, который также является ощущением осязания и мышц; его цвета, который является ощущением зрения; его твердости, которая является ощущением мышц; его состава, который является другим словом для всех разновидностей ощущения, которые мы получаем при различных обстоятельствах от дерева, из которого он сделан, и так далее. Все или большинство этих различных ощущений часто являются, и, как мы узнаем из опыта, всегда могли бы быть, испытываемы одновременно или во многих различных порядках последовательности, по нашему собственному выбору: и отсюда мысль о любом из них заставляет нас думать о других, и целое становится ментально амальгамированным в одно смешанное состояние сознания, которое, на языке школы Локка и Хартли, называется Сложной Идеей.

Теперь, есть философы, которые аргументировали следующим образом. Если мы представим апельсин лишенным своего естественного цвета, не приобретая никакого нового; теряющим свою мягкость, не становясь твердым, свою округлость, не становясь квадратным или пятиугольным, или какой-либо другой правильной или неправильной фигуры вообще; лишенным размера, веса, вкуса, запаха; теряющим все свои механические и все свои химические свойства и не приобретающим никаких новых; становящимся, короче говоря, невидимым, неосязаемым, невоспринимаемым не только всеми нашими чувствами, но и чувствами всех других чувствующих существ, реальных или возможных; ничего, говорят эти мыслители, не осталось бы. Ибо какой природы, спрашивают они, мог бы быть остаток? И по какому признаку он мог бы проявить свое присутствие? Для нерефлексирующего его существование, кажется, покоится на свидетельстве чувств. Но для чувств ничто не очевидно, кроме ощущений. Мы знаем, действительно, что эти ощущения связаны вместе каким-то законом; они не приходят вместе случайно, а согласно систематическому порядку, который является частью порядка, установленного во вселенной. Когда мы испытываем одно из этих ощущений, мы обычно испытываем и другие, или знаем, что в нашей власти испытать их. Но фиксированный закон связи, заставляющий ощущения происходить вместе, не требует, говорят эти философы, обязательно того, что называется субстратом для их поддержки. Концепция субстрата — это лишь одна из многих возможных форм, в которых эта связь представляется нашему воображению; способ, так сказать, реализации идеи. Если есть такой субстрат, предположим, что он в это мгновение чудесным образом уничтожен, и пусть ощущения продолжают происходить в том же порядке, и как бы субстрат был пропущен? По каким признакам мы смогли бы обнаружить, что его существование прекратилось? Разве у нас не было бы столько же оснований верить, что он все еще существует, сколько у нас есть сейчас? И если бы мы тогда не имели права верить в него, как мы можем иметь его сейчас? Тело, следовательно, согласно этим метафизикам, не есть что-то внутренне отличное от ощущений, которые тело, как говорят, производит в нас; это, короче говоря, набор ощущений, или, скорее, возможностей ощущения, соединенных вместе согласно фиксированному закону.

Споры, к которым привели эти спекуляции, и доктрины, которые были развиты в попытке найти убедительный ответ на них, были плодотворны важными последствиями для Науки об Уме. Ощущения (был ответ), которые мы осознаем и которые мы получаем не случайно, а соединенными вместе определенным единообразным образом, подразумевают не только закон или законы связи, но и причину, внешнюю по отношению к нашему уму, каковая причина, по своим собственным законам, определяет законы, согласно которым ощущения связаны и испытываются. Схоласты имели обыкновение называть эту внешнюю причину именем, которое мы уже использовали, субстратом; и ее атрибуты (как они выражались) inhered, буквально stuck, в нем. Этому субстрату в философских дискуссиях обычно дается имя Материя. Вскоре, однако, было признано всеми, кто размышлял над предметом, что существование материи не может быть доказано внешними доказательствами. Ответ, следовательно, теперь обычно даваемый Беркли и его последователям, заключается в том, что вера интуитивна; что человечество во все века чувствовало себя вынужденным, по необходимости своей природы, относить свои ощущения к внешней причине: что даже те, кто отрицает это в теории, уступают необходимости на практике, и как в речи, так и в мысли и чувстве, одинаково с вульгарными, признают свои ощущения следствиями чего-то внешнего по отношению к ним: это знание, следовательно, утверждается, столь же очевидно интуитивно, как наше знание наших собственных ощущений интуитивно. И здесь вопрос сливается с фундаментальной проблемой метафизики, собственно так называемой; которой науке мы его и оставляем.

Но хотя крайняя доктрина идеалистических метафизиков о том, что объекты — это не что иное, как наши ощущения и законы, которые их связывают, не была в целом принята последующими мыслителями, наиболее важный момент заключается в том, что эти метафизики теперь повсеместно считаются доказавшими свою правоту: а именно, что все, что мы знаем об объектах, — это ощущения, которые они нам дают, и порядок возникновения этих ощущений. Сам Кант в этом вопросе столь же эксплицитен, как Беркли или Локк. Как бы твердо он ни был убежден в том, что существует вселенная «вещей в себе», полностью отличная от вселенной феноменов, или вещей, как они являются нашим чувствам, и даже когда он вводит в употребление технический термин (ноумен) для обозначения того, чем вещь является сама по себе, в противоположность ее представлению в нашем уме, он допускает, что это представление (материя которого, по его словам, состоит из наших ощущений, хотя форма дается законами самого ума) — это все, что мы знаем об объекте, и что реальная природа вещи есть и по самой конституции наших способностей всегда должна оставаться, по крайней мере в нынешнем состоянии существования, непроницаемой для нас тайной. «О вещах абсолютно или самих по себе, — говорит сэр Уильям Гамильтон, — будь то внешние или внутренние, мы не знаем ничего или знаем их лишь как непознаваемые; и осознаем их непостижимое существование лишь постольку, поскольку оно косвенно и случайно открывается нам через определенные качества, соотнесенные с нашими познавательными способностями, и которые, в свою очередь, мы не можем мыслить как безусловные, относительные, существующие сами по себе. Все, что мы знаем, следовательно, феноменально — феноменально относительно неизвестного». Та же доктрина изложена в самых ясных и сильных выражениях г-ном Кузеном, чьи наблюдения по этому предмету тем более заслуживают внимания, что вследствие ультрагерманского и онтологического характера его философии в других отношениях их можно рассматривать как признания оппонента.

Нет ни малейшего основания полагать, что то, что мы называем чувственными качествами объекта, является типом чего-либо, присущего ему самому, или имеет какое-либо сходство с его собственной природой. Причина как таковая не подобна своим следствиям; восточный ветер не похож на ощущение холода, а тепло — на пар от кипящей воды. Почему же тогда материя должна походить на наши ощущения? Почему самая сокровенная природа огня или воды должна походить на впечатления, производимые этими объектами на наши чувства? Или на каком основании мы уполномочены выводить из следствий что-либо относительно причины, кроме того, что она является причиной, адекватной для производства этих следствий? Поэтому можно с уверенностью утверждать как истину, очевидную саму по себе и признаваемую всеми, кого в настоящее время необходимо принимать во внимание, что о внешнем мире мы не знаем и не можем знать абсолютно ничего, кроме ощущений, которые мы от него испытываем.

§ 8. Поскольку тело теперь определено как внешняя причина, и (согласно более разумному мнению) неизвестная внешняя причина, к которой мы относим наши ощущения, остается сформулировать определение ума. И после предшествующих наблюдений это будет несложно. Ибо, как наше представление о теле есть представление о неизвестной возбуждающей причине ощущений, так наше представление об уме есть представление о неизвестном получателе или воспринимающем их субъекте; и не только их, но и всех других наших чувств. Как тело понимается как таинственное нечто, которое возбуждает ум чувствовать, так ум есть таинственное нечто, которое чувствует и мыслит. Нет необходимости приводить в случае с умом, как мы привели в случае с материей, особое изложение скептической системы, посредством которой ставится под сомнение его существование как вещи в себе, отличной от ряда того, что именуется его состояниями. Но необходимо заметить, что относительно сокровенной природы (что бы ни подразумевалось под сокровенной природой) мыслящего начала, так же как и относительно сокровенной природы материи, мы находимся и с нашими способностями всегда должны оставаться в полном неведении. Все, что мы осознаем даже в наших собственных умах, есть (по словам г-на Джеймса Милля) некая «нить сознания»; ряд чувств, то есть ощущений, мыслей, эмоций и волевых актов, более или менее многочисленных и сложных. Существует нечто, что я называю «Я», или, другой формой выражения, мой ум, который я считаю отличным от этих ощущений, мыслей и т. д.; нечто, что я мыслю не как мысли, а как существо, которое имеет мысли, и которое я могу мыслить существующим вечно в состоянии покоя, вообще без каких-либо мыслей. Но что это за существо, хотя это я сам, у меня нет иного знания, кроме ряда его состояний сознания. Как тела проявляют себя мне только через ощущения, причинами которых я их считаю, так мыслящее начало, или ум, в моей собственной природе дает знать о себе мне только через чувства, которые оно осознает. Я не знаю о себе ничего, кроме своих способностей чувствовать или осознавать (включая, конечно, мышление и воление): и если бы я узнал что-то новое относительно своей собственной природы, я не могу с моими нынешними способностями мыслить эту новую информацию иначе, чем как то, что я обладаю некоторыми дополнительными способностями, пока мне неизвестными, чувствовать, мыслить или желать.

Таким образом, как тело есть нечувствующая причина, к которой мы естественно склонны относить определенную часть наших чувств, так ум может быть описан как чувствующий субъект (в схоластическом смысле этого термина) всех чувств; то, что имеет их или чувствует их. Но о природе тела или ума, далее чувств, которые первое возбуждает, а второе испытывает, мы, согласно лучшей существующей доктрине, ничего не знаем; а если что-то и знаем, то логика не имеет к этому никакого отношения, как и к способу, которым это знание приобретается. Этим результатом мы можем завершить данную часть нашего предмета и перейти к третьему и единственному оставшемуся классу или разделу называемых вещей.

III. Атрибуты: и, во-первых, Качества.

§ 9. Из того, что уже было сказано о субстанции, легко выводится то, что следует сказать об атрибуте. Ибо если мы не знаем и не можем знать ничего о телах, кроме ощущений, которые они возбуждают в нас или в других, то эти ощущения должны быть всем, что мы можем, в конечном счете, подразумевать под их атрибутами; и различие, которое мы вербально проводим между свойствами вещей и ощущениями, которые мы от них получаем, должно проистекать из удобства дискурса, а не из природы того, что обозначается этими терминами.

Атрибуты обычно распределяются по трем рубрикам: Качество, Количество и Отношение. К двум последним мы перейдем в свое время: в первую очередь мы ограничимся первыми.

Возьмем, таким образом, в качестве нашего примера одно из того, что называется чувственными качествами объектов, и пусть этим примером будет белизна. Когда мы приписываем белизну какой-либо субстанции, как, например, снегу; когда мы говорим, что снег обладает качеством белизны, что мы на самом деле утверждаем? Просто то, что когда снег присутствует перед нашими органами чувств, мы имеем особое ощущение, которое мы привыкли называть ощущением белого. Но как я узнаю, что снег присутствует? Очевидно, через ощущения, которые я получаю от него, и никак иначе. Я заключаю, что объект присутствует, потому что он дает мне определенную совокупность или ряд ощущений. И когда я приписываю ему атрибут белизны, мое значение состоит лишь в том, что из ощущений, составляющих эту группу или ряд, то, которое я называю ощущением белого цвета, является одним из них.

Это один взгляд, который может быть принят на предмет. Но есть также другой и иной взгляд. Можно сказать, что это правда, что мы ничего не знаем о чувственных объектах, кроме ощущений, которые они возбуждают в нас; что факт получения нами от снега особого ощущения, которое называется ощущением белого, является основанием, на котором мы приписываем этой субстанции качество белизны; единственным доказательством того, что она обладает этим качеством. Но поскольку одна вещь может быть единственным свидетельством существования другой вещи, из этого не следует, что они суть одно и то же. Атрибут белизны (можно сказать) — это не факт получения ощущения, а нечто в самом объекте; сила, присущая ему; нечто, в силу чего объект производит ощущение. И когда мы утверждаем, что снег обладает атрибутом белизны, мы не просто утверждаем, что присутствие снега производит в нас это ощущение, но что оно делает это через и по причине этой силы или качества.

Для целей логики не имеет существенного значения, какое из этих мнений мы примем. Полное обсуждение предмета принадлежит другому отделу научного исследования, так часто упоминаемому под названием метафизики; но здесь можно сказать, что для доктрины существования особого вида сущностей, называемых качествами, я не вижу никакого основания, кроме склонности человеческого ума, которая является причиной многих заблуждений. Я имею в виду склонность, везде, где мы встречаем два имени, которые не являются в точности синонимами, предполагать, что они должны быть именами двух разных вещей; тогда как в действительности они могут быть именами одной и той же вещи, рассматриваемой в двух разных аспектах или при разных предположениях относительно окружающих обстоятельств. Поскольку качество и ощущение нельзя без разбора подставлять одно вместо другого, предполагается, что они не могут оба означать одно и то же, а именно впечатление или чувство, которым мы затрагиваемся через наши чувства присутствием объекта; хотя нет, по крайней мере, никакой абсурдности в предположении, что это идентичное впечатление или чувство может называться ощущением, когда рассматривается просто само по себе, и качеством, когда рассматривается в отношении к любому из многочисленных объектов, присутствие которых перед нашими органами возбуждает в наших умах это среди прочих ощущений или чувств. И если это допустимо в качестве предположения, то тем, кто настаивает на сущности per se, называемой качеством, остается показать, что их мнение предпочтительнее или является в действительности чем-то иным, кроме затянувшегося остатка схоластической доктрины оккультных причин; того самого абсурда, который Мольер так удачно высмеял, когда заставил одного из своих педантичных врачей объяснять факт того, что «l'opium endormit» (опиум усыпляет), максимой «parcequ'il a une vertu soporifique» (потому что он обладает усыпляющей силой).

Очевидно, что когда врач заявил, что опиум обладает «une vertu soporifique», он не объяснил, а лишь повторно утвердил факт, что он endormit. Подобным образом, когда мы говорим, что снег белый, потому что он обладает качеством белизны, мы лишь переутверждаем более техническим языком факт, что он возбуждает в нас ощущение белого. Если сказать, что ощущение должно иметь какую-то причину, я отвечу: его причина — присутствие совокупности феноменов, которая называется объектом. Когда мы утвердили, что всякий раз, когда объект присутствует, а наши органы находятся в нормальном состоянии, ощущение происходит, мы заявили все, что знаем об этом деле. Нет нужды, после указания определенной и понятной причины, предполагать еще и оккультную причину для того, чтобы позволить реальной причине произвести свой эффект. Если меня спросят, почему присутствие объекта вызывает это ощущение во мне, я не могу сказать: я могу только сказать, что такова моя природа и природа объекта; что этот факт составляет часть конституции вещей. И к этому мы должны в конце концов прийти, даже после интерполяции воображаемой сущности. Из какого бы количества звеньев ни состояла цепь причин и следствий, то, как одно звено производит то, которое следует за ним, остается для нас одинаково необъяснимым. Столь же легко понять, что объект должен производить ощущение непосредственно и сразу, как и то, что он должен производить то же самое ощущение с помощью чего-то другого, называемого силой его производства.

Но поскольку трудности, которые могут возникнуть при принятии этого взгляда на предмет, не могут быть устранены без дискуссий, выходящих за рамки нашей науки, я довольствуюсь мимолетным указанием и для целей логики приму язык, совместимый с любым взглядом на природу качеств. Я скажу — что, по крайней мере, не допускает споров, — что качество белизны, приписываемое объекту снег, основано на том, что он возбуждает в нас ощущение белого; и, принимая язык, уже использованный школьными логиками в случае с видом атрибутов, называемых отношениями, я назову ощущение белого основанием качества белизны. Для логических целей ощущение является единственной существенной частью того, что подразумевается под этим словом; единственной частью, которую мы когда-либо можем быть озабочены доказать. Когда это доказано, качество доказано; если объект возбуждает ощущение, он, конечно, обладает силой его возбуждать.

IV. Отношения.

§ 10. Качества тела, сказали мы, — это атрибуты, основанные на ощущениях, которые возбуждает в наших умах присутствие этого конкретного тела перед нашими органами. Но когда мы приписываем какому-либо объекту вид атрибута, называемый отношением, основание атрибута должно быть чем-то, в чем участвуют другие объекты, помимо него самого и воспринимающего.

Поскольку можно с полным основанием сказать, что существует отношение между любыми двумя вещами, которым даны или могут быть даны два коррелятивных имени, мы можем ожидать обнаружить, что составляет отношение в целом, если перечислим основные случаи, в которых человечество ввело коррелятивные имена, и заметим, что у этих случаев есть общего.

Каков же тогда характер, который является общим для состояний обстоятельств, столь гетерогенных и несогласованных, как эти: одна вещь подобна другой; одна вещь не подобна другой; одна вещь близка к другой; одна вещь далека от другой; одна вещь до, после, вместе с другой; одна вещь больше, равна, меньше, чем другая; одна вещь причина другой, следствие другой; один человек хозяин, слуга, ребенок, родитель, должник, кредитор, суверен, подданный, поверенный, клиент другого и так далее?

Опуская на время случай сходства (отношение, которое требует отдельного рассмотрения), кажется, что есть одна вещь, общая для всех этих случаев, и только одна: что в каждом из них существует или происходит, или существовало или происходило, или можно ожидать, что будет существовать или происходить, некоторый факт или феномен, в который обе вещи, о которых говорят, что они связаны друг с другом, входят как заинтересованные стороны. Этот факт, или феномен, — то, что аристотелевские логики называли fundamentum relationis. Так, в отношении большего и меньшего между двумя величинами fundamentum relationis — это факт, что одна из двух величин могла бы, при определенных условиях, быть включена в пространство, занимаемое другой величиной, не заполняя его полностью. В отношении хозяина и слуги fundamentum relationis — это факт, что один обязался или принужден выполнять определенные услуги в пользу и по приказу другого. Примеры можно было бы умножать бесконечно; но уже очевидно, что всякий раз, когда говорят, что две вещи связаны, существует некоторый факт или ряд фактов, в которые они обе входят; и что всякий раз, когда любые две вещи вовлечены в какой-то один факт или ряд фактов, мы можем приписать этим двум вещам взаимное отношение, основанное на этом факте. Даже если у них нет ничего общего, кроме того, что обще для всех вещей, — что они являются членами вселенной, — мы называем это отношением и именуем их собратьями, со-существами или со-обитателями вселенной. Но по мере того, как факт, в который два объекта входят как части, является более специальным и своеобразным или более сложным по своей природе, таковым же является и отношение, основанное на нем. И существует столько мыслимых отношений, сколько существует мыслимых видов фактов, в которых две вещи могут быть совместно заинтересованы.

Таким же образом, следовательно, как качество есть атрибут, основанный на факте, что определенное ощущение или ощущения производятся в нас объектом, так атрибут, основанный на некотором факте, в который объект входит совместно с другим объектом, есть отношение между ним и этим другим объектом. Но факт в последнем случае состоит из тех же самых элементов, что и факт в первом; а именно, состояний сознания. В случае, например, любого правового отношения, как должник и кредитор, принципал и агент, опекун и подопечный, fundamentum relationis состоит целиком из мыслей, чувств и волевых актов (актуальных или контингентных), либо самих лиц, либо других лиц, вовлеченных в тот же ряд транзакций; как, например, намерения, которые были бы сформированы судьей в случае, если бы в его трибунал была подана жалоба на нарушение любого из правовых обязательств, налагаемых отношением; и акты, которые судья совершил бы вследствие этого; акты, являющиеся (как мы уже видели) другим словом для намерений, за которыми следует эффект, и этот эффект является лишь другим словом для ощущений или каких-то других чувств, вызванных либо у самого агента, либо у кого-то еще. Нет никакой части того, что подразумевают имена, выражающие отношение, которая не была бы разрешима в состояния сознания; внешние объекты, несомненно, предполагаются повсюду как причины, которыми возбуждаются некоторые из этих состояний сознания, а умы — как субъекты, которыми все они испытываются, но ни внешние объекты, ни умы не делают свое существование известным иначе, чем через состояния сознания.

Случаи отношения не всегда так сложны, как те, о которых мы упоминали в последний раз. Самые простые из всех случаев отношения — это те, которые выражаются словами «предшествующий» и «последующий» и словом «одновременный». Если мы скажем, например, что рассвет предшествовал восходу солнца, факт, в котором две вещи, рассвет и восход солнца, были совместно заинтересованы, состоял только из самих этих двух вещей; никакая третья вещь вообще не входила в этот факт или феномен. Если только мы не пожелаем назвать последовательность двух объектов третьей вещью; но их последовательность — это не что-то добавленное к самим вещам; это нечто, вовлеченное в них. Рассвет и восход солнца объявляют себя нашему сознанию двумя последовательными ощущениями. Наше сознание последовательности этих ощущений не есть третье ощущение или чувство, добавленное к ним; у нас нет сначала двух чувств, а затем чувства их последовательности. Иметь два чувства вообще подразумевает иметь их либо последовательно, либо одновременно. Поскольку даны ощущения или другие чувства, последовательность и одновременность — это два условия, альтернативе которых они подвергаются по природе наших способностей; и никто не смог и не должен ожидать анализировать этот вопрос дальше.

§ 11. В несколько похожем положении находятся два других вида отношений: Сходство и Несходство. У меня есть два ощущения; предположим, что они простые; два ощущения белого или одно ощущение белого и другое черного. Я называю первые два ощущения подобными; последние два — неподобными. Каков факт или феномен, составляющий fundamentum этого отношения? Сначала два ощущения, а затем то, что мы называем чувством сходства или отсутствия сходства. Ограничимся первым случаем. Сходство — это очевидно чувство; состояние сознания наблюдателя. Является ли чувство сходства двух цветов третьим состоянием сознания, которое я имею после того, как испытал два ощущения цвета, или (подобно чувству их последовательности) оно вовлечено в сами ощущения — может быть предметом дискуссии. Но в любом случае эти чувства сходства и его противоположности — несходства — являются частями нашей природы; и частями настолько далекими от возможности анализа, что они предполагаются в каждой попытке проанализировать любое из других наших чувств. Сходство и несходство, следовательно, так же как предшествование, последовательность и одновременность, должны стоять особняком среди отношений как вещи sui generis. Это атрибуты, основанные на фактах, то есть на состояниях сознания, но на состояниях, которые являются своеобразными, неразрешимыми и необъяснимыми.

Но хотя сходство или несходство нельзя разрешить во что-то другое, сложные случаи сходства или несходства можно разрешить в более простые. Когда мы говорим о двух вещах, состоящих из частей, что они подобны друг другу, сходство целых действительно допускает анализ; оно составлено из сходств между различными частями соответственно и из сходства в их расположении. Из какого огромного разнообразия сходств частей должно быть составлено то сходство, которое побуждает нас сказать, что портрет или пейзаж похож на свой оригинал. Если один человек подражает другому с каким-либо успехом, из скольких простых сходств должно быть составлено общее или сложное сходство: сходство в последовательности телесных поз; сходство в голосе или в акцентах и интонациях голоса; сходство в выборе слов и в мыслях или чувствах, выраженных словом, выражением лица или жестом.

Все сходство и несходство, о которых мы имеем какое-либо знание, разрешаются в сходство и несходство между состояниями нашего собственного или чьего-то еще ума. Когда мы говорим, что одно тело подобно другому (поскольку мы ничего не знаем о телах, кроме ощущений, которые они возбуждают), мы на самом деле имеем в виду, что существует сходство между ощущениями, возбуждаемыми двумя телами, или между некоторыми частями, по крайней мере, этих ощущений. Если мы говорим, что два атрибута подобны друг другу (поскольку мы ничего не знаем об атрибутах, кроме ощущений или состояний чувства, на которых они основаны), мы на самом деле имеем в виду, что эти ощущения или состояния чувства подобны друг другу. Мы можем также сказать, что два отношения подобны. Факт сходства между отношениями иногда называют аналогией, что составляет одно из многочисленных значений этого слова. Отношение, в котором Приам стоял к Гектору, а именно отношение отца и сына, напоминает отношение, в котором Филипп стоял к Александру; напоминает его настолько близко, что их называют одним и тем же отношением. Отношение, в котором Кромвель стоял к Англии, напоминает отношение, в котором Наполеон стоял к Франции, хотя и не так близко, чтобы называться тем же отношением. Значение в обоих этих случаях должно быть таким, что сходство существовало между фактами, которые составляли fundamentum relationis.

Это сходство может существовать во всех мыслимых градациях, от идеальной неразличимости до чего-то чрезвычайно незначительного. Когда мы говорим, что мысль, внушенная уму гениального человека, подобна семени, брошенному в землю, потому что первая производит множество других мыслей, а второе — множество других семян, это означает, что между отношением изобретательного ума к содержащейся в нем мысли и отношением плодородной почвы к содержащемуся в ней семени существует сходство: реальное сходство заключается в двух fundamenta relationis, в каждом из которых встречается зародыш, производящий своим развитием множество других вещей, подобных ему самому. И поскольку всякий раз, когда два объекта совместно заинтересованы в феномене, это составляет отношение между этими объектами, так, если мы предположим вторую пару объектов, заинтересованных во втором феномене, малейшего сходства между двумя феноменами достаточно, чтобы допустить возможность сказать, что два отношения подобны; при условии, конечно, что точки сходства найдены в тех частях двух феноменов соответственно, которые коннотируются относительными именами.

Говоря о сходстве, необходимо обратить внимание на двусмысленность языка, против которой едва ли кто-либо достаточно осторожен. Сходство, когда оно существует в самой высокой степени, доходящей до неразличимости, часто называют идентичностью, и говорят, что две подобные вещи — одни и те же. Я говорю «часто», а не «всегда»; ибо мы не говорим, что два видимых объекта, например, два человека, — одни и те же, потому что они так похожи, что одного можно принять за другого: но мы постоянно используем этот способ выражения, когда говорим о чувствах; как когда я говорю, что вид любого объекта дает мне то же самое ощущение или эмоцию сегодня, что и вчера, или то же самое, что он дает какому-то другому человеку. Это, очевидно, неправильное применение слова «тот же самый»; ибо чувство, которое я имел вчера, ушло, никогда не вернется; то, что я имею сегодня, — другое чувство, возможно, в точности похожее на прежнее, но отличное от него; и очевидно, что два разных человека не могут испытывать одно и то же чувство в том смысле, в каком мы говорим, что они оба сидят за одним и тем же столом. Подобной двусмысленностью мы говорим, что два человека больны одной и той же болезнью; что два человека занимают одну и ту же должность; не в том смысле, в каком мы говорим, что они участвуют в одном и том же приключении или плывут на одном и том же корабле, а в том смысле, что они занимают должности в точности подобные, хотя, возможно, в отдаленных местах. Большая путаница идей часто создается и многие заблуждения порождаются в иных просвещенных умах тем, что они недостаточно осознают тот факт (сам по себе не всегда избегаемый), что они используют одно и то же имя для выражения идей столь разных, как идеи идентичности и неразличимого сходства. Среди современных авторов архиепископ Уэйтли стоит почти особняком в том, что обратил внимание на это различие и на связанную с ним двусмысленность.

Несколько отношений, обычно называемых другими именами, на самом деле являются случаями сходства. Как, например, равенство; которое есть лишь другое слово для точного сходства, обычно называемого идентичностью, рассматриваемого как существующее между вещами в отношении их количества. И этот пример образует подходящий переход к третьей и последней из трех рубрик, под которыми, как уже было замечено, обычно располагаются атрибуты.

V. Количество.

§ 12. Представим себе две вещи, между которыми нет никакой разницы (то есть никакого несходства), кроме количества: например, галлон воды и более чем галлон воды. Галлон воды, как любой другой внешний объект, делает свое присутствие известным нам набором ощущений, которые он возбуждает. Десять галлонов воды — это также внешний объект, делающий свое присутствие известным нам подобным образом; и поскольку мы не принимаем десять галлонов воды за галлон воды, ясно, что набор ощущений более или менее различен в этих двух случаях. Подобным образом, галлон воды и галлон вина — это два внешних объекта, делающих свое присутствие известным двумя наборами ощущений, которые являются разными друг от друга. В первом случае, однако, мы говорим, что разница в количестве; в последнем — разница в качестве, тогда как количество воды и вина одно и то же. Каково реальное различие между этими двумя случаями? Не в компетенции логики анализировать его; и не в ее компетенции решать, поддается ли оно анализу или нет. Для нас достаточно следующих соображений. Очевидно, что ощущения, которые я получаю от галлона воды, и те, которые я получаю от галлона вина, не одни и те же, то есть не в точности подобны; они также не являются полностью неподобными: они частично подобны, частично неподобны; и то, в чем они сходны, — это в точности то, в чем единственно галлон воды и десять галлонов не сходны. То, в чем галлон воды и галлон вина подобны друг другу и в чем галлон и десять галлонов воды неподобны друг другу, называется их количеством. Это сходство и несходство я не претендую объяснить, не более чем любой другой вид сходства или несходства. Но моя цель — показать, что когда мы говорим о двух вещах, что они различаются по количеству, так же как когда мы говорим, что они различаются по качеству, утверждение всегда основано на разнице в ощущениях, которые они возбуждают. Никто, я полагаю, не скажет, что видеть, или поднимать, или пить десять галлонов воды не включает в себя другой набор ощущений, чем те, что возникают при видении, поднимании или питье одного галлона; или что видеть или держать в руках фут-линейку и видеть или держать в руках ярдовую меру, сделанную в точности как она, — это одни и те же ощущения. Я не берусь сказать, в чем заключается разница в ощущениях. Все знают, и никто не может сказать; не более чем кто-либо мог бы сказать, что такое белое для человека, который никогда не имел этого ощущения. Но разница, насколько она познаваема нашими способностями, лежит в ощущениях. Какую бы разницу мы ни говорили, что есть в самих вещах, она, в этом, как и во всех других случаях, основана, и основана исключительно, на разнице в ощущениях, возбуждаемых ими.

VI. Атрибуты: заключение.

§ 13. Таким образом, все атрибуты тел, которые классифицируются под рубриками Качество или Количество, основаны на ощущениях, которые мы получаем от этих тел, и могут быть определены как силы, которыми обладают тела для возбуждения этих ощущений. И то же самое общее объяснение оказалось применимым к большинству атрибутов, обычно классифицируемых под рубрикой Отношение. Они тоже основаны на некотором факте или феномене, в который связанные объекты входят как части; этот факт или феномен не имеет для нас никакого значения и никакого существования, кроме ряда ощущений или других состояний сознания, посредством которых он делает себя известным; а отношение есть просто сила или способность, которой обладает объект для участия вместе с коррелированным объектом в производстве этого ряда ощущений или состояний сознания. Мы были вынуждены, действительно, признать несколько иной характер у некоторых своеобразных отношений — отношений последовательности и одновременности, сходства и несходства. Эти, не будучи основанными на каком-либо факте или феномене, отличном от самих связанных объектов, не допускают такого же рода анализа. Но эти отношения, хотя и не основаны, подобно другим отношениям, на состояниях сознания, сами являются состояниями сознания: сходство — это не что иное, как наше чувство сходства; последовательность — не что иное, как наше чувство последовательности. Или, если это оспаривается (а мы не можем, не переступая границ нашей науки, обсуждать это здесь), по крайней мере наше знание об этих отношениях, и даже сама возможность знания, ограничена теми, которые существуют между ощущениями или другими состояниями сознания; ибо, хотя мы приписываем сходство, или последовательность, или одновременность объектам и атрибутам, это всегда в силу сходства, или последовательности, или одновременности в ощущениях или состояниях сознания, которые эти объекты возбуждают и на которых эти атрибуты основаны.

§ 14. В предшествующем исследовании мы, ради простоты, рассматривали только тела и опустили умы. Но то, что мы сказали, применимо, mutatis mutandis, к последним. Атрибуты умов, так же как и атрибуты тел, основаны на состояниях чувства или сознания. Но в случае с умом мы должны рассматривать его собственные состояния, так же как и те, которые он производит в других умах. Каждый атрибут ума состоит либо в том, что он сам затрагивается определенным образом, либо в том, что он затрагивает другие умы определенным образом. Рассматриваемый сам по себе, мы не можем предикатировать о нем ничего, кроме ряда его собственных чувств. Когда мы говорим о каком-либо уме, что он набожен, или суеверен, или задумчив, или весел, мы имеем в виду, что идеи, эмоции или волевые акты, подразумеваемые этими словами, составляют часто повторяющуюся часть ряда чувств или состояний сознания, которые наполняют чувствующее существование этого ума.

В дополнение, однако, к тем атрибутам ума, которые основаны на его собственных состояниях чувства, атрибуты могут также приписываться ему, таким же образом, как и телу, на основании чувств, которые он возбуждает в других умах. Ум, действительно, не возбуждает ощущений, подобно телу, но он может возбуждать мысли или эмоции. Самый важный пример атрибутов, приписываемых на этом основании, — это использование терминов, выражающих одобрение или порицание. Когда, например, мы говорим о каком-либо характере или (другими словами) о каком-либо уме, что он достоин восхищения, мы имеем в виду, что созерцание его возбуждает чувство восхищения; и даже несколько больше, ибо слово подразумевает, что мы не только чувствуем восхищение, но и одобряем это чувство в самих себе. В некоторых случаях под видом одного атрибута на самом деле предикатируются два: один из них — состояние самого ума; другой — состояние, которым затрагиваются другие умы при размышлении о нем. Как когда мы говорим о ком-то, что он великодушен. Слово «великодушие» выражает определенное состояние ума, но, будучи термином похвалы, оно также выражает, что это состояние ума возбуждает в нас другое ментальное состояние, называемое одобрением. Утверждение, таким образом, является двойным и имеет следующий смысл: определенные чувства привычно составляют часть чувствующего существования этого человека; и идея этих его чувств возбуждает чувство одобрения в нас самих или других.

Как мы таким образом приписываем атрибуты умам на основании идей и эмоций, так мы можем приписывать их телам на подобных основаниях, а не только на основании ощущений: как при разговоре о красоте статуи; поскольку этот атрибут основан на особом чувстве удовольствия, которое статуя производит в наших умах; которое является не ощущением, а эмоцией.

VII. Общие результаты.

§ 15. Наш обзор разновидностей вещей, которые были или могут быть названы — которые были или могут быть либо предикатированы о других вещах, либо сами сделаны предметом предикаций, — теперь завершен.

Наше перечисление началось с чувств. Мы тщательно отличили их от объектов, которые их возбуждают, и от органов, которыми они, как предполагается, передаются. Чувства бывают четырех видов: Ощущения, Мысли, Эмоции и Волевые акты. То, что называется восприятиями, — лишь частный случай веры, а вера — это вид мысли. Действия — лишь волевые акты, за которыми следует эффект. Если существует какой-либо другой вид ментального состояния, не включенный в эти подразделения, мы не сочли необходимым или уместным в этом месте обсуждать его существование или ранг, который должен быть ему присвоен.

После чувств мы перешли к субстанциям. Это либо тела, либо умы. Не вдаваясь в основания метафизических сомнений, которые были подняты относительно существования материи и ума как объективных реальностей, мы заявили как достаточное для нас заключение, в котором лучшие мыслители теперь по большей части согласны, что все, что мы можем знать о материи, — это ощущения, которые она дает нам, и порядок возникновения этих ощущений; и что в то время как субстанция «тело» есть неизвестная причина наших ощущений, субстанция «ум» есть неизвестный получатель.

Единственный оставшийся класс называемых вещей — это атрибуты; и они бывают трех видов: Качество, Отношение и Количество. Качества, подобно субстанциям, известны нам не иначе, как через ощущения или другие состояния сознания, которые они возбуждают: и в то время как, в соответствии с общепринятым употреблением, мы продолжали говорить о них как об отдельном классе вещей, мы показали, что при их предикации никто не имеет в виду предикатировать что-либо, кроме тех ощущений или состояний сознания, на которых они могут быть сказаны быть основанными и которыми единственно они могут быть определены или описаны. Отношения, за исключением простых случаев сходства и несходства, последовательности и одновременности, подобным образом основаны на некотором факте или феномене, то есть на некоторой серии ощущений или состояний сознания, более или менее сложной. Третий вид атрибута, Количество, также явно основан на чем-то в наших ощущениях или состояниях чувства, поскольку существует несомненная разница в ощущениях, возбуждаемых большим и меньшим объемом или большей или меньшей степенью интенсивности в любом объекте чувства или сознания. Все атрибуты, следовательно, для нас не что иное, как либо наши ощущения и другие состояния чувства, либо нечто неразрывно вовлеченное в них; и к этому даже упомянутые только что своеобразные и простые отношения не являются исключением. Эти своеобразные отношения, однако, столь важны и, даже если бы они могли в строгом смысле быть классифицированы среди состояний сознания, столь фундаментально отличны от любого другого из этих состояний, что было бы тщетной тонкостью подводить их под это общее описание, и необходимо, чтобы они были классифицированы отдельно.

В качестве результата, следовательно, нашего анализа мы получаем следующее перечисление и классификацию всех называемых вещей:—

1-е. Чувства, или Состояния сознания.

2-е. Умы, которые испытывают эти чувства.

3-е. Тела, или внешние объекты, которые возбуждают некоторые из этих чувств, вместе с силами или свойствами, посредством которых они их возбуждают; последние включены скорее в соответствии с общепринятым мнением и потому, что их существование принимается как должное в обычном языке, от которого я не могу благоразумно отклониться, чем потому, что признание таких сил или свойств как реальных существований кажется оправданным здравой философией.

4-е, и последнее. Последовательности и сосуществования, сходства и несходства между чувствами или состояниями сознания. Эти отношения, когда рассматриваются как существующие между другими вещами, существуют в реальности только между состояниями сознания, которые эти вещи, если тела, возбуждают, если умы, либо возбуждают, либо испытывают.

Это, пока не будет предложено лучшее, может служить заменой неудачной Классификации Существований, называемой Категориями Аристотеля. Практическое применение ее проявится, когда мы начнем исследование Импорта Пропозиций; другими словами, когда мы исследуем, во что именно верит ум, когда он дает то, что называется его согласием на пропозицию.

Эти четыре класса, включающие, если классификация верна, все называемые вещи, эти или некоторые из них должны, конечно, составлять значение всех имен; и из этих, или некоторых из них, складывается все, что мы называем фактом.

Для целей различения каждый факт, который состоит исключительно из чувств или состояний сознания, рассматриваемых как таковые, часто называется Психологическим или Субъективным фактом; в то время как каждый факт, который состоит, полностью или частично, из чего-то отличного от них, то есть из субстанций и атрибутов, называется Объективным фактом. Мы можем сказать, тогда, что каждый объективный факт основан на соответствующем субъективном; и не имеет для нас никакого значения (помимо субъективного факта, который соответствует ему), кроме как имени для неизвестного и непостижимого процесса, посредством которого этот субъективный или психологический факт приводится к осуществлению.

ГЛАВА IV. О ПРОПОЗИЦИЯХ.

§ 1. При рассмотрении пропозиций, как уже при рассмотрении имен, некоторые соображения сравнительно элементарного характера относительно их формы и разновидностей должны быть предварительно изложены, прежде чем вступать в тот анализ импорта, передаваемого ими, который является реальным предметом и целью этой предварительной книги.

Пропозиция, мы говорили ранее, есть часть дискурса, в которой предикат утверждается или отрицается о субъекте. Предикат и субъект — это все, что необходимо требуется для составления пропозиции: но поскольку мы не можем заключить из простого видения двух имен, поставленных вместе, что они являются предикатом и субъектом, то есть что одно из них предназначено быть утвержденным или отрицаемым о другом, необходимо, чтобы существовал какой-то способ или форма указания на то, что таково намерение; какой-то знак, чтобы отличить предикацию от любого другого вида дискурса. Это иногда делается небольшим изменением одного из слов, называемым флексией; как когда мы говорим: «Огонь горит»; изменение второго слова с «гореть» на «горит» показывает, что мы намерены утвердить предикат «гореть» о субъекте «огонь». Но эта функция чаще выполняется словом «есть», когда намеревается утверждение, «не есть», когда отрицание; или какой-то другой частью глагола «быть». Слово, которое таким образом служит цели знака предикации, называется, как мы ранее заметили, копулой. Важно, чтобы не было неясности в нашем представлении о природе и функции копулы; ибо путаные понятия относительно нее — среди причин, которые распространили мистицизм над полем логики и извратили ее спекуляции в логомахии.

Склонны предполагать, что копула — это нечто большее, чем просто знак предикации; что она также означает существование. В пропозиции «Сократ есть справедлив» может казаться подразумеваемым не только то, что качество «справедлив» может быть утверждено о Сократе, но, более того, что Сократ «есть», то есть существует. Это, однако, лишь показывает, что существует двусмысленность в слове «есть»; слове, которое не только выполняет функцию копулы в утверждениях, но также имеет свое собственное значение, в силу которого оно само может быть сделано предикатом пропозиции. Что использование его как копулы не обязательно включает утверждение существования, видно из такой пропозиции, как эта: «Кентавр есть фикция поэтов»; где невозможно подразумевать, что кентавр существует, поскольку сама пропозиция прямо утверждает, что вещь не имеет реального существования.

Многие тома могли бы быть заполнены легкомысленными спекуляциями относительно природы Бытия (το ὄν, οὐσία, Ens, Entitas, Essentia и тому подобное), которые возникли из-за игнорирования этого двойного значения слова «быть»; из-за предположения, что когда оно означает «существовать» и когда оно означает «быть» какой-то определенной вещью, как «быть» человеком, «быть» Сократом, «быть» увиденным или обсуждаемым, «быть» призраком, даже «быть» небытием, оно все равно должно, в конечном счете, отвечать одной и той же идее; и что должно быть найдено значение для него, которое подошло бы для всех этих случаев. Туман, который поднялся с этого узкого места, распространился в ранний период по всей поверхности метафизики. И все же нам не подобает торжествовать над великими интеллектами Платона и Аристотеля, потому что мы теперь способны уберечь себя от многих ошибок, в которые они, возможно, неизбежно впали. Кочегар современного парового двигателя производит своими усилиями гораздо большие эффекты, чем Милон Кротонский мог бы, но он не является поэтому более сильным человеком. Греки редко знали какой-либо язык, кроме своего собственного. Это сделало для них гораздо более трудным, чем для нас, приобрести готовность в обнаружении двусмысленностей. Одно из преимуществ точного изучения множества языков, особенно тех языков, которые выдающиеся мыслители использовали как средство своих мыслей, — это практический урок, который мы извлекаем относительно двусмысленностей слов, обнаруживая, что одно и то же слово в одном языке соответствует, в разных случаях, разным словам в другом. Когда не упражняются таким образом, даже самые сильные умы находят трудным поверить, что вещи, которые имеют общее имя, не имеют в том или ином отношении общей природы; и часто тратят много труда очень невыгодно (как часто делалось двумя только что упомянутыми философами) в тщетных попытках обнаружить, в чем состоит эта общая природа. Но, как только привычка сформирована, интеллекты гораздо более низкие способны обнаруживать даже двусмысленности, которые общи для многих языков: и удивительно, что та, которая сейчас рассматривается, хотя она существует в современных языках так же, как и в древних, была упущена из виду почти всеми авторами. Количество тщетных спекуляций, которые были вызваны неправильным пониманием природы копулы, было намекнуто Гоббсом; но г-н Джеймс Милль, я полагаю, был первым, кто отчетливо охарактеризовал эту двусмысленность и указал, сколько ошибок в принятых системах философии она должна была нести на себе. Она действительно ввела в заблуждение современников едва ли не меньше, чем древних, хотя их ошибки, поскольку наши умы еще не так полностью освобождены от их влияния, не кажутся одинаково иррациональными.

Мы теперь кратко рассмотрим основные различия, которые существуют между пропозициями, и технические термины, наиболее часто используемые для выражения этих различий.

§ 2. Поскольку пропозиция есть часть дискурса, в которой что-то утверждается или отрицается о чем-то, первое деление пропозиций — на утвердительные и отрицательные. Утвердительная пропозиция — это та, в которой предикат утверждается о субъекте; как, «Цезарь мертв». Отрицательная пропозиция — это та, в которой предикат отрицается о субъекте; как, «Цезарь не мертв». Копула, в этом последнем виде пропозиции, состоит из слов «не есть», которые являются знаком отрицания; «есть» — знак утверждения.

Некоторые логики, среди которых можно упомянуть Гоббса, излагают это различие иначе; они признают только одну форму связки, «есть», и присоединяют отрицательный знак к предикату. «Цезарь мертв» и «Цезарь не мертв», согласно этим авторам, являются суждениями, согласующимися не в субъекте и предикате, а только в субъекте. Они считают предикатом второго суждения не «мертв», а «не мертв», и, соответственно, определяют отрицательное суждение как такое, в котором предикат является отрицательным именем. Этот момент, хотя и не имеющий большого практического значения, заслуживает внимания как пример (нередкий в логике), когда посредством кажущегося упрощения, которое на деле является лишь словесным, дело запутывается больше, чем прежде. Идея этих авторов состояла в том, что они могут избавиться от различия между утверждением и отрицанием, рассматривая каждый случай отрицания как утверждение отрицательного имени. Но что подразумевается под отрицательным именем? Имя, выражающее отсутствие атрибута. Таким образом, когда мы утверждаем отрицательное имя, мы на самом деле предикативно выражаем отсутствие, а не присутствие; мы утверждаем не то, что что-то есть, а то, что чего-то нет; для выражения этой операции никакое слово не кажется более подходящим, чем слово «отрицание». Фундаментальное различие существует между фактом и несуществованием этого факта; между видением чего-либо и невидением этого, между тем, что Цезарь мертв, и тем, что он не мертв; и если бы это было чисто словесное различие, то обобщение, которое подводит и то, и другое под одну и ту же форму утверждения, было бы реальным упрощением: однако, поскольку различие реально и заключается в самих фактах, именно обобщение, смешивающее это различие, является лишь словесным; оно стремится затемнить предмет, трактуя различие между двумя видами истин так, как если бы это было лишь различие между двумя видами слов. Соединять вещи, а также разъединять их или держать их раздельно останется разными операциями, какие бы трюки мы ни проделывали с языком.

Замечание подобного рода можно применить к большинству тех различий между суждениями, о которых говорят, что они имеют отношение к их модальности; например, различие времени или тензуса: солнце взошло, солнце восходит, солнце взойдет. Эти различия, подобно различию между утверждением и отрицанием, можно было бы затушевать, рассматривая момент времени как простую модификацию предиката: так, «Солнце есть объект, который взошел», «Солнце есть объект, восходящий сейчас», «Солнце есть объект, который взойдет впоследствии». Но это упрощение было бы чисто словесным. Прошедшее, настоящее и будущее не образуют столько разных видов восхода; это обозначения, относящиеся к утверждаемому событию, к восходу солнца сегодня. Они затрагивают не предикат, а применимость предиката к конкретному субъекту. То, что мы утверждаем как прошедшее, настоящее или будущее, есть не то, что означает субъект, и не то, что означает предикат, а специфически и определенно то, что означает предикация; то, что выражается только суждением как таковым, а не одним из терминов или обоими вместе. Поэтому обстоятельство времени правильно рассматривать как относящееся к связке, которая является знаком предикации, а не к предикату. Если того же нельзя сказать о таких модификациях, как «Цезарь может быть мертв», «Цезарь, возможно, мертв», «возможно, что Цезарь мертв», то это лишь потому, что они целиком подпадают под другую рубрику, являясь по сути утверждениями не о чем-либо, относящемся к самому факту, а о состоянии нашего собственного ума по отношению к нему, а именно о нашем отсутствии неверия в него. Таким образом, «Цезарь может быть мертв» означает «Я не уверен, что Цезарь жив».

§ 3. Следующее деление суждений — на простые и сложные. Простое суждение — это такое, в котором один предикат утверждается или отрицается об одном субъекте. Сложное суждение — это такое, в котором имеется более одного предиката, или более одного субъекта, или и то, и другое.

На первый взгляд это деление кажется абсурдным; торжественное различение вещей на «одно» и «более одного», как если бы мы делили лошадей на одиночных лошадей и упряжки лошадей. И верно то, что называемое сложным суждением часто вовсе не является суждением, а представляет собой несколько суждений, соединенных союзом. Таково, например, следующее: «Цезарь мертв, и Брут жив», или даже такое: «Цезарь мертв, но Брут жив». Здесь два отдельных утверждения; и мы с таким же успехом могли бы назвать улицу сложным домом, как эти два суждения — сложным суждением. Верно, что синкатегорематические слова «и» и «но» имеют значение; но это значение настолько далеко от того, чтобы делать два суждения одним, что оно добавляет к ним третье суждение. Все частицы являются сокращениями, и, как правило, сокращениями суждений; своего рода стенографией, посредством которой нечто, что для полного выражения потребовало бы суждения или ряда суждений, сразу подсказывается уму. Так, слова «Цезарь мертв, и Брут жив» эквивалентны следующим: «Цезарь мертв; Брут жив; желательно, чтобы о двух предыдущих суждениях думали вместе». Если бы слова были «Цезарь мертв, но Брут жив», смысл был бы эквивалентен тем же трем суждениям вместе с четвертым: «между двумя предыдущими суждениями существует контраст», а именно: либо между самими двумя фактами, либо между чувствами, с которыми желательно их рассматривать.

В приведенных примерах два суждения остаются зримо отдельными, каждый субъект имеет свой отдельный предикат, а каждый предикат — свой отдельный субъект. Однако для краткости и во избежание повторений суждения часто сливаются вместе: как в этом: «Петр и Иаков проповедовали в Иерусалиме и в Галилее», которое содержит четыре суждения: Петр проповедовал в Иерусалиме, Петр проповедовал в Галилее, Иаков проповедовал в Иерусалиме, Иаков проповедовал в Галилее.

Мы видели, что когда два или более суждений, включенных в то, что называется сложным суждением, излагаются абсолютно, а не при каком-либо условии или оговорке, это вовсе не суждение, а множество суждений; поскольку то, что оно выражает, есть не единое утверждение, а несколько утверждений, которые, если они истинны в соединении, истинны также и в разделении. Но существует род суждения, который, хотя и содержит множество субъектов и предикатов и может в одном смысле слова считаться состоящим из нескольких суждений, содержит лишь одно утверждение; и его истинность вовсе не предполагает истинности простых суждений, которые его составляют. Пример этого — когда простые суждения соединены частицей «или», как: «Либо А есть Б, либо С есть D»; или частицей «если», как: «А есть Б, если С есть D». В первом случае суждение называется разделительным, во втором — условным: имя «гипотетическое» первоначально было общим для обоих. Как было хорошо замечено архиепископом Уэйтли и другими, разделительная форма сводится к условной; каждое разделительное суждение эквивалентно двум или более условным. «Либо А есть Б, либо С есть D» означает: «если А не есть Б, то С есть D; и если С не есть D, то А есть Б». Все гипотетические суждения, следовательно, хотя и разделительные по форме, являются условными по смыслу; и слова «гипотетический» и «условный» могут быть, как, впрочем, обычно и бывает, использованы как синонимы. Суждения, в которых утверждение не зависит от условия, называются на языке логиков категорическими.

Гипотетическое суждение не является, подобно мнимым сложным суждениям, которые мы рассматривали ранее, простым агрегатом простых суждений. Простые суждения, которые составляют часть слов, в которые оно облечено, не составляют никакой части утверждения, которое оно передает. Когда мы говорим: «Если Коран исходит от Бога, то Магомет есть пророк Божий», мы не намереваемся утверждать ни то, что Коран действительно исходит от Бога, ни то, что Магомет действительно является его пророком. Ни одно из этих простых суждений может не быть истинным, и все же истинность гипотетического суждения может быть бесспорной. Утверждается не истинность какого-либо из суждений, а выводимость одного из другого. Что же тогда является субъектом, а что предикатом гипотетического суждения? «Коран» не является его субъектом, как и «Магомет»: ибо ничего не утверждается и не отрицается ни о Коране, ни о Магомете. Реальным субъектом предикации является все суждение «Магомет есть пророк Божий», и утверждение состоит в том, что это есть законный вывод из суждения «Коран исходит от Бога». Субъект и предикат гипотетического суждения, следовательно, являются именами суждений. Субъект — это некое одно суждение. Предикат — это общее относительное имя, применимое к суждениям, следующей формы: «вывод из того-то и того-то». Здесь предоставляется свежий пример замечания о том, что частицы являются сокращениями; поскольку «Если А есть Б, то С есть D» оказывается сокращением следующего: «Суждение С есть D является законным выводом из суждения А есть Б».

Различие, следовательно, между гипотетическими и категорическими суждениями не так велико, как кажется на первый взгляд. В условной, так же как и в категорической форме, один предикат утверждается об одном субъекте, и не более: но условное суждение есть суждение о суждении; субъект утверждения сам является утверждением. И это не свойство, присущее только гипотетическим суждениям. Существуют другие классы утверждений о суждениях. Как и другие вещи, суждение имеет атрибуты, которые могут быть предикативно выражены о нем. Атрибут, предикативно выражаемый о нем в гипотетическом суждении, — это атрибут быть выводом из некоторого другого суждения. Но это лишь один из многих атрибутов, которые могли бы быть предикативно выражены. Мы можем сказать: «То, что целое больше своей части, есть аксиома в математике»; «То, что Святой Дух исходит от Отца одного, есть догмат Греческой церкви»; «Доктрина божественного права королей была отвергнута Парламентом во время Революции»; «Непогрешимость Папы не имеет поддержки в Писании». Во всех этих случаях субъектом предикации является целое суждение. То, о чем утверждаются эти различные предикаты, есть суждение: «целое больше своей части»; суждение: «Святой Дух исходит от Отца одного»; суждение: «короли имеют божественное право»; суждение: «Папа непогрешим».

Видя, таким образом, что разница между гипотетическими суждениями и любыми другими гораздо меньше, чем можно было бы вообразить, исходя из их формы, мы были бы в затруднении объяснить то видное положение, которое они были призваны занять в трактатах по логике, если бы не помнили, что то, что они предикативно выражают о суждении, а именно его бытие выводом из чего-то другого, есть именно тот один из его атрибутов, который больше всего занимает логика.

§ 4. Следующее из обычных делений суждений — на общие, частные, неопределенные и единичные: различие, основанное на степени общности, в которой должно пониматься имя, являющееся субъектом суждения. Ниже приведены примеры:

All men are mortal—Universal.
Some men are mortal—Particular.
Man is mortal—Indefinite.
Julius Cæsar is mortal—Singular.

Суждение является единичным, когда субъект — индивидуальное имя. Индивидуальное имя не обязательно должно быть собственным именем. «Основатель христианства был распят» — такое же единичное суждение, как «Христос был распят».

Когда имя, являющееся субъектом суждения, есть общее имя, мы можем намереваться утверждать или отрицать предикат либо обо всех вещах, которые обозначает субъект, либо только о некоторых. Когда предикат утверждается или отрицается обо всех и каждой из вещей, обозначаемых субъектом, суждение является общим; когда только о некоторой неопределенной их части — частным. Так, «Все люди смертны», «Каждый человек смертен» — общие суждения. «Ни один человек не бессмертен» — также общее суждение, поскольку предикат «бессмертный» отрицается о каждом и всяком индивиде, обозначаемом термином «человек»; отрицательное суждение в точности эквивалентно следующему: «Каждый человек есть не-бессмертный». Но «некоторые люди мудры», «некоторые люди не мудры» — частные суждения; предикат «мудрый» в одном случае утверждается, а в другом отрицается не о каждом и всяком индивиде, обозначаемом термином «человек», а только о каждом и всяком из некоторой части этих индивидов, без уточнения, какой именно части; ибо если бы это было уточнено, суждение превратилось бы либо в единичное суждение, либо в общее суждение с другим субъектом; как, например, «все должным образом обученные люди мудры». Существуют другие формы частных суждений; как, например, «большинство людей несовершенно образованы»: при этом не имеет значения, о какой большой части субъекта утверждается предикат, до тех пор, пока остается неопределенным, как эта часть должна быть отделена от остальной.

Когда форма выражения не показывает ясно, подразумевается ли, что общее имя, являющееся субъектом суждения, должно стоять за всех индивидов, обозначаемых им, или только за некоторых из них, суждение некоторыми логиками называется неопределенным; но это, как замечает архиепископ Уэйтли, есть солецизм, того же рода, что и допущенный некоторыми грамматиками, когда в своем списке родов они перечисляют «сомнительный» род. Говорящий должен иметь в виду утверждение суждения либо как общего, либо как частного, хотя он и не объявил, какое именно: и часто случается, что, хотя слова не показывают, какое из двух он имеет в виду, контекст или обычай речи восполняют этот недостаток. Так, когда утверждается, что «Человек смертен», никто не сомневается, что утверждение относится ко всем человеческим существам; и слово, указывающее на общность, обычно опускается только потому, что смысл очевиден и без него. В суждении «Вино хорошо» с равной готовностью понимается, хотя и по несколько иным причинам, что утверждение не претендует на то, чтобы быть общим, а является частным.

Когда общее имя стоит за каждого и всякого индивида, именем которого оно является, или, другими словами, которого оно обозначает, оно, по словам логиков, распределено или взято дистрибутивно. Так, в суждении «Все люди смертны» субъект «Человек» распределен, потому что смертность утверждается о каждом и всяком человеке. Предикат «смертный» не распределен, потому что единственные смертные, о которых говорится в суждении, — это те, кто случайно оказался людьми; в то время как слово может, насколько это видно, и на самом деле включает в себя неопределенное число объектов помимо людей. В суждении «Некоторые люди смертны» и предикат, и субъект не распределены. В следующем: «Ни один человек не имеет крыльев» — и предикат, и субъект распределены. Не только атрибут обладания крыльями отрицается о целом классе «Человек», но этот класс отделен и извергнут из всего класса «Крылатые», а не просто из какой-то части этого класса.

Эта фразеология, которая очень полезна при изложении и доказательстве правил силлогизма, позволяет нам очень кратко выразить определения общего и частного суждения. Общее суждение — это такое, субъект которого распределен; частное суждение — это такое, субъект которого не распределен.

Существует гораздо больше различий между суждениями, чем те, которые мы здесь изложили, некоторые из них весьма важны. Но для объяснения и иллюстрации их в дальнейшем представятся более подходящие возможности.

ГЛАВА V. О ЗНАЧЕНИИ СУЖДЕНИЙ.

§ 1. Исследование природы суждений должно иметь одну из двух целей: проанализировать состояние ума, называемое верой, или проанализировать то, во что верят. Весь язык признает различие между доктриной или мнением и фактом обладания этим мнением; между согласием и тем, на что дается согласие.

Логика, согласно сформированному здесь представлению о ней, не имеет дела с природой акта суждения или веры; рассмотрение этого акта как феномена ума принадлежит другой науке. Философы, однако, начиная с Декарта и особенно со времен Лейбница и Локка, отнюдь не соблюдали это различие; и отнеслись бы с большим неуважением к любой попытке проанализировать значение суждений, если бы она не основывалась на анализе акта суждения. Суждение, сказали бы они, есть лишь выражение в словах суждения (как акта). Выражаемая вещь, а не просто словесное выражение, является важным делом. Когда ум соглашается с суждением, он судит. Давайте выясним, что делает ум, когда он судит, и мы узнаем, что означают суждения, и никак иначе.

В соответствии с этими взглядами почти все авторы по логике за последние два столетия, будь то англичане, немцы или французы, сделали свою теорию суждений от начала до конца теорией актов суждения. Они считали, что суждение (proposition) или суждение (judgment) — ибо они использовали эти два слова без разбора — состоит в утверждении или отрицании одной идеи об другой. Судить — значило соединять две идеи, или подводить одну идею под другую, или сравнивать две идеи, или воспринимать согласие или несогласие между двумя идеями: и все учение о суждениях вместе с теорией рассуждения (всегда необходимо основанной на теории суждений) излагалось так, как если бы идеи, или концепции, или любой другой термин, который автор предпочитал в качестве имени для ментальных представлений вообще, составляли по существу предмет и содержание этих операций.

Конечно, верно, что в любом случае суждения, как, например, когда мы судим, что золото желтое, в нашем уме происходит процесс, для которого та или иная из этих теорий является частично верным описанием. У нас должна быть идея золота и идея желтого, и эти две идеи должны быть соединены в нашем уме. Но, во-первых, очевидно, что это лишь часть того, что происходит; ибо мы можем соединить две идеи без всякого акта веры; как когда мы просто воображаем что-то, например, золотую гору; или когда мы фактически не верим: ибо чтобы даже не верить, что Магомет был апостолом Бога, мы должны соединить идею Магомета и идею апостола Бога. Определить, что происходит в случае согласия или несогласия помимо соединения двух идей, — одна из самых запутанных метафизических проблем. Но каким бы ни было решение, мы можем рискнуть утверждать, что оно не может иметь никакого отношения к значению суждений; по той причине, что суждения (за исключением случаев, когда предметом рассмотрения является сам ум) — это не утверждения относительно наших идей о вещах, а утверждения относительно самих вещей. Чтобы верить, что золото желтое, я, действительно, должен иметь идею золота и идею желтого, и что-то, имеющее отношение к этим идеям, должно произойти в моем уме; но моя вера не имеет отношения к идеям, она имеет отношение к вещам. То, во что я верю, — это факт, относящийся к внешней вещи, золоту, и к впечатлению, производимому этой внешней вещью на человеческие органы; а не факт, относящийся к моей концепции золота, что было бы фактом моей ментальной истории, а не фактом внешней природы. Верно, что для того, чтобы верить в этот факт во внешней природе, другой факт должен произойти в моем уме, процесс должен быть выполнен над моими идеями; но так должно быть во всем остальном, что я делаю. Я не могу копать землю, если у меня нет идеи земли, и лопаты, и всех других вещей, над которыми я работаю, и если я не соединю эти идеи. Но было бы очень нелепым описанием копания земли сказать, что это вкладывание одной идеи в другую. Копание — это операция, которая выполняется над самими вещами, хотя она не может быть выполнена, если у меня в уме нет идей о них. И точно так же вера — это акт, предметом которого являются сами факты, хотя предварительная ментальная концепция фактов является необходимым условием. Когда я говорю, что огонь вызывает тепло, имею ли я в виду, что моя идея огня вызывает мою идею тепла? Нет: я имею в виду, что природный феномен, огонь, вызывает природный феномен, тепло. Когда я намерен утверждать что-либо относительно идей, я даю им их собственное имя, я называю их идеями: как когда я говорю, что детская идея битвы не похожа на реальность, или что идеи, питаемые о Божестве, оказывают большое влияние на характеры человечества.

Представление о том, что для логика в суждении первостепенное значение имеет отношение между двумя идеями, соответствующими субъекту и предикату (вместо отношения между двумя феноменами, которые они соответственно выражают), кажется мне одной из самых фатальных ошибок, когда-либо внесенных в философию логики; и главной причиной того, почему теория этой науки достигла столь незначительного прогресса за последние два столетия. Трактаты по логике и по отраслям ментальной философии, связанным с логикой, которые были созданы после вторжения этой кардинальной ошибки, хотя иногда и написаны людьми необычайных способностей и достижений, почти всегда молчаливо подразумевают теорию, что исследование истины состоит в созерцании и манипулировании нашими идеями или концепциями вещей, вместо самих вещей: доктрина, равносильная утверждению, что единственный способ приобретения знаний о природе — это изучать ее из вторых рук, как она представлена в наших собственных умах. Тем временем исследования всякого рода природных феноменов непрерывно устанавливали великие и плодотворные истины по самым важным предметам процессами, на которые эти взгляды на природу суждения и рассуждения не проливали никакого света и в которых они не оказывали никакой помощи. Неудивительно, что те, кто знал по практическому опыту, как достигаются истины, должны были считать науку, состоящую главным образом из таких спекуляций, бесполезной. То, что было сделано для продвижения логики с тех пор, как эти доктрины вошли в моду, было сделано не профессиональными логиками, а первооткрывателями в других науках; в чьих методах исследования многие принципы логики, о которых ранее не думали, последовательно выходили на свет, но которые, как правило, совершали ошибку, полагая, что старые логики вообще ничего не знали об искусстве философствования, потому что их современные интерпретаторы писали об этом так мало полезного.

Мы должны исследовать, таким образом, в настоящем случае не суждение (как акт), а суждения; не акт веры, а то, во что верят. Что является непосредственным объектом веры в суждении? Что является фактом, выраженным им? То, чему, когда я утверждаю суждение, я даю свое согласие и призываю других дать свое? Что выражается формой дискурса, называемой суждением, и соответствие чего факту составляет истинность суждения?

§ 2. Один из самых ясных и последовательных мыслителей, которых произвела эта страна или мир, я имею в виду Гоббса, дал следующий ответ на этот вопрос. В каждом суждении (говорит он) выражается вера говорящего в то, что предикат является именем той же вещи, именем которой является субъект; и если это действительно так, суждение истинно. Так, суждение «Все люди — живые существа» (сказал бы он) истинно, потому что «живое существо» есть имя всего, именем чего является «человек». «Все люди имеют рост шесть футов» не истинно, потому что «иметь рост шесть футов» не есть имя всего (хотя это имя некоторых вещей), именем чего является «человек».

То, что изложено в этой теории как определение истинного суждения, должно быть признано свойством, которым обладают все истинные суждения. Поскольку субъект и предикат являются именами вещей, если бы они были именами совершенно разных вещей, одно имя не могло бы, в соответствии со своим значением, быть предикативно выражено о другом. Если истинно, что некоторые люди меднокожие, должно быть истинно — и суждение действительно утверждает это — что среди индивидов, обозначаемых именем «человек», есть некоторые, которые также находятся среди тех, кто обозначен именем «меднокожий». Если истинно, что все быки жвачные, должно быть истинно, что все индивиды, обозначаемые именем «бык», также находятся среди тех, кто обозначен именем «жвачное»; и всякий, кто утверждает, что все быки жвачные, несомненно, утверждает, что это отношение существует между двумя именами.

Утверждение, следовательно, которое, согласно Гоббсу, является единственным, делаемым в любом суждении, действительно делается в каждом суждении: и его анализ, следовательно, обладает одним из необходимых условий для того, чтобы быть верным. Мы можем пойти на шаг дальше; это единственный анализ, который является строго верным для всех суждений без исключения. То, что он дает как значение суждений, является частью значения всех суждений и полным значением некоторых. Это, однако, лишь показывает, какой чрезвычайно мелкий фрагмент значения вполне возможно включить в логическую формулу суждения. Это не показывает, что никакое суждение не означает большего. Чтобы оправдать нас в соединении двух слов с помощью связки между ними, действительно достаточно, чтобы вещь или вещи, обозначаемые одним из имен, могли, без нарушения словоупотребления, называться также и другим именем. Если, таким образом, это все значение, необходимо подразумеваемое в форме дискурса, называемой суждением, почему я возражаю против него как научного определения того, что означает суждение? Потому что, хотя простое сочетание, которое делает суждение суждением, не передает ничего, кроме этого скудного количества значения, то же самое сочетание в сочетании с другими обстоятельствами, та форма в сочетании с другой материей, передает большее, и гораздо большее.

Единственные суждения, для которых принцип Гоббса является достаточным объяснением, — это тот ограниченный и неважный класс, в котором и предикат, и субъект являются собственными именами. Ибо, как уже было замечено, собственные имена строго не имеют значения; они являются лишь метками для индивидуальных объектов: и когда собственное имя предикативно выражается о другом собственном имени, все передаваемое значение состоит в том, что оба имени являются метками для одного и того же объекта. Но это именно то, что Гоббс выдвигает как теорию предикации в целом. Его доктрина является полным объяснением таких предикаций, как: «Хайд был Кларендоном» или «Туллий есть Цицерон». Она исчерпывает значение этих суждений. Но это печально неадекватная теория для любых других. То, что о ней когда-либо думали как о таковой, можно объяснить только тем фактом, что Гоббс, наряду с другими номиналистами, уделял мало или вообще не уделял внимания коннотации слов; и искал их значение исключительно в том, что они обозначают: как если бы все имена были (чем являются только собственные имена) метками, поставленными на индивидах; и как если бы не было никакой разницы между собственным и общим именем, кроме той, что первое обозначает только одного индивида, а последнее — большее число.

Было замечено, однако, что значение всех имен, за исключением собственных имен и той части класса абстрактных имен, которые не являются коннотативными, заключается в коннотации. Когда, следовательно, мы анализируем значение любого суждения, в котором предикат и субъект, или один из них, являются коннотативными именами, именно на коннотацию этих терминов мы должны смотреть исключительно, а не на то, что они обозначают, или, на языке Гоббса (языке, в этом отношении верном), являются именами чего.

Утверждая, что истинность суждения зависит от соответствия значения между его терминами, как, например, что суждение «Сократ мудр» является истинным суждением, потому что «Сократ» и «мудрый» — имена, применимые к, или, как он выражается, имена одного и того же лица; весьма примечательно, что столь мощный мыслитель не задал себе вопрос: «Но как они стали именами одного и того же лица?». Конечно, не потому, что таково было намерение тех, кто изобрел эти слова. Когда человечество установило значение слова «мудрый», оно не думало о Сократе, ни когда его родители дали ему имя Сократ, они не думали о мудрости. Имена случайно подходят к одному и тому же лицу из-за определенного факта, который не был известен, да и не существовал, когда имена были изобретены. Если мы хотим знать, что это за факт, мы найдем ключ к нему в коннотации имен.

Птица или камень, человек или мудрый человек означает просто объект, имеющий такие-то и такие-то атрибуты. Реальное значение слова «человек» — это те атрибуты, а не Смит, Браун и остальные индивиды. Слово «смертный», подобным образом, коннотирует определенный атрибут или атрибуты; и когда мы говорим: «Все люди смертны», значение суждения состоит в том, что все существа, которые обладают одним набором атрибутов, обладают также и другим. Если в нашем опыте атрибуты, коннотируемые словом «человек», всегда сопровождаются атрибутом, коннотируемым словом «смертный», то из этого последует как следствие, что класс «человек» будет полностью включен в класс «смертный», и что «смертный» будет именем всех вещей, именем которых является «человек»: но почему? Эти объекты подведены под имя, обладая атрибутами, коннотируемыми им: но их обладание атрибутами является реальным условием, от которого зависит истинность суждения; а не то, что они называются этим именем. Коннотативные имена не предшествуют, а следуют за атрибутами, которые они коннотируют. Если один атрибут случайно всегда находится в соединении с другим атрибутом, конкретные имена, которые отвечают этим атрибутам, конечно, будут предикативно выразимы о тех же субъектах и могут быть сказаны, на языке Гоббса (в уместности которого по этому случаю я полностью согласен), быть двумя именами для одних и тех же вещей. Но возможность одновременного применения двух имен является лишь следствием соединения между двумя атрибутами и, в большинстве случаев, никогда не приходила на ум, когда имена вводились и их значение устанавливалось. То, что алмаз горюч, было суждением, о котором, конечно, не мечтали, когда слова «алмаз» и «горючий» впервые получили свое значение; и оно не могло быть обнаружено самым изобретательным и утонченным анализом значения этих слов. Оно было найдено совершенно иным процессом, а именно путем упражнения чувств и изучения из них, что атрибут горючести существовал в алмазах, на которых проводился эксперимент; число или характер экспериментов были таковы, что то, что было истинно для этих индивидов, могло быть заключено как истинное для всех веществ, «называемых этим именем», то есть для всех веществ, обладающих атрибутами, которые коннотирует имя. Утверждение, следовательно, при анализе, состоит в том, что везде, где мы находим определенные атрибуты, там будет найден определенный другой атрибут: что является вопросом не значения имен, а законов природы; порядка, существующего среди феноменов.

§ 3. Хотя теория предикации Гоббса не встретила, в тех терминах, в которых он ее изложил, очень благоприятного приема у последующих мыслителей, теория, фактически идентичная ей и отнюдь не столь ясно выраженная, может почти считаться занявшей ранг устоявшегося мнения. Наиболее общепринятое представление о предикации решительно состоит в том, что она заключается в отнесении чего-либо к классу, т.е. либо помещении индивида в класс, либо помещении одного класса в другой класс. Так, суждение «Человек смертен» утверждает, согласно этому взгляду на него, что класс «человек» включен в класс «смертный». «Платон — философ» утверждает, что индивид Платон является одним из тех, кто составляет класс «философ». Если суждение отрицательное, то вместо помещения чего-либо в класс, говорят, что оно исключает что-либо из класса. Так, если суждение следующее: «Слон не плотояден», то, что утверждается (согласно этой теории), — это то, что слон исключен из класса «плотоядные» или не числится среди вещей, составляющих этот класс. Нет никакой реальной разницы, кроме языковой, между этой теорией предикации и теорией Гоббса. Ибо класс — это абсолютно ничто иное, как неопределенное число индивидов, обозначаемых общим именем. Имя, данное им в общем, — это то, что делает их классом. Отнести что-либо к классу, следовательно, — значит рассматривать это как одну из вещей, которые должны называться этим общим именем. Исключить это из класса — значит сказать, что общее имя к нему неприменимо.

Насколько широко распространились эти взгляды на предикацию, очевидно из того, что они являются основой знаменитого dictum de omni et nullo. Когда силлогизм разрешается всеми, кто трактует о нем, в вывод, что то, что истинно для класса, истинно для всех вещей вообще, которые принадлежат к классу; и когда это полагается почти всеми профессиональными логиками как конечный принцип, которому обязано своей значимостью всякое рассуждение; ясно, что в общей оценке логиков суждения, из которых состоят рассуждения, не могут быть выражением ничего, кроме процесса деления вещей на классы и отнесения всего к своему надлежащему классу.

Эта теория кажется мне ярким примером логической ошибки, очень часто совершаемой в логике, — ὕστερον προτέρον, или объяснения вещи чем-то, что ее предполагает. Когда я говорю, что снег белый, я могу и должен думать о снеге как о классе, потому что я утверждаю суждение как истинное для всего снега: но я, конечно, не думаю о белых объектах как о классе; я не думаю ни о каком белом объекте вообще, кроме снега, а только о нем и об ощущении белого, которое он дает мне. Когда, действительно, я судил или согласился с суждениями, что снег белый и что несколько других вещей также белы, я постепенно начинаю думать о белых объектах как о классе, включающем снег и те другие вещи. Но это концепция, которая последовала за теми суждениями, а не предшествовала им, и поэтому не может быть дана как объяснение их. Вместо того чтобы объяснять следствие причиной, эта доктрина объясняет причину следствием и, как я полагаю, основана на скрытом заблуждении относительно природы классификации.

Существует своего рода язык, очень широко распространенный в этих дискуссиях, который, по-видимому, предполагает, что классификация — это упорядочение и группировка определенных и известных индивидов: что когда имена были наложены, человечество приняло во внимание все индивидуальные объекты во вселенной, распределило их по посылкам или спискам и дало объектам каждого списка общее имя, повторяя эту операцию toties quoties, пока они не изобрели все общие имена, из которых состоит язык; что, будучи однажды сделанным, если впоследствии возникает вопрос, может ли определенное общее имя быть истинно предикативно выражено о определенном конкретном объекте, нам остается только (как бы) прочитать список объектов, на которые было возложено это имя, и посмотреть, находится ли объект, о котором возникает вопрос, среди них. Создатели языка (по-видимому, предполагается) предопределили все объекты, которые должны составлять каждый класс, и нам остается только обратиться к записи предшествующего решения.

Столь абсурдная доктрина не будет признана никем, когда она так обнаженно изложена; но если общепринятые объяснения классификации и именования не подразумевают эту теорию, требуется показать, как они допускают возможность примирения с какой-либо другой.

Общие имена — это не метки, поставленные на определенных объектах; классы не создаются проведением линии вокруг заданного числа назначаемых индивидов. Объекты, которые составляют любой данный класс, постоянно колеблются. Мы можем создать класс, не зная индивидов, или даже ни одного из индивидов, из которых он может состоять; мы можем сделать это, веря, что таких индивидов не существует. Если под значением общего имени понимать вещи, именем которых оно является, ни одно общее имя, кроме как случайно, не имеет фиксированного значения вообще или когда-либо долго сохраняет одно и то же значение. Единственный способ, которым любое общее имя имеет определенное значение, — это быть именем неопределенного разнообразия вещей; а именно всех вещей, известных или неизвестных, прошлых, настоящих или будущих, которые обладают определенными определенными атрибутами. Когда, изучая не значение слов, а феномены природы, мы обнаруживаем, что этими атрибутами обладает какой-то объект, ранее не известный как обладающий ими (как когда химики обнаружили, что алмаз горюч), мы включаем этот новый объект в класс; но он не принадлежал к классу ранее. Мы помещаем индивида в класс, потому что суждение истинно; суждение не истинно потому, что объект помещен в класс.

В дальнейшем, при рассмотрении рассуждения, станет ясно, насколько теория этого интеллектуального процесса была испорчена влиянием этих ошибочных представлений и привычкой, которую они иллюстрируют, уподоблять все операции человеческого разума, имеющие истину своей целью, процессам простой классификации и именования. К сожалению, умы, которые запутались в этой сети, — это именно те, которые избежали другой кардинальной ошибки, прокомментированной в начале настоящей главы. Со времени революции, которая вытеснила Аристотеля из школ, логиков почти можно разделить на тех, кто смотрел на рассуждение как по существу на дело идей, и тех, кто смотрел на него как по существу на дело имен.

Хотя, однако, теория предикации Гоббса, согласно известному замечанию Лейбница и признанию самого Гоббса, делает истину и ложность совершенно произвольными, не имеющими стандарта, кроме воли людей, не следует заключать, что ни Гоббс, ни кто-либо из других мыслителей, которые в основном соглашались с ним, на самом деле считали различие между истиной и ошибкой менее реальным или придавали ему меньше значения, чем другие люди. Предполагать, что они делали это, означало бы полное незнакомство с их другими спекуляциями. Но это показывает, как мало влияния их доктрина имела на их собственные умы. Никто в глубине души никогда не воображал, что в истине нет ничего большего, чем уместность выражения; чем использование языка в соответствии с предшествующей конвенцией. Когда исследование было сведено от общих положений к конкретному случаю, всегда признавалось, что существует различие между словесными и реальными вопросами; что некоторые ложные суждения высказываются из-за незнания значения слов, но что в других источником ошибки является неправильное понимание вещей; что человек, который вообще не владеет языком, может формировать суждения мысленно, и что они могут быть неистинными, то есть он может верить как в факты в то, что на самом деле таковым не является. Это последнее допущение не может быть сделано в более сильных терминах, чем это делает сам Гоббс; хотя он не позволит называть такое ошибочное убеждение ложностью, а только ошибкой. И он сам изложил в других местах доктрины, в которых истинная теория предикации содержится имплицитно. Он отчетливо говорит, что общие имена даются вещам из-за их атрибутов, и что абстрактные имена — это имена этих атрибутов. «Абстрактное — это то, что в любом субъекте обозначает причину конкретного имени.... И эти причины имен — те же, что и причины наших концепций, а именно некоторая сила действия или аффекта вещи, которая концептуализируется, которую некоторые называют способом, которым что-либо воздействует на наши чувства, но большинством людей они называются акциденциями». Странно, что, зайдя так далеко, он не сделал еще один шаг и не увидел, что то, что он называет причиной конкретного имени, в действительности является его значением; и что когда мы предикативно выражаем о любом субъекте имя, которое дано из-за атрибута (или, как он его называет, акциденции), наша цель — не утвердить имя, а посредством имени утвердить атрибут.

§ 4. Пусть предикат будет, как мы сказали, коннотативным термином; и чтобы взять сначала простейший случай, пусть субъект будет собственным именем: «Вершина Чимборасо белая». Слово «белый» коннотирует атрибут, которым обладает индивидуальный объект, обозначенный словами «вершина Чимборасо»; который атрибут состоит в физическом факте того, что он возбуждает в человеческих существах ощущение, которое мы называем ощущением белого. Будет признано, что, утверждая суждение, мы хотим сообщить информацию об этом физическом факте и не думаем об именах, кроме как о необходимых средствах осуществления этого сообщения. Значение суждения, следовательно, состоит в том, что индивидуальная вещь, обозначаемая субъектом, обладает атрибутами, коннотируемыми предикатом.

Если мы теперь предположим, что субъект также является коннотативным именем, значение, выражаемое суждением, продвинулось на шаг дальше в усложнении. Давайте сначала предположим, что суждение является общим, а также утвердительным: «Все люди смертны». В этом случае, как и в последнем, то, что суждение утверждает (или выражает веру в это), конечно, состоит в том, что объекты, обозначаемые субъектом («человек»), обладают атрибутами, коннотируемыми предикатом («смертный»). Но характеристика этого случая состоит в том, что объекты больше не обозначены индивидуально. Они указаны только некоторыми из своих атрибутов: они — объекты, называемые людьми, то есть обладающие атрибутами, коннотируемыми именем «человек»; и единственное, что известно о них, могут быть эти атрибуты: действительно, поскольку суждение общее и объекты, обозначаемые субъектом, следовательно, неопределенны по числу, большинство из них вообще не известны индивидуально. Утверждение, следовательно, состоит не в том, как раньше, что атрибуты, которые коннотирует предикат, присущи какому-либо данному индивиду или какому-либо числу индивидов, ранее известных как Джон, Томас и т.д., а в том, что эти атрибуты присущи каждому и всякому индивиду, обладающему некоторыми другими атрибутами; что все, что имеет атрибуты, коннотируемые субъектом, имеет также атрибуты, коннотируемые предикатом; что последний набор атрибутов постоянно сопровождает первый набор. Все, что имеет атрибуты человека, имеет атрибут смертности; смертность постоянно сопровождает атрибуты человека.

Если помнить, что каждый атрибут основан на каком-то факте или феномене, либо внешнего чувства, либо внутреннего сознания, и что обладать атрибутом — это другая фраза для того, чтобы быть причиной или составлять часть факта или феномена, на котором основан атрибут; мы можем добавить еще один шаг, чтобы завершить анализ. Суждение, которое утверждает, что один атрибут всегда сопровождает другой атрибут, действительно утверждает тем самым не что иное, как то, что один феномен всегда сопровождает другой феномен; настолько, что там, где мы находим один, мы имеем уверенность в существовании другого. Так, в суждении «Все люди смертны» слово «человек» коннотирует атрибуты, которые мы приписываем определенному виду живых существ на основании определенных феноменов, которые они проявляют и которые являются частично физическими феноменами, а именно впечатлениями, производимыми на наши чувства их телесной формой и структурой, и частично ментальными феноменами, а именно чувственной и интеллектуальной жизнью, которую они имеют сами по себе. Все это понимается, когда мы произносим слово «человек», любым, кому известно значение этого слова. Теперь, когда мы говорим: «Человек смертен», мы имеем в виду, что везде, где все эти различные физические и ментальные феномены найдены, там мы имеем уверенность, что другой физический и ментальный феномен, называемый смертью, не преминет произойти. Суждение не утверждает когда; ибо коннотация слова «смертный» не идет дальше возникновения феномена в то или иное время, оставляя точное время нерешенным.

§ 5. Мы уже продвинулись достаточно далеко не только для того, чтобы продемонстрировать ошибку Гоббса, но и для того, чтобы установить реальное значение подавляющего большинства классов суждений. Объект веры в суждении, когда оно утверждает что-то большее, чем значение слов, обычно, как в случаях, которые мы исследовали, является либо сосуществованием, либо последовательностью двух феноменов. В самом начале нашего исследования мы обнаружили, что каждый акт веры подразумевает две вещи: мы теперь установили, что в наиболее частом случае эти две вещи собой представляют, а именно два феномена, другими словами, два состояния сознания; и что именно суждение утверждает (или отрицает) как существующее между ними, а именно либо последовательность, либо сосуществование. И этот случай включает бесчисленные примеры, которые никто до размышления не подумал бы отнести к нему. Возьмем следующий пример: «Щедрый человек достоин чести». Кто ожидал бы распознать здесь случай сосуществования между феноменами? Но так оно и есть. Атрибут, который заставляет называть человека щедрым, приписывается ему на основании состояний его ума и деталей его поведения: и то, и другое — феномены: первые — факты внутреннего сознания; вторые, поскольку они отличны от первых, — физические факты или восприятия чувств. «Достоин чести» допускает аналогичный анализ. Честь, как здесь используется, означает состояние одобряющего и восхищающегося чувства, сопровождаемое при случае соответствующими внешними актами. «Достоин чести» коннотирует все это вместе с нашим одобрением акта оказания чести. Все это — феномены; состояния внутреннего сознания, сопровождаемые или сопровождающиеся физическими фактами. Когда мы говорим: «Щедрый человек достоин чести», мы утверждаем сосуществование между двумя сложными феноменами, коннотируемыми соответственно двумя терминами. Мы утверждаем, что везде и всегда, где имеют место внутренние чувства и внешние факты, подразумеваемые в слове «щедрость», тогда и там существование и проявление внутреннего чувства, чести, будет сопровождаться в наших умах другим внутренним чувством, одобрением.

После проведенного в предыдущей главе анализа значения имен, нам не потребуется много примеров для иллюстрации значения суждений. Если и возникает какая-либо неясность или трудность, то она кроется не в смысле самого суждения, а в значении составляющих его имен; в чрезвычайно сложной коннотации многих слов; в огромном множестве и длительной последовательности фактов, которые зачастую образуют феномен, коннотируемый именем. Но когда становится ясно, что представляет собой этот феномен, редко возникает трудность в понимании того, что суждение выражает сосуществование одного такого феномена с другим или следование одного такого феномена за другим: короче говоря, их сопряжение, так что там, где обнаруживается одно, мы можем рассчитывать на обнаружение обоих.

Это, однако, хотя и является наиболее распространенным, не единственное значение, которое призваны передавать суждения. Во-первых, последовательности и сосуществования утверждаются не только в отношении феноменов; мы выносим суждения также относительно тех скрытых причин феноменов, которые называются субстанциями и атрибутами. Поскольку же субстанция для нас есть не что иное, как либо то, что вызывает феномены, либо то, что их осознает, — и то же самое верно, mutatis mutandis, в отношении атрибутов, — никакое утверждение не может быть сделано, по крайней мере осмысленно, об этих неизвестных и непознаваемых сущностях, иначе как в силу тех феноменов, посредством которых одних они проявляют себя нашим способностям. Когда мы говорим: «Сократ был современником Пелопоннесской войны», основанием этого утверждения, как и всех утверждений о субстанциях, является утверждение о феноменах, которые они демонстрируют, — а именно, что ряд фактов, посредством которых Сократ проявлял себя человечеству, и ряд психических состояний, составлявших его чувствующее существование, протекали одновременно с рядом фактов, известных под названием Пелопоннесской войны. Тем не менее, суждение утверждает не только это; оно утверждает, что Вещь в себе, ноумен Сократ, существовал и совершал или испытывал эти различные факты в то же самое время. Таким образом, сосуществование и последовательность могут быть утверждены или отрицаемы не только между феноменами, но и между ноуменами, или между ноуменом и феноменами. И как о ноуменах, так и о феноменах мы можем утверждать простое существование. Но что такое ноумен? Неизвестная причина. Следовательно, утверждая существование ноумена, мы утверждаем причинность. Таким образом, здесь имеются два дополнительных вида фактов, которые могут быть утверждены в суждении. Помимо суждений, утверждающих последовательность или сосуществование, существуют некоторые, утверждающие простое существование; и другие, утверждающие причинность, которая, с учетом объяснений, которые последуют в Третьей книге, должна рассматриваться предварительно как особый и специфический вид утверждения.

§ 6. К этим четырем видам фактов или утверждений необходимо добавить пятый — сходство. Это был вид атрибута, который мы сочли невозможным проанализировать; для которого невозможно было указать никакого fundamentum, отличного от самих объектов. Помимо суждений, утверждающих последовательность или сосуществование между двумя феноменами, существуют, следовательно, также суждения, утверждающие сходство между ними: например, «Этот цвет похож на тот цвет»; «Теплота сегодняшнего дня равна теплоте вчерашнего дня». Правда, такое утверждение можно было бы с некоторой долей правдоподобия подвести под описание утверждения последовательности, рассматривая его как утверждение того, что одновременное созерцание двух цветов сопровождается специфическим чувством, называемым чувством сходства. Но не было бы никакой пользы обременять себя, особенно здесь, обобщением, которое может показаться натянутым. Логика не берется анализировать психические факты до их предельных элементов. Сходство между двумя феноменами более понятно само по себе, чем любое объяснение могло бы его сделать, и при любой классификации оно должно оставаться специфически отличным от обычных случаев последовательности и сосуществования.

Иногда говорят, что все суждения вообще, предикатом которых является общее имя, фактически утверждают или отрицают сходство. Все такие суждения утверждают, что вещь принадлежит к классу; но поскольку вещи классифицируются согласно их сходству, каждая вещь, разумеется, классифицируется вместе с теми вещами, которым она, как предполагается, наиболее подобна; и отсюда, можно сказать, когда мы утверждаем, что «Золото — это металл» или что «Сократ — это человек», подразумеваемое утверждение состоит в том, что золото сходно с другими металлами, а Сократ с другими людьми более, чем они сходны с объектами, содержащимися в любом другом из классов, соотнесенных с данными.

Для этого замечания есть некоторая небольшая доля основания, но не более чем небольшая. Распределение вещей по классам, таким как класс «металл» или класс «человек», действительно основывается на сходстве между вещами, помещенными в один и тот же класс, но не на простом общем сходстве: сходство, на котором оно основывается, состоит в обладании всеми этими вещами определенными общими особенностями; и именно эти особенности термины коннотируют, и которые суждения, следовательно, утверждают, а не само сходство: ибо хотя, когда я говорю «Золото — это металл», я подразумеваю, что если существуют какие-либо другие металлы, оно должно быть на них похоже, однако если бы других металлов не было, я все равно мог бы утверждать это суждение с тем же значением, что и сейчас, а именно, что золото обладает различными свойствами, подразумеваемыми в слове «металл»; точно так же, как можно было бы сказать «Христиане — это люди», даже если бы не было людей, которые не были бы христианами. Суждения, следовательно, в которых объекты относятся к классу, потому что они обладают атрибутами, составляющими этот класс, настолько далеки от того, чтобы утверждать лишь сходство, что они, строго говоря, вообще не утверждают сходства.

Но мы отмечали некоторое время назад (и причины этого замечания будут более полно рассмотрены в последующей Книге), что иногда бывает удобно расширять границы класса так, чтобы включать вещи, которые обладают в очень слабой степени, если вообще обладают, некоторыми из характеристических свойств класса, — при условии, что они сходны с этим классом больше, чем с любым другим, настолько, что общие суждения, истинные для этого класса, будут ближе к истинности для этих вещей, чем любые другие столь же общие суждения. Например, существуют субстанции, называемые металлами, которые имеют очень мало свойств, по которым металлы обычно распознаются; и почти каждое большое семейство растений или животных имеет несколько аномальных родов или видов на своих границах, которые допускаются в него своего рода любезностью и относительно которых велись дискуссии, к какому семейству они надлежащим образом принадлежат. Теперь, когда имя класса предицируется какому-либо объекту такого рода, мы, предицируя его таким образом, утверждаем сходство и ничего более. И чтобы быть скрупулезно точными, следует сказать, что в каждом случае, когда мы предицируем общее имя, мы утверждаем не абсолютно, что объект обладает свойствами, обозначенными этим именем, а то, что он либо обладает этими свойствами, либо, если нет, во всяком случае более сходен с вещами, которые ими обладают, чем с любыми другими вещами. В большинстве случаев, однако, нет необходимости предполагать такую альтернативу, так как последнее из двух оснований очень редко является тем, на котором строится утверждение: и когда это так, обычно имеется некоторое небольшое различие в форме выражения, например: «Этот вид (или род) считается» или «может быть отнесен» к такой-то семье: мы вряд ли сказали бы утвердительно, что он к ней принадлежит, если бы он не обладал недвусмысленно свойствами, для которых имя класса является научно значимым.

Существует еще один исключительный случай, в котором, хотя предикат является именем класса, при его предицировании мы утверждаем лишь сходство, поскольку класс основан не на сходстве в каком-либо заданном частном, а на общем неанализируемом сходстве. Рассматриваемые классы — это те, на которые делятся наши простые ощущения или другие простые чувства. Ощущения белого, например, классифицируются вместе не потому, что мы можем разобрать их на части и сказать, что они похожи в этом, а не похожи в том, а потому, что мы чувствуем их похожими в целом, хотя и в разной степени. Поэтому, когда я говорю: «Цвет, который я видел вчера, был белым цветом» или «Ощущение, которое я чувствую, есть ощущение стягивания», в обоих случаях атрибут, который я утверждаю о цвете или другом ощущении, есть простое сходство — простое подобие ощущениям, которые у меня были раньше и которым были даны эти имена. Имена чувств, как и другие конкретные общие имена, являются коннотативными; но они коннотируют простое сходство. При предицировании любому индивидуальному чувству информация, которую они передают, — это информация о его подобии другим чувствам, которые мы привыкли называть тем же именем. Этого может быть достаточно для иллюстрации вида суждений, в которых фактом (или отрицанием), утверждаемым в суждении, является простое сходство.

Существование, сосуществование, последовательность, причинность, сходство: то или иное из них утверждается (или отрицается) в каждом суждении, которое не является чисто словесным. Это пятикратное деление является исчерпывающей классификацией фактов; всего того, во что можно верить или что может быть предложено для веры; всех вопросов, которые могут быть поставлены, и всех ответов, которые могут быть на них даны. Вместо сосуществования и последовательности мы будем иногда говорить, для большей конкретности, о порядке в пространстве и порядке во времени: порядок в пространстве является специфическим способом сосуществования, который здесь нет необходимости анализировать более подробно; в то время как сам факт сосуществования, или одновременности, может быть классифицирован вместе с последовательностью под рубрикой порядка во времени.

§ 7. В предшествующем исследовании значения суждений мы сочли необходимым анализировать непосредственно только те из них, в которых термины суждения (или, по крайней мере, предикат) являются конкретными терминами. Но, делая это, мы косвенно проанализировали те, в которых термины являются абстрактными. Различие между абстрактным термином и соответствующим ему конкретным не сводится к какому-либо различию в том, что они призваны означать; ибо реальное значение конкретного общего имени есть, как мы так часто говорили, его коннотация; и то, что коннотирует конкретный термин, составляет полное значение абстрактного имени. Поскольку в значении абстрактного имени нет ничего, чего не было бы в значении соответствующего конкретного, естественно предположить, что не может быть ничего и в значении суждения, термины которого абстрактны, чего не было бы в каком-либо суждении, которое может быть составлено из конкретных терминов.

И это предположение подтвердит более тщательное исследование. Абстрактное имя — это имя атрибута или комбинации атрибутов. Соответствующее конкретное имя — это имя, данное вещам по причине и для выражения того, что они обладают этим атрибутом или этой комбинацией атрибутов. Когда, следовательно, мы предицируем чему-либо конкретное имя, атрибут — это то, что мы в действительности предицируем о нем. Но теперь было показано, что во всех суждениях, предикатом которых является конкретное имя, то, что действительно предицируется, есть одна из пяти вещей: существование, сосуществование, причинность, последовательность или сходство. Атрибут, следовательно, необходимо является либо существованием, либо сосуществованием, либо причинностью, либо последовательностью, либо сходством. Когда суждение состоит из субъекта и предиката, которые являются абстрактными терминами, оно состоит из терминов, которые необходимо должны означать одну или другую из этих вещей. Когда мы предицируем чему-либо абстрактное имя, мы утверждаем о вещи, что она есть одна или другая из этих пяти вещей; что она есть случай существования, или сосуществования, или причинности, или последовательности, или сходства.

Невозможно представить себе какое-либо суждение, выраженное в абстрактных терминах, которое нельзя было бы преобразовать в точно эквивалентное суждение, в котором термины являются конкретными; а именно, либо в конкретные имена, которые коннотируют сами атрибуты, либо в имена fundamenta этих атрибутов; факты или феномены, на которых они основаны. Чтобы проиллюстрировать последний случай, возьмем это суждение, в котором только субъект является абстрактным именем: «Бездумность опасна». Бездумность — это атрибут, основанный на фактах, которые мы называем бездумными действиями; и суждение эквивалентно следующему: «Бездумные действия опасны». В следующем примере предикат, как и субъект, являются абстрактными именами: «Белизна — это цвет» или «Цвет снега — это белизна». Поскольку эти атрибуты основаны на ощущениях, эквивалентными суждениями в конкретных терминах были бы: «Ощущение белого есть одно из ощущений, называемых ощущениями цвета»; «Ощущение зрения, вызванное взглядом на снег, есть одно из ощущений, называемых ощущениями белого». В этих суждениях, как мы видели ранее, фактом, утверждаемым в суждении, является сходство. В следующих примерах конкретные термины — это те, которые непосредственно соответствуют абстрактным именам, коннотируя атрибут, который последние обозначают. «Благоразумие — это добродетель»: это может быть передано как «Все благоразумные люди, поскольку они благоразумны, добродетельны»; «Мужество заслуживает чести» — таким образом: «Все мужественные люди заслуживают чести, поскольку они мужественны», что эквивалентно следующему: «Все мужественные люди заслуживают прибавления к чести или уменьшения позора, которые причитались бы им по другим основаниям».

Чтобы пролить еще больше света на значение суждений, термины которых абстрактны, мы подвергнем один из приведенных выше примеров более детальному анализу. Суждение, которое мы выберем, следующее: «Благоразумие — это добродетель». Давайте подставим вместо слова «добродетель» эквивалентное, но более определенное выражение, такое как «психическое качество, полезное для общества» или «психическое качество, угодное Богу», или что-либо еще, что мы примем в качестве определения добродетели. То, что утверждает суждение, есть последовательность, сопровождаемая причинностью; а именно, что польза для общества или одобрение Бога являются следствием благоразумия и вызваны им. Здесь есть последовательность; но между чем и чем? Мы понимаем следствие последовательности, но нам еще предстоит проанализировать антецедент. Благоразумие — это атрибут; и в связи с ним следует рассмотреть две вещи помимо него самого: благоразумных людей, которые являются субъектами атрибута, и благоразумное поведение, которое можно назвать основанием этого атрибута. Является ли что-либо из этого антецедентом? И, во-первых, имеется ли в виду, что одобрение Бога или польза для общества сопутствуют всем благоразумным людям? Нет; за исключением тех случаев, когда они благоразумны; ибо благоразумные люди, которые являются негодяями, в целом редко могут быть полезны для общества, и они не могут быть приемлемы для благого существа. Является ли тогда благоразумное поведение тем, чему божественное одобрение и польза для человечества неизменно сопутствуют? Это также не то утверждение, которое имеется в виду, когда говорят, что благоразумие — это добродетель; за исключением той же оговорки, что и прежде, и по той же причине, а именно, что благоразумное поведение, хотя, поскольку оно благоразумно, оно полезно для общества, может, однако, в силу какого-то другого из своих качеств, привести к вреду, перевешивающему пользу, и заслужить неудовольствие, превышающее одобрение, которое причиталось бы за благоразумие. Следовательно, ни субстанция (т.е. человек), ни феномен (поведение) не являются антецедентом, на котором универсально основывается другой член последовательности. Но суждение «Благоразумие — это добродетель» является универсальным суждением. Что же тогда является тем, на что суждение утверждает, что рассматриваемые эффекты универсально следуют? На то в человеке и в поведении, что заставляет их называть благоразумными и что одинаково присутствует в них, когда действие, хотя и благоразумное, является порочным; а именно, правильное предвидение последствий, справедливая оценка их важности для поставленной цели и подавление любого необдуманного импульса, противоречащего намеренной цели. Эти состояния сознания человека являются реальным антецедентом в последовательности, реальной причиной в причинности, утверждаемой суждением. Но это также реальное основание, или фундамент, атрибута «благоразумие»; поскольку везде, где существуют эти состояния сознания, мы можем предицировать благоразумие, даже прежде чем узнаем, последовало ли какое-либо действие. И таким образом, каждое утверждение относительно атрибута может быть преобразовано в точно эквивалентное утверждение относительно факта или феномена, который является основанием атрибута. И нельзя указать ни одного случая, когда то, что предицируется о факте или феномене, не принадлежало бы к одному или другому из пяти видов, перечисленных ранее: это либо простое существование, либо какая-то последовательность, сосуществование, причинность или сходство.

И так как эти пять вещей — единственные, которые могут быть утверждены, так они являются и единственными, которые могут быть отрицаемы. «Ни одна лошадь не является перепончатолапой» отрицает, что атрибуты лошади когда-либо сосуществуют с перепончатыми лапами. Едва ли необходимо применять тот же анализ к частным утверждениям и отрицаниям. «Некоторые птицы перепончатолапы» утверждает, что с атрибутами, коннотируемыми словом «птица», феномен перепончатых лап иногда сосуществует: «Некоторые птицы не являются перепончатолапыми» утверждает, что существуют другие случаи, в которых это сосуществование не имеет места. Любое дальнейшее объяснение вещи, которая, если предыдущее изложение было принято, столь очевидна, здесь может быть опущено.

ГЛАВА VI. О СЛОВЕСНЫХ СУЖДЕНИЯХ.

§ 1. В качестве подготовки к исследованию, которое является надлежащим объектом логики, а именно, каким образом суждения должны быть доказаны, мы сочли необходимым исследовать, что они содержат такого, что требует или поддается доказательству; или (что то же самое) что они утверждают. В ходе этого предварительного исследования значения суждений мы рассмотрели мнение концептуалистов о том, что суждение есть выражение отношения между двумя идеями; и доктрину номиналистов о том, что оно есть выражение согласия или несогласия между значениями двух имен. Мы решили, что как общие теории обе они ошибочны; и что, хотя суждения могут быть вынесены как относительно имен, так и относительно идей, ни то, ни другое не является предметом суждений, рассматриваемых в общем виде. Затем мы рассмотрели различные виды суждений и обнаружили, что, за исключением тех, которые являются чисто словесными, они утверждают пять различных видов фактов, а именно: существование, порядок в пространстве, порядок во времени, причинность и сходство; что в каждом суждении одно из этих пяти либо утверждается, либо отрицается о каком-то факте или феномене, или о каком-то объекте, являющемся неизвестным источником факта или феномена.

При различении, однако, различных видов фактов, утверждаемых в суждениях, мы выделили один класс суждений, которые вообще не относятся ни к какому факту в собственном смысле этого термина, а относятся к значению имен. Поскольку имена и их значение совершенно произвольны, такие суждения, строго говоря, не поддаются истинности или ложности, а только соответствию или несоответствию употреблению или конвенции; и все доказательство, на которое они способны, — это доказательство употребления; доказательство того, что слова были использованы другими в той акцептации, в которой говорящий или пишущий желает их использовать. Эти суждения, однако, занимают видное место в философии; и их природа и характеристики имеют такое же значение в логике, как и характеристики любого из других классов суждений, упомянутых ранее.

Если бы все суждения относительно значения слов были столь же простыми и неважными, как те, что служили нам примерами при исследовании теории предикации Гоббса, а именно те, в которых субъект и предикат являются собственными именами и которые утверждают лишь то, что эти имена были или не были конвенционально присвоены одному и тому же индивиду, то было бы мало оснований привлекать к таким суждениям внимание философов. Но класс чисто словесных суждений охватывает не только гораздо больше, чем это, но гораздо больше, чем любые суждения, которые на первый взгляд представляются словесными; включая вид утверждений, которые рассматривались не только как относящиеся к вещам, но и как имеющие на самом деле более тесную связь с ними, чем любые другие суждения вообще. Студент философии заметит, что я имею в виду различие, на котором так настаивали схоласты и которое было сохранено под тем же или под другими именами большинством метафизиков до наших дней, а именно: между тем, что называлось «сущностными», и тем, что называлось «акцидентальными» суждениями, и между сущностными и акцидентальными свойствами или атрибутами.

§ 2. Почти все метафизики до Локка, а также многие после него, создали большую тайну из сущностной предикации и из предикатов, которые, как говорят, принадлежат к «сущности» субъекта. Сущность вещи, говорили они, — это то, без чего вещь не могла бы ни быть, ни быть помыслена. Так, рациональность была сущностью человека, потому что без рациональности человека нельзя было помыслить существующим. Различные атрибуты, составлявшие сущность вещи, назывались ее сущностными свойствами; а суждение, в котором любое из них предицировалось о ней, называлось сущностным суждением и считалось проникающим глубже в природу вещи и передающим более важную информацию о ней, чем любое другое суждение могло бы сделать. Все свойства, не принадлежащие к сущности вещи, назывались ее акциденциями; предполагалось, что они не имеют ничего общего или сравнительно мало общего с ее внутренней природой; и суждения, в которых любое из них предицировалось о ней, назывались акцидентальными суждениями. Связь может быть прослежена между этим различием, которое возникло у схоластов, и хорошо известными догмами substantiae secundae, или общих субстанций, и «субстанциальных форм» — доктринами, которые в различных языковых формах пронизывали как аристотелевскую, так и платоновскую школы и от которых до наших дней дошло больше духа, чем можно было бы предположить по выходу из употребления этой фразеологии. Ложные взгляды на природу классификации и обобщения, которые преобладали среди схоластов и техническим выражением которых были эти догмы, дают единственное объяснение того, почему они неправильно поняли реальную природу тех Сущностей, которые занимали столь видное место в их философии. Они говорили, справедливо, что «человека» нельзя помыслить без рациональности. Но хотя «человека» нельзя, можно помыслить существо, в точности похожее на человека во всех отношениях, кроме этого одного качества и тех других, которые являются условиями или следствиями его. Все, следовательно, что действительно истинно в утверждении, что человека нельзя помыслить без рациональности, — это лишь то, что если бы он не обладал рациональностью, он не считался бы человеком. Нет никакой невозможности в представлении самой «вещи», ни, насколько нам известно, в ее существовании: невозможность заключается в конвенциях языка, которые не позволяют вещи, даже если она существует, называться именем, которое зарезервировано для рациональных существ. Рациональность, короче говоря, вовлечена в значение слова «человек»: является одним из атрибутов, коннотируемых этим именем. Сущность человека просто означает совокупность атрибутов, коннотируемых этим словом; и любой из этих атрибутов, взятый отдельно, является сущностным свойством человека.

Но эти размышления, столь легкие для нас, были бы трудны для людей, которые думали, как большинство поздних аристотеликов, что объекты были сделаны тем, чем они назывались, что золото (например) было сделано золотом не обладанием определенными свойствами, к которым человечество решило прикрепить это имя, а участием в природе определенной общей субстанции, называемой золотом вообще, которая субстанция, вместе со всеми свойствами, которые ей принадлежали, inhered (присуща) в каждом индивидуальном куске золота. Поскольку они не считали эти универсальные субстанции прикрепленными ко всем общим именам, а только к некоторым, они думали, что объект заимствует только часть своих свойств от универсальной субстанции, а остальные принадлежат ему индивидуально: первые они называли его сущностью, а последние — его акциденциями. Схоластическая доктрина сущностей долго пережила теорию, на которой она основывалась, — теорию существования реальных сущностей, соответствующих общим терминам; и именно Локку в конце семнадцатого века суждено было убедить философов в том, что предполагаемые сущности классов были лишь значением их имен; и среди тех выдающихся услуг, которые его труды оказали философии, не было ни одной более нужной или более ценной.

Теперь, поскольку наиболее знакомые из общих имен, которыми обозначается объект, обычно коннотируют не одно, а несколько атрибутов объекта, каждый из которых отдельно также образует связь объединения некоторого класса и значение некоторого общего имени; мы можем предицировать о имени, которое коннотирует множество атрибутов, другое имя, которое коннотирует только один из этих атрибутов или какое-то меньшее их число, чем все. В таких случаях универсальное утвердительное суждение будет истинным; поскольку все, что обладает всем набором атрибутов, должно обладать любой частью этого же набора. Суждение такого рода, однако, не передает никакой информации тому, кто ранее понимал полное значение терминов. Суждения «Каждый человек — это телесное существо», «Каждый человек — это живое существо», «Каждый человек рационален» не передают никакого знания тому, кто уже был осведомлен о полном значении слова «человек», ибо значение слова включает все это: и то, что каждый «человек» обладает атрибутами, коннотируемыми всеми этими предикатами, уже утверждается, когда он называется человеком. Теперь, такого рода являются все суждения, которые назывались сущностными. Они, по сути, являются тождественными суждениями.

Правда, суждение, которое предицирует какой-либо атрибут, даже если он подразумевается в имени, в большинстве случаев понимается как вовлекающее молчаливое утверждение того, что «существует» вещь, соответствующая имени и обладающая атрибутами, коннотируемыми им; и это подразумеваемое утверждение может передать информацию даже тем, кто понимал значение имени. Но вся информация такого рода, передаваемая всеми сущностными суждениями, субъектом которых может быть человек, включена в утверждение «Люди существуют». И это допущение реального существования является, в конечном счете, результатом несовершенства языка. Оно возникает из двусмысленности связки, которая, в дополнение к своей надлежащей функции знака, показывающего, что утверждение сделано, является также, как отмечалось ранее, конкретным словом, коннотирующим существование. Фактическое существование субъекта суждения, следовательно, лишь по-видимому, а не реально, подразумевается в предикации, если она является сущностной: мы можем сказать «Призрак — это бесплотный дух», не веря в призраков. Но акцидентальное, или не-сущностное, утверждение действительно подразумевает реальное существование субъекта, потому что в случае несуществующего субъекта суждению нечего утверждать. Такое суждение, как «Призрак убитого человека преследует ложе убийцы», может иметь смысл только в том случае, если оно понимается как подразумевающее веру в призраков; ибо, поскольку значение слова «призрак» не подразумевает ничего подобного, говорящий либо не имеет в виду ничего, либо имеет в виду утверждение вещи, в которую он хочет, чтобы поверили, что она действительно имела место.

В дальнейшем будет видно, что когда какие-либо важные следствия, по-видимому, вытекают, как в математике, из сущностного суждения, или, другими словами, из суждения, вовлеченного в значение имени, то, из чего они на самом деле вытекают, — это молчаливое допущение реального существования объектов, так названных. Помимо этого допущения реального существования, класс суждений, в которых предикат принадлежит к сущности субъекта (то есть в которых предикат коннотирует все или часть того, что коннотирует субъект, но ничего более), не отвечает никакой цели, кроме раскрытия всего или части значения имени тем, кто не знал его ранее. Соответственно, наиболее полезными, и в строгом смысле единственно полезными видами сущностных суждений, являются Определения: которые, чтобы быть полными, должны раскрывать все, что вовлечено в значение определяемого слова; то есть (когда это коннотативное слово) все, что оно коннотирует. При определении имени, однако, не принято указывать всю его коннотацию, а лишь столько, сколько достаточно, чтобы выделить объекты, обычно обозначаемые им, из всех других известных объектов. И иногда чисто акцидентальное свойство, не вовлеченное в значение имени, отвечает этой цели столь же хорошо. Различные виды определений, к которым приводят эти различия, и цели, которым они соответственно служат, будут подробно рассмотрены в надлежащем месте.

§ 3. Согласно вышеприведенному взгляду на сущностные суждения, никакое суждение не может считаться таковым, если оно относится к индивиду по имени, то есть в котором субъект является собственным именем. Индивиды не имеют сущностей. Когда схоласты говорили о сущности индивида, они не имели в виду свойства, подразумеваемые в его имени, ибо имена индивидов не подразумевают никаких свойств. Они рассматривали как сущность индивида все, что было сущностью вида, в который они привыкли помещать этого индивида; т.е. класса, к которому он наиболее привычно относился и к которому, следовательно, они полагали, что он по природе принадлежит. Так, поскольку суждение «Человек — это рациональное существо» было сущностным суждением, они утверждали то же самое о суждении «Юлий Цезарь — это рациональное существо». Это следовало очень естественно, если роды и виды должны были рассматриваться как сущности, отличные от индивидов, составляющих их, но «inhering» (присущие) в них. Если «человек» был субстанцией, присущей каждому индивидуальному человеку, «сущность» человека (что бы это ни значило) естественно предполагалась сопровождающей ее; присущей Джону Томпсону и образующей «общую сущность» Томпсона и Юлия Цезаря. Тогда можно было бы справедливо сказать, что рациональность, будучи сущностью Человека, была сущностью также и Томпсона. Но если Человек в целом — это только индивидуальные люди и имя, данное им вследствие определенных общих свойств, что становится с сущностью Джона Томпсона?

Фундаментальная ошибка редко изгоняется из философии одной победой. Она отступает медленно, защищает каждый дюйм земли и часто, после того как ее вытеснили с открытой местности, сохраняет плацдарм в какой-нибудь отдаленной крепости. Сущности индивидов были бессмысленным вымыслом, возникшим из неправильного понимания сущностей классов, однако даже Локк, когда он искоренил родительскую ошибку, не смог освободиться от той, которая была ее плодом. Он различал два вида сущностей: Реальные и Номинальные. Его номинальные сущности были сущностями классов, объясненными почти так же, как мы объяснили их сейчас. И ничто не требуется, чтобы сделать третью книгу «Опыта» Локка почти безупречным трактатом о коннотации имен, кроме как освободить ее язык от допущения того, что называется Абстрактными Идеями, которое, к сожалению, вовлечено во фразеологию, хотя и не обязательно связано с мыслями, содержащимися в этой бессмертной Третьей книге. Но, помимо номинальных сущностей, он допускал реальные сущности, или сущности индивидуальных объектов, которые, как он предполагал, были причинами чувственных свойств этих объектов. Мы не знаем (говорил он), что это такое; (и это признание делало вымысел сравнительно безвредным;) но если бы мы знали, мы могли бы из них одних вывести чувственные свойства объекта, как свойства треугольника выводятся из определения треугольника. У меня будет повод вернуться к этой теории при рассмотрении Демонстрации и условий, при которых одно свойство вещи допускает возможность быть выведенным из другого свойства. Достаточно здесь заметить, что, согласно этому определению, реальная сущность объекта в ходе развития физики стала мыслиться почти эквивалентной, в случае тел, их корпускулярной структуре: что это теперь должно означать в случае любых других сущностей, я не взял бы на себя смелость определять.

§ 4. Сущностное суждение, таким образом, есть то, которое является чисто словесным; которое утверждает о вещи под определенным именем только то, что утверждается о ней в самом факте называния ее этим именем; и которое, следовательно, либо не дает никакой информации, либо дает ее относительно имени, а не вещи. Несущностные, или акцидентальные суждения, напротив, могут быть названы Реальными Суждениями, в противоположность Словесным. Они предицируют о вещи какой-то факт, не вовлеченный в значение имени, которым суждение говорит о ней; какой-то атрибут, не коннотируемый этим именем. Таковы все суждения относительно вещей, индивидуально обозначенных, и все общие или частные суждения, в которых предикат коннотирует какой-либо атрибут, не коннотируемый субъектом. Все они, если они истинны, добавляют к нашему знанию: они передают информацию, еще не вовлеченную в используемые имена. Когда мне говорят, что все, или даже что некоторые объекты, которые имеют определенные качества или которые находятся в определенных отношениях, имеют также определенные другие качества или находятся в определенных других отношениях, я узнаю из этого суждения новый факт; факт, не включенный в мое знание значения слов, и даже не в знание существования Вещей, отвечающих значению этих слов. Именно этот класс суждений является сам по себе поучительным, или из которого могут быть выведены какие-либо поучительные суждения.

Ничто, вероятно, не способствовало больше мнению, столь долго преобладавшему о тщетности школьной логики, чем то обстоятельство, что почти все примеры, используемые в обычных школьных учебниках для иллюстрации доктрины предикации и доктрины силлогизма, состоят из сущностных суждений. Они обычно брались либо из ветвей, либо из главного ствола Предикаментального Древа, которое не включало ничего, кроме того, что принадлежало к «сущности» вида: Omne corpus est substantia, Omne animal est corpus, Omnis homo est corpus, Omnis homo est animal, Omnis homo est rationalis и так далее. Далеко не удивительно, что силлогистическое искусство считалось бесполезным в содействии правильному рассуждению, когда почти единственными суждениями, которые в руках его профессиональных учителей оно использовалось для доказательства, были такие, с которыми каждый соглашался без доказательства в тот момент, когда понимал значение слов; и которые стояли точно на одном уровне, с точки зрения доказательств, с посылками, из которых они были выведены. Я, следовательно, на протяжении всей этой работы избегал использования сущностных суждений в качестве примеров, за исключением тех случаев, когда природа принципа, подлежащего иллюстрации, специфически требовала их.

§ 5. Что касается суждений, которые действительно передают информацию — которые утверждают что-то о Вещи под именем, которое еще не предполагает того, что должно быть утверждено; существуют два различных аспекта, в которых эти, или, скорее, те из них, которые являются общими суждениями, могут рассматриваться: мы можем либо смотреть на них как на части спекулятивной истины, либо как на памятки для практического использования. В зависимости от того, рассматриваем ли мы суждения в одном или другом из этих светов, их значение может быть удобно выражено в одной или другой из двух формул.

Согласно формуле, которую мы до сих пор использовали и которая лучше всего приспособлена для выражения значения суждения как части нашего теоретического знания, «Все люди смертны» означает, что атрибуты человека всегда сопровождаются атрибутом смертности: «Ни один человек не является богом» означает, что атрибуты человека никогда не сопровождаются атрибутами, или, по крайней мере, никогда всеми атрибутами, означаемыми словом «бог». Но когда суждение рассматривается как памятка для практического использования, мы обнаружим, что другой способ выражения того же значения лучше приспособлен для указания функции, которую выполняет суждение. Практическое использование суждения состоит в том, чтобы известить или напомнить нам, чего мы должны ожидать в любом индивидуальном случае, который подпадает под утверждение, содержащееся в суждении. В отношении этой цели суждение «Все люди смертны» означает, что атрибуты человека являются «свидетельством» того, являются «признаком» смертности; указанием, посредством которого присутствие этого атрибута становится явным. «Ни один человек не является богом» означает, что атрибуты человека являются признаком или свидетельством того, что некоторые или все атрибуты, понимаемые как принадлежащие богу, там отсутствуют; что там, где есть первые, нам не следует ожидать обнаружения последних.

Эти две формы выражения в основе своей эквивалентны; но одна направляет внимание более непосредственно на то, что означает суждение, другая — на способ, которым оно должно быть использовано.

Теперь следует заметить, что Рассуждение (предмет, к которому мы переходим далее) — это процесс, в который суждения входят не как конечные результаты, а как средства для установления других суждений. Мы можем ожидать, следовательно, что способ представления значения общего суждения, который показывает его в применении к практическому использованию, лучше всего выразит функцию, которую суждения выполняют в Рассуждении. И соответственно, в теории Рассуждения способ рассмотрения предмета, который считает Суждение утверждающим, что один факт или феномен является «признаком» или «свидетельством» другого факта или феномена, окажется почти незаменимым. Для целей этой Теории лучший способ определения значения суждения — это не тот способ, который наиболее ясно показывает, что оно есть само по себе, а тот, который наиболее отчетливо предполагает способ, которым оно может быть сделано доступным для продвижения от него к другим суждениям.

ГЛАВА VII. О ПРИРОДЕ КЛАССИФИКАЦИИ И ПЯТИ ПРЕДИКАБИЛИЯХ.

§ 1. Исследуя природу общих суждений, мы обращались гораздо меньше, чем это принято у логиков, к идеям Класса и Классификации; идеям, которые, с тех пор как реалистская доктрина Общих Субстанций вышла из моды, сформировали основу почти каждой попытки философской теории общих терминов и общих суждений. Мы рассматривали общие имена как имеющие значение, совершенно независимо от того, что они являются именами классов. Это обстоятельство, по правде говоря, акцидентально, так как для значения имени совершенно несущественно, много ли объектов или только один, к которым оно может быть применимо, или существует ли вообще хоть один. «Бог» — такой же общий термин для христианина или иудея, как и для политеиста; и «дракон», «гиппогриф», «химера», «русалка», «призрак» — такие же, как если бы существовали реальные объекты, соответствующие этим именам. Каждое имя, значение которого конституируется атрибутами, потенциально является именем неопределенного числа объектов; но оно не должно быть фактически именем ни одного; и если какого-либо, то оно может быть именем только одного. Как только мы используем имя для коннотации атрибутов, вещи, будь их больше или меньше, которые случайно обладают этими атрибутами, конституируются ipso facto классом. Но при предицировании имени мы предицируем только атрибуты; и факт принадлежности к классу во многих случаях вообще не принимается во внимание.

Хотя, однако, Предикация не предполагает Классификации, и хотя теория Имен и Суждений не проясняется, а только обременяется привнесением в нее идеи классификации, тем не менее существует тесная связь между Классификацией и использованием Общих Имен. С помощью каждого общего имени, которое мы вводим, мы создаем класс, если существуют какие-либо вещи, реальные или воображаемые, чтобы составить его; то есть любые Вещи, соответствующие значению имени. Классы, следовательно, по большей части обязаны своим существованием общему языку. Но общий язык, также, хотя это и не самый распространенный случай, иногда обязан своим существованием классам. Общее, что равносильно тому, чтобы сказать значимое, имя, действительно по большей части вводится потому, что у нас есть значение, которое нужно выразить им; потому что нам нужно слово, с помощью которого можно предицировать атрибуты, которые оно коннотирует. Но также верно, что имя иногда вводится потому, что мы сочли удобным создать класс; потому что мы сочли полезным для регулирования наших психических операций, чтобы определенная группа объектов мыслилась вместе. Натуралист, для целей, связанных с его конкретной наукой, видит причину распределить животное или растительное творение по определенным группам, а не по каким-либо другим, и ему требуется имя, чтобы связать, так сказать, каждую из его групп вместе. Не следует, однако, полагать, что такие имена, когда они вводятся, отличаются в каком-либо отношении, в отношении их способа значения, от других коннотативных имен. Классы, которые они обозначают, так же, как и любые другие классы, конституируются определенными общими атрибутами, и их имена значимы для этих атрибутов и ни для чего другого. Имена классов и порядков Кювье, «Стопоходящие», «Пальцеходящие» и т.д., являются таким же выражением атрибутов, как если бы эти имена предшествовали, а не выросли из его классификации животных. Единственная особенность случая заключается в том, что удобство классификации было здесь первичным мотивом для введения имен; в то время как в других случаях имя вводится как средство предикации, а формирование класса, обозначаемого им, является лишь косвенным следствием.

Принципы, которые должны регулировать Классификацию как логический процесс, способствующий исследованию истины, не могут быть обсуждены с какой-либо пользой до гораздо более поздней стадии нашего исследования. Но о Классификации как вытекающей из факта использования общего языка и подразумеваемой в нем, мы не можем не рассуждать здесь, не оставляя теорию общих имен и их использования в предикации изуродованной и бесформенной.

§ 2. Эта часть теории общего языка является предметом того, что называется доктриной Предикабилий; набора различий, переданных от Аристотеля и его последователя Порфирия, многие из которых пустили прочные корни в научной, а некоторые из них даже в популярной фразеологии. Предикабилии — это пятикратное деление Общих Имен, основанное не, как обычно, на различии в их значении, то есть в атрибуте, который они коннотируют, а на различии в виде класса, который они обозначают. Мы можем предицировать о вещи пять различных разновидностей имени класса:—

A genus of the thing(γὲνος).
A species(εἶδος).
A differentia(διαφορὰ).
A proprium(ἴδιόν).
An accidens(συμβεβηκός).

Следует заметить относительно этих различий, что они выражают не то, чем является предикат в своем собственном значении, а то, какое отношение он имеет к субъекту, о котором он случайно предицируется в конкретном случае. Нет некоторых имен, которые являются исключительно родами, и других, которые являются исключительно видами или дифференциями; но одно и то же имя относится к той или иной предикабилии в зависимости от субъекта, о котором оно предицируется в конкретном случае. «Животное», например, является родом по отношению к человеку или Джону; видом по отношению к Субстанции или Сущему. «Прямоугольный» является одной из Дифференций геометрического квадрата; это лишь одна из Акциденций стола, за которым я пишу. Слова «род», «вид» и т.д. являются, следовательно, относительными терминами; это имена, применяемые к определенным предикатам, чтобы выразить отношение между ними и некоторым данным субъектом: отношение, основанное, как мы увидим, не на том, что предикат коннотирует, а на классе, который он обозначает, и на месте, которое в некоторой данной классификации этот класс занимает относительно конкретного субъекта.

§ 3. Из этих пяти имен два, Род и Вид, не только используются натуралистами в технической акцептации, не совсем согласующейся с их философским значением, но также приобрели популярную акцептацию, гораздо более общую, чем любая из них. В этом популярном смысле любые два класса, один из которых включает в себя все другое и больше, могут быть названы Родом и Видом. Таковы, например, Животное и Человек; Человек и Математик. Животное — это Род; Человек и Животное (неразумное) — его два вида; или мы можем разделить его на большее число видов, как человек, лошадь, собака и т.д. «Двуногое», или «двуногое животное», также может считаться родом, видами которого являются человек и птица. «Вкус» — это род, видами которого являются сладкий вкус, кислый вкус, соленый вкус и т.д. «Добродетель» — это род; справедливость, благоразумие, мужество, стойкость, щедрость и т.д. — его виды.

Тот же класс, который является родом по отношению к подклассам или видам, включенным в него, сам может быть видом по отношению к более всеобъемлющему, или, как его часто называют, высшему роду. Человек — это вид по отношению к животному, но род по отношению к виду «Математик». Животное — это род, разделенный на два вида: человек и животное (неразумное); но животное — это также вид, который вместе с другим видом, «растение», составляет род «организованное существо». Двуногое — это род по отношению к человеку и птице, но вид по отношению к высшему роду «животное». Вкус — это род, разделенный на виды, но также вид рода «ощущение». Добродетель, род по отношению к справедливости, умеренности и т.д., является одним из видов рода «психическое качество».

В этом популярном смысле слова «Род» и «Вид» перешли в обычную речь. И следует заметить, что в обычном разговоре не имя класса, а сам класс называется родом или видом; не, конечно, класс в смысле каждого индивида класса, а индивиды коллективно, рассматриваемые как совокупное целое; имя, которым обозначается класс, называется тогда не родом или видом, а родовым или видовым именем. И это допустимая форма выражения; и не имеет никакого значения, какой из двух способов речи мы примем, при условии, что остальная часть нашего языка согласуется с ним; но если мы называем сам класс родом, мы не должны говорить о предикации рода. Мы предицируем о человеке имя «смертный»; и, предицируя имя, мы можем сказать, в понятном смысле, что предицируем то, что выражает имя, — атрибут «смертность»; но ни в каком допустимом смысле слова «предикация» мы не предицируем о человеке класс «смертный». Мы предицируем о нем факт принадлежности к классу.

Аристотелевские логики использовали термины «род» и «вид» в более узком смысле. Они не признавали родом любой класс, который можно было разделить на другие классы, или видом любой класс, который можно было включить в более крупный класс. «Животное» ими рассматривалось как род; «человек» и «животное» (в значении «зверь») — как соподчиненные виды внутри этого рода; однако «двуногое» не было бы признано родом по отношению к человеку, а лишь «собственным свойством» (proprium) или «акциденцией» (accidens). Согласно их теории, требовалось, чтобы род и вид принадлежали к «сущности» предмета. «Животное» принадлежало к сущности человека; «двуногое» — нет. И в каждой классификации они рассматривали некий один класс как низший или «последний вид» (infima species). Человек, например, был низшим видом. Любые дальнейшие деления, на которые этот класс мог быть разбит — например, человек на белого, черного и красного, или на священника и мирянина, — они не признавали видами.

Однако в предыдущей главе было показано, что различие между сущностью класса и атрибутами или свойствами, которые не являются его сущностью — различие, послужившее поводом для столь многих абстрактных спекуляций и которому ранее придавался, а многими авторами придается и поныне, столь таинственный характер, — сводится лишь к разнице между теми атрибутами класса, которые включены в значение имени класса, и теми, которые в него не включены. Мы обнаружили, что применительно к индивидам слово «сущность» не имеет смысла, за исключением связи с отвергнутыми догмами реалистов; и то, что схоласты предпочитали называть сущностью индивида, было просто сущностью того класса, к которому этот индивид относился наиболее привычным образом.

Существует ли тогда, помимо этого чисто словесного различия, какая-либо иная разница между классами, которые схоласты признавали родами или видами, и теми, которым они отказывали в этом титуле? Является ли ошибкой рассматривать некоторые из различий, существующих между объектами, как различия по роду (genere) или виду (specie), а другие — лишь как различия в акциденциях? Были ли схоласты правы или неправы, присваивая некоторым классам, на которые могут быть разделены вещи, название «видов» (kinds) и рассматривая другие как вторичные деления, основанные на различиях сравнительно поверхностного характера? Исследование покажет, что аристотелики действительно вкладывали в это различие определенный смысл, и смысл важный; но, будучи нечетко осмысленным, он был неадекватно выражен фразеологией сущностей и различными другими способами речи, к которым они прибегали.

§ 4. Фундаментальным принципом логики является то, что возможность формирования классов неограниченна, пока существует хотя бы какое-то (пусть даже малейшее) различие, на котором можно основать разделение. Возьмите любой атрибут, и если одни вещи обладают им, а другие нет, мы можем обосновать этим атрибутом деление всех вещей на два класса; и мы действительно делаем это в тот момент, когда создаем имя, которое коннотирует данный атрибут. Таким образом, число возможных классов безгранично; и существует столько же актуальных классов (реальных или воображаемых вещей), сколько существует общих имен, положительных и отрицательных вместе взятых.

Но если мы рассмотрим любой из так сформированных классов, например, класс «животное» или «растение», или класс «сера» или «фосфор», или класс «белое» или «красное», и проанализируем, в каких деталях индивиды, включенные в класс, отличаются от тех, что в него не входят, мы обнаружим весьма примечательное разнообразие в этом отношении между одними классами и другими. Есть классы, вещи в которых отличаются от других вещей лишь в определенных деталях, которые можно пересчитать, в то время как другие отличаются в большем количестве деталей, чем можно пересчитать, и даже большем, чем мы когда-либо можем ожидать узнать. Некоторые классы имеют мало или ничего общего, что их характеризовало бы, кроме именно того, что коннотируется именем: белые вещи, например, не выделяются никакими общими свойствами, кроме белизны; или если и выделяются, то лишь такими, которые каким-то образом зависят от белизны или связаны с ней. Но сотни поколений не исчерпали общих свойств животных или растений, серы или фосфора; и мы не предполагаем, что они исчерпаемы, а переходим к новым наблюдениям и экспериментам в полной уверенности в открытии новых свойств, которые отнюдь не подразумевались в тех, что мы знали ранее. В то время как если бы кто-то предложил для исследования общие свойства всех вещей, имеющих одинаковый цвет, одинаковую форму или одинаковый удельный вес, абсурдность этого была бы очевидна. У нас нет оснований полагать, что существуют какие-либо подобные общие свойства, кроме тех, которые могут быть показаны как включенные в само допущение или выводимые из него по какому-либо закону причинности. Таким образом, представляется, что свойства, на которых мы основываем наши классы, иногда исчерпывают все, что класс имеет общего, или содержат это все в силу какого-либо способа импликации; но в других случаях мы делаем выборку нескольких свойств не только из большего числа, но из числа неисчерпаемого для нас, и, поскольку мы не знаем им границ, они могут, насколько это касается нас, рассматриваться как бесконечные.

Нет никакой неуместности в утверждении, что из этих двух классификаций одна отвечает гораздо более радикальному различию в самих вещах, чем другая. И если кто-то даже решит сказать, что одна классификация сделана природой, а другая — нами для нашего удобства, он будет прав, при условии, что он не имеет в виду ничего, кроме следующего: там, где определенное видимое различие между вещами (хотя, возможно, само по себе и маловажное) отвечает за неизвестно какое количество других различий, пронизывающих не только их известные свойства, но и свойства еще не открытые, признание этого различия в качестве основы видового деления является не факультативным, а обязательным; в то время как, напротив, различия, которые являются лишь конечными и определенными, подобно тем, что обозначены словами «белый», «черный» или «красный», могут не приниматься во внимание, если цель, ради которой производится классификация, не требует внимания к этим конкретным свойствам. Однако различия в обоих случаях созданы природой, в то время как признание этих различий в качестве оснований классификации и именования является в обоих случаях актом человека: только в одном случае цели языка и классификации были бы подорваны, если бы различие не было принято во внимание, в то время как в другом случае необходимость обращать на него внимание зависит от важности или неважности конкретных качеств, в которых это различие случайно состоит.

Теперь, эти классы, различающиеся неизвестными множествами свойств, а не только несколькими определенными — которые отделены друг от друга бездонной пропастью, а не просто обычной канавой с видимым дном, — являются единственными классами, которые аристотелевские логики рассматривали как роды или виды. Различия, которые распространялись лишь на определенное свойство или свойства и на этом заканчивались, они считали различиями только в акциденциях вещей; но там, где какой-либо класс отличался от других вещей бесконечным рядом различий, известных и неизвестных, они рассматривали это различие как различие по роду и говорили о нем как о существенном различии, что также является одним из текущих значений этого расплывчатого выражения в наши дни.

Полагая, что схоласты были оправданы в проведении широкой разделительной линии между этими двумя видами классов и видовых различий, я не только сохраню само это деление, но и продолжу выражать его на их языке. Согласно этому языку, ближайший (или низший) род (Kind), к которому может быть отнесен любой индивид, называется его видом. В соответствии с этим, сэра Исаака Ньютона следовало бы назвать принадлежащим к виду «человек». Существуют, конечно, многочисленные подклассы, включенные в класс «человек», к которым Ньютон также принадлежит; например, «христианин», «англичанин» и «математик». Но это, хотя и являются отчетливыми классами, не являются, в нашем смысле термина, отчетливыми родами (Kinds) людей. Христианин, например, отличается от других человеческих существ; но он отличается только тем атрибутом, который выражает это слово, а именно верой в христианство, и всем остальным, что это подразумевает, либо как включенное в сам факт, либо связанное с ним через какой-либо закон причины и следствия. Мы никогда не стали бы думать об исследовании того, какие свойства, не связанные с христианством ни как причина, ни как следствие, являются общими для всех христиан и свойственны им; в то время как в отношении всех людей физиологи постоянно проводят такое исследование; и ответ вряд ли когда-либо будет завершен. Человека, следовательно, мы можем назвать видом; христианина или математика — не можем.

Заметьте здесь, что отнюдь не предполагается, что не может быть различных родов (Kinds) или логических видов человека. Различные расы и темпераменты, два пола и даже различные возрасты могут быть различиями по роду в нашем понимании этого термина. Я не говорю, что это так. Ибо в ходе прогресса физиологии можно почти сказать, что установлено, что различия, которые действительно существуют между различными расами, полами и т. д., следуют как следствия, согласно законам природы, из небольшого числа первичных различий, которые могут быть точно определены и которые, как говорится, объясняют все остальное. Если это так, то это не различия по роду; не более, чем «христианин», «иудей», «мусульманин» и «язычник» — различие, которое также влечет за собой множество последствий. И таким образом классы часто ошибочно принимаются за реальные роды (Kinds), которые впоследствии оказываются таковыми не являющимися. Но если бы оказалось, что различия не могут быть таким образом объяснены, тогда «европеоид», «монголоид», «негроид» и т. д. были бы действительно разными родами человеческих существ и имели бы право считаться видами с точки зрения логика, хотя и не с точки зрения натуралиста. Ибо (как уже отмечалось) слово «вид» используется в разном значении в логике и в естественной истории. Натуралисты обычно не говорят, что организованные существа принадлежат к разным видам, если предполагается, что они могли произойти от одного и того же предка. Это, однако, смысл, искусственно приданный слову для технических целей конкретной науки. Для логика, если негр и белый человек различаются таким же образом (как бы меньше ни было это по степени), как лошадь и верблюд, то есть если их различия неисчерпаемы и не сводимы к какой-либо общей причине, они являются разными видами, независимо от того, произошли ли они от общих предков или нет. Но если все их различия могут быть прослежены до климата и привычек или до какого-то одного или нескольких особых различий в структуре, они, с точки зрения логика, не являются видовыми различиями.

Когда infima species, или ближайший род (Kind), к которому принадлежит индивид, установлен, свойства, общие для этого рода, обязательно включают в себя совокупность всех общих свойств любого другого реального рода, к которому индивид может быть отнесен. Пусть индивидом, например, будет Сократ, а ближайшим родом — человек. Животное, или живое существо, также является реальным родом и включает Сократа; но, поскольку оно также включает человека, или, другими словами, поскольку все люди являются животными, свойства, общие для животных, составляют часть общих свойств подкласса «человек». И если существует какой-либо класс, который включает Сократа, не включая человека, этот класс не является реальным родом. Пусть класс, например, будет «курносый»; это класс, который включает Сократа, не включая всех людей. Чтобы определить, является ли он реальным родом, мы должны задать себе вопрос: имеют ли все курносые животные, в дополнение ко всему, что подразумевается в их курносости, какие-либо общие свойства, отличные от тех, что общи для всех животных вообще? Если бы имели; если бы курносость была признаком или указателем на неопределенное число других особенностей, не выводимых из первого посредством устанавливаемого закона, тогда из класса «человек» мы могли бы выделить другой класс, «курносый человек», который, согласно нашему определению, был бы родом. Но если бы мы могли сделать это, человек не был бы, как предполагалось, ближайшим родом. Следовательно, свойства ближайшего рода действительно охватывают свойства (известные или неизвестные) всех других родов, к которым принадлежит индивид; что и требовалось доказать. И отсюда любой другой род, который может быть предикабилен об индивиде, будет находиться по отношению к ближайшему роду в отношении рода, даже согласно популярному пониманию терминов «род» и «вид»; то есть это будет более крупный класс, включающий его и нечто большее.

Теперь мы можем зафиксировать логическое значение этих терминов. Каждый класс, который является реальным родом (Kind), то есть который отличается от всех других классов неопределенным множеством свойств, не выводимых друг из друга, является либо родом, либо видом. Род, который не делится на другие роды, не может быть родом, потому что у него нет видов под ним; но он сам является видом, как по отношению к индивидам внизу, так и к родам наверху (Species Prædicabilis и Species Subjicibilis). Но каждый род, который допускает деление на реальные роды (как животное на млекопитающее, птицу, рыбу и т. д., или птица на различные виды птиц), является родом для всего, что ниже его, и видом для всех родов, в которые он сам включен. И здесь мы можем завершить эту часть дискуссии и перейти к трем оставшимся предикабилиям: Differentia (видовое отличие), Proprium (собственное свойство) и Accidens (акциденция).

§ 5. Начнем с Differentia. Это слово соотносительно со словами «род» и «вид», и, как все признают, оно означает атрибут, который отличает данный вид от любого другого вида того же рода. Это до сих пор ясно: но мы все еще можем спросить, какой именно из различающих атрибутов оно означает. Ибо мы видели, что каждый род (а вид должен быть родом) отличается от других родов не каким-то одним атрибутом, а неопределенным числом. Человек, например, является видом рода «животное»: «разумный» (или разумность, ибо здесь не имеет значения, используем ли мы конкретную или абстрактную форму) обычно приписывается логиками в качестве Differentia; и, несомненно, этот атрибут служит цели различения: но о человеке также было замечено, что он — «животное, готовящее пищу»; единственное животное, которое обрабатывает свою пищу. Это, следовательно, еще один из атрибутов, по которым вид «человек» отличается от других видов того же рода: подошел бы этот атрибут так же хорошо для видового отличия? Аристотелики говорят «нет», установив, что видовое отличие должно, подобно роду и виду, принадлежать к «сущности» субъекта.

И здесь мы теряем даже тот след смысла, основанного на природе самих вещей, который можно было бы предположить приписанным слову «сущность», когда говорят, что род и вид должны принадлежать к сущности вещи. Нет сомнений, что когда схоласты говорили о сущностях вещей в противоположность их акциденциям, они смутно имели в виду различие между различиями по роду и различиями, не являющимися различиями по роду; они намеревались дать понять, что роды и виды должны быть родами (Kinds). Их понятие о сущности вещи было расплывчатым понятием чего-то, что делает ее тем, что она есть, т. е. что делает ее тем родом вещей, которым она является — что заставляет ее обладать всем тем разнообразием свойств, которые отличают ее род. Но когда дело стали рассматривать более пристально, никто не смог обнаружить, что заставляет вещь обладать всеми этими свойствами, и даже то, что существует что-то, что заставляет ее ими обладать. Логики, однако, не желая признавать это и будучи не в состоянии обнаружить, что делает вещь тем, чем она была, удовлетворились тем, что делает ее тем, как она называлась. Из бесчисленных свойств, известных и неизвестных, которые общи для класса «человек», лишь часть, и, конечно, очень малая часть, коннотируется его именем; эти немногие, однако, естественно, были выделены из остальных либо из-за их большей очевидности, либо из-за большей предполагаемой важности. Эти свойства, следовательно, которые коннотировались именем, логики ухватили и назвали сущностью вида; и, не останавливаясь на этом, они утверждали их, в случае infima species, сущностью и индивида тоже; ибо их максимой было то, что вид содержит «всю сущность» вещи. Метафизика, это плодородное поле заблуждений, распространяемых языком, не дает более яркого примера такого заблуждения. По этой причине разумность, будучи коннотируемой именем «человек», была допущена в качестве видового отличия класса; но особенность приготовления пищи, не будучи коннотируемой, была низведена в класс случайных свойств.

Различие, следовательно, между Differentia, Proprium и Accidens основано не на природе вещей, а на коннотации имен; и мы должны искать его там, если хотим найти, в чем оно состоит.

Из того факта, что род включает вид, другими словами, обозначает больше, чем вид, или предикабилен о большем числе индивидов, следует, что вид должен коннотировать больше, чем род. Он должен коннотировать все атрибуты, которые коннотирует род, иначе не было бы ничего, что помешало бы ему обозначать индивидов, не включенных в род. И он должен коннотировать что-то еще, иначе он включал бы весь род. «Животное» обозначает всех индивидов, обозначаемых словом «человек», и многих других. «Человек», следовательно, должен коннотировать все, что коннотирует «животное», иначе могли бы существовать люди, которые не являются животными; и он должен коннотировать нечто большее, чем коннотирует «животное», иначе все животные были бы людьми. Этот избыток коннотации — то, что вид коннотирует сверх коннотации рода — есть Differentia, или видовое отличие; или, чтобы выразить то же самое положение другими словами, Differentia — это то, что должно быть добавлено к коннотации рода, чтобы завершить коннотацию вида.

Слово «человек», например, помимо того, что оно коннотирует совместно с «животным», также коннотирует разумность и, по крайней мере, некоторое приближение к той внешней форме, которую мы все знаем, но для которой, поскольку у нас нет имени, рассматриваемого само по себе, мы довольствуемся называнием «человеческой». Differentia, или видовое отличие человека, как отнесенного к роду «животное», следовательно, есть эта внешняя форма и обладание разумом. Аристотелики говорили: обладание разумом, без внешней формы. Но если бы они придерживались этого, они были бы вынуждены назвать гуигнгнмов людьми. Вопрос никогда не возникал, и их никогда не призывали решать, как такой случай повлиял бы на их понятие существенности. Как бы то ни было, они удовлетворились тем, что взяли такую часть видового отличия, которая была достаточна для того, чтобы отличить вид от всех других существующих вещей, хотя, делая это, они могли не исчерпать коннотацию имени.

§ 6. И здесь, чтобы предотвратить ограничение понятия видового отличия слишком узкими рамками, необходимо заметить, что вид, даже будучи отнесенным к тому же роду, не всегда будет иметь одно и то же видовое отличие, а разное, в зависимости от принципа и цели, которые управляют конкретной классификацией. Например, натуралист изучает различные виды животных и ищет классификацию, наиболее соответствующую порядку, в котором, для зоологических целей, он считает желательным, чтобы мы о них думали. С этой точки зрения он находит целесообразным, чтобы одно из его фундаментальных делений было на теплокровных и холоднокровных животных; или на животных, которые дышат легкими, и тех, которые дышат жабрами; или на плотоядных и плодоядных или зерноядных; или на тех, которые ходят на плоской части стопы, и тех, которые ходят на конечности стопы — различие, на котором основаны два семейства Кювье. Делая это, натуралист создает столько же новых классов; которые отнюдь не являются теми, к которым индивид-животное относится привычно и спонтанно; и мы никогда не стали бы думать о том, чтобы отводить им столь видное место в нашей системе животного мира, если бы не заранее поставленная цель научной целесообразности. И свобода делать это не имеет предела. В приведенных нами примерах большинство классов являются реальными родами (Kinds), поскольку каждая из особенностей является указателем на множество свойств, принадлежащих классу, который она характеризует: но даже если бы дело обстояло иначе — если бы все другие свойства этих классов могли быть выведены, любым известным нам процессом, из одной особенности, на которой основан класс — даже тогда, если бы эти производные свойства имели первостепенное значение для целей натуралиста, он был бы оправдан в том, чтобы основывать на них свои первичные деления.

Если, однако, практическое удобство является достаточным основанием для того, чтобы основные разграничения в нашей системе объектов проходили по линиям, не совпадающим ни с каким различием по роду (Kind), и тем самым создавать роды и виды в популярном смысле, которые вовсе не являются родами или видами в строгом смысле, то тем более (à fortiori) мы должны быть оправданы, когда наши роды и виды являются реальными родами и видами, в том, чтобы отмечать различие между ними теми их свойствами, которые наиболее настоятельно рекомендуют соображения практического удобства. Если мы выделяем вид из данного рода — вид «человек», например, из рода «животное» — с намерением с нашей стороны, чтобы особенностью, которой мы должны руководствоваться при применении имени «человек», была разумность, тогда разумность является видовым отличием вида «человек». Предположим, однако, что, будучи натуралистами, мы для целей нашего конкретного исследования выделяем из рода «животное» тот же вид «человек», но с намерением, чтобы различие между человеком и всеми другими видами животных было не разумностью, а обладанием «четырьмя резцами на каждой челюсти, одиночными клыками и прямохождением». Очевидно, что слово «человек», когда оно используется нами как натуралистами, больше не коннотирует разумность, а коннотирует три других указанных свойства; ибо то, что мы прямо имеем в виду, когда даем имя, безусловно, составляет часть значения этого имени. Мы можем, следовательно, установить как максиму, что везде, где есть род и вид, отмеченный от этого рода назначаемым видовым отличием, имя вида должно быть коннотативным и должно коннотировать видовое отличие; но коннотация может быть специальной — не включенной в значение термина, как он обычно используется, а приданной ему, когда он используется как термин искусства или науки. Слово «человек» в обычном употреблении коннотирует разумность и определенную форму, но не коннотирует количество или характер зубов; в Линнеевской системе оно коннотирует количество резцов и клыков, но не коннотирует разумность или какую-либо конкретную форму. Слово «человек» имеет, следовательно, два разных значения; хотя обычно и не считается двусмысленным, потому что в обоих случаях оно обозначает одни и те же индивидуальные объекты. Но мыслим случай, в котором двусмысленность стала бы очевидной: нам нужно только представить, что был бы обнаружен какой-то новый вид животных, имеющий три линнеевских характеристики человечности, но не разумный или не имеющий человеческой формы. В обычном разговоре этих животных не называли бы людьми; но в естественной истории они все равно должны были бы так называться теми, если таковые есть, кто придерживается Линнеевской классификации; и возник бы вопрос, следует ли продолжать использовать слово в двух значениях или отказаться от классификации, а вместе с ней и от технического значения термина.

Слова, не являющиеся в ином случае коннотативными, могут, способом, только что упомянутым, приобрести специальную или техническую коннотацию. Так, слово «белизна», как мы так часто отмечали, не коннотирует ничего; оно просто обозначает атрибут, соответствующий определенному ощущению: но если мы составляем классификацию цветов и желаем оправдать или даже просто указать конкретное место, отведенное белизне в нашей системе, мы можем определить его как «цвет, производимый смешением всех простых лучей»; и этот факт, хотя отнюдь не подразумеваемый в значении слова «белизна» в обычном употреблении, а известный лишь посредством последующего научного исследования, является частью его значения в конкретном эссе или трактате и становится видовым отличием вида.

Видовое отличие (Differentia) вида, следовательно, может быть определено как та часть коннотации видового имени, будь то обычная или специальная и техническая, которая отличает рассматриваемый вид от всех других видов рода, к которому мы в данном конкретном случае его относим.

§ 7. Разобравшись с родом, видом и видовым отличием, нам не составит большого труда достичь ясного понимания различия между двумя другими предикабилиями, а также между ними и первыми тремя.

В аристотелевской фразеологии род и видовое отличие принадлежат к «сущности» субъекта; под чем, как мы видели, на самом деле подразумевается, что свойства, обозначаемые родом, и те, что обозначаются видовым отличием, составляют часть коннотации имени, обозначающего вид. Proprium (собственное свойство) и Accidens (акциденция), с другой стороны, не составляют части сущности, а предикатируются о виде лишь «акцидентально». Оба являются акциденциями в более широком смысле, в котором акциденции вещи противопоставляются ее сущности; хотя в доктрине предикабилий Accidens используется только для одного рода акциденции, а Proprium — для другого. Proprium, продолжают схоласты, предикатируется, правда, акцидентально, но «необходимо»; или, как они далее объясняют, означает атрибут, который не является частью сущности, но который вытекает из сущности или является ее следствием и, следовательно, неразрывно привязан к виду; например, различные свойства треугольника, которые, хотя и не являются частью его определения, должны обязательно обладать всем, что подпадает под это определение. Accidens, напротив, не имеет никакой связи с сущностью, но может приходить и уходить, а вид все равно остается тем, чем был раньше. Если бы вид мог существовать без своих Propria, он должен был бы быть способен существовать без того, из чего его Propria необходимо вытекают, а следовательно, без своей сущности, без того, что делает его видом. Но Accidens, будь то отделимый или неотделимый от вида в актуальном опыте, может быть предположен отделенным без необходимости предполагать какое-либо другое изменение; или, по крайней мере, без предположения, что какие-либо из существенных свойств вида изменены, поскольку с ними Accidens не имеет никакой связи.

Proprium вида, следовательно, может быть определено как любой атрибут, который принадлежит всем индивидам, включенным в вид, и который, хотя и не коннотируется видовым именем (будь то обычно, если классификация, которую мы рассматриваем, предназначена для обычных целей, или специально, если она предназначена для специальной цели), все же вытекает из какого-то атрибута, который имя обычно или специально коннотирует.

Один атрибут может вытекать из другого двумя способами; и, следовательно, существуют два вида Proprium. Он может вытекать как заключение вытекает из посылок, или он может вытекать как следствие вытекает из причины. Так, атрибут равенства противоположных сторон, который не является одним из тех, что коннотируются словом «параллелограмм», тем не менее вытекает из тех, что коннотируются им, а именно из того, что противоположные стороны являются прямыми линиями и параллельны, а число сторон равно четырем. Атрибут, следовательно, равенства противоположных сторон является Proprium класса «параллелограмм»; и это Proprium первого рода, которое вытекает из коннотируемых атрибутов путем «демонстрации». Атрибут способности понимать язык является Proprium вида «человек», поскольку, не будучи коннотируемым словом, он вытекает из атрибута, который слово действительно коннотирует, а именно из атрибута разумности. Но это Proprium второго рода, которое вытекает путем «причинности». Как именно одно свойство вещи вытекает или может быть выведено из другого; при каких условиях это возможно и каково точное значение этой фразы — это вопросы, которые займут нас в двух последующих книгах. В настоящее время нужно лишь сказать, что вытекает ли Proprium путем демонстрации или путем причинности, оно вытекает «необходимо»; то есть его невытекание было бы несовместимо с каким-либо законом, который мы рассматриваем как часть конституции либо нашей мыслительной способности, либо вселенной.

§ 8. Под оставшейся предикабилией, Accidens, включены все атрибуты вещи, которые ни не включены в значение имени (будь то обычно или как термин искусства), ни имеют, насколько нам известно, какой-либо необходимой связи с атрибутами, которые так включены. Они обычно делятся на отделимые и неотделимые акциденции. Неотделимые акциденции — это те, которые — хотя мы не знаем никакой связи между ними и атрибутами, конституирующими вид, и хотя, следовательно, насколько нам известно, они могли бы отсутствовать, не делая имя неприменимым, а вид — другим видом — все же никогда на самом деле не известны как отсутствующие. Краткий способ выражения того же смысла заключается в том, что неотделимые акциденции — это свойства, которые универсальны для вида, но не необходимы для него. Так, чернота является атрибутом вороны и, насколько нам известно, универсальным. Но если бы мы обнаружили породу белых птиц, в других отношениях напоминающих ворон, мы не сказали бы: «Это не вороны»; мы сказали бы: «Это белые вороны». «Ворона», следовательно, не коннотирует черноту; и ни из каких атрибутов, которые она коннотирует, будь то как слово в популярном употреблении или как термин искусства, черноту нельзя было бы вывести. Не только, следовательно, мы можем представить белую ворону, но мы не знаем никакой причины, почему такое животное не могло бы существовать. Поскольку, однако, не известно существование никого, кроме черных ворон, чернота, в нынешнем состоянии нашего знания, считается акциденцией, но неотделимой акциденцией вида «ворона».

Отделимые акциденции — это те, которые, как оказывается на самом деле, иногда отсутствуют у вида; которые не только не являются необходимыми, но даже не являются универсальными. Они таковы, что не принадлежат каждому индивиду вида, а только некоторым индивидам; или если всем, то не во все времена. Так, цвет европейца является одной из отделимых акциденций вида «человек», потому что это не атрибут всех человеческих существ. Рождение также является (говоря в логическом смысле) отделимой акциденцией вида «человек», потому что, хотя это атрибут всех человеческих существ, это так только в один конкретный момент времени. Тем более (à fortiori) те атрибуты, которые не являются постоянными даже у одного и того же индивида, как, например, находиться в одном или другом месте, быть горячим или холодным, сидеть или идти, должны быть классифицированы как отделимые акциденции.

ГЛАВА VIII. ОБ ОПРЕДЕЛЕНИИ.

§ 1. Одна необходимая часть теории имен и суждений остается для рассмотрения в этом месте: теория определений. Будучи наиболее важными из класса суждений, которые мы охарактеризовали как чисто словесные, они уже получили некоторое внимание в главе, предшествующей последней. Но их более полное рассмотрение было в то время отложено, потому что определение так тесно связано с классификацией, что, пока природа последнего процесса не понята в некоторой мере, первый не может быть обсужден с большой пользой.

Самое простое и наиболее правильное понятие определения — это суждение, объявляющее значение слова; а именно, либо значение, которое оно имеет в общепринятом смысле, либо то, которое говорящий или пишущий для конкретных целей своего дискурса намеревается к нему присоединить.

Поскольку определение слова есть суждение, которое провозглашает его значение, слова, не имеющие значения, не поддаются определению. Собственные имена, следовательно, не могут быть определены. Собственное имя, будучи просто меткой, поставленной на индивида, и характеристическим свойством которого является отсутствие значения, его значение, конечно, не может быть объявлено; хотя мы можем указать языком, как мы могли бы указать еще удобнее, указывая пальцем, на какого индивида эта конкретная метка была или предполагается быть поставленной. Не является определением «Джона Томсона» сказать, что он «сын генерала Томсона»; ибо имя «Джон Томсон» не выражает этого. Также не является определением «Джона Томсона» сказать, что он «человек, сейчас переходящий улицу». Эти суждения могут служить для того, чтобы дать знать, кто является тем конкретным человеком, которому принадлежит имя, но это может быть сделано еще более недвусмысленно, указав на него, что, однако, не считалось одним из способов определения.

В случае коннотативных имен значение, как уже много раз отмечалось, есть коннотация; и определение коннотативного имени есть суждение, которое объявляет его коннотацию. Это может быть сделано либо прямо, либо косвенно. Прямой способ был бы посредством суждения в такой форме: «Человек» (или каким бы ни было слово) «есть имя, коннотирующее такие-то и такие-то атрибуты», или «есть имя, которое при предикации о чем-либо означает обладание этим предметом такими-то и такими-то атрибутами». Или так: «Человек есть все, что обладает такими-то и такими-то атрибутами: человек есть все, что обладает телесностью, организацией, жизнью, разумностью и определенными особенностями внешней формы».

Эта форма определения является наиболее точной и наименее двусмысленной из всех; но она недостаточно кратка и, кроме того, слишком технична для обычного дискурса. Более обычный способ объявления коннотации имени — это предикация о нем другого имени или имен известного значения, которые коннотируют ту же совокупность атрибутов. Это может быть сделано либо путем предикации об имени, предназначенном для определения, другого коннотативного имени, точно синонимичного, как, например, «человек есть человеческое существо», что обычно вообще не считается определением; либо путем предикации двух или более коннотативных имен, которые составляют вместе всю коннотацию имени, подлежащего определению. В этом последнем случае, опять же, мы можем либо составить наше определение из стольких коннотативных имен, сколько существует атрибутов, причем каждый атрибут коннотируется одним из них, как, например, «человек есть телесное, организованное, одушевленное, разумное существо, сформированное так-то и так-то»; либо мы можем использовать имена, которые коннотируют несколько атрибутов сразу, как, например, «человек есть разумное животное, сформированное так-то и так-то».

Определение имени, согласно этому взгляду на него, есть сумма всех существенных суждений, которые могут быть составлены с этим именем в качестве их субъекта. Все суждения, истинность которых подразумевается в имени, все те, о которых мы узнаем, просто услышав имя, включены в определение, если оно полное, и могут быть выведены из него без помощи каких-либо других посылок; выражает ли определение их в двух или трех словах, или в большем количестве. Поэтому не без основания Кондильяк и другие авторы утверждали, что определение есть анализ. Разрешить любое сложное целое на элементы, из которых оно составлено, — вот значение анализа: и это мы делаем, когда заменяем одно слово, которое коннотирует набор атрибутов коллективно, двумя или более, которые коннотируют те же атрибуты по отдельности или в меньших группах.

§ 2. Из этого, однако, естественно возникает вопрос, каким образом мы должны определять имя, которое коннотирует только один атрибут: например, «белый», который не коннотирует ничего, кроме белизны; «разумный», который не коннотирует ничего, кроме обладания разумом. Может показаться, что значение таких имен может быть объявлено только двумя способами: синонимичным термином, если таковой может быть найден; или прямым способом, о котором уже упоминалось: «Белый — это имя, коннотирующее атрибут белизны». Посмотрим, однако, допускает ли анализ значения имени, то есть расчленение этого значения на несколько частей, возможность идти дальше. Не решая в настоящее время этот вопрос относительно слова «белый», очевидно, что в случае «разумного» может быть дано некоторое дальнейшее объяснение его значения, чем то, что содержится в суждении: «Разумное есть то, что обладает атрибутом разума»; поскольку сам атрибут разума допускает определение. И здесь мы должны обратить наше внимание на определения атрибутов, или, скорее, имен атрибутов, то есть абстрактных имен.

Что касается таких имен атрибутов, которые являются коннотативными и выражают атрибуты этих атрибутов, то здесь нет никакой трудности: как и другие коннотативные имена, они определяются путем объявления их коннотации. Так, слово «порок» может быть определено как «качество, производящее зло или неудобство». Иногда, опять же, атрибут, подлежащий определению, — это не один атрибут, а соединение нескольких: нам остается, следовательно, только сложить имена всех атрибутов, взятых по отдельности, и мы получим определение имени, которое принадлежит им всем, взятым вместе; определение, которое будет точно соответствовать определению соответствующего конкретного имени. Ибо, поскольку мы определяем конкретное имя путем перечисления атрибутов, которые оно коннотирует, а атрибуты, коннотируемые конкретным именем, составляют все значение соответствующего абстрактного имени, то же самое перечисление послужит для определения обоих. Так, если определение «человеческого существа» будет таким: «существо телесное, одушевленное, разумное, сформированное так-то и так-то», то определение «человечности» будет «телесность и животная жизнь, соединенные с разумностью и с такой-то и такой-то формой».

Когда, с другой стороны, абстрактное имя выражает не усложнение атрибутов, а один атрибут, мы должны помнить, что каждый атрибут основан на каком-то факте или явлении, из которого, и только из которого, он черпает свое значение. К этому факту или явлению, названному в предыдущей главе основанием атрибута, мы должны, следовательно, прибегнуть для его определения. Теперь, основание атрибута может быть явлением любой степени сложности, состоящим из многих различных частей, либо сосуществующих, либо последовательных. Чтобы получить определение атрибута, мы должны проанализировать явление на эти части. Красноречие, например, — это имя только одного атрибута; но этот атрибут основан на внешних эффектах сложной природы, вытекающих из действий лица, которому мы приписали этот атрибут; и, разрешая это явление причинности на две его части, причину и следствие, мы получаем определение красноречия, а именно: способность влиять на чувства посредством речи или письма.

Имя, следовательно, будь то конкретное или абстрактное, допускает определение при условии, что мы способны проанализировать, то есть различить на части, атрибут или набор атрибутов, которые составляют значение как конкретного имени, так и соответствующего абстрактного: если набор атрибутов — путем их перечисления; если один атрибут — путем расчленения факта или явления (будь то восприятия или внутреннего сознания), которое является основанием атрибута. Но, далее, даже когда факт является одним из наших простых чувств или состояний сознания и, следовательно, не поддается анализу, имена как объекта, так и атрибута все же допускают определение: или, скорее, допускали бы, если бы все наши простые чувства имели имена. Белизна может быть определена как свойство или способность возбуждать ощущение белого. Белый объект может быть определен как объект, который возбуждает ощущение белого. Единственные имена, которые не поддаются определению, потому что их значение не поддается анализу, — это имена самих простых чувств. Они находятся в том же положении, что и собственные имена. Они, конечно, не являются, подобно собственным именам, бессмысленными; ибо слова «ощущение белого» означают, что ощущение, которое я так называю, напоминает другие ощущения, которые я помню, что имел раньше, и называл этим именем. Но поскольку у нас нет слов, которыми можно было бы вызвать в памяти те прежние ощущения, кроме самого слова, которое мы стремимся определить, или какого-то другого, которое, будучи точно синонимичным ему, требует определения в той же мере, слова не могут раскрыть значение этого класса имен; и мы вынуждены сделать прямое обращение к личному опыту индивида, к которому мы обращаемся.

§ 3. Изложив то, что представляется истинной идеей определения, мы переходим к рассмотрению некоторых мнений философов и некоторых популярных концепций по этому предмету, которые в той или иной степени конфликтуют с этой идеей.

Единственным адекватным определением имени является, как уже отмечалось, то, которое объявляет факты, и все факты, которые имя включает в свое значение. Но у большинства людей цель определения не охватывает так много; они не ищут в определении ничего, кроме руководства к правильному использованию термина — защиты от применения его способом, несовместимым с обычаем и конвенцией. Что угодно, следовательно, является для них достаточным определением термина, которое послужит правильным указателем на то, что термин обозначает; хотя и не охватывающим всю, а иногда, возможно, даже не любую часть того, что он коннотирует. Это порождает два рода несовершенного или ненаучного определения: существенные, но неполные определения и акцидентальные определения, или описания. В первых коннотативное имя определяется только частью своей коннотации; во вторых — чем-то, что вообще не составляет части коннотации.

Примером первого рода несовершенных определений является следующее: «Человек есть разумное животное». Невозможно рассматривать это как полное определение слова «человек», поскольку (как отмечалось ранее) если бы мы придерживались его, мы были бы вынуждены назвать гуигнгнмов людьми; но так как гуигнгнмов не существует, это несовершенное определение достаточно, чтобы выделить и отличить от всех других вещей объекты, в настоящее время обозначаемые словом «человек»; все существа, о которых на самом деле известно, что они существуют, и о которых имя является предикабильным. Хотя слово определяется лишь некоторыми из атрибутов, которые оно коннотирует, а не всеми, случается так, что все известные объекты, обладающие перечисленными атрибутами, обладают также теми, которые опущены; так что область предикации, которую покрывает слово, и использование его, которое соответствует употреблению, так же хорошо указываются неадекватным определением, как и адекватным. Такие определения, однако, всегда подвержены риску быть опровергнутыми открытием новых объектов в природе.

Определения этого рода имели в виду логики, когда устанавливали правило, что определение вида должно быть per genus et differentiam. Поскольку Differentia редко понимается как означающая все особенности, конституирующие вид, а лишь одну из этих особенностей, полное определение было бы per genus et differentias, а не differentiam. Оно включало бы, вместе с именем высшего рода, не просто какой-то атрибут, который отличает вид, подлежащий определению, от всех других видов того же рода, но все атрибуты, подразумеваемые в имени вида, которые имя высшего рода еще не подразумевало. Утверждение, однако, что определение должно обязательно состоять из рода и видовых отличий, не является состоятельным. Логики рано заметили, что summum genus в любой классификации, не имея рода выше себя, не может быть определен таким образом. Тем не менее мы видели, что все имена, кроме имен наших элементарных чувств, поддаются определению в строжайшем смысле; путем изложения словами составных частей факта или явления, из которых коннотация каждого слова в конечном счете состоит.

§ 4. Хотя первый род несовершенного определения (который определяет коннотативный термин только частью того, что он коннотирует, но частью, достаточной для того, чтобы правильно обозначить границы его денотации) рассматривался древними и логиками в целом как полное определение; всегда считалось необходимым, чтобы используемые атрибуты действительно составляли часть коннотации; ибо правило состояло в том, что определение должно быть взято из «сущности» класса; и это не было бы так, если бы оно было в какой-либо степени составлено из атрибутов, не коннотируемых именем. Второй род несовершенного определения, следовательно, в котором имя класса определяется любой из его акциденций — то есть атрибутами, которые не включены в его коннотацию, — был отвергнут всеми логиками из ранга подлинного определения и был назван описанием.

Этот род несовершенного определения, однако, берет свое начало из той же причины, что и другой, а именно из готовности принять в качестве определения что угодно, что, разъясняет ли оно значение имени или нет, позволяет нам различать вещи, обозначаемые именем, от всех других вещей и, следовательно, использовать термин в предикации, не отклоняясь от установленного употребления. Эта цель должным образом достигается путем указания любого (неважно какого) из атрибутов, которые являются общими для всего класса и свойственны ему; или любой комбинации атрибутов, которая оказывается свойственной ему, хотя по отдельности каждый из этих атрибутов может быть общим для него с некоторыми другими вещами. Необходимо только, чтобы определение (или описание), таким образом сформированное, было конвертируемым с именем, которое оно претендует определить; то есть должно быть точно коэкстенсивным с ним, будучи предикабильным обо всем, о чем оно предикабильно, и ни о чем, о чем оно не предикабильно; хотя указанные атрибуты могут не иметь никакой связи с теми, которые люди имели в виду, когда они формировали или признавали класс и давали ему имя. Следующие определения «человека» являются правильными согласно этому критерию: «Человек есть млекопитающее животное, имеющее (по природе) две руки» (ибо человеческий вид отвечает этому описанию, и никакое другое животное — нет): «Человек есть животное, которое готовит свою пищу»: «Человек есть двуногое без перьев».

То, что в ином случае было бы лишь описанием, может быть возведено в ранг реального определения благодаря особой цели, которую преследует говорящий или пишущий. Как было показано в предыдущей главе, для целей конкретного искусства или науки, либо для более удобного изложения частных доктрин автора, может быть целесообразно придать какому-либо общему имени, не меняя его денотации, специальную коннотацию, отличную от его обычного значения. Когда это делается, определение имени посредством атрибутов, составляющих эту специальную коннотацию, хотя в целом оно является лишь случайным определением или описанием, становится в данном конкретном случае и для данной конкретной цели полным и подлинным определением. Это фактически происходит в отношении одного из предыдущих примеров: «Человек — это млекопитающее животное, имеющее две руки», что является научным определением человека, рассматриваемого как один из видов в классификации животного царства по Кювье.

В подобных случаях, хотя определение по-прежнему остается декларацией значения, которое в данном конкретном примере призвано передать имя, нельзя сказать, что целью определения является изложение значения слова. Цель состоит не в том, чтобы разъяснить имя, а в том, чтобы разъяснить классификацию. Специальное значение, которое Кювье приписал слову «человек» (совершенно чуждое его обычному значению, хотя и не влекущее за собой изменения денотации слова), было сопутствующим элементом плана по распределению животных на классы по определенному принципу, то есть в соответствии с определенным набором различий. И поскольку определение человека в соответствии с обычной коннотацией этого слова, хотя оно и отвечало бы любой другой цели определения, не указало бы место, которое данный вид должен занимать в этой конкретной классификации, он придал слову специальную коннотацию, чтобы иметь возможность определить его через те атрибуты, на которых, по соображениям научной целесообразности, он решил основать свое деление живой природы.

Научные определения, будь то определения научных терминов или обычных терминов, используемых в научном смысле, почти всегда относятся к тому типу, о котором говорилось в последнюю очередь: их главная цель — служить ориентирами научной классификации. А поскольку классификации в любой науке постоянно изменяются по мере развития научных знаний, определения в науках также постоянно варьируются. Ярким примером служат слова «кислота» и «щелочь», особенно первое. По мере развития экспериментальных открытий количество веществ, классифицируемых как кислоты, постоянно увеличивалось, и, как естественное следствие, атрибуты, коннотируемые этим словом, отступали и становились все более немногочисленными. Поначалу оно коннотировало атрибуты соединения со щелочью для образования нейтрального вещества (называемого солью); состава из основания и кислорода; едкости на вкус и ощупь; текучести и т. д. Истинный анализ муриевой кислоты, разложивший ее на хлор и водород, привел к исключению из коннотации второго свойства — состава из основания и кислорода. Это же открытие сосредоточило внимание химиков на водороде как важном элементе кислот; а поскольку более поздние открытия привели к признанию его присутствия в серной, азотной и многих других кислотах, где его наличие ранее не подозревалось, сейчас существует тенденция включать наличие этого элемента в коннотацию слова. Однако угольная кислота, кремнезем, сернистая кислота не имеют водорода в своем составе; поэтому это свойство не может коннотироваться данным термином, если только эти вещества не перестанут считаться кислотами. Едкость и текучесть уже давно исключены из характеристик этого класса ввиду включения в него кремнезема и многих других веществ; и образование нейтральных тел путем соединения со щелочами, вместе с такими электрохимическими особенностями, которые это, как предполагается, подразумевает, являются теперь единственными дифференциями, составляющими фиксированную коннотацию слова «кислота» как термина химической науки.

То, что справедливо для определения любого термина науки, конечно, справедливо и для определения самой науки: и, соответственно, (как отмечалось во вводной главе этой работы), определение науки должно быть прогрессивным и предварительным. Любое расширение знаний или изменение текущих мнений относительно предмета может привести к более или менее значительным изменениям в деталях, включенных в науку; и поскольку ее состав таким образом изменяется, легко может случиться, что другой набор характеристик окажется более подходящим в качестве дифференций для определения ее имени.

Подобно тому как специальное или техническое определение имеет своей целью разъяснение искусственной классификации, из которой оно вырастает, аристотелевские логики, по-видимому, полагали, что задачей обычного определения также является разъяснение обычной, и, как они считали, естественной классификации вещей, а именно их деления на Роды; и указание места, которое каждый Род занимает — как высший, соподчиненный или подчиненный — среди других Родов. Это представление объяснило бы правило, согласно которому всякое определение должно обязательно осуществляться через род и видовое отличие (per genus et differentiam), а также объяснило бы, почему одного видового отличия считалось достаточным. Но разъяснить или выразить словами различие Рода, как уже было показано, невозможно: само значение Рода состоит в том, что свойства, которые его отличают, не вырастают одно из другого и поэтому не могут быть изложены словами, даже косвенно, иначе как путем перечисления их всех: а все они не известны и вряд ли когда-либо будут. Поэтому бессмысленно рассматривать это как одну из целей определения: в то время как, если требуется лишь, чтобы определение Рода указывало, какие Роды включают его или включены им, любые определения, разъясняющие коннотацию имен, сделают это: ибо имя каждого класса должно обязательно коннотировать достаточное количество его свойств, чтобы зафиксировать границы класса. Если определение, следовательно, является полным изложением коннотации, это все, что можно требовать от определения.

§ 5. О двух неполных и популярных способах определения, и о том, чем они отличаются от полного или философского способа, сказано достаточно. Далее мы рассмотрим древнюю доктрину, некогда широко распространенную и до сих пор отнюдь не опровергнутую, которую я считаю источником значительной части неясности, окутывающей некоторые из важнейших процессов мышления в поиске истины. Согласно ей, определения, о которых мы сейчас говорили, являются лишь одним из двух видов, на которые можно разделить определения, а именно: определения имен и определения вещей. Первые призваны объяснить значение термина; вторые — природу вещи; причем последние несравненно важнее.

Это мнение разделялось древними философами и их последователями, за исключением номиналистов; но поскольку дух современной метафизики, вплоть до недавнего времени, был в целом номиналистическим, понятие определений вещей до некоторой степени находилось в забвении, продолжая, однако, порождать путаницу в логике, скорее своими следствиями, нежели само по себе. Тем не менее, эта доктрина в своей собственной надлежащей форме время от времени прорывается и появлялась (среди прочих мест) там, где ее едва ли можно было ожидать, — в справедливо восхищаемой работе архиепископа Уэйтли «Логика». В рецензии на эту работу, опубликованной мной в «Вестминстерском обозрении» за январь 1828 года и содержащей некоторые мнения, которых я больше не придерживаюсь, я нахожу следующие наблюдения по вопросу, который сейчас перед нами; наблюдения, с которыми мой нынешний взгляд на этот вопрос все еще достаточно согласуется.

«Различие между номинальными и реальными определениями, между определениями слов и тем, что называют определениями вещей, хотя и соответствует идеям большинства аристотелевских логиков, не может, как нам кажется, быть поддержано. Мы полагаем, что никакое определение никогда не имеет целью «объяснить и раскрыть природу вещи». Некоторым подтверждением нашего мнения служит то, что никто из тех авторов, которые считали, что существуют определения вещей, так и не преуспел в обнаружении какого-либо критерия, по которому определение вещи можно было бы отличить от любого другого суждения, относящегося к этой вещи. Определение, говорят они, раскрывает природу вещи: но никакое определение не может раскрыть всю ее природу; и каждое суждение, в котором какое-либо качество вообще приписывается вещи, раскрывает некоторую часть ее природы. Истинное положение дел, как мы полагаем, таково. Все определения относятся к именам, и только к именам; но в некоторых определениях ясно видно, что ничего, кроме объяснения значения слова, не предполагается; в то время как в других, помимо объяснения значения слова, предполагается подразумеваемым, что существует вещь, соответствующая этому слову. Подразумевается ли это в данном конкретном случае или нет, нельзя заключить из одной лишь формы выражения. «Кентавр — это животное с верхней частью человека и нижней частью лошади» и «Треугольник — это прямолинейная фигура с тремя сторонами» по форме являются выражениями совершенно схожими; хотя в первом не подразумевается, что какая-либо вещь, соответствующая этому термину, действительно существует, в то время как во втором — подразумевается; что можно увидеть, заменив в обоих определениях слово «есть» на слово «означает». В первом выражении «Кентавр означает животное» и т. д. смысл остался бы неизменным: во втором «Треугольник означает» и т. д. значение изменилось бы, поскольку было бы очевидно невозможно вывести какие-либо истины геометрии из суждения, выражающего лишь то, каким образом мы намерены использовать конкретный знак».

«Таким образом, существуют выражения, обычно принимаемые за определения, которые включают в себя нечто большее, чем простое объяснение значения термина. Но называть выражение такого рода особым видом определения некорректно. Его отличие от другого вида состоит в том, что это не определение, а определение плюс нечто еще. Приведенное выше определение треугольника очевидно включает не одно, а два суждения, совершенно различимых. Одно из них: «Может существовать фигура, ограниченная тремя прямыми линиями»; другое: «И эта фигура может называться треугольником». Первое из этих суждений вообще не является определением: последнее — это просто номинальное определение, или объяснение использования и применения термина. Первое восприимчиво к истинности или ложности и поэтому может быть сделано фундаментом цепи рассуждений. Последнее не может быть ни истинным, ни ложным; единственная характеристика, которой оно обладает, — это соответствие или несоответствие обычному употреблению языка».

Таким образом, существует реальное различие между определениями имен и тем, что ошибочно называют определениями вещей; но оно заключается в том, что последние, наряду со значением имени, скрыто утверждают некий факт. Это скрытое утверждение является не определением, а постулатом. Определение — это просто тождественное суждение, которое дает информацию только об использовании языка и из которого невозможно вывести какие-либо заключения, затрагивающие факты. Сопутствующий постулат, с другой стороны, утверждает факт, который может привести к последствиям любой степени важности. Он утверждает фактическое или возможное существование Вещей, обладающих комбинацией атрибутов, изложенных в определении; и это, если верно, может быть достаточным основанием, на котором можно построить целое здание научной истины.

Мы уже делали и нам часто придется повторять замечание, что философы, которые свергли реализм, отнюдь не избавились от последствий реализма, но долгое время после этого сохраняли в своей собственной философии многочисленные суждения, которые могли иметь рациональный смысл только как часть реалистической системы. От Аристотеля, а вероятно, и с более ранних времен, как очевидная истина передавалось, что наука геометрия выводится из определений. Это, пока определение считалось суждением, «раскрывающим природу вещи», вполне подходило. Но затем последовал Гоббс, который полностью отверг представление о том, что определение провозглашает природу вещи или делает что-либо иное, кроме как указывает значение имени; однако он продолжал утверждать так же широко, как и любой из его предшественников, что αρχαί, principia, или исходные посылки математики и даже всей науки, суть определения; порождая странный парадокс, что системы научной истины, да и все истины вообще, к которым мы приходим путем рассуждения, выводятся из произвольных соглашений человечества относительно значения слов.

Чтобы спасти авторитет доктрины о том, что определения являются посылками научного знания, иногда добавляется оговорка, что они таковы лишь при определенном условии, а именно: что они составлены в соответствии с явлениями природы; то есть что они приписывают терминам такие значения, которые соответствуют реально существующим объектам. Но это лишь пример попытки, столь часто предпринимаемой, избежать необходимости отказываться от старого языка после того, как идеи, которые он выражает, были заменены на противоположные. Из значения имени (как нам говорят) можно вывести физические факты, при условии, что имени соответствует существующая вещь. Но если эта оговорка необходима, из чего из двух на самом деле делается вывод? Из существования вещи, обладающей свойствами, или из существования имени, означающего их?

Возьмем, к примеру, любое из определений, изложенных в качестве посылок в «Началах» Евклида; скажем, определение круга. Оно, будучи проанализировано, состоит из двух суждений; одно — допущение относительно факта, другое — подлинное определение. «Может существовать фигура, имеющая все точки на линии, которая ее ограничивает, равноудаленными от одной точки внутри нее»: «Любая фигура, обладающая этим свойством, называется кругом». Давайте посмотрим на одно из доказательств, которые, как говорят, зависят от этого определения, и заметим, к какому из двух суждений, содержащихся в нем, доказательство действительно апеллирует. «Вокруг центра A опишите круг B C D». Здесь есть допущение, что фигура, такая, как выражает определение, может быть описана; что есть не что иное, как постулат, или скрытое допущение, включенное в так называемое определение. Но называется ли эта фигура кругом или нет — совершенно несущественно. Цель была бы достигнута так же хорошо, во всех отношениях, кроме краткости, если бы мы сказали: «Через точку B проведите линию, возвращающуюся в саму себя, каждая точка которой будет находиться на равном расстоянии от точки A». Этим определение круга было бы устранено и сделано ненужным; но не постулат, подразумеваемый в нем; без него доказательство не могло бы существовать. Круг теперь описан, давайте перейдем к следствию. «Поскольку B C D — круг, радиус B A равен радиусу C A». B A равно C A не потому, что B C D — круг, а потому, что B C D — фигура с равными радиусами. Наше основание для допущения, что такая фигура вокруг центра A с радиусом B A может быть создана, — это постулат. Основывается ли допустимость этих постулатов на интуиции или на доказательстве, может быть предметом спора; но в любом случае они являются посылками, от которых зависят теоремы; и пока они сохраняются, это не изменило бы достоверности геометрических истин, даже если бы каждое определение в Евклиде и каждый технический термин, определенный в нем, были отброшены.

Пожалуй, излишне так долго останавливаться на том, что почти самоочевидно; но когда различие, каким бы очевидным оно ни казалось, было смешано, причем сильными умами, лучше сказать слишком много, чем слишком мало, с целью сделать подобные ошибки невозможными в будущем. Поэтому я задержу читателя, пока укажу на одно из абсурдных следствий, вытекающих из предположения, что определения как таковые являются посылками в любых наших рассуждениях, кроме тех, что относятся только к словам. Если бы это предположение было истинным, мы могли бы правильно рассуждать из истинных посылок и прийти к ложному выводу. Нам нужно было бы лишь принять в качестве посылки определение небытия; или, скорее, имени, которому не соответствует никакой сущности. Пусть, например, это будет наше определение:

A dragon is a serpent breathing flame.

Это суждение, рассматриваемое только как определение, бесспорно верно. Дракон есть змей, извергающий пламя: слово означает это. Молчаливое допущение, действительно (если бы существовало какое-либо такое подразумеваемое утверждение), о существовании объекта со свойствами, соответствующими определению, было бы в данном случае ложным. Из этого определения мы можем выкроить посылки следующего силлогизма:

A dragon is a thing which breathes flame:

A dragon is a serpent:

Из которого следует вывод:

Therefore some serpent or serpents breathe flame:—

безупречный силлогизм в первом модусе третьей фигуры, в котором обе посылки истинны, а вывод тем не менее ложен; что, как знает каждый логик, является абсурдом. Поскольку вывод ложен, а силлогизм правилен, посылки не могут быть истинными. Но посылки, рассматриваемые как части определения, истинны. Следовательно, посылки, рассматриваемые как части определения, не могут быть реальными. Реальные посылки должны быть —

A dragon is a really existing thing which breathes flame:

A dragon is a really existing serpent:

поскольку эти подразумеваемые посылки ложны, ложность вывода не представляет собой никакого абсурда.

Если мы хотим определить, какой вывод следует из тех же мнимых посылок, когда молчаливое допущение о реальном существовании опущено, давайте, согласно рекомендации на предыдущей странице, заменим «есть» на «означает». Тогда мы имеем —

Dragon is a word meaning a thing which breathes flame:

Dragon is a word meaning a serpent:

Из которого следует вывод:

Some word or words which mean a serpent, also mean a thing which breathes flame:

где вывод (как и посылки) истинен и является единственным видом вывода, который когда-либо может следовать из определения, а именно: суждение, относящееся к значению слов.

Существует еще одна форма, в которую мы можем преобразовать этот силлогизм. Мы можем предположить, что средний термин является обозначением не вещи и не имени, а идеи. Тогда мы имеем —

The idea of a dragon is an idea of a thing which breathes flame:

The idea of a dragon is an idea of a serpent:

Therefore, there is an idea of a serpent, which is an idea of a thing breathing flame.

Здесь вывод истинен, как и посылки; но посылки не являются определениями. Это суждения, утверждающие, что идея, существующая в уме, включает определенные идеальные элементы. Истинность вывода следует из существования психологического феномена, называемого идеей дракона; и, следовательно, все еще из молчаливого допущения о факте.

Когда, как в этом последнем силлогизме, вывод является суждением относительно идеи, допущение, от которого он зависит, может быть лишь допущением существования идеи. Но когда вывод является суждением относительно Вещи, постулат, вовлеченный в определение, которое стоит как кажущаяся посылка, есть существование вещи, соответствующей определению, а не просто идеи, соответствующей ему. Это допущение реального существования всегда будет передавать впечатление, которое мы намерены произвести, когда беремся определить любое имя, которое уже известно как имя реально существующих объектов. Именно по этой причине допущение не обязательно подразумевалось в определении дракона, в то время как не было сомнений в том, что оно включено в определение круга.

§ 6. Одним из обстоятельств, способствовавших поддержанию представления о том, что демонстративные истины следуют из определений, а не из постулатов, подразумеваемых в этих определениях, является то, что постулаты, даже в тех науках, которые считаются превосходящими все остальные по демонстративной достоверности, не всегда точно истинны. Неверно, что существует или может быть описан круг, у которого все радиусы точно равны. Такая точность является лишь идеальной; она не встречается в природе, тем более не может быть реализована искусством. Поэтому людям было трудно представить, что самые достоверные из всех выводов могут основываться на посылках, которые вместо того, чтобы быть достоверно истинными, достоверно не являются истинными в полной мере, как утверждается. Этот кажущийся парадокс будет рассмотрен, когда мы перейдем к обсуждению Демонстрации; где мы сможем показать, что постулат истинен в той мере, в какой это требуется для поддержки той части вывода, которая истинна. Философы, однако, которым эта точка зрения не приходила в голову или которых она не удовлетворяла, считали необходимым, чтобы в определениях было найдено нечто более достоверное, или, по крайней мере, более точно истинное, чем подразумеваемый постулат реального существования соответствующего объекта. И это «нечто» они, как они себе льстили, нашли, когда провозгласили, что определение — это утверждение и анализ не просто значения слова и не природы вещи, а идеи. Таким образом, суждение «Круг — это плоская фигура, ограниченная линией, все точки которой находятся на равном расстоянии от данной точки внутри нее» рассматривалось ими не как утверждение того, что какой-либо реальный круг обладает этим свойством (что было бы не совсем верно), а как то, что мы мыслим круг как обладающий им; что наша абстрактная идея круга — это идея фигуры с точно равными радиусами.

В соответствии с этим говорят, что предметом математики и любой другой демонстративной науки являются не вещи, как они реально существуют, а абстракции ума. Геометрическая линия — это линия без ширины; но такой линии не существует в природе; это понятие, лишь внушенное уму его опытом природы. Определение (говорят) — это определение этой ментальной линии, а не какой-либо актуальной линии: и только для ментальной линии, а не для какой-либо линии, существующей в природе, теоремы геометрии являются точно истинными.

Допуская, что эта доктрина относительно природы демонстративной истины верна (что, в последующем месте, я постараюсь доказать, что это не так), даже при таком предположении выводы, которые, кажется, следуют из определения, следуют не из определения как такового, а из подразумеваемого постулата. Даже если верно, что в природе нет объекта, отвечающего определению линии, и что геометрические свойства линий не верны ни для каких линий в природе, а только для идеи линии; определение, во всяком случае, постулирует реальное существование такой идеи: оно предполагает, что ум может сформировать, или, скорее, уже сформировал, понятие длины без ширины и без какого-либо другого чувственного свойства вообще. Мне, действительно, кажется, что ум не может сформировать такое понятие; он не может мыслить длину без ширины; он может только, созерцая объекты, обращать внимание на их длину, исключая их другие чувственные качества, и таким образом определять, какие свойства могут быть приписаны им в силу одной лишь их длины. Если это верно, постулат, вовлеченный в геометрическое определение линии, есть реальное существование не длины без ширины, а просто длины, то есть длинных объектов. Этого вполне достаточно для поддержки всех истин геометрии, поскольку каждое свойство геометрической линии является на самом деле свойством всех физических объектов, поскольку они обладают длиной. Но даже то, что я считаю ложной доктриной по этому предмету, оставляет вывод о том, что наши рассуждения основаны на фактах, постулируемых в определениях, а не на самих определениях, совершенно незатронутым; и соответственно этот вывод — один из тех, которые я разделяю с д-ром Уэвеллом в его «Философии индуктивных наук»: хотя по вопросу о природе демонстративной истины мнения д-ра Уэвелла сильно расходятся с моими. И здесь, как и во многих других случаях, я с радостью признаю, что его труды чрезвычайно полезны для прояснения от путаницы начальных шагов в анализе ментальных процессов, даже там, где его взгляды относительно конечного анализа таковы, что (хотя и с нескрываемым уважением) я не могу не рассматривать их как фундаментально ошибочные.

§ 7. Хотя, согласно представленному здесь мнению, Определения относятся собственно только к именам, а не к вещам, из этого не следует, что определения произвольны. Как определить имя — может быть не только вопросом значительной трудности и запутанности, но может включать соображения, уходящие глубоко в природу вещей, которые обозначаются этим именем. Таковы, например, исследования, которые составляют темы важнейших диалогов Платона; как, например, «Что такое риторика?» — тема «Горгия», или «Что такое справедливость?» — тема «Государства». Таков также вопрос, презрительно заданный Пилатом: «Что есть истина?», и фундаментальный вопрос спекулятивных моралистов всех времен: «Что такое добродетель?»

Было бы ошибкой представлять эти трудные и благородные исследования как не имеющие в виду ничего, кроме установления условного значения имени. Это исследования не столько для того, чтобы определить, что есть, сколько то, что должно быть, значением имени; что, как и другие практические вопросы терминологии, требует для своего решения, чтобы мы проникли, а иногда проникли очень глубоко, в свойства не только имен, но и называемых вещей.

Хотя значение каждого конкретного общего имени заключается в атрибутах, которые оно коннотирует, объекты были названы раньше атрибутов; как видно из того факта, что во всех языках абстрактные имена по большей части являются производными от соответствующих им конкретных имен. Коннотативные имена, следовательно, были, после собственных имен, первыми, которые использовались: и в более простых случаях, без сомнения, отчетливая коннотация присутствовала в умах тех, кто впервые использовал имя, и отчетливо ими предназначалась для передачи. Первый человек, который использовал слово «белый» применительно к снегу или любому другому объекту, знал, без сомнения, очень хорошо, какое качество он намеревался предикатировать, и имел совершенно отчетливое представление в своем уме об атрибуте, обозначаемом этим именем.

Но там, где сходства и различия, на которых основаны наши классификации, не являются такого осязаемого и легко определяемого рода; особенно там, где они состоят не в каком-то одном качестве, а в ряде качеств, эффекты которых, будучи смешанными, не очень легко различимы и отнесены каждый к своему истинному источнику; часто случается, что имена применяются к называемым объектам без какой-либо отчетливой коннотации, присутствующей в умах тех, кто их применяет. На них влияет лишь общее сходство между новым объектом и всеми или некоторыми старыми знакомыми объектами, которые они привыкли называть этим именем. Это, как мы видели, закон, которому должен следовать даже ум философа, давая имена простым элементарным чувствам нашей природы: но там, где вещи, подлежащие называнию, являются сложными целыми, философ не довольствуется замечанием общего сходства; он исследует, в чем состоит сходство: и он дает одно и то же имя только вещам, которые сходны друг с другом в одних и тех же определенных деталях. Философ, следовательно, привычно использует свои общие имена с определенной коннотацией. Но язык не был создан, и может быть исправлен лишь в малой степени, философами. В умах истинных арбитров языка общие имена, особенно там, где классы, которые они обозначают, не могут быть приведены перед трибунал внешних чувств для идентификации и различения, коннотируют немногим больше, чем смутное грубое сходство с вещами, которые они первыми или наиболее привыкли называть этими именами. Когда, например, обычные люди предикатируют слова «справедливый» или «несправедливый» к какому-либо действию, «благородный» или «низкий» к какому-либо чувству, выражению или поведению, «государственный деятель» или «шарлатан» к какой-либо персоне, фигурирующей в политике, имеют ли они в виду утверждать относительно этих различных субъектов какие-либо определенные атрибуты, какого бы то ни было рода? Нет: они просто признают, как они думают, некоторое сходство, более или менее смутное и свободное, между ними и некоторыми другими вещами, которые они привыкли называть или слышать называемыми этими именами.

Язык, как сэр Джеймс Макинтош любил говорить о правительствах, «не создается, а растет». Имя не налагается сразу и по предварительному замыслу на класс объектов, а сначала применяется к одной вещи, а затем распространяется серией переходов на другую и другую. Этим процессом (как было замечено несколькими авторами и проиллюстрировано с большой силой и ясностью Дугалдом Стюартом в его «Философских эссе») имя нередко переходит по последовательным звеньям сходства от одного объекта к другому, пока не начинает применяться к вещам, не имеющим ничего общего с первыми вещами, которым было дано имя; которые, однако, не перестают по этой причине носить это имя; так что в конце концов оно обозначает запутанную кучу объектов, не имеющих абсолютно ничего общего; и не коннотирует ничего, даже смутного и общего сходства. Когда имя пришло в это состояние, в котором, предикатируя его к какому-либо объекту, мы буквально ничего не утверждаем об объекте, оно становится непригодным для целей мышления или передачи мысли; и может быть сделано полезным только путем лишения его некоторой части его многообразной денотации и ограничения его объектами, обладающими некоторыми общими атрибутами, которые оно может быть сделано коннотировать. Таковы неудобства языка, который «не создается, а растет». Подобно правительствам, которые находятся в аналогичном положении, его можно сравнить с дорогой, которая не построена, а построила себя сама: она требует постоянного ремонта, чтобы быть проходимой.

Из этого уже очевидно, почему вопрос относительно определения абстрактного имени часто является вопросом такой большой трудности. Вопрос «Что такое справедливость?» — это, другими словами, «Что за атрибут человечество имеет в виду предикатировать, когда называет действие справедливым?». На что первый ответ заключается в том, что, не придя к точному согласию по этому пункту, они не имеют в виду предикатировать отчетливо какой-либо атрибут вообще. Тем не менее, все верят, что существует некий общий атрибут, принадлежащий всем действиям, которые они привыкли называть справедливыми. Вопрос тогда должен быть в том, существует ли какой-либо такой общий атрибут? и, во-первых, соглашается ли человечество достаточно друг с другом относительно конкретных действий, которые они называют или не называют справедливыми, чтобы сделать исследование, какое качество эти действия имеют общего, возможным: если так, обладают ли действия действительно каким-либо общим качеством; и если обладают, то каким именно. Из этих трех первое само по себе является исследованием обычая и конвенции; два других — исследованиями фактов. И если на второй вопрос (образуют ли действия вообще класс) был дан отрицательный ответ, остается четвертый, часто более трудный, чем все остальные, а именно: как лучше сформировать класс искусственно, который имя может обозначать.

И здесь уместно заметить, что изучение спонтанного роста языков имеет величайшее значение для тех, кто хотел бы логически переделать их. Классификации, грубо сделанные установившимся языком, когда они подправлены, как они почти все требуют, руками логика, часто сами по себе отлично подходят для его целей. По сравнению с классификациями философа они подобны обычному праву страны, которое выросло как бы спонтанно, по сравнению с законами, систематизированными и сведенными в кодекс: первые являются гораздо менее совершенным инструментом, чем вторые; но, будучи результатом долгого, хотя и ненаучного, курса опыта, они содержат массу материалов, которые могут быть очень полезно использованы при формировании систематического корпуса писаного права. Подобным образом установившаяся группировка объектов под общим именем, даже когда она основана только на грубом и общем сходстве, является свидетельством, во-первых, того, что сходство очевидно, а следовательно, значительно; и, во-вторых, того, что это сходство, которое поражало огромное количество людей в течение ряда лет и веков. Даже когда имя, путем последовательных расширений, стало применяться к вещам, среди которых не существует этого грубого сходства, общего для них всех, все же на каждом шаге в его прогрессе мы найдем такое сходство. И эти переходы значения слов часто являются индексом реальных связей между вещами, обозначаемыми ими, которые в ином случае могли бы ускользнуть от внимания мыслителей; тех, по крайней мере, кто, из-за использования другого языка или из-за любого различия в их привычных ассоциациях, сосредоточил свое внимание преимущественно на каком-то другом аспекте вещей. История философии изобилует примерами таких упущений, совершенных из-за отсутствия восприятия скрытой связи, которая соединяла вместе кажущиеся разрозненными значения какого-либо двусмысленного слова.

Всякий раз, когда исследование определения имени какого-либо реального объекта состоит из чего-то иного, чем простое сравнение авторитетов, мы молчаливо предполагаем, что для имени должно быть найдено значение, совместимое с тем, чтобы оно продолжало обозначать, если возможно, все, но во всяком случае большую или более важную часть вещей, к которым оно обычно предикатируется. Исследование, следовательно, определения — это исследование сходств и различий среди этих вещей: существует ли какое-либо сходство, проходящее через них всех; если нет, то через какую часть из них такое общее сходство может быть прослежено: и, наконец, каковы общие атрибуты, обладание которыми придает им всем, или той части из них, характер сходства, который привел к их объединению в класс. Когда эти общие атрибуты были установлены и специфицированы, имя, которое принадлежит в общем сходным объектам, приобретает отчетливую вместо смутной коннотацию; и, обладая этой отчетливой коннотацией, становится восприимчивым к определению.

Придавая отчетливую коннотацию общему имени, философ будет стремиться зафиксировать такие атрибуты, которые, будучи общими для всех вещей, обычно обозначаемых именем, также являются наиболее важными сами по себе; либо непосредственно, либо из-за количества, заметности или интересного характера следствий, к которым они ведут. Он будет выбирать, насколько возможно, такие дифференции, которые ведут к наибольшему количеству интересных проприй. Ибо они, а не более темные и сокровенные качества, от которых они часто зависят, придают тот общий характер и аспект набору объектов, которые определяют группы, в которые они естественно попадают. Но проникнуть к более скрытому согласию, от которого зависят эти очевидные и поверхностные согласия, часто является одной из самых трудных научных проблем. Как она является одной из самых трудных, так она редко не является одной из самых важных. И поскольку от результата этого исследования относительно причин свойств класса вещей случайно зависит вопрос, что должно быть значением слова; некоторые из самых глубоких и ценных исследований, которые представляет нам философия, были введены и предлагали себя под видом исследований определения имени.

СНОСКИ:

[1] «Вычисление или логика», гл. ii.

[2] В оригинале «had, or had not» («имел или не имел»). Эти последние слова, как вовлекающие тонкость, чуждую нашей настоящей цели, я воздержался цитировать.

[3] См. ниже, примечание в конце § 3, книга ii, гл. ii.

[4] Notare — отмечать; con-notare — отмечать вместе; отмечать одну вещь с другой или в дополнение к другой.

[5] Архиепископ Уэйтли, который в более поздних изданиях своих «Элементов логики» помог возродить важное различие, рассматриваемое в тексте, предлагает термин «Атрибутивное» в качестве замены для «Коннотативного» (стр. 22, 9-е изд.). Выражение само по себе уместно; но поскольку оно не имеет преимущества быть связанным с каким-либо глаголом столь заметно отличительного характера, как «коннотировать», оно, я думаю, не приспособлено для того, чтобы занять место слова «Коннотативное» в научном использовании.

[6] Автор, который озаглавил свою книгу «Философия; или наука об истине», обвиняет меня на самой первой странице (ссылаясь внизу ее на этот отрывок) в утверждении, что общие имена собственно не имеют значения. И он повторяет это утверждение много раз в ходе своего тома, с комментариями, отнюдь не лестными, по этому поводу. Полезно время от времени напоминать себе, до какой степени извращенное неверное цитирование (ибо, как ни странно это кажется, я не верю, что автор нечестен) может иногда доходить. Это предупреждение читателям: когда они видят автора, обвиняемого со ссылкой на том и страницу и с кажущейся гарантией кавычек в поддержании чего-то более чем обычно абсурдного, не давать безоговорочной веры утверждению без проверки ссылки.

[7] Прежде чем оставить тему коннотативных имен, уместно заметить, что первый автор, который в наши времена принял от схоластов слово «коннотировать», г-н Джеймс Милль, в своем «Анализе феноменов человеческого ума» использует его в значении, отличном от того, в котором оно используется здесь. Он использует слово в смысле, совпадающем с его этимологией, применяя его к каждому случаю, в котором имя, указывая прямо на одну вещь (которая, следовательно, называется его значением), включает также молчаливую отсылку к какой-то другой вещи. В случае, рассмотренном в тексте, случае конкретных общих имен, его язык и мой являются обратными друг другу. Считая (очень справедливо) значение имени заключающимся в атрибуте, он говорит о слове как «нотирующем» (отмечающем) атрибут и «коннотирующем» вещи, обладающие атрибутом. И он описывает абстрактные имена как собственно конкретные имена с отброшенной коннотацией: тогда как, на мой взгляд, именно денотация была бы сказана отброшенной, а то, что ранее коннотировалось, становится полным значением.
Принимая фразеологию, расходящуюся с той, которую столь высокий авторитет, и тот, который я менее склонен, чем кто-либо другой, недооценивать, преднамеренно санкционировал, я находился под влиянием настоятельной необходимости в термине, исключительно предназначенном для выражения того способа, которым конкретное общее имя служит для отметки атрибутов, вовлеченных в его значение. Эта необходимость едва ли может быть прочувствована в полной силе кем-либо, кто не обнаружил по опыту, сколь тщетна попытка передать ясные идеи о философии языка без такого слова. Едва ли будет преувеличением сказать, что некоторые из наиболее распространенных ошибок, которыми была заражена логика, и большая часть туманности и путаницы идей, которые окутывали ее, были бы, по всей вероятности, избегнуты, если бы термин был в общем употреблении для выражения точно того, что я обозначил термином «коннотировать». И схоласты, которым мы обязаны большей частью нашего логического языка, дали нам и это, причем именно в этом смысле. Ибо хотя некоторые из их общих выражений потворствуют использованию слова в более обширном и смутном принятии, в котором оно берется г-ном Миллем, все же когда им приходилось определять его специфически как технический термин и фиксировать его значение как таковое, с той восхитительной точностью, которая всегда характеризует их определения, они ясно объясняли, что ничто не называется коннотируемым, кроме «форм», каковое слово может быть вообще, в их трудах, понимаемо как синонимичное с «атрибутами».
Теперь, если слово «коннотировать», столь хорошо подходящее для цели, к которой они его применяли, будет отвлечено от этой цели путем взятия его для выполнения другой, для которой оно, как мне кажется, вовсе не требуется; я не в состоянии найти никакого выражения, чтобы заменить его, кроме тех, которые обычно используются в смысле настолько более общем, что было бы бесполезно пытаться ассоциировать их исключительно с этой точной идеей. Таковы слова «вовлекать», «подразумевать» и т. д. Используя их, я не достиг бы цели, ради которой только и нужно имя, а именно: отличить этот конкретный вид вовлечения и подразумевания от всех других видов и обеспечить ему ту степень привычного внимания, которой требует его важность.

[8] Или, скорее, все объекты, кроме него самого и воспринимающего ума; ибо, как мы увидим далее, приписать какой-либо атрибут объекту необходимо подразумевает ум, чтобы воспринимать его.
Простое и ясное объяснение, данное в тексте, отношения и относительных имен, предмета, столь долго бывшего позором метафизики, было дано (насколько мне известно) впервые г-ном Джеймсом Миллем в его «Анализе феноменов человеческого ума».

[9] «Философия индуктивных наук», том i, стр. 40.

[10] «Дискуссии по философии» и т. д. Приложение I, стр. 643-4.

[11] Прискорбно, что сэр Уильям Гамильтон, хотя он часто решительно настаивает на этой доктрине и хотя в процитированном отрывке он излагает ее с всесторонностью и силой, которые не оставляют желать ничего лучшего, не придерживался последовательно своей собственной доктрины, но поддерживал вместе с ней мнения, с которыми она совершенно несовместима. См. третью и другие главы «Исследования философии сэра Уильяма Гамильтона».

[12] «Мы знаем, что существует нечто вне нас, потому что мы не можем объяснить наши восприятия, не связывая их с причинами, отличными от нас самих; мы знаем, кроме того, что эти причины, сущность которых мы, впрочем, не знаем, производят эффекты наиболее переменные, наиболее разнообразные и даже наиболее противоположные, в зависимости от того, встречают ли они ту или иную природу или то или иное расположение субъекта. Но знаем ли мы что-то большее? и даже, учитывая неопределенный характер причин, которые мы мыслим в телах, есть ли что-то еще, что нужно знать? Есть ли повод спрашивать себя, воспринимаем ли мы вещи такими, какими они являются? Нет, очевидно... Я не говорю, что проблема неразрешима, я говорю, что она абсурдна и содержит в себе противоречие. Мы не знаем, что эти причины суть в самих себе, и разум запрещает нам пытаться познать это: но совершенно очевидно a priori, что они не суть в самих себе то, чем они являются по отношению к нам, поскольку присутствие субъекта необходимо модифицирует их действие. Устраните всякого чувствующего субъекта, несомненно, что эти причины действовали бы все еще, поскольку они продолжали бы существовать; но они действовали бы иначе; они были бы все еще качествами и свойствами, но которые не походили бы ни на что из того, что мы знаем. Огонь не проявлял бы больше ни одного из свойств, которые мы знаем у него: чем бы он был? Это то, чего мы никогда не узнаем. Это, впрочем, возможно, проблема, которая противоречит не только природе нашего ума, но и самой сущности вещей. Даже если бы, действительно, мы устранили мысленно всех чувствующих субъектов, нужно было бы все еще допустить, что ни одно тело не проявляло бы своих свойств иначе, как в отношении с каким-либо субъектом, и в этом случае его свойства были бы все еще только относительными: так что мне кажется весьма разумным допустить, что определенные свойства тел не существуют независимо от какого-либо субъекта, и что когда спрашивают, являются ли свойства материи такими, какими мы их воспринимаем, нужно было бы увидеть прежде, являются ли они как определенные, и в каком смысле истинно сказать, что они есть». — «Курс истории моральной философии в 18-м веке», 8-й урок.

[13] Попытка, действительно, была предпринята Ридом и другими установить, что хотя некоторые из свойств, которые мы приписываем объектам, существуют только в наших ощущениях, другие существуют в самих вещах, будучи такими, которые не могут быть копиями какого-либо впечатления на чувства; и они спрашивают, из каких ощущений были получены наши понятия протяженности и фигуры? Перчатка, брошенная Ридом, была поднята Брауном, который, применив большие силы анализа, чем те, что ранее применялись к понятиям протяженности и фигуры, указал, что ощущения, из которых получены эти понятия, являются ощущениями осязания, объединенными с ощущениями класса, ранее слишком мало замеченного метафизиками, теми, которые имеют свое место в нашем мышечном аппарате. Его анализ, который был принят и продолжен Джеймсом Миллем, был далее и значительно улучшен в глубокой работе профессора Бэйна «Чувства и интеллект» и в главах о «Восприятии» работы выдающейся аналитической силы, «Принципы психологии» г-на Герберта Спенсера.
По этому вопросу можно вновь сослаться на г-на Кузена в пользу более верного учения. Г-н Кузен, в противовес Риду, признает существенную субъективность наших представлений о том, что называется первичными качествами материи, такими как протяженность, плотность и т. д., наравне с представлениями о цвете, тепле и прочих так называемых вторичных качествах. — Cours, ut supra, 9me leçon.

[14] Это учение, представляющее собой наиболее полную форму философской теории, известной как относительность человеческого познания, со времени недавнего возрождения в нашей стране активного интереса к метафизическим спекуляциям стало предметом значительно более широкого обсуждения и полемики; несогласных оказалось значительно больше, чем я предполагал, когда писал этот отрывок. Учение подверглось нападкам с двух сторон. Некоторые мыслители, среди которых покойный профессор Феррье в своих «Основах метафизики» (Institutes of Metaphysic) и профессор Джон Грот в своей «Философской разведке» (Exploratio Philosophica), по-видимому, полностью отрицают реальность ноуменов, или вещей самих по себе — непознаваемого субстрата или опоры для ощущений, которые мы испытываем и которые, согласно этой теории, составляют все наше знание о внешнем мире. Мне, однако, кажется, что, по крайней мере в случае профессора Грота, отрицание ноуменов является лишь кажущимся и что он по существу не отличается от другой группы оппонентов, включая г-на Бейли в его ценных «Письмах о философии человеческого разума» (Letters on the Philosophy of the Human Mind) и (несмотря на поразительный отрывок, процитированный в тексте) сэра Уильяма Гамильтона, которые настаивают на непосредственном знании человеческим разумом чего-то большего, чем просто ощущения, — а именно определенных атрибутов или свойств, существующих не в нас, а в самих вещах.
С первым из этих мнений, отрицающим ноумены, я как метафизик не спорю; но верно оно или ложно, к логике оно отношения не имеет. А поскольку все формы языка противоречат ему, его излишнее введение в трактат, каждая существенная доктрина которого могла бы столь же успешно сосуществовать с противоположным и общепризнанным мнением, привело бы лишь к путанице. Другое, соперничающее учение — о непосредственном восприятии или интуитивном знании внешнего объекта таким, каков он есть сам по себе, в отличие от ощущений, которые мы от него получаем, — имеет гораздо большее практическое значение. Но даже этот вопрос, зависящий от природы и законов интуитивного знания, не входит в компетенцию логики. Что касается оснований моего собственного мнения по этому поводу, я должен ограничиться ссылкой на уже упомянутую работу — «Исследование философии сэра Уильяма Гамильтона» (An Examination of Sir William Hamilton's Philosophy); несколько глав которой посвящены полному обсуждению вопросов и теорий, касающихся предполагаемого непосредственного восприятия внешних объектов.

[15] «Анализ человеческого разума» (Analysis of the Human Mind), т. I, стр. 126 и след.

[16] Это, однако, можно рассматривать как равнозначное универсальному суждению с другим предикатом, а именно: «Всякое вино хорошо как вино» или «хорошо в отношении тех качеств, которые делают его вином».

[17] Д-р Уэвелл («Философия открытия», стр. 242) ставит под сомнение это утверждение и спрашивает: «Должны ли мы сказать, что крот не может рыть землю, если у него нет идеи земли, а также рыла и лап, которыми он ее роет?» Я не знаю, что происходит в уме крота и какое количество ментального постижения может или не может сопровождать его инстинктивные действия. Но человек не пользуется лопатой инстинктивно; и он, безусловно, не смог бы ею пользоваться, если бы не имел знания о лопате и о земле, на которой он ее применяет.

[18] «Отсюда также можно вывести, что первые истины были произвольно созданы теми, кто прежде всего налагал имена на вещи или получал их от наложения другими. Ибо истинно (например), что человек есть живое существо, но лишь по той причине, что людям было угодно наложить оба эти имени на одну и ту же вещь». — «Вычисление или логика» (Computation or Logic), гл. III, разд. 8.

[19] «Люди подвержены ошибкам не только в утверждении и отрицании, но также в восприятии и в безмолвном мышлении... Молчаливые ошибки, или ошибки чувства и мышления, совершаются при переходе от одного воображения к воображению другой, отличной вещи; или при вымысле того, что было в прошлом или будет в будущем, чего никогда не было и не будет; как когда, видя изображение солнца в воде, мы воображаем, что само солнце находится там; или, видя мечи, воображаем, что была или будет драка, потому что обычно так бывает по большей части; или когда из обещаний мы вымышляем, что ум обещающего таков-то и таков-то; или, наконец, когда из какого-либо знака мы тщетно воображаем, что нечто означено, чего на самом деле нет. И ошибки такого рода свойственны всем существам, обладающим чувством». — «Вычисление или логика», гл. V, разд. 1.

[20] Гл. III, разд. 3.

[21] На предыдущее утверждение было возражено, что «мы естественно истолковываем субъект суждения в его объеме, а предикат (который поэтому может быть прилагательным) — в его содержании (коннотации): и что, следовательно, сосуществование атрибутов, так же как и противоположная теория уравнения групп, не соответствует живым процессам мышления и языка». Я признаю проведенное здесь различие, которое, собственно, я сам сформулировал и проиллюстрировал несколькими страницами ранее (стр. 104). Но хотя верно, что мы естественно «истолковываем субъект суждения в его объеме», этот объем, или, другими словами, протяженность класса, обозначаемого именем, не постигается и не указывается непосредственно. Он постигается и указывается исключительно через атрибуты. В «живых процессах мышления и языка» объем, хотя в данном случае о нем действительно мыслится (чего не происходит в случае с предикатом), мыслится лишь посредством того, что мой проницательный и любезный критик называет «содержанием».
Для дальнейших иллюстраций этого предмета см. «Исследование философии сэра Уильяма Гамильтона», гл. XXII.

[22] Книга IV, гл. VII.

[23] Доктрины, которые препятствовали пониманию истинного значения сущностей, не приняли столь устоявшейся формы во времена Аристотеля и его непосредственных последователей, какую им впоследствии придали реалисты Средневековья. Сам Аристотель (в своем трактате «Категории») прямо отрицает, что δεύτεραι οὔσιαι, или вторичные сущности, присущи субъекту. Они, говорит он, лишь сказываются о нем.

[24] Всегда острый и часто глубокий автор «Очерка сематологии» (An Outline of Sematology) (г-н Б. Г. Смарт) справедливо говорит: «Локк будет гораздо понятнее, если в большинстве мест мы заменим то, что он называет "Идеей", на "знание о"» (стр. 10). Среди многих критических замечаний по поводу использования Локком слова «Идея» это, как мне кажется, наиболее точно попадает в цель; и я цитирую его по той дополнительной причине, что оно точно выражает пункт расхождения относительно значения суждений между моим взглядом и тем, что я назвал концептуалистским взглядом на них. Там, где концептуалист говорит, что имя или суждение выражает нашу Идею о вещи, я обычно сказал бы (вместо нашей Идеи) наше Знание или Убеждение относительно самой вещи.

[25] Это различие соответствует тому, которое проводится Кантом и другими метафизиками между тем, что они называют аналитическими и синтетическими суждениями; первые — это те, которые могут быть выведены из значения используемых терминов.

[26] Если мы допускаем наличие видового отличия (differentia) у того, что на самом деле не является видом. Ибо поскольку различие родов, в смысле, объясненном нами, никак не применимо к атрибутам, из этого, конечно, следует, что, хотя атрибуты могут быть распределены по классам, эти классы могут быть признаны родами или видами лишь из вежливости.

[27] В более полном обсуждении, которое архиепископ Уэйтли представил по этому предмету в своих поздних изданиях, он почти перестает рассматривать определения имен и определения вещей как сколько-нибудь существенно различные. Он, по-видимому (9-е изд., стр. 145), ограничивает понятие реального определения тем, которое «объясняет что-либо большее о природе вещи, чем подразумевается в имени» (включая в слово «подразумевается» не только то, что имя коннотирует, но и все, что может быть выведено путем рассуждения из коннотируемых атрибутов). Даже это, как он добавляет, обычно называют не определением, а описанием; и (как мне кажется) называют правильно. Описание, по моему убеждению, может быть причислено к определениям лишь тогда, когда оно берется (как в случае с зоологическим определением человека) для выполнения истинной функции определения путем провозглашения коннотации, приданной слову в каком-либо специальном употреблении, как термину науки или искусства: каковая специальная коннотация, конечно, не была бы выражена собственным определением слова в его обычном употреблении.
Г-н Де Морган, в точности перевернув доктрину архиепископа Уэйтли, понимает под реальным определением такое, которое содержит меньше, чем номинальное определение, при условии, что того, что оно содержит, достаточно для различения. «Под реальным определением я подразумеваю такое объяснение слова, будь то весь смысл или только его часть, которое будет достаточным для отделения вещей, содержащихся под этим словом, от всех остальных. Так, следующее, я полагаю, является полным определением слона: животное, которое естественным образом пьет, втягивая воду в свой хобот, а затем выпрыскивая ее в рот». — «Формальная логика» (Formal Logic), стр. 36. Общее суждение г-на Де Моргана и его пример расходятся; ибо своеобразный способ питья слона, безусловно, не составляет никакой части значения слова «слон». Нельзя было бы сказать, что человек не знает, что означает «слон», только потому, что он случайно оказался невежественным относительно этого свойства.

[28] В единственной попытке, которая, насколько мне известно, была предпринята для опровержения предыдущей аргументации, утверждается, что в первой форме силлогизма

A dragon is a thing which breathes flame,

A dragon is a serpent,

Therefore some serpent or serpents breathe flame,

«в заключении ровно столько же истины, сколько в посылках, или, вернее, не больше в последних, чем в первых. Если общее имя "змея" включает как реальных, так и воображаемых змей, то в заключении нет ложности; если нет, то есть ложность в меньшей посылке».
Попробуем, таким образом, построить силлогизм на гипотезе, что имя «змея» включает воображаемых змей. Мы обнаружим, что теперь необходимо изменить предикаты; ибо нельзя утверждать, что воображаемое существо извергает пламя: приписывая ему такой факт, мы самым положительным образом подразумеваем, что оно реально, а не воображаемо. Заключение должно звучать так: «Некоторая змея или змеи либо извергают, либо воображаются извергающими пламя». И чтобы доказать это заключение на примере драконов, посылки должны быть такими: «Дракон воображается извергающим пламя», «Дракон есть (реальная или воображаемая) змея»: из чего несомненно следует, что существуют змеи, которые воображаются извергающими пламя; но большая посылка не является определением или частью определения; а это все, что я стремился доказать.
Рассмотрим теперь другое утверждение — что если слово «змея» обозначает только реальных змей, то меньшая посылка («дракон есть змея») ложна. Это в точности то, что я сам сказал о посылке, рассматриваемой как констатация факта: но она не является ложной как часть определения дракона; и поскольку посылки, или одна из них, должны быть ложными (поскольку заключение таково), реальной посылкой не может быть определение, которое истинно, а должна быть констатация факта, которая ложна.

[29] «Мало кто» (говорил я в другом месте) «задумывался о том, какое огромное знание Вещей требуется, чтобы позволить человеку утверждать, что любой данный аргумент целиком сводится к словам. Пожалуй, нет ни одного из ведущих терминов философии, который не использовался бы в почти бесчисленных оттенках значения для выражения идей, более или менее широко отличающихся друг от друга. Между двумя такими идеями проницательный и глубокий ум различит, как бы интуитивно, неочевидную связь, на которой, хотя, возможно, и не будучи в состоянии дать ей логическое обоснование, он построит совершенно верный аргумент, который его критик, не обладающий столь острым пониманием Вещей, примет за ошибку, основанную на двусмысленности термина. И чем выше гений того, кто таким образом благополучно перепрыгивает через пропасть, тем больше, вероятно, будет ликование и тщеславие простого логика, который, ковыляя следом, выказывает свою превосходящую мудрость, останавливаясь на ее краю и оставляя как безнадежное свое собственное дело — наведение моста через нее».

КНИГА II. О РАССУЖДЕНИИ.

Διωρισμένων δε τούτων λέγωμεν ἤδη, διὰ τίνων, καὶ πότε, καὶ πῶς γίνεται πᾶς συλλογισμός· ὕστερον δὲ λεκτέον περὶ ἀποδείξεως. Πρότερον γὰρ περὶ συλλογισμοῦ λεκτέον, ἢ περὶ ἀποδείξεως, διὰ τὸ καθόλου μᾶλλον εἰναὶ τὸν συλλογισμόν. Ἡ μὲν γὰρ ἀπόδειξις, συλλογισμός τις· ὁ συλλογισμός δὲ οὐ πᾶς, ἀπόδειξις.

Аристотель, «Первая аналитика», кн. I, гл. 4.

ГЛАВА I. О ВЫВОДЕ, ИЛИ РАССУЖДЕНИИ, ВООБЩЕ.

§ 1. В предыдущей книге мы занимались не природой Доказательства, а природой Утверждения: смыслом, передаваемым суждением, независимо от того, истинно это суждение или ложно; а не средствами, с помощью которых можно отличить истинные суждения от ложных. Однако надлежащим предметом логики является Доказательство. Прежде чем мы смогли понять, что такое Доказательство, необходимо было понять, к чему оно применимо; что может быть предметом веры или неверия, утверждения или отрицания; что, короче говоря, утверждают различные виды суждений.

Это предварительное исследование мы довели до определенного результата. Утверждение, во-первых, относится либо к значению слов, либо к какому-либо свойству вещей, которые слова обозначают. Утверждения относительно значения слов, среди которых определения являются наиболее важными, занимают место, и незаменимое, в философии; но поскольку значение слов по существу произвольно, этот класс утверждений не поддается истинности или ложности, а следовательно, и доказательству или опровержению. Утверждения относительно Вещей, или то, что можно назвать Реальными суждениями, в отличие от вербальных, бывают разных видов. Мы проанализировали смысл каждого вида и установили природу вещей, к которым они относятся, и природу того, что они по отдельности утверждают относительно этих вещей. Мы обнаружили, что, какова бы ни была форма суждения и каков бы ни был его номинальный субъект или предикат, реальным субъектом каждого суждения является один или несколько фактов или феноменов сознания, либо одна или несколько скрытых причин или сил, которым мы приписываем эти факты; и что то, что сказывается или утверждается, в утвердительной или отрицательной форме, об этих феноменах или этих силах, всегда есть либо Существование, Порядок в Пространстве, Порядок во Времени, Причинность или Сходство. Это, таким образом, теория смысла суждений, сведенная к ее конечным элементам: но существует другое и менее абстрактное выражение для нее, которое, хотя и останавливается на более ранней стадии анализа, является достаточно научным для многих целей, для которых требуется такое общее выражение. Это выражение признает общепринятое различие между Субъектом и Атрибутом и дает следующий анализ смысла суждений: каждое суждение утверждает, что какой-то данный субъект обладает или не обладает каким-то атрибутом; или что какой-то атрибут соединен или не соединен (либо во всех, либо в некоторой части субъектов, в которых он встречается) с каким-то другим атрибутом.

Теперь мы на время оставим эту часть нашего исследования и перейдем к специфической проблеме науки логики, а именно: как доказываются или опровергаются утверждения, смысл которых мы проанализировали; по крайней мере те из них, которые, не поддаваясь непосредственному сознанию или интуиции, являются подходящими предметами доказательства.

Мы говорим о факте или утверждении, что оно доказано, когда мы верим в его истинность по причине какого-то другого факта или утверждения, из которого оно, как говорят, следует. Большинство суждений, будь то утвердительные или отрицательные, универсальные, частные или единичные, в которые мы верим, принимаются не на основании их собственного очевидного характера, а на основании чего-то, с чем мы согласились ранее и из чего они, как говорят, выводятся. Вывести суждение из предыдущего суждения или суждений; поверить в него или требовать веры в него как в заключение из чего-то другого — значит рассуждать в самом широком смысле этого термина. Существует более узкий смысл, в котором название «рассуждение» ограничивается формой вывода, называемой рассуждением (силлогистическим выводом), типичным образцом которого является силлогизм. Причины, по которым я не придерживаюсь этого ограниченного использования термина, были изложены на более ранней стадии нашего исследования, и дополнительные мотивы будут предложены соображениями, к которым мы сейчас приступаем.

§ 2. Переходя к рассмотрению случаев, в которых выводы могут быть сделаны законно, мы сначала упомянем некоторые случаи, в которых вывод является кажущимся, а не реальным; и которые требуют внимания главным образом для того, чтобы их не смешивали со случаями вывода в собственном смысле слова. Это происходит, когда суждение, якобы выведенное из другого, при анализе оказывается лишь повторением того же самого или части того же самого утверждения, которое содержалось в первом. Все случаи, упоминаемые в книгах по логике как примеры равнозначности или эквивалентности суждений, имеют именно такой характер. Так, если бы мы стали рассуждать: «Ни один человек не неспособен к разуму, ибо каждый человек разумен» или «Все люди смертны, ибо ни один человек не свободен от смерти», было бы ясно, что мы не доказываем суждение, а лишь прибегаем к другому способу его формулировки, который может быть или не быть более легко понятным слушателю или лучше приспособленным для того, чтобы подсказать реальное доказательство, но который сам по себе не содержит ни тени доказательства.

Другой случай — это когда из универсального суждения мы пытаемся вывести другое, которое отличается от него только тем, что является частным: например, «Всякое А есть Б», следовательно, «Некоторое А есть Б»: «Ни одно А не есть Б», следовательно, «Некоторое А не есть Б». Это тоже не значит заключать одно суждение из другого, а повторять второй раз то, что было утверждено вначале; с той разницей, что мы здесь повторяем не все предыдущее утверждение, а только его неопределенную часть.

Третий случай — это когда антецедент утверждает предикат о данном субъекте, а консеквент утверждает о том же субъекте нечто, уже коннотируемое предыдущим предикатом: например, «Сократ есть человек», следовательно, «Сократ есть живое существо»; где все, что коннотируется «живым существом», было утверждено о Сократе, когда было заявлено, что он человек. Если суждения отрицательные, мы должны изменить их порядок, таким образом: «Сократ не есть живое существо», следовательно, «он не есть человек»; ибо если мы отрицаем меньшее, то большее, которое включает его, уже отрицается по импликации. Это, следовательно, не являются реальными случаями вывода; и все же тривиальные примеры, которыми в руководствах по логике иллюстрируются правила силлогизма, часто бывают именно такого неудачного рода; формальные демонстрации заключений, с которыми всякий, кто понимает термины, используемые в изложении данных, уже сознательно согласился.

Наиболее сложным случаем такого рода кажущегося вывода является то, что называется обращением суждений; которое состоит в превращении предиката в субъект, а субъекта — в предикат и составлении из тех же терминов, таким образом перевернутых, другого суждения, которое должно быть истинным, если истинно первое. Так, из частноутвердительного суждения «Некоторое А есть Б» мы можем вывести, что «Некоторое Б есть А». Из общеотрицательного «Ни одно А не есть Б» мы можем заключить, что «Ни одно Б не есть А». Из общеутвердительного суждения «Все А есть Б» нельзя вывести, что «все Б есть А»; хотя всякая вода есть жидкость, это не подразумевает, что всякая жидкость есть вода; но подразумевается, что некоторая жидкость есть таковая; и отсюда суждение «Все А есть Б» законно обращается в «Некоторое Б есть А». Этот процесс, который превращает универсальное суждение в частное, называется обращением per accidens. Из суждения «Некоторое А не есть Б» мы не можем даже вывести, что «некоторое Б не есть А»; хотя некоторые люди не являются англичанами, из этого не следует, что некоторые англичане не являются людьми. Единственный обычно признаваемый способ обращения частноотрицательного суждения — это форма: «Некоторое А не есть Б», следовательно, «нечто, что не есть Б, есть А»; и это называется обращением через противопоставление. В этом случае, однако, предикат и субъект не просто меняются местами, но один из них изменяется. Вместо [А] и [Б] терминами нового суждения являются [вещь, которая не есть Б] и [А]. Первоначальное суждение «Некоторое А не есть Б» сначала превращается в равнозначное ему суждение «Некоторое А есть "вещь, которая не есть Б"»; и суждение, будучи теперь уже не частноотрицательным, а частноутвердительным, допускает обращение первым способом, или, как его называют, простое обращение. [1]

Во всех этих случаях на самом деле нет никакого вывода; в заключении нет никакой новой истины, ничего, кроме того, что уже было утверждено в посылках и очевидно для всякого, кто их понимает. Факт, утверждаемый в заключении, есть либо тот же самый факт, либо часть факта, утвержденного в первоначальном суждении. Это следует из нашего предыдущего анализа смысла суждений. Когда мы говорим, например, что некоторые законные государи — тираны, каков смысл этого утверждения? Что атрибуты, коннотируемые термином «законный государь», и атрибуты, коннотируемые термином «тиран», иногда сосуществуют в одном и том же индивиде. Но это в точности то же самое, что мы имеем в виду, когда говорим, что некоторые тираны — законные государи; что, следовательно, не является вторым суждением, выведенным из первого, не более, чем английский перевод «Начал» Евклида является собранием теорем, отличных от тех, что содержатся в греческом оригинале, и их следствиями. Далее, если мы утверждаем, что ни один великий полководец не является безрассудным человеком, мы имеем в виду, что атрибуты, коннотируемые «великим полководцем», и те, что коннотируются «безрассудным», никогда не сосуществуют в одном и том же субъекте; что является точным смыслом, который был бы выражен словами, что ни один безрассудный человек не является великим полководцем. Когда мы говорим, что все четвероногие теплокровны, мы утверждаем не только то, что атрибуты, коннотируемые «четвероногим», и те, что коннотируются «теплокровным», иногда сосуществуют, но и то, что первые никогда не существуют без последних: теперь суждение «Некоторые теплокровные существа — четвероногие» выражает первую половину этого смысла, отбрасывая вторую половину; и поэтому уже было утверждено в антецедентном суждении «Все четвероногие теплокровны». Но то, что все теплокровные существа — четвероногие, или, другими словами, что атрибуты, коннотируемые «теплокровным», никогда не существуют без тех, что коннотируются «четвероногим», не было утверждено и не может быть выведено. Чтобы вновь утвердить в перевернутой форме все то, что было утверждено в суждении «Все четвероногие теплокровны», мы должны обратить его через противопоставление, таким образом: «Ничто, что не является теплокровным, не есть четвероногое». Это суждение и то, из которого оно выведено, в точности эквивалентны, и любое из них может быть подставлено вместо другого; ибо сказать, что когда присутствуют атрибуты четвероногого, присутствуют атрибуты теплокровного существа, — значит сказать, что когда последние отсутствуют, отсутствуют и первые.

В руководстве для молодых студентов было бы уместно более подробно остановиться на обращении и равнозначности суждений. Ибо, хотя нельзя назвать рассуждением или выводом то, что является простым повторным утверждением другими словами того, что было утверждено ранее, нет более важной интеллектуальной привычки, и ни одна из них не входит более строго в компетенцию искусства логики, чем привычка быстро и верно распознавать тождественность утверждения, когда оно замаскировано разнообразием языка. Та важная глава в логических трактатах, которая относится к Противоположности суждений, и превосходный технический язык, который логика предоставляет для различения различных видов или способов противоположности, полезны главным образом для этой цели. Такие соображения, как эти: что противоположные суждения могут быть оба ложными, но не могут быть оба истинными; что подпротивоположные суждения могут быть оба истинными, но не могут быть оба ложными; что из двух противоречащих суждений одно должно быть истинным, а другое ложным; что из двух субординированных суждений истинность универсального доказывает истинность частного, а ложность частного доказывает ложность универсального, но не наоборот [2], — поначалу кажутся очень техничными и таинственными, но при объяснении кажутся почти слишком очевидными, чтобы требовать столь формального изложения, поскольку тот же объем объяснения, который необходим для того, чтобы сделать принципы понятными, позволил бы истинам, которые они передают, быть постигнутыми в любом конкретном случае, который может возникнуть. В этом отношении, однако, эти аксиомы логики находятся на одном уровне с аксиомами математики. То, что вещи, равные одной и той же вещи, равны друг другу, столь же очевидно в любом частном случае, как и в общем утверждении: и если бы такая общая максима никогда не была сформулирована, демонстрации Евклида никогда бы не остановились из-за какой-либо трудности в преодолении разрыва, который эта аксиома в настоящее время служит для наведения моста. Тем не менее никто никогда не порицал авторов по геометрии за то, что они помещали список этих элементарных обобщений в начале своих трактатов в качестве первого упражнения для учащегося в способности, которая потребуется от него на каждом шагу, — способности постигать общую истину. И студент логики, при обсуждении даже таких истин, как те, что мы привели выше, приобретает привычки осмотрительного толкования слов и точного измерения длины и широты своих утверждений, которые являются одними из самых необходимых условий любого значительного умственного достижения и которые одна из главных целей логической дисциплины — культивировать.

§ 3. Отметив, чтобы исключить из компетенции Рассуждения или Вывода в собственном смысле слова, случаи, в которых прогрессия от одной истины к другой является лишь кажущейся, а логический консеквент является простым повторением логического антецедента; мы теперь переходим к тем, которые являются случаями вывода в собственном смысле термина, тем, в которых мы исходим из известных истин, чтобы прийти к другим, действительно отличным от них.

Рассуждение, в расширенном смысле, в котором я использую этот термин и в котором он синонимичен Выводу, в популярном изложении говорят, бывает двух видов: рассуждение от частного к общему и рассуждение от общего к частному; первое называется Индукцией, второе — Рассуждением (силлогистическим выводом) или Силлогизмом. Вскоре будет показано, что существует третий вид рассуждения, который не подпадает ни под одно из этих описаний и который, тем не менее, не только верен, но и является фундаментом обоих других.

Необходимо заметить, что выражения «рассуждение от частного к общему» и «рассуждение от общего к частному» рекомендуются краткостью, а не точностью, и не обозначают адекватно, без помощи комментария, различие между Индукцией (в смысле, о котором сейчас идет речь) и Рассуждением. Смысл, предполагаемый этими выражениями, заключается в том, что Индукция — это выведение суждения из суждений менее общих, чем оно само, а Рассуждение — это выведение суждения из суждений, равных или более общих. Когда из наблюдения ряда индивидуальных примеров мы восходим к общему суждению или когда, комбинируя ряд общих суждений, мы заключаем из них другое суждение, еще более общее, процесс, который по существу одинаков в обоих случаях, называется Индукцией. Когда из общего суждения, не в одиночку (ибо из одного суждения ничего нельзя заключить, что не было бы включено в термины), а путем комбинирования его с другими суждениями, мы выводим суждение той же степени общности, что и оно само, или менее общее суждение, или просто индивидуальное суждение, процесс есть Рассуждение. Короче говоря, когда заключение более общее, чем самая широкая из посылок, аргумент обычно называется Индукцией; когда менее общее или равно общее — это Рассуждение.

Поскольку всякий опыт начинается с индивидуальных случаев и переходит от них к общему, могло бы показаться наиболее соответствующим естественному порядку мышления, чтобы Индукция рассматривалась до того, как мы коснемся Рассуждения. Однако в науке, которая стремится проследить наше приобретенное знание до его источников, будет полезно, чтобы исследователь начал с последних, а не с более ранних стадий процесса построения нашего знания; и проследил производные истины назад к истинам, из которых они выведены и от которых они зависят в своем обосновании, прежде чем пытаться указать первоначальный источник, из которого оба в конечном счете берут свое начало. Преимущества такого порядка действий в данном случае проявятся по мере нашего продвижения таким образом, что отпадет необходимость в каком-либо дальнейшем оправдании или объяснении.

Об Индукции, следовательно, мы скажем сейчас не более того, что она, по крайней мере, без сомнения, является процессом реального вывода. Заключение в индукции охватывает больше, чем содержится в посылках. Принцип или закон, собранный из частных примеров, общее суждение, в котором мы воплощаем результат нашего опыта, покрывает гораздо большую площадь, чем индивидуальные эксперименты, которые формируют его основу. Принцип, установленный опытом, — это больше, чем простое суммирование того, что было специфически наблюдаемо в индивидуальных случаях, которые были исследованы; это обобщение, основанное на этих случаях и выражающее наше убеждение, что то, что мы там нашли истинным, является истинным в неопределенном числе случаев, которые мы не исследовали и вряд ли когда-либо исследуем. Природа и основания этого вывода, а также условия, необходимые для того, чтобы сделать его законным, будут предметом обсуждения в Третьей книге: но то, что такой вывод действительно имеет место, не подлежит сомнению. В каждой индукции мы переходим от истин, которые мы знали, к истинам, которые мы не знали; от фактов, удостоверенных наблюдением, к фактам, которые мы не наблюдали, и даже к фактам, которые не могут быть наблюдаемы сейчас; например, будущие факты; но в которые мы не колеблясь верим на основании одного лишь свидетельства самой индукции.

Индукция, таким образом, есть реальный процесс Рассуждения или Вывода. Можно ли сказать то же самое о Силлогизме и в каком смысле — остается определить путем исследования, к которому мы приступаем.

ГЛАВА II. О РАССУЖДЕНИИ, ИЛИ СИЛЛОГИЗМЕ.

§ 1. Анализ Силлогизма был выполнен настолько точно и полно в обычных руководствах по Логике, что в настоящей работе, которая не предназначена быть руководством, достаточно резюмировать, memoriæ causâ, ведущие результаты этого анализа в качестве основы для замечаний, которые будут сделаны впоследствии о функциях силлогизма и месте, которое он занимает в науке.

Для законного силлогизма существенно, чтобы было три, и не более трех, суждений, а именно: заключение, или суждение, подлежащее доказательству, и два других суждения, которые вместе доказывают его и которые называются посылками. Существенно, чтобы было три, и не более трех, термина, а именно: субъект и предикат заключения и другой, называемый средним термином, который должен присутствовать в обеих посылках, поскольку именно с его помощью два других термина должны быть соединены вместе. Предикат заключения называется большим термином силлогизма; субъект заключения называется меньшим термином. Поскольку может быть только три термина, большой и меньший термины должны каждый присутствовать в одной, и только одной, из посылок вместе со средним термином, который присутствует в них обеих. Посылка, которая содержит средний термин и большой термин, называется большей посылкой; та, которая содержит средний термин и меньший термин, называется меньшей посылкой.

Силлогизмы делятся некоторыми логиками на три фигуры, другими — на четыре, в зависимости от положения среднего термина, который может быть либо субъектом в обеих посылках, либо предикатом в обеих, либо субъектом в одной и предикатом в другой. Наиболее распространенный случай — тот, в котором средний термин является субъектом большей посылки и предикатом меньшей. Это считается первой фигурой. Когда средний термин является предикатом в обеих посылках, силлогизм принадлежит ко второй фигуре; когда он является субъектом в обеих — к третьей. В четвертой фигуре средний термин является субъектом меньшей посылки и предикатом большей. Те авторы, которые насчитывают не более трех фигур, включают этот случай в первую.

Каждая фигура делится на модусы в зависимости от того, что называется количеством и качеством суждений, то есть в зависимости от того, являются ли они универсальными или частными, утвердительными или отрицательными. Ниже приведены примеры всех законных модусов, то есть всех тех, в которых заключение правильно следует из посылок. А — меньший термин, С — большой, В — средний термин.

Первая фигура.

All B is CNo B is CAll B is CNo B is C
All A is BAll A is BSome A is BSome A is B
thereforethereforetherefore therefore
All A is CNo A is CSome A is CSome A is not C

Вторая фигура.

No C is BAll C is BNo C is BAll C is B
All A is BNo A is BSome A is BSome A is not B
thereforethereforethereforetherefore
No A is CNo A is CSome A is not CSome A is not C

Третья фигура.

All B is CNo B is CSome B is CAll B is CSome B is not CNo B is C
All B is AAll B is AAll B is ASome B is AAll B is ASome B is A
thereforethereforethereforethereforethereforetherefore
Some A is CSome A is not CSome A is CSome A is CSome A is not CSome A is not C

Четвертая фигура.

All C is BAll C is BSome C is BNo C is BNo C is B
All B is ANo B is AAll B is AAll B is ASome B is A
thereforethereforethereforethereforetherefore
Some A is CSome A is not CSome A is CSome A is not CSome A is not C

В этих образцах, или пустых формах для составления силлогизмов, не отведено места для единичных суждений; не потому, конечно, что такие суждения не используются в рассуждении, а потому, что, поскольку их предикат утверждается или отрицается относительно всего субъекта, они приравниваются для целей силлогизма к универсальным суждениям. Таким образом, эти два силлогизма —

All men are mortal,All men are mortal
All kings are men,Socrates is a man,
thereforetherefore
All kings are mortal,Socrates is mortal,

являются аргументами, в точности схожими, и оба причисляются к первому модусу первой фигуры.

Причины, по которым силлогизмы в любой из вышеуказанных форм являются законными, то есть почему, если посылки истинны, заключение неизбежно должно быть таковым, и почему это не так в любом другом возможном модусе (то есть в любой другой комбинации универсальных и частных, утвердительных и отрицательных суждений), — можно предположить, что любой человек, интересующийся этими исследованиями, либо узнал из обычных школьных учебников силлогистической логики, либо способен обнаружить самостоятельно. Читатель, однако, может быть отослан за любым необходимым объяснением к «Основам логики» (Elements of Logic) архиепископа Уэйтли, где он найдет изложенной с философской точностью и объясненной с замечательной ясностью всю общую доктрину силлогизма.

Все верное рассуждение; все рассуждение, посредством которого из ранее принятых общих суждений выводятся другие, равные или менее общие суждения; может быть представлено в некоторых из вышеуказанных форм. Весь Евклид, например, мог бы быть без труда сведен к серии силлогизмов, правильных по модусу и фигуре.

Хотя силлогизм, составленный согласно любой из этих формул, является верным аргументом, всякое правильное рассуждение допускает изложение в силлогизмах только первой фигуры. Правила для приведения аргумента в любой из других фигур к первой фигуре называются правилами сведения силлогизмов. Это делается путем обращения одной или другой, или обеих посылок. Так, аргумент в первом модусе второй фигуры, как —

No C is B
All A is B
therefore
No A is C,

может быть сведен следующим образом. Суждение «Ни одно С не есть Б», будучи общеотрицательным, допускает простое обращение и может быть изменено на «Ни одно Б не есть С», что, как мы показали, является в точности тем же самым утверждением другими словами — тем же фактом, выраженным иначе. После того как это преобразование было осуществлено, аргумент принимает следующую форму: —

No B is C
All A is B
therefore
No A is C,

что является хорошим силлогизмом во втором модусе первой фигуры. Далее, аргумент в первом модусе третьей фигуры должен походить на следующий: —

All B is C
All B is A
therefore
Some A is C,

где меньшая посылка «Все Б есть А», в соответствии с тем, что было изложено в последней главе относительно общеутвердительных суждений, не допускает простого обращения, но может быть обращена per accidens, таким образом: «Некоторое А есть Б»; что, хотя и не выражает всего, что утверждается в суждении «Все Б есть А», выражает, как было показано ранее, его часть и поэтому должно быть истинным, если истинно целое. Мы имеем тогда в результате сведения следующий силлогизм в третьем модусе первой фигуры: —

All B is C
Some A is B,

из чего очевидно следует, что

Some A is C.

Таким же образом, или образом, на котором после этих примеров нет необходимости останавливаться, каждый модус второй, третьей и четвертой фигур может быть сведен к какому-либо одному из четырех модусов первой. Другими словами, каждое заключение, которое может быть доказано в любой из последних трех фигур, может быть доказано в первой фигуре из тех же посылок с небольшим изменением в самом способе их выражения. Всякое верное рассуждение, следовательно, может быть изложено в первой фигуре, то есть в одной из следующих форм: —

Every B is CNo B is C
All A}is B,All A}is B,
Some ASome A
thereforetherefore
All A}is C.No A is}C.
Some ASome A is not

Или если предпочтительнее более значимые символы: —

Чтобы доказать утвердительное суждение, аргумент должен допускать изложение в этой форме: —

All animals are mortal;
All men}are animals;
Some men
Socrates
therefore
All men}are mortal.
Some men
Socrates

Чтобы доказать отрицательное суждение, аргумент должен быть способен быть выраженным в этой форме: —

No one who is capable of self-control is necessarily vicious;
All negroes}are capable of self-control;
Some negroes
Mr. A's negro
therefore
No negroes are}necessarily vicious.
Some negroes are not
Mr. A's negro is not

Хотя всякое рассуждение допускает приведение к той или иной из этих форм и иногда значительно выигрывает от этого преобразования как в ясности, так и в очевидности своего следствия; существуют, несомненно, случаи, в которых аргумент более естественно подпадает под одну из других трех фигур и в которых его убедительность более очевидна с первого взгляда в этих фигурах, чем при сведении к первой. Так, если бы суждение состояло в том, что язычники могут быть добродетельными, а доказательством этого служил бы пример Аристида; силлогизм в третьей фигуре —

Aristides was virtuous,
Aristides was a pagan,
therefore
Some pagan was virtuous,

был бы более естественным способом изложения аргумента и принес бы убеждение более мгновенно, чем то же самое рассуждение, натянутое на первую фигуру, таким образом —

Aristides was virtuous,
Some pagan was Aristides,
therefore
Some pagan was virtuous.

Немецкий философ Ламберт, чей «Новый органон» (Neues Organon, опубликованный в 1764 году) содержит, среди прочего, одно из самых тщательных и полных изложений силлогистической доктрины, когда-либо сделанных, прямо исследовал, какие виды аргументов наиболее естественно и подходяще подпадают под каждую из четырех фигур; и его исследование характеризуется большой изобретательностью и ясностью мысли. [3] Аргумент, однако, один и тот же, в какой бы фигуре он ни был выражен; поскольку, как мы уже видели, посылки силлогизма во второй, третьей или четвертой фигуре и посылки силлогизма в первой фигуре, к которому он может быть сведен, являются одними и теми же посылками во всем, кроме языка, или, по крайней мере, столько из них, сколько способствует доказательству заключения, является тем же самым. Мы, следовательно, вольны, в соответствии с общим мнением логиков, рассматривать две элементарные формы первой фигуры как универсальные типы всякого правильного рассуждения; одну — когда заключение, подлежащее доказательству, является утвердительным, другую — когда оно является отрицательным; даже если некоторые аргументы могут иметь тенденцию облекаться в формы второй, третьей и четвертой фигур; что, однако, никак не может произойти с единственным классом аргументов, имеющих первостепенное научное значение, — теми, в которых заключение является общеутвердительным, поскольку такие заключения поддаются доказательству только в первой фигуре. [4]

§ 2. Рассматривая, таким образом, эти две общие формулы, мы обнаруживаем, что в обеих из них одна посылка, большая, является универсальным суждением; и в зависимости от того, является ли она утвердительной или отрицательной, заключение также таково. Всякое рассуждение, следовательно, исходит из общего суждения, принципа или допущения: суждения, в котором предикат утверждается или отрицается относительно целого класса; то есть в котором какой-то атрибут или отрицание какого-то атрибута утверждается относительно неопределенного числа объектов, различающихся общим признаком и обозначенных вследствие этого общим именем.

Другая посылка всегда утвердительная и утверждает, что нечто (что может быть либо индивидом, либо классом, либо частью класса) принадлежит к классу или включено в класс, относительно которого нечто было утверждено или отрицалось в большей посылке. Из этого следует, что атрибут, утвержденный или отрицаемый относительно целого класса, может (если это утверждение или отрицание было верным) быть утвержден или отрицаем относительно объекта или объектов, заявленных как включенные в этот класс: и это в точности то утверждение, которое сделано в заключении.

Является ли вышеизложенное адекватным описанием составных частей силлогизма, будет рассмотрено в ближайшее время; но насколько оно идет, это верное описание. Оно было, соответственно, обобщено и возведено в логическую максиму, на которой, как говорят, основывается всякое рассуждение, настолько, что рассуждать и применять эту максиму считается одним и тем же. Максима гласит: «То, что может быть утверждено (или отрицаемо) о классе, может быть утверждено (или отрицаемо) о всем, что включено в этот класс». Эта аксиома, предполагаемая в качестве основы силлогистической теории, называется логиками dictum de omni et nullo.

Эта максима, однако, при рассмотрении ее как принципа рассуждения, кажется подходящей для системы метафизики, когда-то действительно общепринятой, но которая последние два столетия считается окончательно отброшенной, хотя в наши дни не было недостатка в попытках ее возрождения. До тех пор, пока то, что называется универсалиями, рассматривалось как особый вид субстанций, имеющих объективное существование, отличное от индивидуальных объектов, классифицируемых под ними, dictum de omni передавало важное значение; потому что оно выражало общность природы, которая, как необходимо было предполагать в этой теории, должна существовать между этими общими субстанциями и частными субстанциями, которые были им подчинены. То, что все, сказываемое об универсалии, было сказываемо о различных индивидах, содержащихся под ней, тогда не было тождественным суждением, а констатацией того, что мыслилось как фундаментальный закон вселенной. Утверждение, что вся природа и свойства substantia secunda составляли часть природы и свойств каждой из индивидуальных субстанций, называемых тем же именем; что свойства Человека, например, были свойствами всех людей; было суждением реальной значимости, когда «человек» не означало «все люди», а нечто присущее людям и значительно превосходящее их по достоинству. Теперь, однако, когда известно, что класс, универсалия, род или вид не есть сущность per se, а не более и не менее, чем сами индивидуальные субстанции, которые помещены в этот класс, и что в этом деле нет ничего реального, кроме этих объектов, общего имени, данного им, и общих атрибутов, указанных этим именем; чему, я был бы рад узнать, мы учимся, когда нам говорят, что все, что может быть утверждено о классе, может быть утверждено о каждом объекте, содержащемся в классе? Класс есть не что иное, как объекты, содержащиеся в нем: и dictum de omni сводится лишь к тождественному суждению, что все, что истинно относительно определенных объектов, истинно относительно каждого из этих объектов. Если бы всякое рассуждение было не более чем применением этой максимы к частным случаям, силлогизм был бы действительно тем, чем его так часто объявляли, — торжественным пустяком. Dictum de omni стоит в одном ряду с другой истиной, которая в свое время также считалась весьма важной: «Что есть, то есть». Чтобы придать какой-либо реальный смысл dictum de omni, мы должны рассматривать его не как аксиому, а как определение; мы должны смотреть на него как на предназначенное объяснить окольным и парафрастическим образом значение слова «класс».

Ошибка, которая, казалось, была окончательно опровергнута и изгнана из мысли, часто нуждается лишь в том, чтобы облачиться в новый наряд из фраз, чтобы ее вновь приветствовали в старых покоях и позволили ей почивать без вопросов еще один цикл веков. Современные философы не скупились на презрение к схоластической догме о том, что роды и виды — это особый род субстанций, и поскольку эти общие субстанции являются единственными постоянными вещами, в то время как индивидуальные субстанции, охватываемые ими, находятся в вечном потоке, знание, которое необходимо подразумевает стабильность, может иметь отношение только к этим общим субстанциям или универсалиям, а не к фактам или частностям, включенным в них. И все же, хотя номинально эта доктрина отвергнута, она, будучи замаскированной под «абстрактные идеи» Локка (чьи спекуляции, впрочем, она испортила меньше, чем спекуляции, пожалуй, любого другого автора, зараженного ею), под ультраноминализм Гоббса и Кондильяка или под онтологию поздних кантианцев, никогда не переставала отравлять философию. Привыкнув рассматривать научное исследование как состоящее по существу в изучении универсалий, люди не оставили эту привычку мышления, когда перестали считать, что универсалии обладают независимым существованием: и даже те, кто дошел до того, что считал их просто именами, не могли освободиться от представления, что исследование истины состоит целиком или частично в некоторого рода заклинании или жонглировании этими именами. Когда философ полностью принимал номиналистический взгляд на значение общего языка, сохраняя при этом dictum de omni как фундамент всякого рассуждения, две такие посылки, правильно соединенные, скорее всего, если он был последовательным мыслителем, приводили его к довольно поразительным выводам. Соответственно, авторами, заслуживающими известности, всерьез утверждалось, что процесс прихода к новым истинам путем рассуждения состоит в простой замене одного набора произвольных знаков другим; доктрина, которая, как они полагают, находит неотразимое подтверждение в примере алгебры. Если бы в колдовстве или некромантии существовал какой-либо процесс, более сверхъестественный, чем этот, я был бы весьма удивлен. Кульминационным пунктом этой философии является известный афоризм Кондильяка о том, что наука — это ничто, или почти ничто, кроме une langue bien faite; иными словами, что единственное достаточное правило для открытия природы и свойств объектов состоит в том, чтобы правильно их называть: как будто не истинно обратное, что невозможно назвать их правильно, кроме как в той мере, в какой мы уже знакомы с их природой и свойствами. Нужно ли говорить, что никакое, даже самое тривиальное знание относительно вещей никогда не было и не могло быть изначально получено путем какой-либо мыслимой манипуляции одними лишь именами как таковыми; и что то, чему можно научиться из имен, — это лишь то, что кто-то, кто использовал эти имена, знал раньше? Философский анализ подтверждает указание здравого смысла на то, что функция имен состоит лишь в том, чтобы позволить нам запоминать и сообщать наши мысли. То, что они также укрепляют, даже в неизмеримой степени, силу самой мысли, — это чистая правда: но они делают это не благодаря какой-то внутренней и особой добродетели; они делают это силой, присущей искусственной памяти, инструменту, огромную мощь которого мало кто адекватно оценил. Как искусственная память, язык действительно является тем, что его так часто называли, инструментом мысли; но одно дело быть инструментом, а другое — быть исключительным предметом, над которым этот инструмент упражняется. Мы мыслим, действительно, в значительной степени посредством имен, но то, о чем мы мыслим, — это вещи, называемые этими именами; и не может быть большей ошибки, чем воображать, что мышление может осуществляться, когда в нашем уме нет ничего, кроме имен, или что мы можем заставить имена думать за нас.

§ 3. Те, кто считал dictum de omni фундаментом силлогизма, смотрели на аргументы способом, соответствующим ошибочному взгляду, который Гоббс имел на суждения. Поскольку существуют некоторые суждения, которые являются чисто словесными, Гоббс, по-видимому, для того чтобы его определение могло быть строго универсальным, определил суждение так, как будто никакие суждения не провозглашают ничего, кроме значения слов. Если Гоббс был прав; если нельзя было дать никакого иного объяснения содержанию суждений, кроме этого; то нельзя было дать никакой теории, кроме общепринятой, о соединении суждений в силлогизме. Если меньшая посылка не утверждала ничего большего, чем то, что нечто принадлежит к классу, а если большая посылка не утверждала ничего об этом классе, кроме того, что он включен в другой класс, то вывод состоял бы лишь в том, что то, что было включено в низший класс, включено в высший, и результат, следовательно, был бы не чем иным, как тем, что классификация непротиворечива сама по себе. Но мы видели, что недостаточное объяснение значения суждения — говорить, что оно относит что-то к классу или исключает что-то из класса. Каждое суждение, которое передает реальную информацию, утверждает факт, зависящий от законов природы, а не от классификации. Оно утверждает, что данный объект обладает или не обладает данным атрибутом; или оно утверждает, что два атрибута, или набора атрибутов, сосуществуют (постоянно или время от времени) или не сосуществуют. Поскольку таков смысл всех суждений, которые передают какое-либо реальное знание, и поскольку рассуждение есть способ приобретения реального знания, любая теория рассуждения, которая не признает этого содержания суждений, не может, мы можем быть уверены, быть истинной.

Применяя этот взгляд на суждения к двум посылкам силлогизма, мы получаем следующие результаты. Большая посылка, которая, как уже было отмечено, всегда является универсальной, утверждает, что все вещи, обладающие определенным атрибутом (или атрибутами), имеют или не имеют вместе с ним определенный другой атрибут (или атрибуты). Меньшая посылка утверждает, что вещь или набор вещей, которые являются субъектом этой посылки, обладают первым из упомянутых атрибутов; и вывод состоит в том, что они обладают (или не обладают) вторым. Так, в нашем прежнем примере,

All men are mortal,
Socrates is a man,
therefore
Socrates is mortal,

субъект и предикат большой посылки являются коннотативными терминами, обозначающими объекты и коннотирующими атрибуты. Утверждение в большой посылке состоит в том, что вместе с одним из двух наборов атрибутов мы всегда находим другой: что атрибуты, коннотируемые словом «человек», никогда не существуют, если они не соединены с атрибутом, называемым смертностью. Утверждение в меньшей посылке состоит в том, что индивид по имени Сократ обладает первыми атрибутами; и делается вывод, что он обладает также атрибутом смертности. Или если обе посылки являются общими суждениями, как

All men are mortal,
All kings are men,
therefore
All kings are mortal,

меньшая посылка утверждает, что атрибуты, обозначаемые понятием «царствование», существуют только в соединении с теми, которые означаются словом «человек». Большая утверждает, как и прежде, что последние из упомянутых атрибутов никогда не встречаются без атрибута смертности. Вывод состоит в том, что везде, где встречаются атрибуты царствования, встречается и атрибут смертности.

Если бы большая посылка была отрицательной, как, например, «Ни один человек не является всемогущим», она утверждала бы не то, что атрибуты, коннотируемые словом «человек», никогда не существуют без атрибутов, коннотируемых словом «всемогущий», а то, что они никогда не существуют вместе с ними: из чего, вместе с меньшей посылкой, делается вывод, что та же несовместимость существует между атрибутом всемогущества и атрибутами, составляющими царя. Подобным образом мы могли бы проанализировать любой другой пример силлогизма.

Если мы обобщим этот процесс и будем искать принцип или закон, вовлеченный в каждое такое умозаключение и предполагаемый в каждом силлогизме, суждения которого являются чем-то большим, чем просто словесными, мы найдем не бессмысленный dictum de omni et nullo, а фундаментальный принцип, или, скорее, два принципа, поразительно напоминающие аксиомы математики. Первый, который является принципом утвердительных силлогизмов, состоит в том, что вещи, которые сосуществуют с одной и той же вещью, сосуществуют друг с другом. Второй — это принцип отрицательных силлогизмов, и он гласит следующее: вещь, которая сосуществует с другой вещью, с которой, в свою очередь, не сосуществует третья вещь, не сосуществует с этой третьей вещью. Эти аксиомы явно относятся к фактам, а не к условностям; и та или другая из них является основанием законности каждого аргумента, в котором факты, а не условности, являются предметом рассмотрения.

§ 4. Остается перевести это изложение силлогизма с одного на другой из двух языков, на которых, как мы ранее отмечали, все суждения, и, следовательно, конечно, все комбинации суждений, могли быть выражены. Мы заметили, что суждение может рассматриваться в двух разных аспектах: как часть нашего знания о природе или как памятка для нашего руководства. В первом, или умозрительном, аспекте утвердительное общее суждение является утверждением умозрительной истины, а именно: что все, что обладает определенным атрибутом, обладает определенным другим атрибутом. В другом аспекте его следует рассматривать не как часть нашего знания, а как вспомогательное средство для наших практических потребностей, позволяющее нам, когда мы видим или узнаем, что объект обладает одним из двух атрибутов, сделать вывод, что он обладает другим; таким образом, используя первый атрибут как признак или свидетельство второго. Рассматриваемый таким образом, каждый силлогизм подпадает под следующую общую формулу:—

Attribute A is a mark of attribute B,
The given object has the mark A,
therefore
The given object has the attribute B.

Отнесенные к этому типу, аргументы, которые мы недавно привели в качестве образцов силлогизма, будут выражены следующим образом:—

The attributes of man are a mark of the attribute mortality,
Socrates has the attributes of man,
therefore
Socrates has the attribute mortality.

И снова,

The attributes of man are a mark of the attribute mortality,
The attributes of a king are a mark of the attributes of man,
therefore
The attributes of a king are a mark of the attribute mortality.

И, наконец,

The attributes of man are a mark of the absence of the attribute omnipotence,
The attributes of a king are a mark of the attributes of man,
therefore
The attributes of a king are a mark of the absence of the attribute signified by the word omnipotent (or, are evidence of the absence of that attribute).

Чтобы соответствовать этому изменению в форме силлогизмов, аксиомы, на которых основан силлогистический процесс, должны претерпеть соответствующую трансформацию. В этой измененной фразеологии обе эти аксиомы могут быть сведены к одному общему выражению; а именно: что все, что имеет какой-либо признак, имеет то, признаком чего он является. Или, когда меньшая посылка, так же как и большая, является универсальной, мы можем сформулировать это так: все, что является признаком какого-либо признака, является признаком того, признаком чего является этот последний. Проследить идентичность этих аксиом с теми, что были изложены ранее, можно предоставить проницательному читателю. Мы обнаружим, по мере продвижения, большое удобство фразеологии, в которую мы их перевели в последнюю очередь, и которая лучше приспособлена, чем любая другая, известная мне, чтобы с точностью и силой выразить то, к чему стремятся и что фактически достигается в каждом случае установления истины путем рассуждения.

ГЛАВА III. О ФУНКЦИЯХ И ЛОГИЧЕСКОЙ ЦЕННОСТИ СИЛЛОГИЗМА.

§ 1. Мы показали, какова реальная природа истин, с которыми имеет дело силлогизм, в отличие от более поверхностного способа, которым их содержание понимается в общей теории; и каковы фундаментальные аксиомы, от которых зависит его доказательная сила или убедительность. Теперь мы должны спросить, является ли силлогистический процесс, процесс рассуждения от общего к частному, процессом умозаключения; прогрессом от известного к неизвестному: средством прихода к знанию о чем-то, чего мы не знали раньше.

Логики были удивительно единодушны в своем способе ответа на этот вопрос. Общепризнано, что силлогизм порочен, если в выводе есть что-то большее, чем то, что предполагалось в посылках. Но это, по сути, означает, что силлогизмом никогда не было и не может быть доказано ничего, что не было известно или не предполагалось известным ранее. Является ли тогда рассуждение процессом умозаключения? И не является ли силлогизм, к которому слово «рассуждение» так часто представлялось исключительно подходящим, на самом деле не заслуживающим того, чтобы называться рассуждением вообще? Это кажется неизбежным следствием доктрины, признаваемой всеми авторами по данному предмету, что силлогизм не может доказать ничего большего, чем то, что содержится в посылках. Тем не менее, признание, сделанное столь явно, не помешало одной группе авторов продолжать представлять силлогизм как правильный анализ того, что ум фактически совершает при открытии и доказательстве большей части истин, будь то в науке или в повседневной жизни, в которые мы верим; в то время как те, кто избежал этой непоследовательности и проследил общую теорему относительно логической ценности силлогизма до ее законного следствия, были приведены к тому, чтобы приписать бесполезность и легкомыслие самой силлогистической теории на основании petitio principii, который, как они утверждают, присущ каждому силлогизму. Поскольку я считаю оба этих мнения фундаментально ошибочными, я должен просить внимания читателя к определенным соображениям, без которых любая справедливая оценка истинного характера силлогизма и функций, которые он выполняет в философии, представляется мне невозможной; но которые, по-видимому, были либо упущены из виду, либо недостаточно отмечены как защитниками силлогистической теории, так и ее противниками.

§ 2. Должно быть признано, что в каждом силлогизме, рассматриваемом как аргумент для доказательства вывода, содержится petitio principii. Когда мы говорим,

All men are mortal,
Socrates is a man,
therefore
Socrates is mortal;

противники силлогистической теории неопровержимо настаивают на том, что суждение «Сократ смертен» предполагается в более общем допущении «Все люди смертны»: что мы не можем быть уверены в смертности всех людей, если мы уже не уверены в смертности каждого отдельного человека: что если все еще сомнительно, смертен ли Сократ или любой другой индивид, которого мы выберем, то та же степень неопределенности должна висеть над утверждением «Все люди смертны»: что общий принцип, вместо того чтобы быть данным в качестве доказательства частного случая, сам по себе не может быть принят за истинный без исключения, пока каждая тень сомнения, которая могла бы повлиять на любой случай, включенный в него, не будет развеяна доказательством aliundè; и тогда что остается доказывать силлогизму? Что, короче говоря, никакое рассуждение от общего к частному не может как таковое доказать что-либо: поскольку из общего принципа мы не можем вывести никаких частностей, кроме тех, которые сам принцип предполагает как известные.

Эта доктрина кажется мне неопровержимой; и если логики, хотя и не в силах оспорить ее, обычно проявляли сильную склонность к тому, чтобы свести ее на нет, то это было не потому, что они могли обнаружить какой-либо изъян в самом аргументе, а потому, что противоположное мнение, казалось, опиралось на аргументы, столь же неоспоримые. В последнем упомянутом силлогизме, например, или в любом из тех, которые мы построили ранее, разве не очевидно, что вывод может для лица, которому представлен силлогизм, быть фактически и bonâ fide новой истиной? Разве не является делом повседневного опыта то, что истины, о которых ранее не думали, факты, которые не были и не могут быть непосредственно наблюдаемы, достигаются путем общего рассуждения? Мы верим, что герцог Веллингтон смертен. Мы не знаем этого путем прямого наблюдения, пока он еще не умер. Если бы нас спросили, как, в таком случае, мы знаем, что герцог смертен, мы бы, вероятно, ответили: «Потому что все люди таковы». Здесь, следовательно, мы приходим к знанию истины, (пока еще) не поддающейся наблюдению, путем рассуждения, которое допускает возможность быть представленным в следующем силлогизме:—

All men are mortal,
The Duke of Wellington is a man,
therefore
The Duke of Wellington is mortal.

И поскольку большая часть нашего знания приобретается таким образом, логики упорно продолжают представлять силлогизм как процесс умозаключения или доказательства; хотя никто из них не прояснил трудность, возникающую из противоречия между этим утверждением и принципом, что если в выводе есть что-то, что еще не было утверждено в посылках, то аргумент порочен. Ибо невозможно придать какую-либо серьезную научную ценность такому простому оправданию, как различие, проводимое между тем, чтобы быть вовлеченным «подразумеваемо» в посылках, и тем, чтобы быть прямо утвержденным в них. Когда архиепископ Уэйтли говорит, что цель рассуждения состоит «лишь в том, чтобы расширить и развернуть утверждения, завернутые, так сказать, и подразумеваемые в тех, с которых мы начали, и привести человека к осознанию и признанию полной силы того, что он допустил», он, я думаю, не решает реальную трудность, требующую объяснения, а именно: как случается, что такая наука, как геометрия, может быть вся «завернута» в несколько определений и аксиом. И эта защита силлогизма мало чем отличается от того, что его противники выдвигают против него в качестве обвинения, когда они обвиняют его в том, что он не приносит никакой пользы, кроме как тем, кто стремится использовать последствия допущения, в которое человек был завлечен, не обдумав и не поняв его полной силы. Когда вы допустили большую посылку, вы утвердили вывод; но, говорит архиепископ Уэйтли, вы утвердили его лишь подразумеваемо: это, однако, здесь может означать только то, что вы утвердили его бессознательно; что вы не знали, что утверждаете его; но если так, трудность возрождается в такой форме: не должны ли вы были знать? Были ли вы вправе утверждать общее суждение, не убедившись в истинности всего, что оно справедливо включает? И если нет, то не является ли силлогистическое искусство primâ facie тем, чем его называют противники, уловкой, чтобы поймать вас в ловушку и держать вас крепко в ней?

§ 3. Из этой трудности, по-видимому, есть только один выход. Суждение о том, что герцог Веллингтон смертен, очевидно, является умозаключением; оно получено как вывод из чего-то другого; но делаем ли мы, в действительности, вывод из суждения «Все люди смертны»? Я отвечаю: нет.

Совершенная ошибка, как я полагаю, заключается в том, что упускается из виду различие между двумя частями процесса философствования: частью умозаключения и частью регистрации; и приписывании последней функций первой. Ошибка состоит в том, что человека отсылают к его собственным записям как к источнику его знания. Если человеку задают вопрос, и он в данный момент не может на него ответить, он может освежить свою память, обратившись к памятке, которую носит с собой. Но если бы его спросили, как этот факт стал ему известен, он вряд ли ответил бы: «потому что это было записано в моей записной книжке»: если только книга не была написана, подобно Корану, пером из крыла ангела Гавриила.

Предполагая, что суждение «Герцог Веллингтон смертен» является непосредственно умозаключением из суждения «Все люди смертны»; откуда мы черпаем наше знание этой общей истины? Конечно, из наблюдения. Теперь, все, что человек может наблюдать, — это индивидуальные случаи. Из них должны быть выведены все общие истины, и в них они могут быть снова разрешены; ибо общая истина — это лишь совокупность частных истин; всеобъемлющее выражение, посредством которого неопределенное число индивидуальных фактов утверждается или отрицается сразу. Но общее суждение — это не просто сжатая форма для записи и сохранения в памяти ряда частных фактов, все из которых были наблюдаемы. Обобщение — это не процесс простого называния, это также процесс умозаключения. Из примеров, которые мы наблюдали, мы чувствуем себя вправе заключить, что то, что мы нашли истинным в этих примерах, справедливо во всех подобных случаях, прошлых, настоящих и будущих, какими бы многочисленными они ни были. Затем мы, с помощью той ценной уловки языка, которая позволяет нам говорить о многих как об одном, записываем все, что мы наблюдали, вместе со всем, что мы выводим из наших наблюдений, в одном кратком выражении; и таким образом имеем только одно суждение вместо бесконечного числа, которое нужно запомнить или сообщить. Результаты многих наблюдений и умозаключений, а также инструкции для совершения бесчисленных умозаключений в непредвиденных случаях сжаты в одно короткое предложение.

Когда, следовательно, мы заключаем из смерти Джона и Томаса и каждого другого человека, о котором мы когда-либо слышали, в чьем случае эксперимент был проведен честно, что герцог Веллингтон смертен, как и остальные; мы можем, действительно, пройти через обобщение «Все люди смертны» как промежуточную стадию; но не во второй половине процесса, спуске от всех людей к герцогу Веллингтону, заключается умозаключение. Умозаключение завершено, когда мы утвердили, что все люди смертны. То, что остается выполнить после этого, — это лишь расшифровка наших собственных записей.

Архиепископ Уэйтли утверждал, что силлогизирование, или рассуждение от общего к частному, не является, согласно вульгарному представлению, особым способом рассуждения, а является философским анализом того способа, которым все люди рассуждают, и должны делать это, если они вообще рассуждают. При всем уважении, причитающемся столь высокому авторитету, я не могу не думать, что вульгарное представление в данном случае более правильное. Если из нашего опыта общения с Джоном, Томасом и т.д., которые когда-то жили, но теперь мертвы, мы вправе заключить, что все человеческие существа смертны, мы могли бы, безусловно, без какой-либо логической непоследовательности заключить сразу из этих примеров, что герцог Веллингтон смертен. Смертность Джона, Томаса и компании — это, в конце концов, все доказательства, которые у нас есть для смертности герцога Веллингтона. Ни одна йота не добавляется к доказательству путем интерполяции общего суждения. Поскольку индивидуальные случаи — это все доказательства, которыми мы можем обладать, доказательства, которые никакая логическая форма, в которую мы решим их облечь, не может сделать больше, чем они есть; и поскольку это доказательство либо достаточно само по себе, либо, если недостаточно для одной цели, не может быть достаточным для другой; я не могу понять, почему нам должно быть запрещено делать кратчайший путь от этих достаточных посылок к выводу и почему мы должны быть вынуждены следовать «высокой априорной дорогой» по произвольному указу логиков. Я не могу понять, почему должно быть невозможно путешествовать из одного места в другое, если мы не «поднимаемся на холм, а затем снова спускаемся». Это может быть самый безопасный путь, и на вершине холма может быть место для отдыха, откуда открывается величественный вид на окрестности; но для простой цели достижения конца нашего путешествия выбор этого пути является совершенно необязательным; это вопрос времени, хлопот и опасности.

Мы не только можем рассуждать от частного к частному, не проходя через общее, но мы постоянно так и рассуждаем. Все наши самые ранние умозаключения имеют такую природу. С самого первого проблеска интеллекта мы делаем умозаключения, но проходят годы, прежде чем мы учимся использовать общий язык. Ребенок, который, обжегши пальцы, избегает снова совать их в огонь, рассуждал или делал умозаключение, хотя он никогда не думал об общей максиме «Огонь жжет». Он знает по памяти, что он обжегся, и на этом основании верит, когда видит свечу, что если он сунет палец в ее пламя, он снова обожжется. Он верит в это в каждом случае, который возникает; но не глядя в каждом случае дальше текущего случая. Он не обобщает; он выводит частное из частного. Таким же образом рассуждают и животные. Нет оснований приписывать кому-либо из низших животных использование знаков такого рода, чтобы сделать возможными общие суждения. Но эти животные извлекают пользу из опыта и избегают того, что, как они обнаружили, причиняет им боль, таким же образом, хотя и не всегда с тем же мастерством, как и человеческое существо. Не только обожженный ребенок, но и обожженная собака боится огня.

Я верю, что, по сути дела, когда мы делаем умозаключения из нашего личного опыта, а не из максим, переданных нам книгами или традицией, мы гораздо чаще заключаем от частного к частному напрямую, чем через посредство какого-либо общего суждения. Мы постоянно рассуждаем от себя к другим людям или от одного человека к другому, не давая себе труда возвести наши наблюдения в общие максимы человеческой или внешней природы. Когда мы заключаем, что какой-то человек будет, по какому-то данному случаю, чувствовать или действовать так-то и так-то, мы иногда судим из расширенного рассмотрения того, как человеческие существа в целом или люди какого-то определенного характера привыкли чувствовать и действовать: но гораздо чаще — просто вспоминая чувства и поведение того же человека в каком-то предыдущем случае или рассматривая, как мы сами чувствовали бы или действовали. Не только деревенская матрона, когда ее зовут на консультацию по поводу случая с ребенком соседа, выносит суждение о болезни и ее лечении просто по воспоминанию и авторитету того, что она считает похожим случаем своей Люси. Мы все, когда у нас нет определенных максим, которыми можно руководствоваться, направляем себя таким же образом: и если у нас есть обширный опыт и мы сильно сохраняем его впечатления, мы можем приобрести таким образом весьма значительную силу точного суждения, которую мы можем быть совершенно неспособны обосновать или сообщить другим. Среди высшего порядка практических интеллектов было много тех, о ком отмечалось, как удивительно они приспосабливали свои средства к своим целям, не будучи в состоянии дать какие-либо достаточные причины для того, что они делали; и применяли, или казались применяющими, глубокие принципы, которые они были совершенно неспособны сформулировать. Это естественное следствие того, что ум наполнен соответствующими частностями и что человек долго привык рассуждать сразу от них к свежим частностям, не практикуя привычку формулировать для себя или для других соответствующие общие суждения. Старый воин, при беглом взгляде на очертания местности, способен сразу отдать необходимые приказы для искусной расстановки своих войск; хотя, если он получил мало теоретических инструкций и его редко призывали отвечать перед другими людьми за свое поведение, у него, возможно, никогда не было в уме ни одной общей теоремы относительно отношения между местностью и строем. Но его опыт лагерей, в обстоятельствах более или менее схожих, оставил в его уме ряд ярких, невыраженных, необобщенных аналогий, самая подходящая из которых, мгновенно возникая, определяет его к разумному расположению.

Мастерство необразованного человека в использовании оружия или инструментов имеет точно такую же природу. Дикарь, который безошибочно выполняет точный бросок, который сбивает его дичь или его врага способом, наиболее подходящим для его цели, при действии всех условий, неизбежно вовлеченных в это, веса и формы оружия, направления и расстояния объекта, действия ветра и т.д., обязан этой силой долгой серии предыдущих экспериментов, результаты которых он, конечно, никогда не облекал в какие-либо словесные теоремы или правила. То же самое можно сказать вообще о любой другой необычайной ручной ловкости. Не так давно шотландский фабрикант выписал из Англии за высокую плату рабочего красильщика, знаменитого производством очень тонких цветов, с целью обучения других своих рабочих тому же мастерству. Рабочий приехал; но его способ пропорционирования ингредиентов, в котором заключался секрет эффектов, которые он производил, состоял в том, чтобы брать их горстями, в то время как обычный метод состоял в том, чтобы взвешивать их. Фабрикант стремился заставить его превратить свою систему обращения в эквивалентную систему взвешивания, чтобы можно было установить общий принцип его особого способа действий. Это, однако, человек оказался совершенно неспособен сделать, и поэтому не мог передать свое мастерство никому. Он, из индивидуальных случаев своего собственного опыта, установил связь в своем уме между тонкими эффектами цвета и тактильными восприятиями при обращении со своими красящими материалами; и из этих восприятий он мог, в любом частном случае, вывести средства, которые должны быть использованы, и эффекты, которые будут произведены, но не мог дать другим владение основаниями, на которых он действовал, так как никогда не обобщал их в своем собственном уме или не выражал их на языке.

Почти каждый знает совет лорда Мэнсфилда человеку практического здравого смысла, который, будучи назначенным губернатором колонии, должен был председательствовать в ее суде, не имея предварительной судебной практики или юридического образования. Совет состоял в том, чтобы выносить свое решение смело, ибо оно, вероятно, будет правильным; но никогда не рисковать приводить причины, ибо они почти наверняка будут неправильными. В случаях, подобных этому, которые встречаются не так уж редко, было бы абсурдно предполагать, что плохая причина была источником хорошего решения. Лорд Мэнсфилд знал, что если бы была приведена какая-либо причина, она была бы обязательно запоздалой мыслью, так как судья на самом деле руководствовался впечатлениями от прошлого опыта, без окольного процесса формирования общих принципов из них, и что если бы он попытался сформировать какие-либо такие, он бы наверняка потерпел неудачу. Лорд Мэнсфилд, однако, не сомневался бы, что человек равного опыта, который также имел ум, наполненный общими суждениями, полученными путем законной индукции из этого опыта, был бы значительно предпочтительнее в качестве судьи, чем тот, кто, как бы проницателен он ни был, не мог быть доверен объяснению и обоснованию своих собственных суждений. Случаи, когда талантливые люди совершают удивительные вещи, не зная как, являются примерами самой грубой и самой спонтанной формы операций высших умов. Это дефект в них, и часто источник ошибок, не обобщать по мере продвижения; но обобщение, хотя и является помощью, действительно самой важной из всех помощей, не является существенным.

Даже научно образованные, которые обладают в форме общих суждений систематической записью результатов опыта человечества, не всегда должны возвращаться к этим общим суждениям, чтобы применить этот опыт к новому случаю. Дугальд Стюарт справедливо отмечает, что, хотя рассуждения в математике зависят целиком от аксиом, отнюдь не необходимо для того, чтобы мы видели убедительность доказательства, чтобы аксиомы были прямо отмечены. Когда делается вывод, что AB равно CD, потому что каждое из них равно EF, самое необразованное понимание, как только суждения были поняты, согласилось бы с выводом, никогда не слышав об общей истине, что «вещи, которые равны одной и той же вещи, равны друг другу». Это замечание Стюарта, последовательно прослеженное, идет к корню, как я полагаю, философии рассуждения; и следует сожалеть, что он сам остановился на гораздо более ограниченном применении его. Он видел, что общие суждения, от которых, как говорят, зависит рассуждение, могут в определенных случаях быть полностью опущены, не ослабляя его доказательной силы. Но он вообразил, что это особенность, принадлежащая аксиомам; и аргументировал из этого, что аксиомы не являются основаниями или первыми принципами геометрии, из которых все другие истины науки синтетически дедуцируются (как законы движения и композиции сил в динамике, равная подвижность жидкостей в гидростатике, законы отражения и преломления в оптике являются первыми принципами этих наук); но являются лишь необходимыми допущениями, самоочевидными, действительно, и отрицание которых уничтожило бы всякую демонстрацию, но из которых, как из посылок, ничего нельзя доказать. В настоящем, как и во многих других случаях, этот вдумчивый и элегантный писатель воспринял важную истину, но только наполовину. Обнаружив в случае геометрических аксиом, что общие имена не обладают никакой талисманной добродетелью для заклинания новых истин из колодца, где они скрыты, и не видя, что это в равной степени верно в любом другом случае обобщения, он утверждал, что аксиомы по своей природе бесплодны в отношении последствий, и что действительно плодотворные истины, реальные первые принципы геометрии, — это определения; что определение, например, круга относится к свойствам круга так, как законы равновесия и давления атмосферы относятся к подъему ртути в трубке Торричелли. И все же все, что он утверждал относительно функции, которой ограничены аксиомы в демонстрациях геометрии, в равной степени верно и для определений. Каждая демонстрация у Евклида могла бы быть проведена без них. Это очевидно из обычного процесса доказательства суждения геометрии с помощью диаграммы. От какого допущения, по сути, мы исходим, чтобы доказать с помощью диаграммы любое из свойств круга? Не то, что во всех кругах радиусы равны, а только то, что они таковы в круге ABC. В качестве нашего основания для допущения этого мы апеллируем, это правда, к определению круга в целом; но необходимо только, чтобы допущение было принято в случае конкретного предполагаемого круга. Из этого, которое является не общим, а единичным суждением, в сочетании с другими суждениями подобного рода, некоторые из которых при обобщении называются определениями, а другие — аксиомами, мы доказываем, что определенный вывод истинен не для всех кругов, а для конкретного круга ABC; или, по крайней мере, был бы таковым, если бы факты точно соответствовали нашим допущениям. Формулировка, как ее называют, то есть общая теорема, которая стоит во главе демонстрации, — это не суждение, которое фактически доказывается. Доказывается только один пример: но процесс, с помощью которого это делается, — это процесс, который, когда мы рассматриваем его природу, мы воспринимаем, мог бы быть точно скопирован в неопределенном числе других примеров; в каждом примере, который соответствует определенным условиям. Уловка общего языка, предоставляющая нам термины, которые коннотируют эти условия, позволяет нам утверждать это неопределенное множество истин в одном выражении, и это выражение — общая теорема. Отказавшись от использования диаграмм и подставляя в демонстрациях общие фразы вместо букв алфавита, мы могли бы доказать общую теорему напрямую, то есть мы могли бы доказать все случаи сразу; и чтобы сделать это, мы должны, конечно, использовать в качестве наших посылок аксиомы и определения в их общей форме. Но это означает лишь то, что если мы можем доказать индивидуальный вывод, предполагая индивидуальный факт, то в любом случае, когда мы вправе сделать точно такое же допущение, мы можем сделать точно такой же вывод. Определение — это своего рода уведомление для нас самих и других, какие допущения мы считаем себя вправе сделать. И так во всех случаях общие суждения, называются ли они определениями, аксиомами или законами природы, которые мы излагаем в начале наших рассуждений, являются лишь сокращенными утверждениями, своего рода стенографией, частных фактов, которые, по мере возникновения случая, мы либо считаем, что можем исходить из них как из доказанных, либо намереваемся предположить. В любой одной демонстрации достаточно, если мы предположим для конкретного случая, подходящим образом выбранного, то, что утверждением определения или принципа мы объявляем, что намереваемся предположить во всех случаях, которые могут возникнуть. Определение круга, следовательно, относится к одной из демонстраций Евклида точно так же, как, согласно Стюарту, аксиомы; то есть демонстрация не зависит от него, но все же если мы отрицаем его, демонстрация терпит неудачу. Доказательство не опирается на общее допущение, а на аналогичное допущение, ограниченное конкретным случаем: этот случай, однако, будучи выбранным в качестве образца или парадигмы всего класса случаев, включенных в теорему, не может быть никаких оснований для того, чтобы делать допущение в этом случае, которые не существуют в любом другом; и отрицать допущение как общую истину — значит отрицать право делать его в конкретном примере.

Существуют, несомненно, самые веские причины для изложения как принципов, так и теорем в их общей форме, и они будут объяснены в ближайшее время, насколько объяснение необходимо. Но то, что непрактикующие учащиеся, даже при использовании одной теоремы для доказательства другой, рассуждают скорее от частного к частному, чем из общего суждения, очевидно из трудности, которую они находят в применении теоремы к случаю, в котором конфигурация диаграммы крайне отличается от конфигурации диаграммы, с помощью которой была доказана исходная теорема. Трудность, которую, за исключением случаев необычайной умственной силы, может устранить только долгая практика, и устраняет главным образом тем, что делает нас знакомыми со всеми конфигурациями, совместимыми с общими условиями теоремы.

§ 4. Из приведенных сейчас соображений, по-видимому, установлены следующие выводы. Все умозаключение идет от частного к частному: Общие суждения — это лишь регистры таких уже сделанных умозаключений и краткие формулы для совершения новых: Большая посылка силлогизма, следовательно, является формулой этого описания: и вывод — это не умозаключение, сделанное из формулы, а умозаключение, сделанное согласно формуле: реальным логическим антецедентом, или посылкой, являются частные факты, из которых общее суждение было собрано путем индукции. Эти факты и индивидуальные примеры, которые их предоставили, могли быть забыты: но запись остается, не описывающая сами факты, действительно, но показывающая, как могут быть различены те случаи, относительно которых факты, когда они известны, считались оправдывающими данное умозаключение. Согласно указаниям этой записи мы делаем наш вывод; который является, во всех намерениях и целях, умозаключением из забытых фактов. Для этого существенно, чтобы мы читали запись правильно: и правила силлогизма — это набор мер предосторожности, чтобы гарантировать, что мы делаем это.

Этот взгляд на функции силлогизма подтверждается рассмотрением именно тех случаев, которые можно было бы ожидать наименее благоприятными для него, а именно тех, в которых рассуждение независимо от какой-либо предыдущей индукции. Мы уже заметили, что силлогизм, в обычном ходе нашего рассуждения, является лишь второй половиной процесса перехода от посылок к выводу. Существуют, однако, некоторые особые случаи, в которых он является всем процессом. Только частности способны быть подвергнуты наблюдению; и все знание, которое получено из наблюдения, начинается, следовательно, по необходимости, с частностей; но наше знание может, в случаях определенных описаний, быть представлено как приходящее к нам из других источников, чем наблюдение. Оно может представляться как приходящее из свидетельства, которое, по случаю и для цели, имеющейся в виду, принимается как имеющее авторитетный характер: и информация, таким образом сообщенная, может быть представлена как включающая не только частные факты, но и общие суждения, как когда научная доктрина принимается без проверки на авторитете писателей, или теологическая доктрина на авторитете Писания. Или обобщение может не быть, в обычном смысле, утверждением вообще, а командой; законом, не в философском, а в моральном и политическом смысле этого термина: выражением желания высшего, чтобы мы, или любое число других лиц, привели наше поведение в соответствие с определенными общими инструкциями. Поскольку это утверждает факт, а именно волеизъявление законодателя, этот факт является индивидуальным фактом, и суждение, следовательно, не является общим суждением. Но описание, содержащееся в нем, поведения, которое, по воле законодателя, его подданные должны соблюдать, является общим. Суждение утверждает не то, что все люди являются чем-то, а то, что все люди должны сделать что-то.

В обоих этих случаях общности являются исходными данными, а частности извлекаются из них процессом, который правильно разрешается в серию силлогизмов. Реальная природа, однако, предполагаемого дедуктивного процесса достаточно очевидна. Единственный момент, который должен быть определен, — это то, намеревался ли авторитет, который провозгласил общее суждение, включить этот случай в него; и намеревался ли законодатель, чтобы его команда применялась к настоящему случаю среди других, или нет. Это устанавливается путем исследования того, обладает ли случай признаками, по которым, как те авторитеты дали понять, случаи, которые они намеревались удостоверить или на которые намеревались повлиять, могут быть известны. Цель исследования — выяснить намерение свидетеля или законодателя через указание, данное их словами. Это вопрос, как выражаются немцы, герменевтики. Операция — это не процесс умозаключения, а процесс интерпретации.

В этой последней фразе мы получили выражение, которое, как мне кажется, характеризует, более удачно, чем любое другое, функции силлогизма во всех случаях. Когда посылки даны авторитетом, функция Рассуждения состоит в том, чтобы установить свидетельство свидетеля или волю законодателя путем интерпретации знаков, в которых один выразил свое утверждение, а другой — свою команду. Подобным образом, когда посылки получены из наблюдения, функция Рассуждения состоит в том, чтобы установить, что мы (или наши предшественники) ранее думали, что может быть выведено из наблюдаемых фактов, и сделать это путем интерпретации памятки нашей или их. Памятка напоминает нам, что из доказательств, более или менее тщательно взвешенных, ранее казалось, что определенный атрибут может быть выведен везде, где мы воспринимаем определенный признак. Суждение «Все люди смертны» (например) показывает, что у нас был опыт, из которого, как мы думали, следовало, что атрибуты, коннотируемые термином «человек», являются признаком смертности. Но когда мы заключаем, что герцог Веллингтон смертен, мы не выводим это из памятки, а из прежнего опыта. Все, что мы выводим из памятки, — это наше собственное предыдущее убеждение (или убеждение тех, кто передал нам суждение) относительно умозаключений, которые этот прежний опыт оправдал бы.

Этот взгляд на природу силлогизма делает последовательным и понятным то, что в противном случае остается неясным и запутанным в теории архиепископа Уэйтли и других просвещенных защитников силлогистической доктрины, относительно пределов, которыми ограничены его функции. Они утверждают в столь явных терминах, как только можно использовать, что единственная обязанность общего рассуждения — предотвращать непоследовательность в наших мнениях; предотвращать нас от согласия на что-либо, истинность чего противоречила бы чему-то, на что мы ранее на хороших основаниях дали наше согласие. И они говорят нам, что единственное основание, которое силлогизм предоставляет для согласия с выводом, состоит в том, что предположение о его ложности, в сочетании с предположением о том, что посылки истинны, привело бы к противоречию в терминах. Теперь, это было бы лишь слабым объяснением реальных оснований, которые у нас есть для веры в факты, которые мы узнаем из рассуждения, в отличие от наблюдения. Истинная причина, почему мы верим, что герцог Веллингтон умрет, заключается в том, что его отцы, и наши отцы, и все другие лица, которые были современниками с ними, умерли. Эти факты являются реальными посылками рассуждения. Но мы не приведены к выводу из этих посылок необходимостью избегать какого-либо словесного противоречия. Нет противоречия в предположении, что все эти лица умерли, и что герцог Веллингтон может, несмотря на это, жить вечно. Но было бы противоречие, если бы мы сначала, на основании тех же самых посылок, сделали общее утверждение, включающее и покрывающее случай герцога Веллингтона, а затем отказались бы придерживаться его в индивидуальном случае. Существует непоследовательность, которую следует избегать между памяткой, которую мы делаем об умозаключениях, которые могут быть справедливо сделаны в будущих случаях, и умозаключениями, которые мы фактически делаем в этих случаях, когда они возникают. С этой точки зрения мы интерпретируем нашу собственную формулу, точно так же, как судья интерпретирует закон: чтобы мы могли избежать совершения каких-либо умозаключений, не соответствующих нашему прежнему намерению, как судья избегает вынесения какого-либо решения, не соответствующего намерению законодателя. Правила для этой интерпретации — это правила силлогизма: и его единственная цель — поддерживать последовательность между выводами, которые мы делаем в каждом частном случае, и предыдущими общими указаниями для их совершения; были ли эти общие указания сформулированы нами самими как результат индукции или были получены нами от авторитета, компетентного их дать.

§ 5. В вышеприведенных наблюдениях, я думаю, было показано, что, хотя всегда существует процесс рассуждения или умозаключения, когда используется силлогизм, силлогизм не является правильным анализом этого процесса рассуждения или умозаключения; который является, напротив, (когда это не просто умозаключение из свидетельства) умозаключением от частного к частному; авторизованным предыдущим умозаключением от частного к общему и по существу тем же самым с ним; по природе, следовательно, Индукции. Но хотя эти выводы кажутся мне неоспоримыми, я должен все же заявить протест, столь же сильный, как протест самого архиепископа Уэйтли, против доктрины, что силлогистическое искусство бесполезно для целей рассуждения. Рассуждение заключается в акте обобщения, а не в интерпретации записи этого акта; но силлогистическая форма является незаменимой побочной гарантией правильности самого обобщения.

Уже было видно, что если у нас есть коллекция частностей, достаточная для обоснования индукции, нам не нужно формулировать общее суждение; мы можем рассуждать сразу от этих частностей к другим частностям. Но следует отметить при этом, что всякий раз, когда из набора частных случаев мы можем законно сделать какое-либо умозаключение, мы можем законно сделать наше умозаключение общим. Если из наблюдения и эксперимента мы можем сделать вывод об одном новом случае, так можем мы и о неопределенном числе. Если то, что было истинным в нашем прошлом опыте, будет поэтому истинным в будущем, оно будет истинным не только в каком-то индивидуальном случае, но и во всех случаях определенного описания. Каждая индукция, следовательно, которая достаточна для доказательства одного факта, доказывает неопределенное множество фактов: опыт, который оправдывает одно предсказание, должен быть таким, который будет достаточен для подтверждения общей теоремы. Эту теорему крайне важно установить и провозгласить в ее широчайшей форме общности; и таким образом поставить перед нашим умом, во всей ее полноте, все то, что наше доказательство должно доказать, если оно вообще что-то доказывает.

Это приведение всего корпуса возможных умозаключений из данного набора частностей к одному общему выражению действует как гарантия того, что они являются справедливыми умозаключениями, более чем одним способом. Во-первых, общий принцип представляет больший объект для воображения, чем любое из единичных суждений, которые он содержит. Процесс мысли, который ведет к всеобъемлющей общности, ощущается как имеющий большее значение, чем тот, который заканчивается изолированным фактом; и ум, даже бессознательно, побуждается уделять большее внимание процессу и более тщательно взвешивать достаточность опыта, к которому апеллируют, для поддержки умозаключения, основанного на нем. Существует другое, и более важное, преимущество. При рассуждении от курса индивидуальных наблюдений к какому-то новому и ненаблюдаемому случаю, с которым мы лишь несовершенно знакомы (иначе мы не исследовали бы его), и в котором, поскольку мы исследуем его, мы, вероятно, чувствуем особый интерес; есть очень мало того, что могло бы помешать нам поддаться небрежности или любому предвзятому мнению, которое может повлиять на наши желания или наше воображение, и, под этим влиянием, принять недостаточное доказательство как достаточное. Но если, вместо того чтобы заключать прямо к частному случаю, мы поставим перед собой целый класс фактов — все содержание общего суждения, каждая йота которого законно выводима из наших посылок, если этот один частный вывод таков; тогда существует значительная вероятность того, что если посылки недостаточны, и общее умозаключение, следовательно, безосновательно, оно будет включать в себя какой-то факт или факты, обратное которым мы уже знаем как истинное; и мы, таким образом, обнаружим ошибку в нашем обобщении путем reductio ad impossibile.

Таким образом, если во время правления Марка Аврелия подданный Римской империи, находясь под влиянием воображения и ожиданий, естественно порождаемых жизнью и характером Антонинов, был склонен ожидать, что Коммод станет справедливым правителем, то, если бы он остановился на этом, его могло бы разуверить лишь печальное испытание. Но если бы он задумался о том, что это ожидание не может быть оправданным, если только на основании тех же свидетельств он не вправе сделать вывод о каком-либо общем положении, как, например, о том, что все римские императоры — справедливые правители, то он немедленно вспомнил бы Нерона, Домициана и другие примеры, которые, показывая ложность общего вывода, а следовательно, и недостаточность посылок, предупредили бы его, что эти посылки не могут доказать в случае с Коммодом то, что они не способны доказать в любой совокупности случаев, включающей его собственный.

Преимущество обращения к параллельному случаю при суждении о том, является ли спорный вывод правомерным, признается повсеместно. Но, восходя к общему положению, мы охватываем взглядом не один лишь параллельный случай, а все возможные параллельные случаи сразу; все случаи, к которым применим один и тот же набор доказательных соображений.

Поэтому, когда мы аргументируем от ряда известных случаев к другому случаю, предполагаемому аналогичным, всегда возможно, и, как правило, выгодно, направить наше рассуждение по окольному пути индукции от этих известных случаев к общему положению и последующего применения этого общего положения к неизвестному случаю. Эта вторая часть операции, которая, как было замечено ранее, по сути является процессом интерпретации, будет сводиться к силлогизму или ряду силлогизмов, большими посылками которых будут общие положения, охватывающие целые классы случаев; каждое из этих положений должно быть истинным во всем своем объеме, если аргумент может быть поддержан. Следовательно, если какой-либо факт, справедливо подпадающий под действие одного из этих общих положений и, как следствие, утверждаемый им, известен или подозревается как не соответствующий тому, что утверждает положение, то такой способ изложения аргумента заставляет нас узнать или заподозрить, что первоначальные наблюдения, которые являются реальными основаниями нашего вывода, недостаточны для его подтверждения. И по мере увеличения вероятности обнаружения нами неубедительности наших доказательств будет возрастать доверие, которое мы вправе оказывать им, если никаких признаков дефекта не обнаружится.

Таким образом, ценность силлогистической формы и правил ее правильного использования заключается не в том, что они являются формой и правилами, согласно которым наши рассуждения обязательно или даже обычно строятся, а в том, что они предоставляют нам способ, в котором эти рассуждения всегда могут быть представлены и который превосходно приспособлен для того, чтобы, если они неубедительны, выявить их неубедительность. Индукция от частного к общему, за которой следует силлогистический процесс от этого общего к другому частному, — это форма, в которой мы всегда можем изложить наши рассуждения, если пожелаем. Это не форма, в которой мы обязаны рассуждать, но это форма, в которой мы можем рассуждать и в которую необходимо облечь наше рассуждение, когда есть хоть какое-то сомнение в его обоснованности: хотя, когда случай привычен и малосложен, и нет подозрения в ошибке, мы можем и действительно рассуждаем сразу от известных частных случаев к неизвестным.

Таковы способы использования силлогизма как метода проверки любого заданного аргумента. Его дальнейшее использование в отношении общего хода наших интеллектуальных операций едва ли требует иллюстрации, являясь, по сути, признанным использованием общего языка. Они сводятся, по существу, к тому, что индукции могут быть сделаны раз и навсегда: одного тщательного опроса опыта может быть достаточно, и результат может быть зарегистрирован в форме общего положения, которое запоминается или записывается и из которого впоследствии нам остается только строить силлогизмы. Частности наших экспериментов могут быть тогда удалены из памяти, в которой было бы невозможно удержать столь огромное множество деталей; в то время как знание, которое эти детали давали для будущего использования и которое в противном случае было бы потеряно, как только наблюдения были бы забыты или как только их запись стала бы слишком громоздкой для обращения, сохраняется в удобной и немедленно доступной форме посредством общего языка.

Против этого преимущества следует поставить уравновешивающее неудобство: выводы, первоначально сделанные на недостаточных доказательствах, становятся освященными и, так сказать, затвердевают в общие максимы; и разум привязывается к ним по привычке, даже когда он уже перерос всякую склонность быть введенным в заблуждение подобными ложными видимостями, если бы они были представлены сейчас впервые; но, забыв частности, он не думает о пересмотре своего собственного прежнего решения. Неизбежный недостаток, который, сколь бы значительным он ни был сам по себе, очевидно, составляет лишь малую компенсацию за огромные выгоды общего языка.

Использование силлогизма, по правде говоря, есть не что иное, как использование общих положений в рассуждении. Мы можем рассуждать без них; в простых и очевидных случаях мы привычно делаем это; умы большой проницательности могут делать это в случаях, не являющихся простыми и очевидными, при условии, что их опыт снабжает их примерами, существенно схожими с любой комбинацией обстоятельств, которая может возникнуть. Но другие умы, и те же самые умы, когда они не обладают такими же выдающимися преимуществами личного опыта, совершенно беспомощны без помощи общих положений везде, где случай представляет малейшую сложность; и если бы мы не создавали общих положений, немногие люди продвинулись бы намного дальше тех простых выводов, которые делают более разумные из животных. Хотя общие положения и не являются необходимыми для рассуждения, они необходимы для любого значительного прогресса в рассуждении. Поэтому естественно и необходимо разделить процесс исследования на две части и получить общие формулы для определения того, какие выводы могут быть сделаны, прежде чем возникнет повод для их вывода. Работа по их выведению тогда заключается в применении формул; а правила силлогизма представляют собой систему гарантий правильности этого применения.

§ 6. Чтобы завершить ряд соображений, связанных с философским характером силлогизма, необходимо рассмотреть, поскольку силлогизм не является универсальным типом процесса рассуждения, каков же реальный тип. Это сводится к вопросу о том, какова природа меньшей посылки и каким образом она способствует установлению заключения: ибо что касается большей посылки, то мы теперь полностью понимаем, что место, которое она номинально занимает в наших рассуждениях, по праву принадлежит индивидуальным фактам или наблюдениям, общим результатом которых она является; сама большая посылка не является реальной частью аргумента, а представляет собой промежуточный пункт остановки для ума, вставленный посредством языковой уловки между реальными посылками и заключением в качестве гарантии, которой она в весьма существенной степени является для правильности процесса. Меньшая же посылка, будучи неотъемлемой частью силлогистического выражения аргумента, без сомнения, либо является, либо соответствует столь же неотъемлемой части самого аргумента, и нам остается только выяснить, какой именно части.

Возможно, стоит отметить здесь размышление философа, которому наука о разуме многим обязана, но который, будучи очень проницательным, был очень поспешным мыслителем, и чья нехватка должной осмотрительности сделала его столь же примечательным тем, чего он не видел, как и тем, что он видел. Я имею в виду доктора Томаса Брауна, чья теория рассуждения своеобразна. Он видел petitio principii, присущее каждому силлогизму, если мы считаем большую посылку самим доказательством, которым обосновывается заключение, вместо того чтобы быть тем, чем она является на самом деле, — утверждением о существовании доказательств, достаточных для обоснования любого заключения данного описания. Видя это, доктор Браун не только не увидел огромного преимущества в плане гарантии правильности, которое достигается путем вставки этого шага между реальным доказательством и заключением, но и счел необходимым полностью исключить большую посылку из процесса рассуждения, не подставляя ничего другого, и утверждал, что наши рассуждения состоят только из меньшей посылки и заключения: «Сократ — человек, следовательно, Сократ смертен», тем самым фактически подавляя как ненужный шаг в аргументе обращение к прежнему опыту. Абсурдность этого была скрыта от него мнением, которое он принял, что рассуждение — это просто анализ наших собственных общих понятий или абстрактных идей; и что положение «Сократ смертен» выводится из положения «Сократ — человек» просто путем признания понятия смертности уже содержащимся в понятии, которое мы формируем о человеке.

После столь подробных разъяснений по вопросу о суждениях не может потребоваться много дальнейших обсуждений, чтобы сделать очевидной радикальную ошибку этого взгляда на рассуждение. Если бы слово «человек» коннотировало смертность; если бы значение «смертного» было включено в значение «человека», мы могли бы, несомненно, вывести заключение только из меньшей посылки, потому что меньшая посылка уже утверждала бы его. Но если, как это есть на самом деле, слово «человек» не коннотирует смертность, то как получается, что в уме каждого человека, признающего Сократа человеком, идея человека должна включать идею смертности? Доктор Браун не мог не видеть этой трудности и, чтобы избежать ее, был вынужден, вопреки своему намерению, восстановить под другим названием тот шаг в аргументе, который соответствует большей посылке, утверждая необходимость предварительного восприятия отношения между идеей человека и идеей смертного. Если рассуждающий предварительно не воспринял это отношение, он, говорит доктор Браун, не сделает вывода, что Сократ смертен, на том основании, что Сократ — человек. Но даже это допущение, хотя и равносильное отказу от доктрины, что аргумент состоит только из меньшей посылки и заключения, не спасет остальную часть теории доктора Брауна. Отсутствие согласия с аргументом происходит не просто потому, что рассуждающий из-за недостатка должного анализа не воспринимает, что его идея человека включает идею смертности; это происходит гораздо чаще потому, что в его уме это отношение между двумя идеями никогда не существовало. И, по правде говоря, оно никогда не существует, кроме как результат опыта. Соглашаясь, ради аргумента, обсудить вопрос в предположении, радикальную неправильность которого мы признали, а именно, что значение суждения относится к идеям вещей, о которых идет речь, а не к самим вещам, я все же должен заметить, что идея человека как универсальная идея, общее достояние всех разумных существ, не может включать в себя ничего, кроме того, что строго подразумевается в имени. Если кто-то включает в свою собственную частную идею человека, как, несомненно, всегда бывает, некоторые другие атрибуты, такие, например, как смертность, он делает это только как следствие опыта, после того как убедился, что все люди обладают этим атрибутом: так что все, что содержит идея в чьем-либо уме сверх того, что включено в конвенциональное значение слова, было добавлено к ней как результат согласия с суждением; в то время как теория доктора Брауна требует от нас предположить, напротив, что согласие с суждением порождается путем выведения, через аналитический процесс, этого самого элемента из идеи. Эту теорию, следовательно, можно считать достаточно опровергнутой; и меньшую посылку следует рассматривать как совершенно недостаточную для доказательства заключения, за исключением случаев с помощью большей посылки или того, что она представляет, а именно различных единичных суждений, выражающих ряд наблюдений, результатом которых является обобщение, называемое большей посылкой.

В аргументе, который доказывает, что Сократ смертен, одна неотъемлемая часть посылок будет выглядеть следующим образом: «Мой отец, и отец моего отца, А, Б, В и неопределенное число других лиц были смертны», что является лишь выражением другими словами наблюдаемого факта, что они умерли. Это большая посылка, лишенная petitio principii и сокращенная до того, что действительно известно из прямого свидетельства.

Чтобы связать это суждение с заключением «Сократ смертен», необходимо дополнительное звено, такое как следующее суждение: «Сократ напоминает моего отца, и отца моего отца, и других указанных лиц». Это суждение мы утверждаем, когда говорим, что Сократ — человек. Говоря так, мы также утверждаем, в каком отношении он напоминает их, а именно в атрибутах, коннотируемых словом «человек». И мы заключаем, что он далее напоминает их в атрибуте смертности.

§ 7. Мы получили таким образом то, что искали, — универсальный тип процесса рассуждения. Мы находим, что он во всех случаях сводится к следующим элементам: определенные индивиды обладают данным атрибутом; индивид или индивиды напоминают первых в определенных других атрибутах; следовательно, они напоминают их также в данном атрибуте. Этот тип рассуждения не претендует, подобно силлогизму, на то, чтобы быть убедительным в силу одной лишь формы выражения; да он и не может быть таковым. То, что одно суждение утверждает или не утверждает тот самый факт, который уже был утвержден в другом, может быть видно из формы выражения, то есть из сравнения языка; но когда два суждения утверждают факты, которые являются bonâ fide различными, то, доказывает ли один факт другой или нет, никогда не может быть видно из языка, а должно зависеть от других соображений. Является ли допустимым вывод о том, что Сократ смертен, из атрибутов, в которых он напоминает тех людей, которые до сих пор умерли, — это вопрос индукции; и он должен решаться принципами или канонами, которые мы признаем в дальнейшем в качестве критериев правильного выполнения этой великой ментальной операции.

Между тем, однако, несомненно, как было замечено ранее, что если этот вывод может быть сделан в отношении Сократа, то он может быть сделан в отношении всех других, кто напоминает наблюдаемых индивидов в тех же атрибутах, в которых он напоминает их; то есть (выражаясь кратко) всего человечества. Если, следовательно, аргумент допустим в случае Сократа, мы вольны раз и навсегда рассматривать обладание атрибутами человека как признак или удовлетворительное доказательство атрибута смертности. Это мы делаем, устанавливая универсальное суждение «Все люди смертны» и интерпретируя его, по мере возникновения случая, в его применении к Сократу и другим. Этим средством мы устанавливаем очень удобное разделение всей логической операции на два шага: во-первых, установление того, какие атрибуты являются признаками смертности; и, во-вторых, обладают ли какие-либо данные индивиды этими признаками. И в наших размышлениях о процессе рассуждения, как правило, будет целесообразно рассматривать эту двойную операцию как фактически происходящую, а все рассуждение — как проводимое в той форме, в которую оно должно быть обязательно облечено, чтобы позволить нам применить к нему любой критерий его правильного выполнения.

Хотя, следовательно, все процессы мышления, в которых конечными посылками являются частности, независимо от того, делаем ли мы вывод от частностей к общей формуле или от частностей к другим частностям в соответствии с этой формулой, в равной степени являются индукцией, мы все же, в соответствии с обычаем, будем считать название «индукция» более специфически принадлежащим процессу установления общего положения, а оставшуюся операцию, которая по существу является интерпретацией общего положения, мы будем называть ее обычным именем — дедукция. И мы будем рассматривать каждый процесс, посредством которого делается вывод о чем-либо относительно ненаблюдаемого случая, как состоящий из индукции, за которой следует дедукция; потому что, хотя процесс не обязательно должен осуществляться в этой форме, он всегда восприимчив к этой форме и должен быть облечен в нее, когда требуется и желательна уверенность в научной точности.

§ 8. Теория силлогизма, изложенная на предыдущих страницах, получила, среди других важных присоединений, три, представляющих особую ценность: сэра Джона Гершеля, доктора Уэвелла и мистера Бейли; сэр Джон Гершель считает эту доктрину, хотя и не строго «открытием», «одним из величайших шагов, которые до сих пор были сделаны в философии логики». «Когда мы рассматриваем» (цитируя далее слова того же авторитета) «закоренелость привычек и предрассудков, которые она развеяла по ветру», нет причин для беспокойства в том факте, что другие мыслители, не менее заслуживающие внимания, сформировали о ней весьма иную оценку. Их основное возражение не может быть выражено лучше или лаконичнее, чем заимствованием предложения у архиепископа Уэйтли. «В каждом случае, когда вывод делается из индукции (если только это название не должно быть дано просто случайной догадке без каких-либо оснований вообще), мы должны вынести суждение, что приведенный пример или примеры достаточны для санкционирования заключения; что допустимо взять эти примеры в качестве образца, гарантирующего вывод относительно всего класса»; и выражение этого суждения в словах (как говорили некоторые из моих критиков) есть большая посылка.

Я вполне признаю, что большая посылка является утверждением достаточности доказательств, на которых основывается заключение. То, что это так, — самая суть моей собственной теории. И всякий, кто признает, что большая посылка есть только это, принимает теорию в ее существенных чертах.

Но я не могу согласиться с тем, что это признание достаточности доказательств — то есть правильности индукции — является частью самой индукции; если только мы не должны сказать, что частью всего, что мы делаем, является убеждение себя в том, что это было сделано правильно. Мы делаем вывод от известных примеров к неизвестным под влиянием импульса обобщающей склонности; и (до тех пор, пока не накоплено значительное количество практики и ментальной дисциплины) вопрос о достаточности доказательств поднимается только ретроспективным актом, возвращающимся по нашим собственным следам и проверяющим, были ли мы вправе делать то, что уже сделали. Говорить об этой рефлексивной операции как о части исходной, требующей выражения в словах для того, чтобы словесная формула могла правильно представлять психологический процесс, представляется мне ложной психологией. Мы пересматриваем наши силлогистические, так же как и наши индуктивные процессы, и признаем, что они были выполнены правильно; но логики не добавляют третью посылку к силлогизму, чтобы выразить этот акт признания. Тщательный переписчик проверяет свою копию, сверяя ее с оригиналом; и если ошибки не обнаруживается, он признает, что копия была сделана правильно. Но мы не называем проверку копии частью акта копирования.

Заключение в индукции выводится из самих доказательств, а не из признания достаточности доказательств; как я делаю вывод, что мой друг идет ко мне, потому что я вижу его, а не потому, что я признаю, что мои глаза открыты и что зрение является средством познания. Во всех операциях, требующих осторожности, хорошо убедиться, что процесс был выполнен точно; но проверка процесса — это не сам процесс; и, кроме того, она могла быть вовсе опущена, а процесс все равно мог быть правильным. Именно потому, что эта операция опускается в обычном ненаучном рассуждении, в уверенности достигается нечто путем облечения рассуждения в силлогистическую форму. Чтобы убедиться, насколько это возможно, что она не будет опущена, мы делаем проверяющую операцию частью самого процесса рассуждения. Мы настаиваем на том, чтобы вывод от частностей к частностям проходил через общее положение. Но это гарантия хорошего рассуждения, а не условие всякого рассуждения; и в некоторых случаях даже не гарантия. Наши самые привычные выводы делаются до того, как мы узнаем использование общих положений; и человек необученной проницательности будет умело применять свой приобретенный опыт к смежным случаям, хотя он грубо ошибся бы в установлении границ соответствующей общей теоремы. Но хотя он может сделать вывод правильно, он никогда, собственно говоря, не знает, сделал ли он это или нет; он не проверил свое рассуждение. Теперь, это именно то, что формы рассуждения делают для нас. Они не нужны нам, чтобы позволить нам рассуждать, но чтобы позволить нам знать, правильно ли мы рассуждаем.

В качестве дальнейшего ответа на возражение можно добавить, что даже когда тест был применен и достаточность доказательств признана — если она достаточна для поддержки общего положения, она достаточна также для поддержки вывода от частностей к частностям без прохождения через общее положение. Исследователь, который логически убедил себя в том, что условия законной индукции были реализованы в случаях А, Б, В, был бы в такой же степени оправдан в заключении непосредственно к герцогу Веллингтону, как и в заключении ко всем людям. Общее заключение никогда не является законным, если частное не было бы таковым; и ни в каком смысле, понятном для меня, нельзя сказать, что частное заключение выводится из общего. Всякий раз, когда есть основание для вывода вообще из частных примеров, есть основание для общего заключения; но то, что это общее заключение должно быть фактически сделано, как бы полезно это ни было, не может быть неотъемлемым условием обоснованности вывода в частном случае. Человек отдает шесть пенсов той же силой, которой он распоряжается всем своим состоянием; но для законности меньшего акта не требуется, чтобы он делал формальное утверждение о своем праве на больший.

Некоторые дополнительные замечания в ответ на второстепенные возражения прилагаются.

§ 9. Предыдущие соображения позволяют нам понять истинную природу того, что недавние авторы называют формальной логикой, и отношение между ней и логикой в самом широком смысле. Логика, как я ее понимаю, есть полная теория установления обоснованной или выведенной истины. Формальная логика, следовательно, которую сэр Уильям Гамильтон со своей точки зрения, а архиепископ Уэйтли со своей представили как всю логику, собственно так называемую, на самом деле является ее весьма подчиненной частью, не будучи непосредственно связанной с процессом рассуждения или вывода в том смысле, в каком этот процесс является частью исследования истины. Что же тогда такое формальная логика? Название, по-видимому, правильно применяется ко всей той части доктрины, которая относится к эквивалентности различных способов выражения; правилам определения того, когда утверждения в данной форме подразумевают или предполагают истинность или ложность других утверждений. Это включает теорию значения суждений, их обращения, эквиполентности и противопоставления; тех ложно называемых индукций (о которых будет сказано далее), в которых кажущееся обобщение является лишь сокращенным изложением случаев, известных индивидуально; и, наконец, силлогизма: в то время как теория именования и (неразрывно связанная с ней) определения, хотя и принадлежащая еще больше к другому и более крупному виду логики, чем к этой, является необходимым предварительным условием для этой. Цель, к которой стремится формальная логика и которая достигается соблюдением ее предписаний, — не истина, а непротиворечивость. Было видно, что это единственная прямая цель правил силлогизма; намерение и эффект которых просто состоят в том, чтобы поддерживать наши выводы или заключения в полном соответствии с нашими общими формулами или указаниями для их выведения. Логика непротиворечивости является необходимым вспомогательным средством для логики истины не только потому, что то, что противоречит самому себе или другим истинам, не может быть истинным, но также потому, что истина может быть успешно достигнута только путем выведения заключений из опыта, которые, если они вообще обоснованы, допускают обобщение и, чтобы проверить их обоснованность, требуют представления в обобщенной форме; после чего правильность их применения к частным случаям является вопросом, который специально касается логики непротиворечивости. Эта логика, не требующая предварительного знания процессов или выводов различных наук, может быть изучена с пользой на гораздо более ранней стадии образования, чем логика истины: и практика, которая эмпирически сложилась обучать ей отдельно, через элементарные трактаты, которые не пытаются включать что-либо еще, хотя причины, приписываемые этой практике, в целом весьма далеки от философских, допускает философское оправдание.

ГЛАВА IV. О ЦЕПОЧКАХ РАССУЖДЕНИЙ И ДЕДУКТИВНЫХ НАУКАХ.

§ 1. В нашем анализе силлогизма оказалось, что меньшая посылка всегда утверждает сходство между новым случаем и некоторыми ранее известными случаями; в то время как большая посылка утверждает нечто, что, будучи найденным истинным для этих известных случаев, мы считаем себя вправе считать истинным для любого другого случая, напоминающего первые в определенных данных частностях.

Если бы все рассуждения напоминали, в отношении меньшей посылки, примеры, которые исключительно использовались в предыдущей главе; если бы сходство, которое утверждает эта посылка, было очевидным для чувств, как в суждении «Сократ — человек», или было сразу устанавливаемым путем прямого наблюдения, то не было бы необходимости в цепочках рассуждений, и дедуктивные или рассудочные науки не существовали бы. Цепочки рассуждений существуют только ради расширения индукции, основанной, как и все индукции, на наблюдаемых случаях, на другие случаи, в которых мы не только не можем непосредственно наблюдать то, что должно быть доказано, но не можем непосредственно наблюдать даже признак, который должен доказать это.

Предположим, силлогизм таков: «Все коровы жуют жвачку, животное, которое передо мной, — корова, следовательно, оно жует жвачку». Меньшая посылка, если она вообще истинна, очевидна: единственная посылка, установление которой требует какого-либо предшествующего процесса исследования, — это большая; и при условии, что индукция, выражением которой является эта посылка, была выполнена правильно, заключение относительно животного, присутствующего сейчас, будет сделано мгновенно; потому что, как только она будет сравнена с формулой, она будет идентифицирована как включенная в нее. Но предположим, что силлогизм таков: «Весь мышьяк ядовит, вещество, которое передо мной, — мышьяк, следовательно, оно ядовито». Истинность меньшей посылки здесь может быть не очевидна на первый взгляд; она может быть не интуитивно ясной, а сама по себе известной только путем вывода. Это может быть заключение другого аргумента, который, будучи облеченным в силлогистическую форму, выглядел бы так: «Все, что при поджигании дает темное пятно на куске белого фарфора, удерживаемом в пламени, которое растворимо в гипохлорите кальция, есть мышьяк; вещество передо мной соответствует этому условию; следовательно, оно — мышьяк». Таким образом, чтобы установить конечное заключение «Вещество передо мной ядовито», требуется процесс, который, чтобы быть выраженным силлогистически, нуждается в двух силлогизмах; и мы имеем цепочку рассуждений.

Когда, однако, мы таким образом добавляем силлогизм к силлогизму, мы на самом деле добавляем индукцию к индукции. Две отдельные индукции должны были произойти, чтобы сделать возможной эту цепь вывода; индукции, основанные, вероятно, на различных наборах индивидуальных примеров, но которые сходятся в своих результатах, так что пример, являющийся предметом исследования, подпадает под действие их обеих. Запись этих индукций содержится в больших посылках двух силлогизмов. Во-первых, мы, или другие за нас, исследовали различные объекты, которые давали при данных обстоятельствах темное пятно с данным свойством, и обнаружили, что они обладали свойствами, коннотируемыми словом «мышьяк»; они были металлическими, летучими, их пар имел запах чеснока и так далее. Затем мы, или другие за нас, исследовали различные образцы, которые обладали этим металлическим и летучим характером, чей пар имел этот запах и т. д., и неизменно обнаруживали, что они ядовиты. Первое наблюдение, как мы судим, мы можем распространить на все вещества вообще, которые дают этот особый вид темного пятна; второе — на все металлические и летучие вещества, напоминающие те, что мы исследовали; и, следовательно, не только на те, которые видны как таковые, но и на те, которые заключены как таковые предшествующей индукцией. Вещество перед нами лишь видно как подпадающее под одну из этих индукций; но посредством этой одной оно приводится под действие другой. Мы все еще, как и прежде, делаем вывод от частностей к частностям; но мы теперь делаем вывод от наблюдаемых частностей к другим частностям, которые не являются, как в простом случае, видимыми как напоминающие их в существенных пунктах, но выведенными как таковые, потому что напоминают их в чем-то другом, что мы были приведены совершенно другим набором примеров считать признаком первого сходства.

Этот первый пример цепочки рассуждений все еще чрезвычайно прост, серия состоит всего из двух силлогизмов. Следующий несколько сложнее: «Ни одно правительство, которое искренне стремится к благу своих подданных, вряд ли будет свергнуто; некоторое конкретное правительство искренне стремится к благу своих подданных, следовательно, оно вряд ли будет свергнуто». Большая посылка в этом аргументе, как мы предположим, не выведена из соображений à priori, а является обобщением из истории, которое, правильное или ошибочное, должно было быть основано на наблюдении правительств, относительно желания которых блага своих подданных не было сомнений. Было обнаружено, или показалось обнаруженным, что они не были легко свергнуты, и было сочтено, что эти примеры оправдывают распространение того же предиката на любое и каждое правительство, которое напоминает их в атрибуте искреннего стремления к благу своих подданных. Но напоминает ли правительство, о котором идет речь, их таким образом? Это может обсуждаться pro и contra многими аргументами и должно, в любом случае, быть доказано другой индукцией; ибо мы не можем непосредственно наблюдать чувства и желания лиц, которые осуществляют управление. Чтобы доказать меньшую посылку, следовательно, нам требуется аргумент в такой форме: «Каждое правительство, которое действует определенным образом, желает блага своим подданным; предполагаемое правительство действует таким конкретным образом, следовательно, оно желает блага своим подданным». Но верно ли, что правительство действует предполагаемым образом? Эта меньшая посылка также может потребовать доказательства; еще одна индукция, как например: «То, что утверждается умными и незаинтересованными свидетелями, может считаться истинным; что правительство действует таким образом, утверждается такими свидетелями, следовательно, это может считаться истинным». Аргумент, следовательно, состоит из трех шагов. Имея свидетельство наших чувств, что случай правительства, рассматриваемого нами, напоминает ряд прежних случаев в обстоятельстве наличия чего-то, утверждаемого относительно него умными и незаинтересованными свидетелями, мы выводим, во-первых, что, как и в тех прежних примерах, так и в этом случае утверждение истинно. Во-вторых, поскольку о правительстве утверждалось, что оно действует определенным образом, а другие правительства или лица наблюдались действующими таким же образом, правительство, о котором идет речь, приводится в известное сходство с теми другими правительствами или лицами; и поскольку они были известны как желающие блага народу, из этого, второй индукцией, выводится, что конкретное правительство, о котором идет речь, желает блага народу. Это приводит данное правительство в известное сходство с другими правительствами, которые считались склонными избежать революции, и отсюда, третьей индукцией, делается вывод, что это конкретное правительство также, вероятно, избежит ее. Это все еще рассуждение от частностей к частностям, но мы теперь рассуждаем к новому примеру от трех различных наборов прежних примеров: только к одному из этих наборов примеров мы непосредственно воспринимаем новый как подобный; но из этого сходства мы индуктивно выводим, что он обладает атрибутом, посредством которого он уподобляется следующему набору и приводится под действие соответствующей индукции; после чего повторением той же операции мы выводим, что он подобен третьему набору, и, следовательно, третья индукция ведет нас к конечному заключению.

§ 3. Несмотря на превосходную сложность этих примеров по сравнению с теми, которыми мы в предыдущей главе иллюстрировали общую теорию рассуждения, каждая доктрина, которую мы тогда изложили, остается в равной степени истинной в этих более запутанных случаях. Последовательные общие положения не являются шагами в рассуждении, не являются промежуточными звеньями в цепи вывода между наблюдаемыми частностями и теми, к которым мы применяем наблюдение. Если бы у нас были достаточно емкие памяти и достаточная способность поддерживать порядок среди огромной массы деталей, рассуждение могло бы продолжаться без каких-либо общих положений; они — лишь формулы для выведения частностей из частностей. Принцип общего рассуждения заключается (как объяснялось ранее) в том, что если из наблюдения определенных известных частностей то, что было увидено как истинное для них, может быть выведено как истинное для любых других, то оно может быть выведено для всех других, которые являются определенного описания. И для того, чтобы мы никогда не упустили сделать этот вывод в новом случае, когда он может быть сделан правильно, и могли избежать его, когда он не может быть сделан, мы определяем раз и навсегда, каковы отличительные признаки, по которым такие случаи могут быть распознаны. Последующий процесс — это лишь идентификация объекта и установление того, что он обладает этими признаками; идентифицируем ли мы его по самим признакам или по другим, которые мы установили (через другой и подобный процесс) как признаки этих признаков. Реальный вывод всегда идет от частностей к частностям, от наблюдаемых примеров к ненаблюдаемому: но при делании этого вывода мы следуем формуле, которую мы приняли для нашего руководства в таких операциях и которая является записью критериев, по которым мы думали, что установили, что мы можем различать, когда вывод может, а когда не может быть сделан. Реальные посылки — это индивидуальные наблюдения, даже если они могли быть забыты или, будучи наблюдениями других, а не нашими собственными, могли никогда не быть известны нам: но у нас перед глазами доказательство того, что мы или другие когда-то считали их достаточными для индукции, и у нас есть признаки, чтобы показать, является ли какой-либо новый случай одним из тех, к которым, если бы они были тогда известны, индукция была бы сочтена распространяющейся. Эти признаки мы либо распознаем сразу, либо с помощью других признаков, которые другой предыдущей индукцией мы собрали как признаки первых. Даже эти признаки признаков могут быть распознаны только через третий набор признаков; и у нас может быть цепочка рассуждений любой длины, чтобы привести новый случай под действие индукции, основанной на частностях, сходство с которыми установлено только таким косвенным образом.

Таким образом, в предыдущем примере конечный индуктивный вывод состоял в том, что определенное правительство вряд ли будет свергнуто; этот вывод был сделан согласно формуле, в которой желание общественного блага было записано как признак того, что оно вряд ли будет свергнуто; признаком этого признака было действие определенным образом; а признаком действия таким образом было утверждение об этом умными и незаинтересованными свидетелями: этот признак правительство, обсуждаемое нами, было распознано чувствами как обладающее. Следовательно, это правительство подпало под последнюю индукцию и ею было приведено под действие всех остальных. Воспринятое сходство случая с одним набором наблюдаемых частных случаев привело его в известное сходство с другим набором, а тот — с третьим.

В более сложных отраслях знания дедукции редко состоят, как в примерах, до сих пор представленных, из одной цепи: а — признак b, b — признак с, с — признак d, следовательно, а — признак d. Они состоят (продолжая ту же метафору) из нескольких цепей, соединенных на конце, как например: а — признак d, b — признак е, с — признак f, d, е, f — признаки n, следовательно, а, b, с — признаки n. Предположим, например, следующую комбинацию обстоятельств: 1-е, лучи света, падающие на отражающую поверхность; 2-е, эта поверхность параболическая; 3-е, эти лучи параллельны друг другу и оси поверхности. Должно быть доказано, что совпадение этих трех обстоятельств является признаком того, что отраженные лучи пройдут через фокус параболической поверхности. Теперь, каждое из трех обстоятельств по отдельности является признаком чего-то существенного для случая. Лучи света, падающие на отражающую поверхность, являются признаком того, что эти лучи будут отражены под углом, равным углу падения. Параболическая форма поверхности является признаком того, что из любой ее точки линия, проведенная к фокусу, и линия, параллельная оси, будут составлять равные углы с поверхностью. И, наконец, параллельность лучей оси является признаком того, что их угол падения совпадает с одним из этих равных углов. Три признака, взятые вместе, являются, следовательно, признаком всех этих трех вещей, объединенных вместе. Но три объединенных вместе являются, очевидно, признаком того, что угол отражения должен совпадать с другим из двух равных углов, тем, который образован линией, проведенной к фокусу; и это снова, согласно фундаментальной аксиоме о прямых линиях, является признаком того, что отраженные лучи проходят через фокус. Большинство цепей физической дедукции относятся к этому более сложному типу; и даже в математике такие изобилуют, как во всех суждениях, где гипотеза включает многочисленные условия: «Если взят круг, и если внутри этого круга взята точка, не являющаяся центром, и если проведены прямые линии из этой точки к окружности, тогда» и т. д.

§ 4. Изложенные сейчас соображения устраняют серьезную трудность из взгляда, который мы приняли на рассуждение; который в противном случае мог бы показаться нелегко согласующимся с фактом, что существуют дедуктивные или рассудочные науки. Могло бы показаться, если все рассуждение есть индукция, что трудности философского исследования должны лежать исключительно в индукциях и что, когда они легки и не подвержены сомнению или колебаниям, не могло бы быть науки или, по крайней мере, трудностей в науке. Существование, например, обширной науки математики, требующей высочайшего научного гения у тех, кто внес вклад в ее создание, и призывающей к самому продолжительному и энергичному напряжению интеллекта для того, чтобы усвоить ее, когда она создана, может показаться трудным для объяснения на основе вышеизложенной теории. Но более недавно приведенные соображения устраняют тайну, показывая, что даже когда сами индукции очевидны, может быть много трудностей в нахождении того, подпадают ли под них частный случай, являющийся предметом исследования; и достаточно места для научной изобретательности в таком комбинировании различных индукций, чтобы посредством одной, под которую случай очевидно подпадает, привести его под другие, под которые он не может быть непосредственно виден как включенный.

Когда более очевидные из индукций, которые могут быть сделаны в любой науке из прямых наблюдений, были сделаны и были сформулированы общие формулы, определяющие границы, в которых эти индукции применимы, всякий раз, когда новый случай может быть сразу увиден как подпадающий под одну из формул, индукция применяется к новому случаю, и дело закончено. Но постоянно возникают новые случаи, которые не подпадают очевидно под какую-либо формулу, посредством которой можно было бы ответить на вопрос, который мы хотим решить в отношении них. Возьмем пример из геометрии: и так как он взят только для иллюстрации, пусть читатель уступит нам на данный момент то, что мы постараемся доказать в следующей главе, а именно, что первые принципы геометрии являются результатами индукции. Нашим примером будет пятое суждение первой книги Евклида. Исследование таково: равны или неравны углы при основании равнобедренного треугольника? Первое, что нужно рассмотреть, — какие у нас есть индукции, из которых мы можем вывести равенство или неравенство. Для выведения равенства у нас есть следующие формулы: «Вещи, которые при наложении друг на друга совпадают, равны. Вещи, равные одной и той же вещи, равны. Целое и сумма его частей равны. Суммы равных вещей равны. Разности равных вещей равны». Нет других исходных формул для доказательства равенства. Для выведения неравенства у нас есть следующие: «Целое и его части неравны. Суммы равных вещей и неравных вещей неравны. Разности равных вещей и неравных вещей неравны». Всего восемь формул. Углы при основании равнобедренного треугольника не подпадают очевидно ни под одну из них. Формулы указывают определенные признаки равенства и неравенства, но нельзя интуитивно воспринять, что углы обладают какими-либо из этих признаков. При исследовании оказывается, что они обладают; и мы в конечном итоге преуспеваем в приведении их под формулу «Разности равных вещей равны». Откуда берется трудность распознавания этих углов как разностей равных вещей? Потому что каждый из них является разностью не одной пары, а бесчисленных пар углов; и из них мы должны были вообразить и выбрать две, которые могли бы либо интуитивно восприниматься как равные, либо обладали бы некоторыми из признаков равенства, записанных в различных формулах. Упражнением изобретательности, которое со стороны первого изобретателя заслуживает того, чтобы считаться значительным, были найдены две пары углов, которые объединяли эти требования. Во-первых, можно было интуитивно воспринять, что их разностями были углы при основании; и, во-вторых, они обладали одним из признаков равенства, а именно совпадением при наложении друг на друга. Это совпадение, однако, не было воспринято интуитивно, а выведено в соответствии с другой формулой.

Для большей ясности я прилагаю анализ доказательства. Евклид, как помнится, доказывает свое пятое суждение посредством четвертого. Это нам не позволено делать, потому что мы беремся проследить дедуктивные истины не к предшествующим дедукциям, а к их исходному индуктивному основанию. Мы должны, следовательно, использовать посылки четвертого суждения вместо его заключения и доказать пятое непосредственно из первых принципов. Чтобы сделать это, требуется шесть формул. (Мы должны начать, как у Евклида, с продления равных сторон AB, AC на равные расстояния и соединения концов BE, DC.)

Первая формула. Суммы равных равны.

AD и AE являются суммами равных по предположению. Имея этот признак равенства, они, согласно этой формуле, заключаются как равные.

Вторая формула. Равные прямые линии при наложении друг на друга совпадают.

AC, AB подпадают под эту формулу по предположению; AD, AE были приведены под нее предыдущим шагом. Обе эти пары прямых линий имеют свойство равенства; которое, согласно второй формуле, является признаком того, что, если их наложить друг на друга, они совпадут. Совпадение в целом означает совпадение в каждой части и, конечно, в их концах D, E и B, C.

Третья формула. Прямые линии, имеющие совпадающие концы, совпадают.

BE и CD были приведены под эту формулу предыдущей индукцией; они, следовательно, совпадут.

Четвертая формула. Углы, имеющие совпадающие стороны, совпадают.

Третья индукция показала, что BE и CD совпадают, а вторая — что AB, AC совпадают, углы ABE и ACD тем самым приведены под четвертую формулу и, соответственно, совпадают.

Пятая формула. Вещи, которые совпадают, равны.

Углы ABE и ACD приведены под эту формулу индукцией, непосредственно предшествующей. Эта цепочка рассуждений, будучи также применимой, mutatis mutandis, к углам EBC, DCB, эти также приведены под пятую формулу. И, наконец,

Шестая формула. Разности равных равны.

Угол ABC, являясь разностью ABE, CBE, и угол ACB, являясь разностью ACD, DCB, которые были доказаны как равные; ABC и ACB приведены под последнюю формулу всем предыдущим процессом.

Трудность, встреченная здесь, заключается главным образом в том, чтобы представить себе два угла при основании треугольника ABC как остатки, полученные путем вырезания одной пары углов из другой, в то время как каждая пара должна быть соответствующими углами треугольников, которые имеют две стороны и угол между ними равными. Именно благодаря этой удачной уловке так много различных индукций приводятся к воздействию на один и тот же частный случай. И так как это совсем не очевидная мысль, из примера, столь близкого к порогу математики, можно увидеть, какой простор может быть для научной ловкости в высших отраслях этой и других наук, чтобы так комбинировать несколько простых индукций, чтобы привести под каждую из них бесчисленные случаи, которые не очевидно включены в нее; и как долго, и многочисленно, и сложно могут быть процессы, необходимые для сведения индукций вместе, даже когда каждая индукция сама по себе может быть очень легкой и простой. Все индукции, вовлеченные во всю геометрию, заключены в тех простых, формулы которых являются аксиомами и несколькими так называемыми определениями. Остальная часть науки состоит из процессов, используемых для приведения непредвиденных случаев под эти индукции; или (на силлогистическом языке) для доказательства меньших посылок, необходимых для завершения силлогизмов; большими посылками являются определения и аксиомы. В этих определениях и аксиомах изложены все признаки, посредством искусной комбинации которых было найдено возможным открыть и доказать все, что доказывается в геометрии. Признаков так мало, а индукции, которые их предоставляют, так очевидны и привычны; соединение нескольких из них вместе, которое составляет дедукции или цепочки рассуждений, составляет всю трудность науки и, за ничтожным исключением, весь ее объем; и поэтому геометрия является дедуктивной наукой.

§ 5. В дальнейшем будет показано, что существуют веские научные основания для того, чтобы придавать каждой науке в максимально возможной степени характер дедуктивной науки; для того чтобы стремиться построить науку на основе как можно меньшего числа простейших индукций и сделать их, при любых, даже самых сложных комбинациях, достаточными для доказательства даже таких истин, относящихся к сложным случаям, которые могли бы быть доказаны, если бы мы пожелали того, путем индукций из специфического опыта. Каждая отрасль естественной философии была изначально экспериментальной; каждое обобщение основывалось на специальной индукции и было выведено из своего собственного отдельного набора наблюдений и экспериментов. Из наук чистого эксперимента, как принято выражаться, или, говоря точнее, наук, в которых рассуждения по большей части состоят не более чем из одного шага и выражаются единичными силлогизмами, все эти науки в некоторой степени, а некоторые из них почти полностью, стали науками чистого рассуждения; благодаря чему множество истин, уже известных путем индукции из столь же различных наборов экспериментов, стали представляться как дедукции или следствия из индуктивных положений более простого и универсального характера. Таким образом, механика, гидростатика, оптика, акустика, термология последовательно становились математическими; а астрономия была приведена Ньютоном к законам общей механики. Почему замена этого окольного способа действий процессом, казалось бы, гораздо более легким и естественным, считается, и справедливо, величайшим триумфом исследования природы, мы на данной стадии нашего исследования рассматривать не готовы. Но необходимо отметить, что, хотя в результате этой прогрессивной трансформации все науки стремятся стать все более дедуктивными, они от этого не становятся менее индуктивными; каждый шаг в дедукции по-прежнему является индукцией. Противопоставление здесь идет не между терминами «дедуктивный» и «индуктивный», а между «дедуктивным» и «экспериментальным». Наука является экспериментальной в той мере, в какой каждый новый случай, представляющий какие-либо особые черты, нуждается в новом наборе наблюдений и экспериментов — в новой индукции. Она является дедуктивной в той мере, в какой способна делать выводы относительно случаев нового рода с помощью процессов, которые подводят эти случаи под старые индукции; путем установления того, что случаи, в которых невозможно наблюдать требуемые признаки, тем не менее обладают признаками этих признаков.

Таким образом, мы теперь можем понять, в чем заключается родовое различие между науками, которые могут быть сделаны дедуктивными, и теми, которые пока еще должны оставаться экспериментальными. Различие состоит в том, смогли ли мы или еще не смогли обнаружить признаки признаков. Если с помощью наших различных индукций мы не смогли продвинуться дальше таких положений, как «a — признак b», или «a и b — признаки друг друга», «c — признак d», или «c и d — признаки друг друга», не имея ничего, что связывало бы a или b с c или d, то мы имеем науку об обособленных и взаимно независимых обобщениях, таких как: кислоты окрашивают растительные синие вещества в красный цвет, а щелочи окрашивают их в зеленый; ни из одного из этих положений мы не могли бы прямо или косвенно вывести другое: и наука, насколько она состоит из таких положений, является чисто экспериментальной. Химия в нынешнем состоянии наших знаний еще не избавилась от этого характера. Однако существуют другие науки, положения которых имеют такой вид: «a — признак b», «b — признак c», «c — признак d», «d — признак e» и т. д. В этих науках мы можем подняться по лестнице от a до e с помощью процесса рассуждения; мы можем заключить, что a является признаком e и что каждый объект, обладающий признаком a, обладает свойством e, хотя, возможно, мы никогда не были в состоянии наблюдать a и e вместе, и хотя даже d, наш единственный прямой признак e, может быть невоспринимаем в этих объектах, а лишь выводим. Или, варьируя первую метафору, можно сказать, что мы добираемся от a до e под землей: признаки b, c, d, которые указывают путь, должны все где-то присутствовать у объектов, которые мы исследуем; но они находятся под поверхностью: a — единственный видимый признак, и с его помощью мы можем последовательно проследить все остальные.

§ 6. Теперь мы можем понять, как экспериментальная наука может трансформироваться в дедуктивную благодаря простому прогрессу эксперимента. В экспериментальной науке индукции, как мы уже сказали, лежат обособленно, например: «a — признак b», «c — признак d», «e — признак f» и так далее: теперь новый набор примеров и вытекающая из него новая индукция могут в любой момент перекинуть мост через интервал между двумя этими несвязанными арками; например, может быть установлено, что b является признаком c, что позволяет нам в дальнейшем дедуктивно доказать, что a является признаком c. Или, как иногда случается, какое-нибудь всеобъемлющее обобщение может возвести арку высоко в воздухе, которая перекроет множество из них сразу: b, d, f и все остальные оказываются признаками чего-то одного или вещей, между которыми уже была прослежена связь. Как когда Ньютон обнаружил, что движения — как регулярные, так и кажущиеся аномальными — всех тел Солнечной системы (каждое из которых было выведено отдельной логической операцией из отдельных признаков) все являются признаками движения вокруг общего центра с центростремительной силой, изменяющейся прямо пропорционально массе и обратно пропорционально квадрату расстояния от этого центра. Это величайший пример, который до сих пор встречался, трансформации одним ударом науки, которая все еще в значительной степени была лишь экспериментальной, в дедуктивную науку.

Трансформации того же характера, но в меньшем масштабе, постоянно происходят в менее развитых отраслях физического знания, не позволяя им избавиться от характера экспериментальных наук. Так, в отношении двух упомянутых выше несвязанных положений, а именно: «Кислоты окрашивают растительные синие вещества в красный цвет», «Щелочи окрашивают их в зеленый», Либих отмечает, что все синие красящие вещества, которые краснеют от кислот (как и, взаимно, все красные красящие вещества, которые синеют от щелочей), содержат азот: и вполне возможно, что это обстоятельство однажды создаст связь между двумя рассматриваемыми положениями, показав, что антагонистическое действие кислот и щелочей при создании или разрушении синего цвета является результатом какого-то одного, более общего закона. Хотя это связывание разрозненных обобщений является большим достижением, оно мало способствует приданию дедуктивного характера какой-либо науке в целом; потому что новые курсы наблюдений и экспериментов, которые таким образом позволяют нам связать воедино несколько общих истин, обычно открывают нам еще большее число несвязанных новых истин. Отсюда химия, хотя подобные расширения и упрощения ее обобщений происходят постоянно, в основном остается экспериментальной наукой; и, вероятно, будет оставаться таковой до тех пор, пока в будущем не будет достигнуто какое-либо всеобъемлющее обобщение, которое, подобно ньютоновскому, свяжет воедино огромное количество меньших известных индукций и сразу изменит весь метод науки. В химии уже есть одно великое обобщение, которое, хотя и относится к одному из подчиненных аспектов химических явлений, обладает в своей ограниченной сфере этим всеобъемлющим характером: принцип Дальтона, называемый атомной теорией, или учением о химических эквивалентах; который, позволяя нам до известной степени предвидеть пропорции, в которых будут соединяться два вещества, до того как эксперимент был проведен, несомненно, является источником новых химических истин, получаемых путем дедукции, а также связующим принципом для всех истин того же рода, полученных ранее экспериментальным путем.

§ 7. Открытия, которые меняют метод науки с экспериментального на дедуктивный, по большей части состоят в установлении, либо путем дедукции, либо путем прямого эксперимента, того, что разновидности определенного явления единообразно сопровождают разновидности какого-то другого, более известного явления. Так, наука о звуке, которая ранее находилась на низшей ступени чисто экспериментальной науки, стала дедуктивной, когда было доказано экспериментально, что каждая разновидность звука является следствием, а следовательно, и признаком, отчетливой и определимой разновидности колебательного движения частиц передающей среды. Когда это было установлено, из этого следовало, что каждое отношение последовательности или сосуществования, которое имело место между явлениями более известного класса, имело место также между явлениями, соответствующими им в другом классе. Каждый звук, будучи признаком определенного колебательного движения, становился признаком всего, что, согласно законам динамики, было известно как выводимое из этого движения; и все, что по тем же законам было признаком какого-либо колебательного движения частиц упругой среды, становилось признаком соответствующего звука. И таким образом многие истины, ранее не подозревавшиеся, касающиеся звука, становятся выводимыми из известных законов распространения движения через упругую среду; в то время как факты, уже эмпирически известные относительно звука, становятся указанием на соответствующие свойства вибрирующих тел, ранее не обнаруженные.

Но великим агентом превращения экспериментальных наук в дедуктивные является наука о числе. Свойства чисел, единственные среди всех известных явлений, являются в самом строгом смысле свойствами всех вещей вообще. Не все вещи окрашены, или весомы, или даже протяженны; но все вещи исчислимы. И если мы рассмотрим эту науку во всем ее объеме, от обычной арифметики до исчисления вариаций, то уже установленные истины кажутся почти бесконечными и допускают неограниченное расширение.

Эти истины, хотя и могут быть утверждены обо всех вещах вообще, конечно, применимы к ним только в отношении их количества. Но если обнаруживается, что вариации качества в каком-либо классе явлений регулярно соответствуют вариациям количества либо в тех же самых, либо в каких-то других явлениях, то каждая формула математики, применимая к величинам, которые изменяются таким конкретным образом, становится признаком соответствующей общей истины относительно вариаций качества, которые их сопровождают: и поскольку наука о количестве является (насколько это возможно для любой науки) полностью дедуктивной, теория этого конкретного вида качеств становится в этой мере также дедуктивной.

Наиболее ярким примером в этом отношении, который дает история (хотя это не пример экспериментальной науки, ставшей дедуктивной, а пример беспрецедентного расширения, данного дедуктивному процессу в науке, которая уже была дедуктивной), является революция в геометрии, которая началась с Декарта и была завершена Клеро. Эти великие математики указали на важность того факта, что каждой разновидности положения точек, направления линий или формы кривых или поверхностей (все из которых являются качествами) соответствует особое отношение количества между двумя или тремя прямолинейными координатами; настолько, что если бы был известен закон, согласно которому эти координаты изменяются относительно друг друга, то каждое другое геометрическое свойство рассматриваемой линии или поверхности, будь то относящееся к количеству или качеству, можно было бы вывести. Отсюда следовало, что любой геометрический вопрос мог быть решен, если мог быть решен соответствующий алгебраический; и геометрия получила приращение (фактическое или потенциальное) новых истин, соответствующих каждому свойству чисел, которое прогресс исчисления выявил или может выявить в будущем. В той же общей манере механика, астрономия и, в меньшей степени, каждая отрасль естественной философии, обычно так называемой, были сделаны алгебраическими. Было обнаружено, что разновидности физических явлений, с которыми имеют дело эти науки, соответствуют определяемым разновидностям количества того или иного обстоятельства; или, по крайней мере, разновидностям формы или положения, для которых соответствующие уравнения количества уже были или могли быть обнаружены геометрами.

В этих различных трансформациях положения науки о числе лишь выполняют функцию, свойственную всем положениям, образующим цепь рассуждений, а именно: позволяют нам прийти непрямым методом, через признаки признаков, к таким свойствам объектов, которые мы не можем непосредственно установить (или не так удобно) путем эксперимента. Мы движемся от данного видимого или осязаемого факта через истины чисел к искомым фактам. Данный факт является признаком того, что определенное отношение существует между количествами некоторых из рассматриваемых элементов; в то время как искомый факт предполагает определенное отношение между количествами некоторых других элементов: теперь, если эти последние количества зависят известным образом от первых, или наоборот, мы можем рассуждать от численного отношения между одним набором количеств к определению того, которое существует между другим набором; теоремы исчисления предоставляют промежуточные звенья. И таким образом один из двух физических фактов становится признаком другого, будучи признаком признака признака его.

ГЛАВА V. О ДОКАЗАТЕЛЬСТВЕ И НЕОБХОДИМЫХ ИСТИНАХ.

§ 1. Если, как было установлено в двух предыдущих главах, фундаментом всех наук, даже дедуктивных или доказательных, является индукция; если каждый шаг в рассуждениях даже геометрии является актом индукции; и если цепь рассуждений — это лишь подведение многих индукций под один и тот же предмет исследования и подведение случая под одну индукцию посредством другой; то в чем заключается особая достоверность, всегда приписываемая наукам, которые являются полностью или почти полностью дедуктивными? Почему их называют точными науками? Почему математическая достоверность и доказательность являются обычными фразами для выражения высочайшей степени уверенности, достижимой разумом? Почему математика почти всеми философами, а (некоторыми) даже те отрасли естественной философии, которые через посредство математики были превращены в дедуктивные науки, считаются независимыми от свидетельств опыта и наблюдения и характеризуются как системы необходимых истин?

Ответ, как я полагаю, заключается в том, что этот характер необходимости, приписываемый истинам математики, и даже (с некоторыми оговорками, которые будут сделаны ниже) особая достоверность, приписываемая им, является иллюзией; для поддержания которой необходимо предположить, что эти истины относятся к свойствам чисто воображаемых объектов и выражают их. Признается, что выводы геометрии дедуцируются, по крайней мере частично, из так называемых определений и что эти определения предполагаются как правильные представления, насколько это возможно, объектов, с которыми имеет дело геометрия. Теперь мы указали, что из определения как такового никакое положение, если только оно не касается значения слова, никогда не может следовать; и что то, что по-видимому следует из определения, в действительности следует из подразумеваемого предположения, что существует реальная вещь, соответствующая ему. Это предположение в случае определений геометрии ложно: не существует реальных вещей, точно соответствующих определениям. Не существует точек без величины; линий без ширины, или совершенно прямых; кругов со всеми их радиусами, точно равными, или квадратов со всеми их углами, совершенно прямыми. Возможно, скажут, что предположение не распространяется на фактическое, а только на возможное существование таких вещей. Я отвечаю, что, согласно любому критерию возможности, который у нас есть, они даже невозможны. Их существование, насколько мы можем судить, по-видимому, несовместимо с физическим устройством нашей планеты, по крайней мере, если не всей Вселенной. Чтобы избавиться от этой трудности и в то же время спасти авторитет предполагаемой системы необходимых истин, принято говорить, что точки, линии, круги и квадраты, которые являются предметом геометрии, существуют только в наших представлениях и являются частью нашего ума; который, работая над своим собственным материалом, конструирует априорную науку, доказательство которой является чисто ментальным и не имеет ничего общего с внешним опытом. Какими бы высокими авторитетами ни была санкционирована эта доктрина, она кажется мне психологически неверной. Точки, линии, круги и квадраты, которые есть у кого-либо в уме, являются (я полагаю) просто копиями точек, линий, кругов и квадратов, которые он знал из своего опыта. Наша идея точки, я полагаю, есть просто наша идея minimum visibile, наименьшей части поверхности, которую мы можем видеть. Линия, как она определена геометрами, совершенно немыслима. Мы можем рассуждать о линии так, как если бы она не имела ширины; потому что у нас есть способность, которая является фундаментом всего контроля, который мы можем осуществлять над операциями нашего ума; способность, когда восприятие присутствует в наших чувствах или концепция в нашем интеллекте, обращать внимание только на часть этого восприятия или концепции, а не на целое. Но мы не можем представить себе линию без ширины; мы не можем сформировать ментальный образ такой линии: все линии, которые есть в нашем уме, — это линии, обладающие шириной. Если кто-то сомневается в этом, мы можем отослать его к его собственному опыту. Я сильно сомневаюсь, что кто-либо, кто воображает, что может представить себе то, что называется математической линией, думает так на основании свидетельства своего сознания: я подозреваю, что это скорее потому, что он предполагает, что если бы такая концепция была невозможна, математика не могла бы существовать как наука: предположение, которое, как нетрудно показать, совершенно беспочвенно.

Поскольку, следовательно, ни в природе, ни в человеческом уме не существует объектов, точно соответствующих определениям геометрии, в то время как нельзя предполагать, что эта наука имеет дело с небытием; не остается ничего иного, как рассматривать геометрию как имеющую дело с такими линиями, углами и фигурами, которые реально существуют; а определения, как их называют, должны рассматриваться как некоторые из наших первых и наиболее очевидных обобщений относительно этих природных объектов. Правильность этих обобщений, как обобщений, безупречна: равенство всех радиусов круга верно для всех кругов, насколько оно верно для любого одного; но оно не является точно верным для любого круга; оно лишь почти верно; настолько почти, что никакой ошибки сколько-нибудь важной на практике не возникнет, если мы будем притворяться, что оно точно верно. Когда у нас есть повод распространить эти индукции или их следствия на случаи, в которых ошибка была бы ощутимой — на линии ощутимой ширины или толщины, параллели, которые заметно отклоняются от равноудаленности, и тому подобное — мы исправляем наши выводы, объединяя с ними новый набор положений, относящихся к аберрации; точно так же, как мы включаем положения, относящиеся к физическим или химическим свойствам материала, если эти свойства вносят какую-либо модификацию в результат; что они легко могут сделать, даже в отношении формы и величины, как, например, в случае расширения от тепла. Однако до тех пор, пока не существует практической необходимости обращать внимание на какие-либо свойства объекта, кроме его геометрических свойств, или на какие-либо естественные неровности в них, удобно пренебречь рассмотрением других свойств и неровностей и рассуждать так, как если бы их не существовало: соответственно, мы формально объявляем в определениях, что намерены действовать по этому плану. Но ошибкой было бы полагать, что, поскольку мы решаем ограничить наше внимание определенным числом свойств объекта, мы тем самым представляем себе или имеем идею объекта, лишенного других его свойств. Мы все время думаем именно о таких объектах, которые мы видели и осязали, и со всеми свойствами, которые естественно им принадлежат; но для научного удобства мы притворяемся, что они лишены всех свойств, кроме тех, которые существенны для нашей цели и в отношении которых мы намерены их рассматривать.

Особая точность, предполагаемая как характерная для первых принципов геометрии, таким образом, оказывается фиктивной. Утверждения, на которых основываются рассуждения этой науки, не соответствуют факту точно, не более чем в других науках; но мы предполагаем, что они соответствуют, ради прослеживания следствий, которые вытекают из этого предположения. Мнение Дугалда Стюарта относительно оснований геометрии, я полагаю, по существу верно: что она построена на гипотезах; что она обязана этим единственно той особой достоверности, которая, как предполагается, отличает ее; и что в любой науке, рассуждая из набора гипотез, мы можем получить совокупность выводов столь же достоверных, как и выводы геометрии, то есть столь же строго соответствующих гипотезам и столь же неотразимо принуждающих к согласию, при условии, что эти гипотезы истинны.

Поэтому, когда утверждается, что выводы геометрии являются необходимыми истинами, необходимость заключается в действительности лишь в том, что они правильно следуют из предположений, из которых они дедуцируются. Эти предположения настолько далеки от того, чтобы быть необходимыми, что они даже не являются истинными; они намеренно отступают, более или менее значительно, от истины. Единственный смысл, в котором необходимость может быть приписана выводам любого научного исследования, — это смысл законного следования из некоторого допущения, которое, по условиям исследования, не подлежит сомнению. В этом отношении, конечно, производные истины каждой дедуктивной науки должны находиться по отношению к индукциям или допущениям, на которых основывается наука и которые, истинны они или неистинны, достоверны или сомнительны сами по себе, всегда предполагаются достоверными для целей конкретной науки. И поэтому выводы всех дедуктивных наук назывались древними необходимыми положениями. Мы уже отмечали, что быть предикатом необходимо было характерно для предикабилии Proprium, и что proprium было любым свойством вещи, которое могло быть выведено из ее сущности, то есть из свойств, включенных в ее определение.

§ 2. Важная доктрина Дугалда Стюарта, которую я пытался обосновать, была оспорена д-ром Уэвеллом как в диссертации, приложенной к его превосходному «Механическому Евклиду», так и в его обстоятельном труде по «Философии индуктивных наук»; в последнем он также отвечает на статью в «Эдинбургском обозрении» (приписываемую автору большого научного авторитета), в которой мнение Стюарта защищалось от его прежних критических замечаний. Предполагаемое опровержение Стюарта состоит в доказательстве против него (как это было сделано и в данной работе), что посылки геометрии — это не определения, а допущения реального существования вещей, соответствующих этим определениям. Это, однако, мало что дает для цели д-ра Уэвелла; ибо именно эти допущения утверждаются как гипотезы, и он, если отрицает, что геометрия основана на гипотезах, должен показать, что они являются абсолютными истинами. Все, что он делает, однако, — это замечает, что они, во всяком случае, не являются произвольными гипотезами; что мы не были бы свободны подставлять другие гипотезы вместо них; что не только «определение, чтобы быть допустимым, должно обязательно относиться к некоторой концепции, которую мы можем отчетливо сформировать в наших мыслях, и соглашаться с ней», но что прямые линии, например, которые мы определяем, должны быть «теми, которыми содержатся углы, теми, которыми ограничены треугольники, теми, о которых может быть предикатирована параллельность, и тому подобное». И это верно; но этому никогда не противоречили. Те, кто говорит, что посылки геометрии являются гипотезами, не обязаны утверждать, что они являются гипотезами, не имеющими никакого отношения к фактам. Поскольку гипотеза, сформулированная для целей научного исследования, должна относиться к чему-то, что имеет реальное существование (ибо не может быть науки о небытии), из этого следует, что любая гипотеза, которую мы делаем относительно объекта, чтобы облегчить его изучение, не должна включать ничего, что является отчетливо ложным и противоречащим его реальной природе: мы не должны приписывать вещи никакого свойства, которого у нее нет; наша свобода простирается лишь на небольшое преувеличение некоторых из тех, которые у нее есть (предполагая, что она является полностью тем, чем она на самом деле является очень почти), и подавление других, при непременном обязательстве восстанавливать их всякий раз и в той мере, в какой их присутствие или отсутствие имело бы какое-либо существенное значение для истинности наших выводов. Такого рода, соответственно, являются первые принципы, включенные в определения геометрии. Что гипотезы должны быть именно такого характера, однако, необходимо лишь постольку, поскольку никакие другие не могли бы позволить нам дедуцировать выводы, которые с должными поправками были бы истинными для реальных объектов: и на самом деле, когда наша цель — только иллюстрировать истины, а не исследовать их, мы не находимся под таким ограничением. Мы могли бы предположить воображаемое животное и разработать путем дедукции из известных законов физиологии его естественную историю; или воображаемое государство и из элементов, составляющих его, могли бы рассуждать, какова была бы его судьба. И выводы, которые мы могли бы таким образом сделать из чисто произвольных гипотез, могли бы составить весьма полезное интеллектуальное упражнение: но поскольку они могли бы научить нас только тому, каковы были бы свойства объектов, которые реально не существуют, они не составили бы никакого дополнения к нашему знанию природы: в то время как, напротив, если гипотеза лишь лишает реальный объект части его свойств, не облекая его в ложные, выводы всегда будут выражать, при известной возможности коррекции, фактическую истину.

§ 3. Но хотя д-р Уэвелл не поколебал доктрину Стюарта относительно гипотетического характера той части первых принципов геометрии, которые включены в так называемые определения, он, я полагаю, имеет большое преимущество перед Стюартом в другом важном пункте теории геометрического рассуждения: необходимости признания среди этих первых принципов аксиом, а также определений. Некоторые из аксиом Евклида могли бы, несомненно, быть представлены в форме определений или могли бы быть дедуцированы путем рассуждения из положений, подобных тем, что так называются. Так, если вместо аксиомы «Величины, которые могут быть совмещены, равны» мы введем определение «Равные величины — это те, которые могут быть приложены друг к другу так, чтобы совпасть», то три аксиомы, которые следуют (Величины, равные одной и той же, равны друг другу — Если к равным прибавляются равные, суммы равны — Если от равных отнимаются равные, остатки равны), могут быть доказаны путем воображаемого наложения, напоминающего то, с помощью которого доказывается четвертое положение первой книги Евклида. Но хотя эти и некоторые другие могут быть вычеркнуты из списка первых принципов, потому что, хотя они и не требуют доказательства, они восприимчивы к нему; в списке аксиом найдутся две или три фундаментальные истины, не способные быть доказанными: среди которых должна считаться положение, что две прямые линии не могут заключать пространство (или его эквивалент: Прямые линии, которые совпадают в двух точках, совпадают полностью), и некоторое свойство параллельных линий, отличное от того, которое составляет их определение: одно из наиболее подходящих для этой цели — то, которое выбрано профессором Плейфэром: «Две прямые линии, которые пересекают друг друга, не могут обе быть параллельны третьей прямой линии».

Аксиомы, как те, которые недоказуемы, так и те, которые допускают доказательство, отличаются от того другого класса фундаментальных принципов, которые включены в определения, тем, что они истинны без какой-либо примеси гипотезы. То, что вещи, равные одной и той же вещи, равны друг другу, так же верно для линий и фигур в природе, как это было бы для воображаемых, принятых в определениях. В этом отношении, однако, математика находится лишь наравне с большинством других наук. Почти во всех науках есть некоторые общие положения, которые точно истинны, в то время как большая часть является лишь более или менее отдаленными приближениями к истине. Так, в механике первый закон движения (продолжение движения, однажды приданного, пока оно не будет остановлено или замедлено какой-либо сопротивляющейся силой) истинен без оговорок или ошибок. Вращение Земли за двадцать четыре часа, той же длины, что и в наше время, продолжается с момента первых точных наблюдений без увеличения или уменьшения на одну секунду за весь этот период. Это индукции, которые не требуют фикции, чтобы их принимали как точно истинные: но наряду с ними есть другие, как, например, положения относительно фигуры Земли, которые являются лишь приближениями к истине; и чтобы использовать их для дальнейшего продвижения нашего знания, мы должны притворяться, что они точно истинны, хотя на самом деле им не хватает чего-то до этого.

§ 4. Остается спросить, каково основание нашей веры в аксиомы — каково свидетельство, на котором они покоятся? Я отвечаю: они являются экспериментальными истинами; обобщениями из наблюдения. Положение «Две прямые линии не могут заключать пространство» — или, другими словами, «Две прямые линии, которые однажды встретились, не встречаются снова, а продолжают расходиться» — есть индукция из свидетельства наших чувств.

Это мнение идет вразрез с научной предубежденностью давнего происхождения и большой силы, и, вероятно, нет положения, высказанного в этой работе, для которого следовало бы ожидать более неблагоприятного приема. Это, однако, не новое мнение; и даже если бы это было так, оно заслуживало бы того, чтобы судить о нем не по его новизне, а по силе аргументов, которыми оно может быть поддержано. Я считаю очень удачным, что такой выдающийся поборник противоположного мнения, как д-р Уэвелл, нашел повод для самой обстоятельной обработки всей теории аксиом, пытаясь построить философию математических и физических наук на основе доктрины, против которой я сейчас выступаю. Тот, кто стремится к тому, чтобы дискуссия дошла до сути предмета, должен радоваться, видя противоположную сторону вопроса достойно представленной. Если то, что сказано д-ром Уэвеллом в поддержку мнения, которое он сделал фундаментом систематического труда, можно показать не убедительным, этого будет достаточно, не идя дальше в поисках более сильных аргументов и более мощного противника.

Нет необходимости показывать, что истины, которые мы называем аксиомами, изначально подсказываются наблюдением и что мы никогда не узнали бы, что две прямые линии не могут заключать пространство, если бы никогда не видели прямой линии: это признается д-ром Уэвеллом и всеми, в недавнее время, кто придерживается его взгляда на предмет. Но они утверждают, что не опыт доказывает аксиому; а что ее истинность воспринимается априори, конституцией самого ума, с первого момента, когда смысл положения понят; и без какой-либо необходимости проверять ее повторными испытаниями, как это требуется в случае истин, действительно установленных наблюдением.

Они не могут, однако, не допустить, что истинность аксиомы «Две прямые линии не могут заключать пространство», даже если она очевидна независимо от опыта, также очевидна из опыта. Нуждается ли аксиома в подтверждении или нет, она получает подтверждение почти в каждое мгновение нашей жизни; поскольку мы не можем смотреть на любые две прямые линии, которые пересекают друг друга, не видя, что от этой точки они продолжают расходиться все больше и больше. Экспериментальное доказательство обрушивается на нас в таком бесконечном изобилии и без единого случая, в котором могло бы возникнуть даже подозрение на исключение из правила, что у нас вскоре было бы более сильное основание верить в аксиому, даже как в экспериментальную истину, чем у нас есть для почти любой из общих истин, которые мы признанно узнаем из свидетельства наших чувств. Независимо от априорного свидетельства, мы, безусловно, верили бы в нее с интенсивностью убеждения, гораздо большей, чем та, которую мы придаем любой обычной физической истине: и это тоже в возрасте гораздо более раннем, чем тот, с которого мы датируем почти любую часть нашего приобретенного знания, и слишком раннем, чтобы допустить сохранение нами какого-либо воспоминания об истории наших интеллектуальных операций в тот период. Где же тогда необходимость предполагать, что наше признание этих истин имеет иное происхождение, чем остальное наше знание, когда его существование прекрасно объясняется предположением, что его происхождение то же самое? когда причины, которые производят веру во всех других случаях, существуют в этом случае и в степени силы, настолько превосходящей то, что существует в других случаях, насколько сама интенсивность веры превосходит ее? Бремя доказательства лежит на сторонниках противоположного мнения: им предстоит указать на какой-либо факт, несовместимый с предположением, что эта часть нашего знания о природе происходит из тех же источников, что и любая другая часть.

Это, например, они смогли бы сделать, если бы могли доказать хронологически, что мы имели это убеждение (по крайней мере практически) так рано в младенчестве, что оно предшествовало тем впечатлениям на чувства, на которых, согласно другой теории, основывается убеждение. Это, однако, не может быть доказано: точка слишком далека, чтобы быть в пределах досягаемости памяти, и слишком неясна для внешнего наблюдения. Сторонники априорной теории вынуждены прибегать к другим аргументам. Они сводятся к двум, которые я постараюсь изложить как можно яснее и убедительнее.

§ 5. Во-первых, говорится, что если бы наше согласие с положением, что две прямые линии не могут заключать пространство, было получено из чувств, мы могли бы быть убеждены в его истинности только путем фактического испытания, то есть путем видения или осязания прямых линий; тогда как на самом деле оно видится истинным просто при мысли о них. Что камень, брошенный в воду, идет ко дну, может быть воспринято нашими чувствами, но простая мысль о камне, брошенном в воду, никогда не привела бы нас к этому выводу: не так, однако, с аксиомами, относящимися к прямым линиям: если бы меня заставили представить, что такое прямая линия, не видя ее, я бы сразу признал, что две такие линии не могут заключать пространство. Интуиция — это «воображаемое смотрение»; но опыт должен быть реальным смотрением: если мы видим свойство прямых линий истинным, просто воображая, что мы смотрим на них, основание нашей веры не может быть чувствами или опытом; это должно быть что-то ментальное.

К этому аргументу можно было бы добавить в случае этой конкретной аксиомы (ибо утверждение было бы неверным для всех аксиом), что свидетельство ее из фактического осмотра не только ненужно, но и недостижимо. Что говорит аксиома? Что две прямые линии не могут заключать пространство; что после того, как они однажды пересеклись, если их продлить до бесконечности, они не встречаются, а продолжают расходиться друг от друга. Как это можно доказать в любом единичном случае фактическим наблюдением? Мы можем следовать за линиями на любое расстояние, какое пожелаем; но мы не можем следовать за ними до бесконечности: насколько наши чувства могут свидетельствовать, они могут, непосредственно за самой дальней точкой, до которой мы их проследили, начать приближаться и, наконец, встретиться. Если бы, следовательно, у нас не было другого доказательства невозможности, чем то, которое дает нам наблюдение, у нас не было бы основания верить в аксиому вообще.

На эти аргументы, которые, я надеюсь, нельзя обвинить в преуменьшении, удовлетворительный ответ, я полагаю, будет найден, если мы обратим внимание на одно из характерных свойств геометрических форм — их способность быть нарисованными в воображении с отчетливостью, равной реальности: другими словами, точное сходство наших идей формы с ощущениями, которые их подсказывают. Это, во-первых, позволяет нам делать (по крайней мере с небольшой практикой) ментальные картины всех возможных комбинаций линий и углов, которые напоминают реальности так же хорошо, как любые, которые мы могли бы сделать на бумаге; и, во-вторых, делает эти картины такими же подходящими предметами геометрического экспериментирования, как и сами реальности; поскольку картины, если они достаточно точны, конечно, демонстрируют все свойства, которые были бы проявлены реальностями в один данный момент и при простом осмотре: и в геометрии мы имеем дело только с такими свойствами, а не с тем, что картины не могли бы продемонстрировать, — взаимным действием тел друг на друга. Основания геометрии, следовательно, были бы заложены в прямом опыте, даже если бы эксперименты (которые в данном случае состоят лишь в внимательном созерцании) практиковались исключительно над тем, что мы называем нашими идеями, то есть над диаграммами в наших умах, а не над внешними объектами. Ибо во всех системах экспериментирования мы берем некоторые объекты, чтобы служить представителями всех, которые напоминают их; и в данном случае условия, которые квалифицируют реальный объект быть представителем своего класса, полностью выполняются объектом, существующим только в нашей фантазии. Не отрицая, следовательно, возможности убедиться, что две прямые линии не могут заключать пространство, просто думая о прямых линиях, не глядя на них фактически; я утверждаю, что мы не верим в эту истину на основании воображаемой интуиции просто, но потому, что мы знаем, что воображаемые линии точно напоминают реальные, и что мы можем заключать от них к реальным с такой же уверенностью, как мы могли бы заключать от одной реальной линии к другой. Вывод, следовательно, все еще является индукцией из наблюдения. И мы не были бы уполномочены подменять наблюдение образа в нашем уме наблюдением реальности, если бы не узнали путем долгого опыта, что свойства реальности верно представлены в образе; точно так же, как мы были бы научно оправданы, описывая животное, которое мы никогда не видели, по сделанной с него дагеротипом картине; но не раньше, чем мы узнали бы путем достаточного опыта, что наблюдение такой картины в точности эквивалентно наблюдению оригинала.

Эти соображения также снимают возражение, возникающее из невозможности зрительно следовать за линиями в их продлении до бесконечности. Ибо хотя, чтобы фактически увидеть, что две данные линии никогда не встречаются, было бы необходимо следовать за ними до бесконечности; однако, не делая этого, мы можем знать, что если они когда-либо встретятся или если после расхождения друг от друга они снова начнут приближаться, это должно произойти не на бесконечном, а на конечном расстоянии. Предполагая, следовательно, что это так, мы можем перенести себя туда в воображении и можем создать ментальный образ того вида, который одна или обе линии должны представлять в этой точке, на который мы можем положиться как на точно подобный реальности. Теперь, фиксируем ли мы наше созерцание на этой воображаемой картине или вспоминаем обобщения, которые нам приходилось делать из прежнего зрительного наблюдения, мы узнаем свидетельством опыта, что линия, которая после расхождения с другой прямой линией начинает приближаться к ней, производит впечатление на наши чувства, которое мы описываем выражением «изогнутая линия», а не выражением «прямая линия».

§ 6. Первый из двух аргументов в поддержку теории, что аксиомы являются априорными истинами, будучи, я думаю, достаточно опровергнутым; я перехожу ко второму, на который обычно полагаются больше всего. Аксиомы (утверждается) мыслятся нами не только как истинные, но как универсально и необходимо истинные. Теперь опыт никак не может придать какому-либо положению этот характер. Я мог видеть снег сто раз и мог видеть, что он белый, но это не может дать мне полной уверенности даже в том, что весь снег белый; тем более что снег должен быть белым. «Сколько бы примеров истинности положения мы ни наблюдали, нет ничего, что гарантировало бы нам, что следующий случай не будет исключением из правила. Если строго верно, что каждое известное до сих пор жвачное животное имеет раздвоенные копыта, мы все еще не можем быть уверены, что в будущем не будет обнаружено какое-то существо, которое имеет первый из этих атрибутов, не имея другого.... Опыт всегда должен состоять из ограниченного числа наблюдений; и, как бы многочисленны они ни были, они не могут показать ничего в отношении бесконечного числа случаев, в которых эксперимент не был проведен». Кроме того, аксиомы не только универсальны, они также необходимы. Теперь «опыт не может предложить ни малейшего основания для необходимости положения. Она может наблюдать и записывать то, что произошло; но она не может найти ни в каком случае, ни в каком накоплении случаев никакой причины для того, что должно произойти. Она может видеть объекты бок о бок; но она не может видеть причину, почему они должны быть бок о бок. Она находит, что определенные события происходят в последовательности; но последовательность не предоставляет в своем возникновении никакой причины для своего повторения. Она созерцает внешние объекты; но она не может обнаружить никакой внутренней связи, которая неразрывно соединяет будущее с прошлым, возможное с реальным. Узнать положение из опыта и увидеть, что оно необходимо истинно, — это два совершенно разных процесса мысли». И д-р Уэвелл добавляет: «Если кто-либо не понимает ясно это различие необходимых и случайных истин, он не сможет следовать за нами в наших исследованиях оснований человеческого знания; и, действительно, успешно продолжать какую-либо спекуляцию на эту тему».

В следующем отрывке нам говорится, в чем заключается различие, непризнание которого влечет за собой это осуждение. «Необходимые истины — это те, в которых мы не только узнаем, что положение истинно, но видим, что оно должно быть истинным; в которых отрицание истины не только ложно, но невозможно; в которых мы не можем, даже усилием воображения или в предположении, представить себе обратное тому, что утверждается. Что существуют такие истины, нельзя сомневаться. Мы можем взять, например, все отношения числа. Три и два, сложенные вместе, составляют пять. Мы не можем представить себе, чтобы это было иначе. Мы не можем никаким капризом мысли вообразить, чтобы три и два составляли семь».

Хотя д-р Уэвелл естественно и правильно использовал множество фраз, чтобы донести свой смысл более убедительно, он, я полагаю, допустил бы, что они все эквивалентны; и что то, что он подразумевает под необходимой истиной, было бы достаточно определено как положение, отрицание которого не только ложно, но и немыслимо. Я не могу найти ни в одном из его выражений, как ни поворачивай их, смысла сверх этого, и я не верю, что он стал бы утверждать, что они означают что-то большее.

Это, следовательно, утверждаемый принцип: что положения, отрицание которых немыслимо, или, другими словами, которые мы не можем представить себе как ложные, должны покоиться на свидетельстве более высокого и более убедительного описания, чем любое, которое может предоставить опыт.

Теперь я не могу не удивляться, что такое большое значение придается обстоятельству немыслимости, когда есть такой богатый опыт, показывающий, что наша способность или неспособность представить себе вещь имеет очень мало общего с возможностью самой вещи; но в действительности является в значительной степени делом случая и зависит от прошлой истории и привычек нашего собственного ума. Нет более общепризнанного факта в человеческой природе, чем крайняя трудность, ощущаемая поначалу в представлении чего-либо как возможного, что противоречит давно установившемуся и знакомому опыту; или даже старым знакомым привычкам мысли. И эта трудность является необходимым результатом фундаментальных законов человеческого ума. Когда мы часто видели и думали о двух вещах вместе и никогда ни в одном случае не видели или не думали о них по отдельности, по первичному закону ассоциации возникает возрастающая трудность, которая в конце концов может стать непреодолимой, представить себе эти две вещи порознь. Это наиболее заметно у необразованных людей, которые в целом совершенно неспособны разделить любые две идеи, которые однажды прочно ассоциировались в их умах; и если люди культурного интеллекта имеют какое-либо преимущество в этом пункте, то только потому, что, видя, слыша и читая больше и будучи более привычными к упражнению своего воображения, они испытывали свои ощущения и мысли в более разнообразных комбинациях и были предотвращены от формирования многих из этих неразрывных ассоциаций. Но это преимущество обязательно имеет свои пределы. Самый практикующий интеллект не свободен от универсальных законов нашей концептивной способности. Если ежедневная привычка представляет кому-либо в течение длительного периода два факта в комбинации, и если он не ведом в течение этого периода ни случаем, ни своими добровольными ментальными операциями к тому, чтобы думать о них порознь, он, вероятно, со временем станет неспособен сделать это даже при самом сильном усилии; и предположение, что два факта могут быть разделены в природе, в конце концов представится его уму со всеми характеристиками немыслимого явления. Существуют замечательные примеры этого в истории науки: примеры, в которых самые просвещенные люди отвергали как невозможное, потому что немыслимое, вещи, которые их потомки, благодаря более ранней практике и более долгому упорству в попытке, находили вполне легкими для представления, и которые теперь все знают как истинные. Было время, когда люди самых культурных интеллектов и наиболее освобожденные от господства ранних предрассудков не могли поверить в существование антиподов; были неспособны представить себе, в противовес старой ассоциации, силу гравитации, действующую вверх, а не вниз. Картезианцы долго отвергали ньютоновскую доктрину гравитации всех тел друг к другу на вере в общее положение, обратное которому казалось им немыслимым — положение, что тело не может действовать там, где его нет. Весь громоздкий механизм воображаемых вихрей, принятый без малейшей частицы доказательства, казался этим философам более рациональным способом объяснения небесных движений, чем тот, который включал то, что казалось им столь великим абсурдом. И они, несомненно, находили столь же невозможным представить, что тело должно действовать на Землю на расстоянии Солнца или Луны, как мы находим невозможным представить конец пространства или времени, или две прямые линии, заключающие пространство. Сам Ньютон не был способен реализовать эту концепцию, иначе у нас не было бы его гипотезы тонкого эфира, оккультной причины гравитации; и его труды доказывают, что, хотя он считал конкретную природу промежуточного агента делом догадки, необходимость некоторого такого агента казалась ему несомненной. Казалось бы, что даже сейчас большинство ученых людей не полностью преодолели эту самую трудность; ибо хотя они наконец научились представлять Солнце, притягивающее Землю без какой-либо промежуточной жидкости, они все еще не могут представить Солнце, освещающее Землю без какой-либо такой среды.

Если, таким образом, человеческому разуму, даже находящемуся на высокой ступени развития, столь свойственно быть неспособным постичь то, что впоследствии не только оказывается постижимым, но и доказывается как истинное, и на этом основании считать это невозможным, то стоит ли удивляться, если в случаях, когда ассоциация еще более древняя, более подтвержденная и более привычная, и в которых никогда не происходит ничего, что могло бы поколебать наше убеждение или даже внушить нам какое-либо представление, противоречащее этой ассоциации, приобретенная неспособность сохраняется и принимается за естественную неспособность? Верно, что наш опыт разнообразия в природе позволяет нам в определенных пределах представлять себе другие разновидности, аналогичные им. Мы можем представить себе падение Солнца или Луны; ибо, хотя мы никогда не видели, как они падают, и, возможно, никогда не воображали их падающими, мы видели, как падают многие другие вещи, так что у нас есть бесчисленные привычные аналогии, помогающие этому представлению; которое, в конце концов, нам, вероятно, было бы трудно сформировать, если бы мы не привыкли видеть, как Солнце и Луна движутся (или кажутся движущимися), так что от нас требуется лишь представить себе небольшое изменение в направлении движения — обстоятельство, привычное для нашего опыта. Но когда опыт не дает модели, на которой можно было бы сформировать новое представление, как возможно нам его сформировать? Как, например, мы можем вообразить конец пространства или времени? Мы никогда не видели ни одного объекта, за которым не было бы чего-то еще, и не испытывали ни одного чувства, за которым не следовало бы другое. Поэтому, когда мы пытаемся представить себе последнюю точку пространства, у нас неотвратимо возникает идея о других точках за ее пределами. Когда мы пытаемся вообразить последний момент времени, мы не можем не представить себе еще один момент после него. И нет никакой необходимости предполагать, как это делает современная школа метафизиков, существование особого фундаментального закона разума для объяснения чувства бесконечности, присущего нашим представлениям о пространстве и времени; эта кажущаяся бесконечность достаточно объясняется более простыми и общепризнанными законами.

Теперь, в случае геометрической аксиомы, такой, например, как то, что две прямые линии не могут ограничивать пространство — истина, засвидетельствованная нам самыми ранними впечатлениями о внешнем мире, — как возможно (независимо от того, являются ли эти внешние впечатления основанием нашей веры или нет), чтобы обратное этому суждению могло быть для нас чем-то иным, нежели немыслимым? Какая у нас есть аналогия, какой подобный порядок фактов в любой другой области нашего опыта, чтобы облегчить нам представление о двух прямых линиях, ограничивающих пространство? И это еще не все. Я уже обращал внимание на особое свойство наших впечатлений о форме, состоящее в том, что идеи или ментальные образы точно соответствуют своим прототипам и адекватно представляют их для целей научного наблюдения. Исходя из этого, а также из интуитивного характера наблюдения, которое в данном случае сводится к простому созерцанию, мы не можем даже вызвать в своем воображении две прямые линии, чтобы попытаться представить их ограничивающими пространство, не повторяя тем самым научный эксперимент, который устанавливает обратное. Будет ли действительно утверждаться, что немыслимость вещи в таких обстоятельствах доказывает что-либо против экспериментального происхождения убеждения? Разве не ясно, что каким бы ни было происхождение нашей веры в это суждение, невозможность представить себе его отрицание должна при любой гипотезе оставаться неизменной? Итак, поскольку д-р Уэвелл призывает тех, кто испытывает трудности с признанием проводимого им различия между необходимыми и случайными истинами, изучать геометрию — условие, которое, могу заверить его, я добросовестно выполнил, — я, в свою очередь, с такой же уверенностью призываю тех, кто согласен с ним, изучать общие законы ассоциации; будучи убежден, что для рассеяния иллюзии, приписывающей особую необходимость нашим самым ранним индукциям из опыта и измеряющей возможность вещей самих по себе человеческой способностью их постигать, не требуется ничего, кроме умеренного знакомства с этими законами.

Надеюсь, мне простят, если я добавлю, что д-р Уэвелл сам подтвердил своим свидетельством влияние привычной ассоциации в придании экспериментальной истине вида необходимой, и предоставил поразительный пример этого замечательного закона на собственном примере. В своей «Философии индуктивных наук» он постоянно утверждает, что суждения, которые не только не являются самоочевидными, но которые, как мы знаем, были открыты постепенно и благодаря великим усилиям гения и терпения, после того как были установлены, казались настолько самоочевидными, что, если бы не исторические доказательства, было бы невозможно представить, что они не были признаны с самого начала всеми людьми, находящимися в здравом уме. «Мы теперь презираем тех, кто в коперниканском споре не мог представить себе кажущееся движение Солнца согласно гелиоцентрической гипотезе; или тех, кто в противовес Галилею думал, что равномерная сила может быть той, которая порождает скорость, пропорциональную пространству; или тех, кто считал, что есть что-то абсурдное в учении Ньютона о различной преломляемости разноцветных лучей; или тех, кто воображал, что при соединении элементов их чувственные качества должны проявляться в соединении; или тех, кто неохотно отказывался от деления растений на травы, кустарники и деревья. Мы не можем не думать, что люди должны были обладать исключительно тупым пониманием, чтобы испытывать трудности в признании того, что для нас так ясно и просто. У нас есть скрытое убеждение, что мы на их месте были бы мудрее и проницательнее; что мы заняли бы правильную сторону и сразу же согласились бы с истиной. Однако в действительности такое убеждение — лишь заблуждение. Люди, которые в таких случаях, как вышеупомянутые, были на проигравшей стороне, в большинстве случаев были очень далеки от того, чтобы быть более предвзятыми, глупыми или ограниченными, чем большая часть человечества сейчас; и дело, за которое они боролись, было далеко не явно плохим, пока оно не было решено исходом борьбы... Победа истины в большинстве этих случаев была настолько полной, что в настоящее время мы едва можем представить, что борьба была необходимой. Сама суть этих триумфов заключается в том, что они заставляют нас рассматривать взгляды, которые мы отвергаем, не только как ложные, но и как немыслимые».

Это последнее положение — именно то, за что я ратую; и я не прошу большего, чтобы опровергнуть всю теорию автора о природе доказательств аксиом. Ибо что это за теория? Что истинность аксиом не могла быть усвоена из опыта, потому что их ложность немыслима. Но сам д-р Уэвелл говорит, что нас постоянно заставляет естественный ход мысли считать немыслимым то, что наши предки не только постигали, но и считали истинным, более того (он мог бы добавить), были неспособны представить обратное. Он не может намереваться оправдать этот образ мысли: он не может иметь в виду, что мы можем быть правы, считая немыслимым то, что другие постигали, и самоочевидным то, что другим вовсе не казалось очевидным. После столь полного признания того, что немыслимость — вещь случайная, не присущая самому явлению, а зависящая от ментальной истории человека, который пытается его постичь, как он может когда-либо призывать нас отвергнуть суждение как невозможное на одном лишь основании его немыслимости? Тем не менее он не только делает это, но и непреднамеренно предоставил одни из самых примечательных примеров, которые можно привести, той самой иллюзии, на которую он сам так ясно указал. Я выбираю в качестве образцов его замечания о доказательствах трех законов движения и атомной теории.

Что касается законов движения, д-р Уэвелл говорит: «Никто не может сомневаться в том, что исторически эти законы были собраны из опыта. Что это так, не является предметом догадок. Мы знаем время, лиц, обстоятельства, относящиеся к каждому шагу каждого открытия». После этого свидетельства приводить доказательства факта было бы излишним. И эти законы были отнюдь не интуитивно очевидными, а некоторые из них изначально были парадоксами. Первый закон был особенно таковым. То, что тело, однажды приведенное в движение, будет вечно продолжать двигаться в том же направлении с неизменной скоростью, если на него не подействует какая-то новая сила, было положением, в которое человечество долгое время с величайшим трудом верило. Оно противоречило кажущемуся опыту самого привычного рода, который учил, что природе движения свойственно постепенно ослабевать и в конце концов прекращаться самому по себе. Однако, когда противоположное учение было твердо установлено, математики, как отмечает д-р Уэвелл, быстро начали верить, что законы, столь противоречащие первым впечатлениям и которые даже после получения полных доказательств требовали поколений, чтобы стать привычными для умов научного мира, находились под «демонстрируемой необходимостью, принуждающей их быть такими, какие они есть, и никакими другими»; и он сам, хотя и не осмеливаясь «абсолютно утверждать», что все эти законы «могут быть строго прослежены до абсолютной необходимости в природе вещей», действительно так думает о только что упомянутом законе; о котором он говорит: «Хотя открытие первого закона движения было сделано, исторически говоря, посредством эксперимента, мы теперь достигли точки зрения, с которой видим, что он мог быть достоверно известен как истинный, независимо от опыта». Может ли быть более поразительный пример, чем тот, что здесь представлен, эффекта ассоциации, который мы описали? Философы на протяжении поколений испытывают величайшие трудности в соединении определенных идей; в конце концов им это удается; и после достаточного повторения процесса они сначала воображают естественную связь между идеями, затем испытывают растущую трудность, которая в конце концов, при продолжении того же процесса, становится невозможностью их разъединения. Если таков прогресс экспериментального убеждения, дата которого — вчерашний день и которое противоречит первым впечатлениям, то как должно обстоять дело с теми, которые соответствуют впечатлениям, привычным с самой зари разума, и в убедительности которых с самых ранних записей человеческой мысли ни один скептик не высказал даже минутного сомнения?

Другой пример, который я приведу, поистине удивителен и может быть назван reductio ad absurdum теории немыслимости. Говоря о законах химического состава, д-р Уэвелл говорит: «То, что они никогда не могли быть ясно поняты и, следовательно, твердо установлены без трудоемких и точных экспериментов, несомненно; но все же мы можем осмелиться сказать, что, будучи однажды познанными, они обладают доказательностью, выходящей за рамки простого эксперимента. Ибо как на самом деле мы можем представить себе комбинации иначе, как определенными по виду и качеству? Если бы мы предположили, что каждый элемент готов соединиться с любым другим безразлично и безразлично в любом количестве, мы получили бы мир, в котором все было бы путаницей и неопределенностью. Не было бы фиксированных видов тел. Соли, камни и руды приближались бы друг к другу и переходили бы друг в друга с незаметными градациями. Вместо этого мы знаем, что мир состоит из тел, отличимых друг от друга определенными различиями, способных быть классифицированными и названными, и относительно которых могут быть высказаны общие суждения. И поскольку мы не можем представить себе мир, в котором это было бы не так, представляется, что мы не можем представить себе состояние вещей, в котором законы соединения элементов не были бы того определенного и измеренного вида, который мы утверждали выше».

То, что философ такого уровня, как д-р Уэвелл, должен серьезно утверждать, что мы не можем представить себе мир, в котором простые элементы соединялись бы в иных, нежели определенные, пропорциях; что благодаря размышлениям о научной истине, первооткрыватель которой был еще жив, он сделал ассоциацию в своем собственном уме между идеей соединения и идеей постоянных пропорций настолько привычной и интимной, что оказался неспособен представить один факт без другого; является столь ярким примером ментального закона, за который я ратую, что еще одно слово в качестве иллюстрации было бы излишним.

В последней и наиболее полной разработке своей метафизической системы («Философия открытия»), а также в более раннем дискурсе о «Фундаментальной антитезе философии», перепечатанном в качестве приложения к этой работе, д-р Уэвелл, очень откровенно признавая, что его язык был открыт для неправильного толкования, отрицает, что намеревался сказать, будто человечество в целом может теперь воспринимать закон определенных пропорций в химическом соединении как необходимую истину. Все, что он имел в виду, это то, что химики-философы в будущем поколении, возможно, увидят это. «Некоторые истины могут быть увидены интуитивно, но все же интуиция их может быть редким и трудным достижением». И он объясняет, что немыслимость, которая, согласно его теории, является критерием аксиом, «зависит целиком от ясности идей, которые включают в себя аксиомы. До тех пор, пока эти идеи расплывчаты и неясны, с обратным аксиоме можно согласиться, хотя его нельзя отчетливо представить. С ним можно согласиться не потому, что оно возможно, а потому, что мы не видим ясно, что возможно. Человеку, который только начинает мыслить геометрически, может не показаться абсурдным утверждение, что две прямые линии могут ограничивать пространство. И точно так же человеку, который только начинает размышлять о механических истинах, может не показаться абсурдным, что в механических процессах реакция должна быть больше или меньше действия; и так далее, человеку, который не размышлял устойчиво о субстанции, может не показаться немыслимым, что посредством химических операций мы должны порождать новую материю или уничтожать материю, которая уже существует». Необходимые истины, следовательно, — это не те, обратное которым мы не можем представить, а «те, обратное которым мы не можем отчетливо представить». До тех пор, пока наши идеи неясны в целом, мы не знаем, что способно или не способно быть отчетливо представлено; но благодаря постоянно возрастающей отчетливости, с которой ученые постигают общие концепции науки, они со временем приходят к осознанию того, что существуют определенные законы природы, которые, хотя исторически и фактически они были усвоены из опыта, мы не можем, теперь, когда мы их знаем, отчетливо представить иными, чем они есть.

Объяснение, которое я дал бы этому прогрессу научного ума, несколько иное. После того как общий закон природы установлен, умы людей не сразу приобретают полную легкость привычного представления себе явлений природы в том характере, который приписывает им этот закон. Привычка, составляющая научный склад ума, — привычка постигать факты всех описаний в соответствии с законами, которые их регулируют, — явления всех описаний в соответствии с отношениями, которые, как было установлено, действительно существуют между ними; эта привычка в случае вновь открытых отношений приходит только постепенно. До тех пор, пока она не сформирована полностью, новой истине не приписывается никакой необходимый характер. Но со временем философ достигает состояния ума, в котором его ментальная картина природы спонтанно представляет ему все явления, с которыми связана новая теория, в том самом свете, в котором их рассматривает теория: все образы или концепции, производные от любой другой теории или от запутанного взгляда на факты, который предшествует любой теории, полностью исчезли из его ума. Способ представления фактов, который вытекает из теории, стал теперь для его способностей единственным естественным способом их постижения. Это известная истина, что длительная привычка располагать явления в определенные группы и объяснять их с помощью определенных принципов делает любую другую расстановку или объяснение этих фактов ощущаемыми как неестественные: и в конце концов ему может стать так же трудно представить себе факты в любом другом режиме, как часто было изначально трудно представить их в этом режиме.

Но, далее, если теория истинна, как мы предполагаем, любой другой способ, которым он пытается или которым он был ранее привычен представлять явления, будет виден ему как несовместимый с фактами, которые подсказали новую теорию — фактами, которые теперь составляют часть его ментальной картины природы. А поскольку противоречие всегда немыслимо, его воображение отвергает эти ложные теории и объявляет себя неспособным их постичь. Их немыслимость для него, однако, не проистекает из чего-либо в самих теориях, внутренне и априорно противного человеческим способностям; она проистекает из противоречия между ними и частью фактов; которые факты, пока он не знал или не осознавал отчетливо в своих ментальных представлениях, ложная теория не казалась иной, чем постижимой; она становится немыслимой просто из-за того факта, что противоречивые элементы не могут быть объединены в одном и том же представлении. Хотя, следовательно, его истинная причина отвержения теорий, противоречащих истинной, есть не что иное, как то, что они сталкиваются с его опытом, он легко впадает в веру, что отвергает их, потому что они немыслимы, и что он принимает истинную теорию, потому что она самоочевидна и вообще не нуждается в доказательствах опыта.

Это я считаю реальным и достаточным объяснением парадоксальной истины, на которой так настаивает д-р Уэвелл, что научно образованный ум фактически, в силу этого образования, неспособен представить себе предположения, которые обычный человек постигает без малейшего труда. Ибо в самих предположениях нет ничего немыслимого; невозможность заключается в объединении их с фактами, несовместимыми с ними, как части одной и той же ментальной картины; препятствие, конечно, ощущаемое только теми, кто знает факты и способен заметить противоречие. Что касается самих предположений, то в случае многих необходимых истин д-ра Уэвелла отрицание аксиомы является и, вероятно, будет, пока существует человеческий род, столь же легко постижимым, как и утверждение. Нет аксиомы (например), которой д-р Уэвелл приписывал бы более полный характер необходимости и самоочевидности, чем аксиома о неуничтожимости материи. Что это истинный закон природы, я полностью признаю; но я полагаю, что нет ни одного человека, для которого противоположное предположение было бы немыслимым — который испытывал бы какие-либо трудности в воображении части материи уничтоженной: поскольку ее кажущееся уничтожение, ничем не отличимое от реального нашими невооруженными чувствами, происходит каждый раз, когда вода высыхает или топливо сгорает. Опять же, закон, что тела соединяются химически в определенных пропорциях, неоспоримо истинен; но немногие, кроме д-ра Уэвелла, достигли точки, к которой он, по-видимому, пришел лично (хотя он лишь осмеливается пророчить подобный успех множеству после истечения поколений), — точки неспособности представить себе мир, в котором элементы готовы соединяться друг с другом «безразлично в любом количестве»; и вряд ли мы когда-нибудь поднимемся до этой возвышенной высоты неспособности, пока все механические смеси на нашей планете, будь то твердые, жидкие или газообразные, демонстрируют нашему ежедневному наблюдению само явление, объявленное немыслимым.

Согласно д-ру Уэвеллу, эти и подобные законы природы не могут быть выведены из опыта, поскольку они, напротив, предполагаются при интерпретации опыта. Наша неспособность «добавить к количеству материи в мире или уменьшить его» — это истина, которая «не является и не может быть выведена из опыта; ибо эксперименты, которые мы проводим для ее проверки, предполагают ее истинность... Когда люди начали использовать весы в химическом анализе, они не доказывали путем испытания, а принимали как должное, как самоочевидное, что вес целого должен быть найден в совокупном весе элементов». Верно, это предполагается; но, я полагаю, не иначе, как всякое экспериментальное исследование предполагает предварительно некоторую теорию или гипотезу, которая должна быть в конечном итоге признана истинной или нет, в зависимости от того, что решат эксперименты. Гипотеза, выбранная для этой цели, естественно, будет той, которая группирует некоторое значительное число уже известных фактов. Положение о том, что материал мира, оцениваемый по весу, не увеличивается и не уменьшается ни одним из процессов природы или искусства, имело много доводов в свою пользу с самого начала. Оно верно выражало большое число привычных фактов. Были другие факты, с которыми оно, казалось, противоречило, и которые делали его истинность, как универсального закона природы, поначалу сомнительной. Поскольку оно было сомнительным, были разработаны эксперименты для его проверки. Люди предполагали его истинность гипотетически и приступали к проверке того, не окажутся ли при более тщательном рассмотрении явления, которые, по-видимому, указывали на иной вывод, совместимыми с ним. Это оказалось так; и с того времени доктрина заняла свое место как универсальная истина, но как истина, доказанная опытом. То, что сама теория предшествовала доказательству ее истинности — что она должна была быть постигнута до того, как могла быть доказана, и для того, чтобы она могла быть доказана, — не означает, что она была самоочевидной и не нуждалась в доказательстве. В противном случае все истинные теории в науках являются необходимыми и самоочевидными; ибо никто не знает лучше д-ра Уэвелла, что все они начинались с того, что принимались для целей соединения их посредством дедукций с теми фактами опыта, на которых, как на доказательствах, они теперь, по общему признанию, основываются.

ГЛАВА VI. ПРОДОЛЖЕНИЕ ТОЙ ЖЕ ТЕМЫ.

§ 1. В исследовании, которое составило предмет последней главы, о природе доказательств тех дедуктивных наук, которые обычно представляются как системы необходимой истины, мы пришли к следующим выводам. Результаты этих наук действительно необходимы в смысле необходимости следования из определенных первых принципов, обычно называемых аксиомами и определениями; то есть того, что они достоверно истинны, если таковыми являются эти аксиомы и определения; ибо слово «необходимость», даже в этом его принятии, означает не более чем достоверность. Но их притязание на характер необходимости в каком-либо смысле сверх этого, как подразумевающее доказательство, независимое от наблюдения и опыта и превосходящее их, должно зависеть от предварительного установления такого притязания в пользу самих определений и аксиом. Что касается аксиом, мы обнаружили, что, рассматриваемые как экспериментальные истины, они покоятся на избыточных и очевидных доказательствах. Мы задались вопросом, является ли обязательным, поскольку это так, предполагать какое-либо иное доказательство этих истин, кроме экспериментального, какое-либо иное происхождение нашей веры в них, кроме экспериментального. Мы решили, что бремя доказательства лежит на тех, кто поддерживает утвердительный ответ, и мы рассмотрели довольно подробно те аргументы, которые они представили. Поскольку исследование привело к отклонению этих аргументов, мы сочли себя вправе заключить, что аксиомы — это лишь класс, самый универсальный класс, индукций из опыта; самые простые и легкие случаи обобщения из фактов, предоставленных нам нашими чувствами или нашим внутренним сознанием.

В то время как аксиомы демонстративных наук таким образом представлялись экспериментальными истинами, определения, как их неправильно называют, в этих науках были найдены нами обобщениями из опыта, которые даже не являются, строго говоря, истинами; будучи суждениями, в которых, утверждая о некотором виде объекта некоторое свойство или свойства, которые наблюдение показывает принадлежащими ему, мы в то же время отрицаем, что он обладает какими-либо другими свойствами, хотя в действительности другие свойства в каждом индивидуальном случае сопровождают, а почти во всех случаях модифицируют свойство, таким образом исключительно предикатируемое. Отрицание, следовательно, является лишь фикцией или предположением, сделанным с целью исключения рассмотрения тех модифицирующих обстоятельств, когда их влияние слишком ничтожно, чтобы стоить рассмотрения, или откладывания его, когда оно важно, до более удобного момента.

Из этих соображений следовало бы, что дедуктивные или демонстративные науки являются все без исключения индуктивными науками; что их доказательство — это доказательство опыта; но что они также являются, в силу особого характера одной незаменимой части общих формул, согласно которым производятся их индукции, гипотетическими науками. Их выводы истинны только при определенных предположениях, которые являются или должны быть приближениями к истине, но редко, если вообще когда-либо, являются точно истинными; и именно этому гипотетическому характеру следует приписывать особую достоверность, которая, как предполагается, присуща демонстрации.

То, что мы сейчас утверждали, однако, не может быть принято как универсально истинное для дедуктивных или демонстративных наук, пока не будет проверено применением к самой примечательной из всех этих наук — науке о числах; теории исчисления; арифметике и алгебре. Труднее поверить в доктрины этой науки, чем любой другой, либо в то, что они не являются истинами априори, а являются экспериментальными истинами, либо в то, что их особая достоверность обусловлена тем, что они не являются абсолютными, а являются лишь условными истинами. Это, следовательно, случай, который заслуживает отдельного рассмотрения; и тем более, что по этому предмету у нас есть двойной набор доктрин, с которыми нужно бороться; доктрина философов априори с одной стороны; и с другой — теория, наиболее противоположная их теории, которая одно время была очень широко принята и до сих пор далека от того, чтобы быть полностью опровергнутой среди метафизиков.

§ 2. Эта теория пытается решить трудность, по-видимому, присущую данному случаю, представляя суждения науки о числах как чисто словесные, а ее процессы — как простые трансформации языка, замены одного выражения другим. Суждение «Два и один равны трем», согласно этим авторам, не является истиной, не является утверждением реально существующего факта, а является определением слова «три»; утверждением, что человечество согласилось использовать имя «три» как знак, точно эквивалентный «двум и одному»; называть первым именем все, что называется другой, более неуклюжей фразой. Согласно этой доктрине, самый длинный процесс в алгебре — это лишь последовательность изменений в терминологии, посредством которых эквивалентные выражения заменяются одно другим; серия переводов одного и того же факта с одного языка на другой; хотя как после такой серии переводов сам факт выходит измененным (как когда мы доказываем новую геометрическую теорему с помощью алгебры), они не объяснили; и это трудность, которая является фатальной для их теории.

Должно быть признано, что в процессах арифметики и алгебры есть особенности, которые делают рассматриваемую теорию очень правдоподобной и не без оснований сделали эти науки оплотом номинализма. Доктрина, что мы можем открывать факты, обнаруживать скрытые процессы природы посредством искусной манипуляции языком, настолько противоречит здравому смыслу, что человек должен был сделать некоторые успехи в философии, чтобы поверить в нее: люди прибегают к столь парадоксальной вере, чтобы избежать, как они думают, какой-то еще большей трудности, которую вульгарные не видят. Что заставило многих поверить, что рассуждение — это чисто словесный процесс, так это то, что никакая другая теория не казалась совместимой с природой науки о числах. Ибо мы не несем с собой никаких идей, когда используем символы арифметики или алгебры. В геометрической демонстрации у нас есть ментальная диаграмма, если не на бумаге; AB, AC присутствуют в нашем воображении как линии, пересекающие другие линии, образующие угол друг с другом, и тому подобное; но не так a и b. Они могут представлять линии или любые другие величины, но об этих величинах никогда не думают; в нашем воображении не реализуется ничего, кроме a и b. Идеи, которые в конкретном случае они случайно представляют, изгоняются из ума во время каждой промежуточной части процесса, между началом, когда посылки переводятся из вещей в знаки, и концом, когда вывод переводится обратно из знаков в вещи. Ничего, следовательно, не находясь в уме рассуждающего, кроме символов, что может казаться более недопустимым, чем утверждать, что процесс рассуждения имеет дело с чем-то большим? Мы, кажется, пришли к одному из прерогативных примеров Бэкона; experimentum crucis о природе самого рассуждения.

Тем не менее, при рассмотрении окажется, что этот, казалось бы, столь решающий пример вовсе не является примером; что на каждом шаге арифметического или алгебраического вычисления есть реальная индукция, реальный вывод фактов из фактов; и что то, что маскирует индукцию, — это просто ее всеобъемлющий характер и, как следствие, крайняя общность языка. Все числа должны быть числами чего-то: не существует таких вещей, как числа в абстракции. «Десять» должно означать десять тел, или десять звуков, или десять ударов пульса. Но хотя числа должны быть числами чего-то, они могут быть числами чего угодно. Суждения, следовательно, касающиеся чисел, имеют замечательную особенность: они являются суждениями, касающимися всех вещей вообще; всех объектов, всех существований любого рода, известных нашему опыту. Все вещи обладают количеством; состоят из частей, которые могут быть пронумерованы; и в этом качестве обладают всеми свойствами, которые называются свойствами чисел. То, что половина четырех равна двум, должно быть истинным, что бы ни представляло слово «четыре», будь то четыре часа, четыре мили или четыре фунта веса. Нам нужно лишь представить вещь, разделенную на четыре равные части (а все вещи могут быть представлены как так разделенные), чтобы иметь возможность предикатировать о ней каждое свойство числа четыре, то есть каждое арифметическое суждение, в котором число четыре стоит на одной стороне уравнения. Алгебра расширяет обобщение еще дальше: каждое число представляет это конкретное число всех вещей без различия, но каждый алгебраический символ делает больше, он представляет все числа без различия. Как только мы представляем вещь, разделенную на равные части, не зная, на какое число частей, мы можем назвать ее a или x и применить к ней, без опасности ошибки, каждую алгебраическую формулу в книгах. Суждение 2(a + b) = 2a + 2b — это истина, соразмерная всей природе. Поскольку, следовательно, алгебраические истины истинны для всех вещей вообще, а не, как истины геометрии, истинны только для линий или только для углов, неудивительно, что символы не должны возбуждать в наших умах идеи каких-либо вещей в частности. Когда мы доказываем сорок седьмое суждение Евклида, не обязательно, чтобы слова вызывали в нас образ всех прямоугольных треугольников, а только какого-то одного прямоугольного треугольника: так и в алгебре нам не нужно под символом a представлять себе все вещи вообще, а только какую-то одну вещь; почему бы тогда не саму букву? Сами написанные символы a, b, x, y, z служат так же хорошо представителями вещей вообще, как любая более сложная и, по-видимому, более конкретная концепция. То, что мы осознаем их, однако, в их характере вещей, а не просто знаков, очевидно из того факта, что весь наш процесс рассуждения осуществляется путем предикатирования о них свойств вещей. При решении алгебраического уравнения по каким правилам мы действуем? Применяя на каждом шаге к a, b и x суждение, что равные, добавленные к равным, делают равные; что равные, взятые из равных, оставляют равные; и другие суждения, основанные на этих двух. Это не свойства языка или знаков как таковых, а величин, что равносильно тому, чтобы сказать — всех вещей. Выводы, следовательно, которые последовательно делаются, являются выводами, касающимися вещей, а не символов; хотя, поскольку любые вещи вообще послужат цели, нет необходимости сохранять идею вещи вообще отчетливой, и, следовательно, процессу мысли может быть позволено в этом случае, без опасности, делать то, что все процессы мысли, когда они выполнялись часто, будут делать, если позволить, а именно — стать полностью механическими. Отсюда общий язык алгебры начинает использоваться привычно, не возбуждая идей, как и любой другой общий язык склонен делать из простой привычки, хотя ни в каком другом случае, кроме этого, это не может быть сделано с полной безопасностью. Но когда мы оглядываемся назад, чтобы увидеть, откуда проистекает доказательная сила процесса, мы обнаруживаем, что на каждом отдельном шаге, если мы не предполагаем, что думаем и говорим о вещах, а не просто о символах, доказательство терпит неудачу.

Есть еще одно обстоятельство, которое еще больше, чем то, что мы сейчас упомянули, придает правдоподобие представлению о том, что суждения арифметики и алгебры являются чисто словесными. Это то, что при рассмотрении их как суждений относительно вещей они все имеют вид тождественных суждений. Утверждение «Два и один равны трем», рассматриваемое как утверждение относительно объектов, как, например, «Два камешка и один камешек равны трем камешкам», не утверждает равенство между двумя коллекциями камешков, а абсолютную тождественность. Оно утверждает, что если мы добавим один камешек к двум камешкам, эти самые камешки будут тремя. Объекты, следовательно, будучи самыми теми же, и простое утверждение, что «объекты суть они сами», будучи незначимым, кажется естественным считать суждение «Два и один равны трем» утверждающим лишь тождественность значения между двумя именами.

Это, однако, хотя и выглядит столь правдоподобно, не выдержит проверки. Выражение «два камешка и один камешек» и выражение «три камешка» действительно означают одну и ту же совокупность объектов, но они отнюдь не означают один и тот же физический факт. Они являются именами одних и тех же объектов, но этих объектов в двух разных состояниях: хотя они обозначают одни и те же вещи, их коннотация различна. Три камешка в двух отдельных посылках и три камешка в одной посылке не производят одинакового впечатления на наши чувства; и утверждение, что самые те же камешки могут путем изменения места и расположения быть сделаны производящими либо один набор ощущений, либо другой, хотя и является очень привычным суждением, не является тождественным. Это истина, известная нам из раннего и постоянного опыта: индуктивная истина; и такие истины являются фундаментом науки о числе. Фундаментальные истины этой науки все покоятся на доказательстве чувств; они доказываются показом нашим глазам и нашим пальцам, что любое данное число объектов, десять шаров, например, может путем разделения и перераспределения продемонстрировать нашим чувствам все различные наборы чисел, сумма которых равна десяти. Все улучшенные методы обучения арифметике детей исходят из знания этого факта. Все, кто желает вести ум ребенка вместе с собой в изучении арифметики; все, кто желает учить числам, а не просто цифрам, — теперь учат этому через доказательство чувств, способом, который мы описали.

Мы можем, если хотим, назвать суждение «Три — это два и один» определением числа три и утверждать, что арифметика, как утверждалось о геометрии, является наукой, основанной на определениях. Но это определения в геометрическом смысле, а не в логическом; утверждающие не только значение термина, но вместе с ним наблюдаемый факт. Суждение «Круг — это фигура, ограниченная линией, которая имеет все свои точки равноудаленными от точки внутри нее» называется определением круга; но суждение, из которого следует так много последствий и которое действительно является первым принципом в геометрии, заключается в том, что фигуры, отвечающие этому описанию, существуют. И таким образом мы можем назвать «Три — это два и один» определением трех; но вычисления, которые зависят от этого суждения, не следуют из самого определения, а из арифметической теоремы, предполагаемой в нем, а именно, что существуют коллекции объектов, которые, пока они воздействуют на чувства так, o o o, могут быть разделены на две части, так, o o o. Это суждение будучи признанным, мы называем все такие посылки тройками, после чего формулировка вышеупомянутого физического факта послужит также определением слова «три».

Наука о числе, таким образом, не является исключением из вывода, к которому мы ранее пришли, что процессы даже дедуктивных наук являются полностью индуктивными и что их первые принципы являются обобщениями из опыта. Остается исследовать, напоминает ли эта наука геометрию в дальнейшем обстоятельстве, что некоторые из ее индукций не являются точно истинными; и что особая достоверность, приписываемая ей, из-за которой ее суждения называются необходимыми истинами, является фиктивной и гипотетической, будучи истинной не в ином смысле, чем то, что эти суждения законно следуют из гипотезы истинности посылок, которые являются общепризнанно лишь приближениями к истине.

§ 3. Индукции арифметики бывают двух сортов: во-первых, те, которые мы только что изложили, такие как «Один и один — два», «Два и один — три» и т. д., которые могут быть названы определениями различных чисел в несобственном или геометрическом смысле слова «определение»; и, во-вторых, следующие две аксиомы: суммы равных равны, разности равных равны. Этих двух достаточно; ибо соответствующие суждения относительно неравных могут быть доказаны из них путем reductio ad absurdum.

Эти аксиомы, а также так называемые определения, являются, как уже было сказано, результатами индукции; истинными для всех объектов вообще и, как может показаться, точно истинными, без гипотетического допущения безусловной истины там, где существует лишь приближение к ней. Выводы, следовательно, будет естественно заключить, являются точно истинными, и наука о числе является исключением из других демонстративных наук в том, что категорическая достоверность, которая может быть предикатирована о ее демонстрациях, независима от всякой гипотезы.

При более точном исследовании, однако, обнаружится, что даже в этом случае есть один гипотетический элемент в рассуждении. Во всех суждениях, касающихся чисел, подразумевается условие, без которого ни одно из них не было бы истинным; и это условие — допущение, которое может быть ложным. Условие заключается в том, что 1 = 1; что все числа являются числами одних и тех же или равных единиц. Пусть это будет сомнительным, и ни одно из суждений арифметики не окажется истинным. Как мы можем знать, что один фунт и один фунт составляют два фунта, если один из фунтов может быть тройским, а другой — авуардюпуа? Они могут не составить два фунта ни того, ни другого, ни какого-либо веса. Как мы можем знать, что сорок лошадиных сил всегда равны самим себе, если мы не предполагаем, что все лошади равны по силе? Достоверно, что 1 всегда равно по числу 1; и там, где важно лишь простое число объектов или частей объекта, без предположения их эквивалентности в каком-либо другом отношении, выводы арифметики, насколько они касаются только этого, истинны без примеси гипотезы. Есть несколько таких случаев; как, например, исследование численности населения любой страны. Для этого исследования безразлично, взрослые ли они люди или дети, сильные или слабые, высокие или низкие; единственное, что мы хотим установить, — это их число. Но всякий раз, когда из равенства или неравенства числа нужно сделать вывод о равенстве или неравенстве в каком-либо другом отношении, арифметика, перенесенная в такие исследования, становится такой же гипотетической наукой, как геометрия. Все единицы должны предполагаться равными в этом другом отношении; и это никогда не является точно истинным, ибо один фактический фунт веса не точно равен другому, ни длина одной измеренной мили — другой; более точные весы или более точные измерительные инструменты всегда обнаружили бы некоторое различие.

То, что обычно называется математической достоверностью, следовательно, которая включает в себя двойственную концепцию безусловной истины и идеальной точности, не является атрибутом всех математических истин, а только тех, которые относятся к чистому числу, в отличие от количества в более расширенном смысле; и только до тех пор, пока мы воздерживаемся от предположения, что числа являются точным индексом фактических количеств. Достоверность, обычно приписываемая выводам геометрии и даже механики, есть не что иное, как достоверность вывода. Мы можем иметь полную уверенность в конкретных результатах при конкретных предположениях, но мы не можем иметь такой же уверенности в том, что эти предположения точно истинны, ни в том, что они включают все данные, которые могут оказать влияние на результат в любом данном случае.

§ 4. Представляется, следовательно, что метод всех дедуктивных наук является гипотетическим. Они действуют путем прослеживания последствий определенных допущений; оставляя для отдельного рассмотрения, истинны ли допущения или нет, и если не точно истинны, являются ли они достаточно близким приближением к истине. Причина очевидна. Поскольку только в вопросах чистого числа допущения точно истинны, и даже там только до тех пор, пока на них не должны основываться никакие выводы, кроме чисто числовых; во всех других случаях дедуктивного исследования должно составлять часть исследования определение того, насколько допущениям не хватает до того, чтобы быть точно истинными в данном случае. Это обычно вопрос наблюдения, который должен повторяться в каждом новом случае; или если он должен быть решен аргументом вместо наблюдения, может потребовать в каждом другом случае разных доказательств и представлять любую степень трудности от низшей до высшей. Но другая часть процесса — а именно определение того, что еще может быть заключено, если мы обнаружим, и в той мере, в какой мы обнаружим, допущения истинными, — может быть выполнена раз и навсегда, а результаты могут быть готовы к использованию по мере возникновения случаев. Мы, таким образом, делаем все заранее, что может быть сделано, и оставляем наименьшую возможную работу для выполнения, когда возникают случаи и требуют решения. Это исследование выводов, которые могут быть сделаны из допущений, — это то, что собственно составляет демонстративную науку.

Конечно, столь же практично прийти к новым выводам из фактов предполагаемых, как и из фактов наблюдаемых; из фиктивных, как и из реальных индукций. Дедукция, как мы видели, состоит из серии выводов в такой форме: a есть знак b, b — c, c — d, следовательно, a есть знак d, который последний может быть истиной, недоступной прямому наблюдению. Точно так же допустимо сказать: предположим, что a было бы знаком b, b — c, а c — d, a было бы знаком d, который последний вывод не приходил в голову тем, кто заложил посылки. Система суждений, столь же сложная, как геометрия, могла бы быть дедуцирована из допущений, которые ложны; как это было сделано Птолемеем, Декартом и другими в их попытках объяснить синтетически явления солнечной системы на предположении, что кажущиеся движения небесных тел были реальными движениями или были произведены каким-то образом более или менее отличным от истинного. Иногда то же самое делается сознательно с целью показать ложность допущения; что называется reductio ad absurdum. В таких случаях рассуждение следующее: a есть знак b, а b — c; теперь, если бы c было также знаком d, a было бы знаком d; но d, как известно, является знаком отсутствия a; следовательно, a было бы знаком своего собственного отсутствия, что является противоречием; следовательно, c не является знаком d.

§ 5. Некоторые авторы даже утверждали, что всякое рассуждение покоится в конечном счете на reductio ad absurdum; поскольку способ принуждения к согласию с ним в случае неясности состоял бы в том, чтобы показать, что если вывод отрицается, мы должны отрицать одну из посылок по крайней мере, что, поскольку все они предполагаются истинными, было бы противоречием. И в соответствии с этим многие думали, что особый характер доказательства рассуждения состоит в невозможности признать посылки и отвергнуть вывод без противоречия в терминах. Эта теория, однако, недопустима как объяснение оснований, на которых покоится само рассуждение. Если кто-либо отрицает вывод, несмотря на свое признание посылок, он не вовлекается ни в какое прямое и явное противоречие, пока не будет принужден отрицать какую-либо посылку; и он может быть принужден сделать это только посредством reductio ad absurdum, то есть посредством другого рассуждения: теперь, если он отрицает обоснованность самого процесса рассуждения, он не может быть принужден согласиться со вторым силлогизмом больше, чем с первым. В истине, следовательно, никто никогда не принуждается к противоречию в терминах: он может быть принужден только к противоречию (или, скорее, нарушению) фундаментальной максимы рассуждения, а именно, что все, что имеет знак, имеет то, знаком чего оно является; или (в случае универсальных суждений), что все, что является знаком чего-либо, является знаком всего остального, знаком чего является эта вещь. Ибо в случае каждого правильного аргумента, как только он приведен в силлогистическую форму, очевидно без помощи любого другого силлогизма, что тот, кто, признавая посылки, не делает вывода, не соответствует вышеуказанной аксиоме.

Мы теперь продвинулись в теории дедукции настолько, насколько можем продвинуться на нынешней стадии нашего исследования. Любое дальнейшее понимание предмета требует, чтобы был заложен фундамент философской теории самой индукции; в которой теории дедукция, как способ индукции, которым мы теперь показали ее являющейся, спонтанно займет место, которое ей принадлежит, и получит свою долю того света, который может быть пролит на великую интеллектуальную операцию, частью которой она является.

ГЛАВА VII. ИССЛЕДОВАНИЕ НЕКОТОРЫХ МНЕНИЙ, ПРОТИВОПОЛОЖНЫХ ПРЕДЫДУЩИМ ДОКТРИНАМ.

§ 1. Полемическая дискуссия чужда плану этой работы. Но мнение, которое нуждается в большом количестве иллюстраций, часто может получить их наиболее эффективно и наименее утомительно в форме защиты против возражений. И по предметам, относительно которых спекулятивные умы все еще разделены, писатель выполняет лишь половину своего долга, излагая свою собственную доктрину, если он также не исследует и, насколько позволяет его способность, не судит доктрины других мыслителей.

В диссертации, которую г-н Герберт Спенсер предпослал своему во многих отношениях в высшей степени философскому трактату о разуме, он критикует некоторые положения двух предыдущих глав и выдвигает собственную теорию по вопросу о первых принципах. Г-н Спенсер согласен со мной в том, что аксиомы являются «просто нашими самыми ранними индукциями из опыта». Однако он «сильно» расходится со мной «в оценке критерия немыслимости». Он полагает, что это предельный критерий всех убеждений. К этому выводу он приходит в два этапа. Во-первых, мы никогда не можем иметь более веского основания верить во что-либо, чем то, что вера в это «неизменно существует». Всякий раз, когда какой-либо факт или суждение неизменно принимаются на веру — то есть, если я правильно понимаю г-на Спенсера, принимаются на веру всеми людьми и самим собой во все времена, — они имеют право считаться одной из первоначальных истин или исходных посылок нашего знания. Во-вторых, критерий, по которому мы решаем, неизменно ли принимается что-либо за истину, заключается в нашей неспособности помыслить это как ложное. «Немыслимость отрицания — это критерий, с помощью которого мы устанавливаем, неизменно ли существует данное убеждение или нет». «Для наших первичных убеждений факт неизменного существования, проверяемый тщетной попыткой вызвать их несуществование, является единственным основанием, которое можно привести». Он считает это единственным основанием нашей веры в собственные ощущения. Если я верю, что чувствую холод, я принимаю это за истину только потому, что не могу помыслить, будто я не чувствую холода. «Пока суждение остается истинным, его отрицание остается немыслимым». Существует множество других убеждений, которые, по мнению г-на Спенсера, покоятся на том же основании; в основном это те, или часть тех, которые метафизики школы Рида и Стюарта считают истинами непосредственной интуиции. То, что существует материальный мир; что это именно тот мир, который мы воспринимаем непосредственно и прямо, а не просто скрытая причина наших восприятий; что пространство, время, сила, протяженность, фигура — это не модусы нашего сознания, а объективные реальности, — все это рассматривается г-ном Спенсером как истины, познаваемые через немыслимость их отрицаний. Мы не можем, говорит он, никаким усилием помыслить эти объекты мысли как простые состояния нашего ума, как не имеющие существования вне нас. Их реальное существование, следовательно, столь же достоверно, как и сами наши ощущения. Поскольку истины, являющиеся предметом прямого знания, согласно этой доктрине, признаются истинами только благодаря немыслимости их отрицания, а истины, не являющиеся объектом прямого знания, познаются как выводы из тех, что ими являются, и поскольку считается, что эти выводы следуют из посылок только потому, что мы не можем помыслить, будто они не следуют, — немыслимость, таким образом, является предельным основанием всех достоверных убеждений.

До сих пор между доктриной г-на Спенсера и обычной доктриной философов интуитивистской школы, от Декарта до д-ра Уэвелла, нет очень большого различия; но в этом пункте г-н Спенсер расходится с ними. Ибо он не возводит, подобно им, критерий немыслимости в ранг непогрешимого. Напротив, он утверждает, что он может быть ошибочным не из-за какого-либо изъяна в самом критерии, а потому, что «люди принимали за немыслимые вещи некоторые вещи, которые не были немыслимыми». И сам он в этой самой книге отрицает немало суждений, обычно рассматриваемых как одни из наиболее ярких примеров истин, отрицания которых немыслимы. Но случайные неудачи, говорит он, свойственны всем критериям. Если такая неудача порочит «критерий немыслимости», она «должна точно так же порочить любые критерии вообще. Мы считаем истинным вывод, логически сделанный из установленных посылок. Тем не менее в миллионах случаев люди ошибались в выводах, которые, как они полагали, были сделаны таким образом. Аргументируем ли мы поэтому, что абсурдно считать вывод истинным на том единственном основании, что он логически выведен из установленных посылок? Нет: мы говорим, что, хотя люди могли принимать за логические выводы те, что не были логическими, тем не менее существуют логические выводы, и что мы оправданы в предположении об истинности того, что кажется нам таковым, пока не будем лучше осведомлены. Точно так же, хотя люди могли считать немыслимыми некоторые вещи, которые таковыми не были, все же могут существовать немыслимые вещи; и неспособность помыслить отрицание вещи может по-прежнему оставаться нашим лучшим поручительством в вере в нее... Хотя иногда он может оказаться несовершенным критерием, все же, поскольку наши самые достоверные убеждения не допускают лучшего, сомневаться в каком-либо одном убеждении только потому, что у нас нет более высокого гаранта для него, — значит на самом деле сомневаться во всех убеждениях». Доктрина г-на Спенсера, следовательно, возводит в законы внешней вселенной не излечимые, а только неизлечимые ограничения человеческой способности к образованию понятий.

§ 2. Доктрину о том, что «убеждение, которое доказывается немыслимостью своего отрицания как неизменно существующее, является истинным», г-н Спенсер подкрепляет двумя аргументами, один из которых можно назвать позитивным, а другой — негативным.

Позитивный аргумент состоит в том, что каждое такое убеждение представляет собой совокупность всего прошлого опыта. «Признавая полную истинность» того положения, «что на любой фазе человеческого прогресса способность или неспособность сформировать специфическое понятие целиком зависит от опыта, который имели люди; и что, благодаря расширению их опыта, они могут со временем обрести способность помыслить вещи, ранее бывшие для них немыслимыми; все же можно утверждать, что, поскольку в любое время лучшим поручительством для людей в отношении убеждения является полное согласие всего предшествующего опыта в его поддержку, из этого следует, что в любое время немыслимость его отрицания является самым глубоким критерием, который допускает любое убеждение... Объективные факты постоянно запечатлеваются в нас; наш опыт — это реестр этих объективных фактов; и немыслимость вещи подразумевает, что она полностью противоречит этому реестру. Даже если бы это было так, неясно, как, если каждая истина является прежде всего индуктивной, мог бы существовать какой-либо лучший критерий истины. Но следует помнить, что, хотя многие из этих фактов, запечатлевающихся в нас, являются случайными; хотя другие, опять же, очень общими; некоторые являются универсальными и неизменными. Эти универсальные и неизменные факты, согласно гипотезе, обязательно должны утвердить убеждения, отрицания которых немыслимы; в то время как другие не обязательно делают это; а если и делают, последующие факты обратят их действие вспять. Следовательно, если после огромного накопления опыта остаются убеждения, отрицания которых все еще немыслимы, большинство, если не все из них, должны соответствовать универсальным объективным фактам. Если существуют... определенные абсолютные единообразия в природе; если эти единообразия производят, как они должны, абсолютные единообразия в нашем опыте; и если... эти абсолютные единообразия в нашем опыте лишают нас способности помыслить их отрицания; тогда, в ответ на каждое абсолютное единообразие в природе, которое мы можем познать, в нас должно существовать убеждение, отрицание которого немыслимо и которое является абсолютно истинным. В этом широком круге случаев субъективная немыслимость должна соответствовать объективной невозможности. Дальнейший опыт создаст соответствие там, где его, возможно, еще нет; и мы можем ожидать, что соответствие в конечном итоге станет полным. Почти во всех случаях этот критерий немыслимости должен быть верным сейчас» (хотелось бы мне думать, что мы так близки к всеведению), «и там, где это не так, он все же выражает чистый результат нашего опыта до настоящего времени; что является максимумом, который может сделать любой критерий».

На это я отвечаю: даже если бы было правдой, что немыслимость представляет собой «чистый результат» всего прошлого опыта, почему мы должны останавливаться на представителе, когда можем добраться до самой представляемой вещи? Если наша неспособность помыслить отрицание данного предположения является доказательством его истинности, потому что доказывает, что наш опыт до сих пор был единообразен в его пользу, то реальным доказательством для этого предположения является не немыслимость, а единообразие опыта. Теперь это, что является существенным и единственным доказательством, непосредственно доступно. Мы не обязаны предполагать его из случайного следствия. Если весь прошлый опыт в пользу убеждения, пусть это будет заявлено, и пусть убеждение открыто опирается на это основание: после чего возникает вопрос, чего этот факт может стоить как доказательство его истинности? Ибо единообразие опыта является доказательством в очень разной степени: в одних случаях это сильное доказательство, в других — слабое, в третьих — оно едва ли вообще является доказательством. То, что все металлы тонут в воде, было единообразным опытом от возникновения человеческого рода до открытия калия в нынешнем столетии сэром Гемфри Дэви. То, что все лебеди белые, было единообразным опытом вплоть до открытия Австралии. В тех немногих случаях, когда единообразие опыта действительно является максимально возможным доказательством, как в случае с такими суждениями, как «Две прямые линии не могут заключать пространство», «Каждое событие имеет причину», это происходит не потому, что их отрицания немыслимы, что не всегда является фактом; а потому, что опыт, который был столь единообразным, пронизывает всю природу. В следующей книге будет показано, что ни один из выводов, ни индуктивных, ни дедуктивных, не может считаться достоверным, кроме как в той мере, в какой их истинность неразрывно связана с истинами этого класса.

Я утверждаю, следовательно, во-первых, что единообразие прошлого опыта очень далеко от того, чтобы быть универсальным критерием истины. Но, во-вторых, немыслимость еще дальше от того, чтобы быть критерием даже для этого критерия. Единообразие противоположного опыта — лишь одна из многих причин немыслимости. Традиция, переданная из периода более ограниченного знания, является одной из самых распространенных. Простая привычность к одному способу возникновения явления часто достаточна, чтобы сделать любой другой способ кажущимся немыслимым. Все, что связывает две идеи сильной ассоциацией, может и постоянно делает невозможным их разделение в мысли; как г-н Спенсер в других частях своих рассуждений часто признает. Не из-за недостатка опыта картезианцы были неспособны помыслить, что одно тело может производить движение в другом без контакта. У них было столько же опыта других способов производства движения, сколько и этого способа. Планеты вращались, и тяжелые тела падали каждый час их жизни. Но они воображали, что эти явления производятся скрытым механизмом, которого они не видели, потому что без него они были неспособны помыслить то, что видели. Немыслимость, вместо того чтобы представлять их опыт, доминировала над их опытом и подавляла его. Нет нужды далее останавливаться на том, что я назвал позитивным аргументом г-на Спенсера в поддержку его критерия истины. Я перехожу к его негативному аргументу, на котором он делает больший акцент.

§ 3. Негативный аргумент состоит в том, что, является ли немыслимость хорошим доказательством или плохим, более сильного доказательства получить нельзя. То, что немыслимое не может быть истинным, постулируется в каждом акте мысли. Это фундамент всех наших исходных посылок. Еще более это предполагается во всех выводах из этих посылок. Неизменность убеждения, проверяемая немыслимостью его отрицания, «является нашим единственным поручительством для каждой демонстрации. Логика — это просто систематизация процесса, посредством которого мы косвенно получаем это поручительство для убеждений, которые не обладают им непосредственно. Чтобы получить максимально возможную убежденность относительно любого сложного факта, мы либо аналитически спускаемся от него последовательными шагами, каждый из которых мы бессознательно проверяем немыслимостью его отрицания, пока не достигнем какой-либо аксиомы или истины, которую мы аналогично проверили; либо мы синтетически восходим от такой аксиомы или истины такими же шагами. В любом случае мы соединяем некоторое изолированное убеждение с убеждением, которое неизменно существует, посредством ряда промежуточных убеждений, которые неизменно существуют». Следующий отрывок суммирует всю теорию: «Когда мы воспринимаем, что отрицание убеждения немыслимо, у нас есть все возможное поручительство для утверждения неизменности его существования: и, утверждая это, мы выражаем как наше логическое оправдание его, так и неумолимую необходимость, под которой мы находимся, придерживаясь его... Мы видели, что это предположение, на котором в конечном счете покоится любой вывод вообще. У нас нет другого гаранта реальности сознания, ощущений, личного существования; у нас нет другого гаранта для любой аксиомы; у нас нет другого гаранта для любого шага в демонстрации. Следовательно, будучи принятым как должное в каждом акте рассудка, оно должно рассматриваться как Универсальный Постулат». Но поскольку этот постулат, который мы находимся под «неумолимой необходимостью» считать истинным, иногда ложен; поскольку «убеждения, которые когда-то доказывались немыслимостью их отрицаний как неизменно существующие, с тех пор были признаны неистинными», и поскольку «убеждения, которые сейчас обладают этим характером, могут однажды разделить ту же участь»; канон убеждения, установленный г-ном Спенсером, заключается в том, что «самым достоверным выводом» является тот, «который включает постулат наименьшее число раз». Рассуждение, следовательно, никогда не должно преобладать над одним из непосредственных убеждений (верой в Материю, во внешнюю реальность Протяженности, Пространства и тому подобного), потому что каждое из них включает постулат только один раз; в то время как аргумент, помимо включения его в посылки, включает его снова на каждом шаге рассуждения, причем ни один из последовательных актов вывода не признается значимым, кроме как потому, что мы не можем помыслить, будто вывод не следует из посылок.

Будет удобно рассмотреть последнюю часть этого аргумента первой. В каждом рассуждении, согласно г-ну Спенсеру, допущение постулата возобновляется на каждом шаге. При каждом выводе мы судим, что заключение следует из посылок, причем нашим единственным поручительством для этого суждения является то, что мы не можем помыслить, будто оно не следует. Следовательно, если постулат ошибочен, выводы рассуждения в большей степени порочатся этой неопределенностью, чем непосредственные интуиции; и диспропорция тем больше, чем многочисленнее шаги аргумента.

Чтобы проверить эту доктрину, давайте сначала предположим аргумент, состоящий только из одного шага, который был бы представлен одним силлогизмом. Этот аргумент действительно покоится на допущении, и мы видели в предыдущих главах, что это за допущение. Оно состоит в том, что все, что имеет признак, имеет то, признаком чего он является. Доказательство этой аксиомы я не буду рассматривать в настоящее время; давайте предположим (вместе с г-ном Спенсером), что это немыслимость ее обратного.

Давайте теперь добавим второй шаг к аргументу: что нам требуется? Другое допущение? Нет: то же самое допущение во второй раз; и так далее к третьему и четвертому. Признаюсь, я не вижу, как, согласно собственным принципам г-на Спенсера, повторение допущения вообще ослабляет силу аргумента. Если бы было необходимо во второй раз допустить какую-то другую аксиому, аргумент, несомненно, был бы ослаблен, поскольку для его значимости было бы необходимо, чтобы обе аксиомы были истинными, и могло бы случиться, что одна была истинной, а другая нет: создавая два шанса на ошибку вместо одного. Но поскольку это та же самая аксиома, если она истинна один раз, она истинна каждый раз; и если аргумент, состоящий из ста звеньев, допускал аксиому сто раз, эти сто допущений составили бы лишь один шанс на ошибку среди них всех. Отрадно, что мы не обязаны предполагать, будто дедукции чистой математики относятся к числу наиболее неопределенных аргументативных процессов, которыми, согласно теории г-на Спенсера, они едва ли могли бы не быть, поскольку они являются самыми длинными. Но количество шагов в аргументе не убавляет его надежности, если по пути не принимаются новые посылки неопределенного характера.

Теперь о посылках. Наша уверенность в их истинности, будь то общие положения или отдельные факты, основывается, по мнению г-на Спенсера, на немыслимости их ложности. Необходимо обратить внимание на двойное значение слова «немыслимый», о котором г-н Спенсер знает и искренне отказался бы основывать на нем аргумент, но из которого его позиция, тем не менее, извлекает немалую выгоду. Под немыслимостью иногда понимается неспособность сформировать или избавиться от идеи; иногда — неспособность сформировать или избавиться от убеждения. Первое значение наиболее соответствует аналогии языка; ибо понятие всегда означает идею и никогда — убеждение. Неправильное значение «немыслимого», однако, встречается в философской дискуссии столь же часто, как и правильное, и интуитивистская школа метафизиков не могла бы хорошо обойтись без того или другого. Чтобы проиллюстрировать разницу, мы возьмем два контрастных примера. Ранние физические мыслители считали антиподов невероятными, потому что они были немыслимы. Но антиподы не были немыслимы в примитивном смысле этого слова. Идея о них могла быть сформирована без труда: их можно было полностью представить мысленному взору. Что было трудно, и, как тогда казалось, невозможно, так это воспринять их как заслуживающие веры. Идею можно было составить, как люди держатся ногами за нижнюю сторону земли; но убеждение следовало бы, что они должны упасть. Антиподы были не невообразимы, но они были невероятны.

С другой стороны, когда я пытаюсь помыслить конец протяженности, две идеи отказываются соединяться. Когда я пытаюсь сформировать понятие о последней точке пространства, я не могу не представлять себе огромное пространство за этой последней точкой. Комбинация, при условиях нашего опыта, невообразима. Это двойное значение «немыслимого» очень важно иметь в виду, ибо аргумент от немыслимости почти всегда строится на попеременной подстановке каждого из этих значений вместо другого.

В каком из этих двух смыслов г-н Спенсер употребляет термин, когда делает критерием истинности суждения то, что его отрицание немыслимо? Пока г-н Спенсер прямо не заявил обратного, я выводил из хода его аргументации, что он имел в виду «невероятное». Он, однако, в статье, опубликованной в пятом номере Fortnightly Review, отказался от этого значения и заявил, что под немыслимым суждением он понимает, сейчас и всегда, «такое, термины которого не могут никаким усилием быть приведены перед сознанием в том отношении, которое суждение утверждает между ними — суждение, субъект и предикат которого оказывают непреодолимое сопротивление соединению в мысли». Мы теперь, следовательно, знаем положительно, что г-н Спенсер всегда стремится использовать слово «немыслимый» в этом, его собственном, смысле: но все еще можно поставить под вопрос, всегда ли его стремление успешно; не проникает ли иногда другое, популярное использование слова со своими ассоциациями и не мешает ли ему поддерживать четкое разделение между ними. Когда, например, он говорит, что, когда я чувствую холод, я не могу помыслить, будто я не чувствую холода, это выражение нельзя перевести как «Я не могу помыслить себя не чувствующим холода», ибо очевидно, что я могу: слово «помыслить», следовательно, здесь используется для выражения признания факта — восприятия истины или лжи; что, как я полагаю, является в точности значением акта убеждения, в отличие от простого понятия. Далее, г-н Спенсер называет попытку помыслить нечто немыслимое «тщетной попыткой вызвать несуществование» не понятия или ментального представления, а убеждения. Есть, следовательно, необходимость пересмотреть значительную часть языка г-на Спенсера, если он должен всегда оставаться последовательным со своим определением немыслимости. Но по правде говоря, этот момент малозначителен; поскольку немыслимость, в теории г-на Спенсера, является лишь критерием истины, постольку, поскольку она является критерием «вероятности» (believability). Немыслимость предположения — это крайний случай его невероятности. Это самый фундамент доктрины г-на Спенсера. Неизменность убеждения является для него реальным гарантом. Попытка помыслить отрицательное делается для того, чтобы проверить неизбежность убеждения. Ее следовало бы назвать попыткой поверить в отрицательное. Когда г-н Спенсер говорит, что, глядя на солнце, человек не может помыслить, будто он смотрит в темноту, ему следовало бы сказать, что человек не может поверить, будто он это делает. Ибо, безусловно, возможно, при дневном свете, вообразить себя смотрящим в темноту. Как говорит сам г-н Спенсер, говоря о вере в наше собственное существование: «Что он может не существовать, он может помыслить вполне хорошо; но что он не существует, он находит невозможным помыслить», т.е. поверить. Таким образом, утверждение сводится к следующему: что я существую и что у меня есть ощущения, я верю, потому что не могу верить иначе. И в этом случае каждый признает, что необходимость реальна. Чьи-либо настоящие ощущения или другие состояния субъективного сознания, это человек неизбежно считает истинными. Они являются фактами, познаваемыми per se: невозможно подняться выше них. Их отрицание действительно невероятно, и поэтому никогда не возникает вопроса о вере в него. Теория г-на Спенсера не нужна для этих истин.

Но согласно г-ну Спенсеру, существуют другие убеждения, относящиеся к другим вещам, чем наши собственные субъективные чувства, для которых у нас есть тот же гарант — которые, подобным образом, неизменны и необходимы. Что касается этих других убеждений, они не могут быть необходимыми, поскольку они не всегда существуют. Были и есть многие люди, которые не верят в реальность внешнего мира, еще меньше — в реальность протяженности и фигуры как форм этого внешнего мира; которые не верят, что пространство и время имеют существование, независимое от ума, — ни в какие другие объективные интуиции г-на Спенсера. Отрицания этих предполагаемых неизменных убеждений не являются невероятными, ибо в них верят. Можно утверждать, без очевидной ошибки, что мы не можем вообразить осязаемые объекты как простые состояния нашего собственного и других людей сознания; что восприятие их неотразимо внушает нам идею чего-то внешнего по отношению к нам: и я не в состоянии сказать, что это не так (хотя я не думаю, что кто-либо имеет право утверждать это о ком-либо, кроме самого себя). Но многие мыслители верили, могли они это помыслить или нет, что то, что мы представляем себе как материальные объекты, являются простыми модификациями сознания; сложными чувствами осязания и мышечного действия. Г-н Спенсер может думать, что вывод от невообразимого к невероятному правилен, потому что он полагает, что сама вера есть лишь устойчивость идеи, и что то, что мы можем успешно вообразить, мы не можем в данный момент не воспринимать как заслуживающее веры. Но какое значение имеет то, что мы воспринимаем в данный момент, если момент находится в противоречии с постоянным состоянием нашего ума? Человек, которого в детстве напугали историями о призраках, хотя он не верит в них в последующие годы (и, возможно, не верил в них сначала), может быть неспособен всю жизнь находиться в темном месте, в обстоятельствах, стимулирующих воображение, без душевного беспокойства. Идея призраков, со всеми ее сопутствующими ужасами, неотразимо вызывается в его уме внешними обстоятельствами. Г-н Спенсер может сказать, что, пока он находится под влиянием этого ужаса, он не перестает верить в призраков, а имеет временную и неконтролируемую веру в них. Пусть будет так; но допуская, что это так, что было бы правдивее сказать об этом человеке в целом — что он верит в призраков или что он не верит в них? Безусловно, что он не верит в них. Случай аналогичен с теми, кто не верит в материальный мир. Хотя они не могут избавиться от идеи; хотя, глядя на твердый объект, они не могут не иметь понятия, и поэтому, согласно метафизике г-на Спенсера, мгновенной веры в его внешность; даже в этот момент они искренне отрицали бы, что придерживаются этой веры: и было бы некорректно называть их иначе как неверующими в эту доктрину. Вера, следовательно, не является неизменной; и критерий немыслимости терпит неудачу в единственных случаях, к которым когда-либо мог бы возникнуть повод его применить.

То, что вещь может быть вполне заслуживающей веры, и все же может не стать мыслимой, и что мы можем привычно верить в одну сторону альтернативы, а мыслить только в другой, привычно иллюстрируется состоянием ума образованных людей относительно восхода и заката солнца. Все образованные люди либо знают путем исследования, либо верят на авторитет науки, что движется земля, а не солнце: но, вероятно, мало тех, кто привычно мыслит явление иначе, чем как восхождение или нисхождение солнца. Безусловно, никто не может сделать это без длительной попытки; и это, вероятно, не легче сейчас, чем в первом поколении после Коперника. Г-н Спенсер не говорит: «При взгляде на восход солнца невозможно не помыслить, что движется солнце, следовательно, это то, во что все верят, и у нас есть все доказательства этого, какие мы можем иметь для любой истины». И все же это был бы точный параллель его доктрине о вере в материю.

Существование материи и других Ноуменов, в отличие от феноменального мира, остается вопросом аргументации, как это было и раньше; и очень общая, но ни необходимая, ни универсальная вера в них остается психологическим феноменом, который нужно объяснить, либо на гипотезе его истинности, либо на какой-то другой. Вера не является окончательным доказательством своей собственной истинности, если не существует таких вещей, как idola tribûs; но, будучи фактом, она призывает антагонистов показать, из чего, кроме реального существования веруемой вещи, могла возникнуть столь общая и, по-видимому, спонтанная вера. И ее противники никогда не колебались принять этот вызов. Степень их успеха в ответе на него, вероятно, определит окончательный вердикт философов по этому вопросу.

§ 4. Сэр Уильям Гамильтон придерживается, как и я, того мнения, что немыслимость не является критерием невозможности. «Нет оснований выводить, что определенный факт невозможен, просто из нашей неспособности помыслить его возможность». «Существуют вещи, которые могут, более того, должны быть истинными, возможность которых рассудок совершенно неспособен истолковать для себя». Сэр Уильям Гамильтон, однако, является твердым сторонником априорного характера многих аксиом и наук, дедуцированных из них; и настолько далек от того, чтобы считать, что эти аксиомы покоятся на свидетельстве опыта, что он объявляет некоторые из них истинными даже в отношении Ноуменов — Необусловленного — о котором одной из главных целей его философии является доказательство того, что природа наших способностей лишает нас возможности иметь какое-либо знание. Аксиомы, которым он приписывает это исключительное освобождение от ограничений, сковывающих все наши другие возможности знания; щели, через которые, как он представляет, один луч света проникает к нам из-за занавеса, скрывающего от нас таинственный мир Вещей в себе, — это два принципа, которые он называет, вслед за схоластами, Принципом Противоречия и Принципом Исключенного Третьего: первый — что два противоречащих суждения не могут быть оба истинными; второй — что они не могут быть оба ложными. Вооруженные этим логическим оружием, мы можем смело смотреть в лицо Вещам в себе и предлагать им двойную альтернативу, уверенные, что они должны абсолютно выбрать одну или другую сторону, хотя мы можем быть навсегда лишены возможности обнаружить, какую именно. Взять его любимый пример: мы не можем помыслить бесконечную делимость материи, и мы не можем помыслить минимум, или конец делимости: однако одно или другое должно быть истинным.

Поскольку я до сих пор ничего не сказал о двух рассматриваемых аксиомах, Противоречия и Исключенного Третьего, не будет неуместным рассмотреть их здесь. Первая утверждает, что утвердительное суждение и соответствующее отрицательное суждение не могут быть оба истинными; что обычно считалось интуитивно очевидным. Сэр Уильям Гамильтон и немцы считают это выражением в словах формы или закона нашей мыслительной способности. Другие философы, не менее заслуживающие внимания, считают это тождественным суждением; утверждением, заключенным в значении терминов; способом определения Отрицания и слова «Не».

Я могу сделать один шаг вместе с последними. Утвердительное суждение и его отрицание — это не два независимых суждения, связанных друг с другом только как взаимно несовместимые. То, что если отрицание истинно, утверждение должно быть ложным, действительно является простым тождественным суждением; ибо отрицательное суждение не утверждает ничего, кроме ложности утвердительного, и не имеет никакого другого смысла или значения вообще. Principium Contradictionis должно, следовательно, отбросить амбициозную фразеологию, которая придает ему вид фундаментальной антитезы, пронизывающей природу, и должно быть сформулировано в более простой форме: что одно и то же суждение не может быть одновременно ложным и истинным. Но я не могу идти дальше с номиналистами; ибо я не могу рассматривать последнее как чисто словесное суждение. Я считаю его, подобно другим аксиомам, одной из наших первых и самых знакомых генерализаций из опыта. Первоначальным основанием его я считаю то, что Вера и Неверие — это два разных ментальных состояния, исключающих друг друга. Это мы знаем из простейшего наблюдения за нашими собственными умами. И если мы перенесем наше наблюдение вовне, мы также обнаружим, что свет и тьма, звук и тишина, движение и покой, равенство и неравенство, предшествование и следование, последовательность и одновременность, любое положительное явление вообще и его отрицание — это различные явления, резко противопоставленные, и одно всегда отсутствует там, где присутствует другое. Я считаю рассматриваемую максиму генерализацией всех этих фактов.

Подобно тому как Принцип Противоречия (что одно из двух противоречащих должно быть ложным) означает, что утверждение не может быть одновременно истинным и ложным, так и Принцип Исключенного Третьего, или что одно из двух противоречащих должно быть истинным, означает, что утверждение должно быть либо истинным, либо ложным: либо утверждение истинно, либо, в противном случае, отрицание истинно, что означает, что утверждение ложно. Я не могу не думать, что этот принцип — удивительный образец так называемой необходимости Мысли, поскольку он даже не является истинным, если не снабдить его большой оговоркой. Суждение должно быть либо истинным, либо ложным, при условии, что предикат является таким, который может быть в каком-либо понятном смысле приписан субъекту; (и поскольку это всегда предполагается в трактатах по логике, аксиома всегда излагается там как имеющая абсолютную истинность). «Абракадабра — это вторая интенция» — ни истинно, ни ложно. Между истинным и ложным есть третья возможность — Бессмысленное: и эта альтернатива фатальна для распространения сэром Уильямом Гамильтоном максимы на Ноумены. Что Материя должна либо иметь минимум делимости, либо быть бесконечно делимой, — это больше, чем мы когда-либо можем знать. Ибо, во-первых, Материя, в любом другом, кроме феноменального, смысле термина, может не существовать: и вряд ли кто-то скажет, что не-сущность должна быть либо бесконечно, либо конечно делимой. Во-вторых, хотя материя, рассматриваемая как оккультная причина наших ощущений, действительно существует, все же то, что мы называем делимостью, может быть атрибутом только наших ощущений зрения и осязания, а не их непознаваемой причины. Делимость может вообще не быть предикабильной, в каком-либо понятном смысле, для Вещей в себе, а следовательно, и для Материи самой по себе; и предполагаемая необходимость быть либо бесконечно, либо конечно делимой может быть неприменимой альтернативой.

По этому вопросу я рад иметь полное согласие г-на Герберта Спенсера, из статьи которого в Fortnightly Review я извлекаю следующий отрывок. Зародыш идеи, идентичной идее г-на Спенсера, можно найти в настоящей главе, примерно на страницу назад, но у г-на Спенсера это не неразвитая мысль, а философская теория.

«Когда мы вспоминаем определенную вещь как находящуюся в определенном месте, место и вещь мысленно представляются вместе; в то время как думать о несуществовании вещи в этом месте подразумевает сознание, в котором место представлено, а вещь — нет. Аналогично, если вместо того, чтобы думать об объекте как о бесцветном, мы думаем о том, что он имеет цвет, изменение состоит в добавлении к понятию элемента, который ранее отсутствовал в нем — об объекте нельзя думать сначала как о красном, а затем как о не красном, без того чтобы один компонент мысли не был полностью вытеснен из ума другим. Закон Исключенного Третьего, следовательно, является просто генерализацией универсального опыта, что некоторые ментальные состояния прямо разрушительны для других состояний. Он формулирует некий абсолютно постоянный закон, что появление любого положительного модуса сознания не может произойти без исключения коррелятивного отрицательного модуса; и что отрицательный модус не может произойти без исключения коррелятивного положительного модуса: антитеза положительного и отрицательного, по сути, является лишь выражением этого опыта. Отсюда следует, что если сознание не находится в одном из двух модусов, оно должно находиться в другом».

Я должен здесь закончить эту дополнительную главу, а вместе с ней и Вторую книгу. Теория индукции, в самом всеобъемлющем смысле этого термина, составит предмет Третьей.

СНОСКИ:

[1] Как указал сэр Уильям Гамильтон, «Некоторые А не суть Б» может быть также обращено в следующей форме: «Ни одно Б не есть некоторые А». Некоторые люди не суть негры; следовательно, Никакие негры не суть некоторые люди (например, европейцы).

[2]

AllA is B}contraries.
NoA is B
SomeA is B}subcontraries.
SomeA is not B
AllA is B}contradictories.
SomeA is not B
NoA is B}also contradictories.
SomeA is B

AllA is B}andA is B}respectively subalternate.
SomeA is BSome A is not B

[3] Его выводы таковы: «Первая фигура подходит для открытия или доказательства свойств вещи; вторая — для открытия или доказательства различий между вещами; третья — для открытия или доказательства примеров и исключений; четвертая — для открытия или исключения различных видов рода». Отнесение силлогизмов в последних трех фигурах к dictum de omni et nullo, по мнению Ламберта, натянуто и неестественно: к каждой из трех принадлежит, согласно ему, отдельная аксиома, координатная и равная по авторитету с этим dictum, и которой он дает названия dictum de diverso для второй фигуры, dictum de exemplo для третьей и dictum de reciproco для четвертой. См. часть i. или Dianoiologie, гл. iv. § 229 и сл. Г-н Бэйли (Theory of Reasoning, 2-е изд., стр. 70-74) придерживается аналогичного взгляда на предмет.

[4] С тех пор как была написана эта глава, появились два трактата (или, скорее, трактат и фрагмент трактата), которые нацелены на дальнейшее улучшение теории форм рассуждения: «Формальная логика; или Исчисление вывода, необходимого и вероятного» г-на Де Моргана и «Новая аналитика логических форм», приложенная в качестве Приложения к «Дискуссиям о философии» сэра Уильяма Гамильтона, а также, более подробно, к его посмертным «Лекциям по логике».
В томе г-на Де Моргана — изобилующем в своих более популярных частях ценными наблюдениями, удачно выраженными, — главной чертой оригинальности является попытка привести к строгим техническим правилам случаи, в которых вывод может быть сделан из посылок формы, обычно классифицируемой как частная. Г-н Де Морган отмечает, весьма справедливо, что из посылок «Большинство Б суть С», «большинство Б суть А» можно с уверенностью заключить, что «некоторые А суть С», поскольку две части класса Б, каждая из которых включает более половины, должны неизбежно частично состоять из одних и тех же индивидов. Следуя этой линии мысли, столь же очевидно, что если бы мы точно знали, какую пропорцию «большинство» в каждой из посылок составляет по отношению ко всему классу Б, мы могли бы увеличить в соответствующей степени определенность вывода. Так, если 60 процентов Б включены в С, а 70 процентов в А, 30 процентов по крайней мере должны быть общими для обоих; иными словами, число А, которые суть С, и С, которые суть А, должно быть по крайней мере равно 30 процентам класса Б. Исходя из этой концепции «численно определенных суждений» и распространяя ее на такие формы, как: «45 X (или более) являются каждый из них одним из 70 Y» или «45 X (или более) не являются ни одним из них среди 70 Y», и исследуя, какие выводы допускают возможность быть сделанными из различных комбинаций, которые могут быть составлены из посылок такого описания, г-н Де Морган устанавливает универсальные формулы для таких выводов; создавая для этой цели не только новый технический язык, но и грозный массив символов, аналогичных символам алгебры.
Поскольку неоспоримо, что выводы в случаях, исследованных г-ном Де Морганом, могут быть законно сделаны и что обычная теория не принимает их во внимание, я не скажу, что не стоило труда показать в деталях, как они также могут быть сведены к формулам, столь же строгим, как формулы Аристотеля. То, что сделал г-н Де Морган, стоило сделать один раз (возможно, более одного раза, как школьное упражнение); но я сомневаюсь, стоят ли его результаты изучения и освоения для какой-либо практической цели. Практическое использование технических форм рассуждения состоит в том, чтобы преградить путь ошибкам: но ошибки, от которых необходимо предохраняться в рассуждении в собственном смысле слова, возникают из неосторожного использования обычных форм языка; и логик должен отслеживать ошибку на этой территории, вместо того чтобы ждать ее на территории своей собственной. Пока он остается среди суждений, которые приобрели численную точность Исчисления Вероятностей, враг остается в обладании единственной почвой, на которой он может быть грозным. И поскольку суждения (не являющиеся универсальными), от которых мыслитель должен зависеть, либо для целей спекуляции, либо практики, не допускают, за исключением нескольких особых случаев, никакой численной точности; обычное рассуждение не может быть переведено в формы г-на Де Моргана, которые, следовательно, не могут служить никакой цели в качестве критерия для него.
Теорию «квантификации предиката» сэра Уильяма Гамильтона (относительно оригинальности которой в его случае не может быть сомнений, как бы г-н Де Морган также, и независимо, ни породил эквивалентную доктрину) можно кратко описать следующим образом:—
«Логически» (я цитирую его собственные слова) «мы должны принимать во внимание количество, всегда подразумеваемое в мысли, но обычно, по очевидным причинам, опускаемое в ее выражении, не только субъекта, но также и предиката суждения». «Все А есть Б» эквивалентно «Все А есть некоторые Б». «Ни одно А не есть Б» — «Ни одно А не есть какие-либо Б». «Некоторые А есть Б» равнозначно «Некоторые А есть некоторые Б». «Некоторые А не есть Б» — «Некоторые А не есть какие-либо Б». Поскольку в этих формах утверждения предикат в точности соразмерен субъекту, они все допускают простое обращение; и посредством этого мы получаем две дополнительные формы — «Некоторые Б есть все А» и «Ни одно Б не есть некоторые А». Мы можем также сделать утверждение «Все А есть все Б», которое будет истинным, если классы А и Б в точности соразмерны. Последние три формы, хотя и передают реальные утверждения, не имеют места в обычной классификации Суждений. Все суждения, следовательно, будучи предположительно переведенными на этот язык и записанными каждое в той из предшествующих форм, которая отвечает его значению, порождают новый набор силлогистических правил, существенно отличающихся от обычных. Общий обзор пунктов различия может быть дан словами сэра У. Гамильтона (Discussions, 2-е изд., стр. 651):—
«Приведение двух терминов Суждения к их истинному отношению; суждение всегда является уравнением своего субъекта и своего предиката.
«Последующее сведение Обращения Суждений от трех видов к одному — простому Обращению.
«Сведение всех Общих Законов Категорических Силлогизмов к единому Канону.
«Выведение из этого одного канона всех Видов и разновидностей Силлогизмов.
«Отмена всех Специальных Законов Силлогизма.
«Демонстрация исключительной возможности Трех силлогистических Фигур; и (на новых основаниях) научная и окончательная отмена Четвертой.
«Манифестация того, что Фигура является несущественной вариацией в силлогистической форме; и последующая абсурдность Сведения силлогизмов других фигур к первой.
«Объявление одного Органического Принципа для каждой Фигуры.
«Определение истинного числа Легитимных Модусов; с
«Их амплификацией в числе (тридцать шесть);
«Их численным равенством во всех фигурах; и
«Их относительной эквивалентностью, или виртуальной идентичностью, во всем схематическом различии.
«То, что во второй и третьей фигурах, где крайние термины имеют одинаковое отношение к среднему термину, нет, как в первой, оппозиции и субординации между термином большим и термином меньшим, взаимно содержащим и содержащимся, в контр-целых Экстенсии и Компрехенсии.
«Следовательно, во второй и третьей фигурах нет детерминированной большей и меньшей посылки, и есть два безразличных вывода: тогда как в первой посылки детерминированы, и есть единственный проксимальный вывод».
Эта доктрина, подобно доктрине г-на Де Моргана, ранее отмеченной, является реальным дополнением к силлогистической теории; и имеет, более того, это преимущество перед «численно определенным Силлогизмом» г-на Де Моргана, что формы, которые она предоставляет, действительно доступны в качестве критерия правильности рассуждения; поскольку суждения в обычной форме всегда могут иметь свои предикаты квантифицированными и, таким образом, быть сделанными подвластными правилам сэра У. Гамильтона. Рассматриваемая, однако, как вклад в Науку Логики, то есть в анализ ментальных процессов, участвующих в рассуждении, новая доктрина кажется мне, признаюсь, не просто излишней, но ошибочной; поскольку форма, в которую она облекает суждения, не выражает, подобно обычной форме, то, что находится в уме говорящего, когда он произносит суждение. Я не могу считать сэра Уильяма Гамильтона правым в утверждении, что количество предиката «всегда подразумевается в мысли». Оно подразумевается, но не присутствует в уме человека, который утверждает суждение. Квантификация предиката, вместо того чтобы быть средством более ясного выявления значения суждения, фактически уводит ум из суждения в другой порядок идей. Ибо когда мы говорим: «Все люди смертны», мы просто хотим утвердить атрибут смертности для всех людей; не думая вовсе о классе смертных в конкретном виде или беспокоя себя тем, содержит ли он какие-либо другие существа или нет. Только для какой-то искусственной цели мы когда-либо смотрим на суждение в аспекте, в котором предикат также мыслится как имя класса, либо включающее только субъект, либо субъект и что-то еще. (См. выше, стр. 104.)
Для более полного обсуждения этого предмета см. двадцать вторую главу работы, уже упоминавшейся, «Исследование философии сэра Уильяма Гамильтона».

[5] Г-н Герберт Спенсер (Principles of Psychology, стр. 125-7), хотя его теория силлогизма совпадает со всем существенным в моей, считает логической ошибкой представлять две аксиомы в тексте как регулирующие принципы силлогизма. Он обвиняет меня в том, что я впадаю в ошибку, указанную архиепископом Уэйтли и мной самим, — смешение точного сходства с буквальной идентичностью; и утверждает, что мы не должны говорить, что Сократ обладает теми же атрибутами, которые коннотируются словом «Человек», но только что он обладает атрибутами, точно похожими на них: согласно которой фразеологии, Сократ и атрибут смертности — это не две вещи, сосуществующие с одной и той же вещью, как утверждает аксиома, а две вещи, сосуществующие с двумя разными вещами.
Вопрос между г-ном Спенсером и мной — это просто вопрос языка; ибо никто из нас (если я правильно понимаю мнения г-на Спенсера) не верит, что атрибут — это реальная вещь, обладающая объективным существованием; мы верим, что это особый способ именования наших ощущений или наших ожиданий ощущения, когда они рассматриваются в их отношении к внешнему объекту, который их возбуждает. Вопрос, поднятый г-ном Спенсером, не касается, следовательно, свойств какой-либо реально существующей вещи, но сравнительной уместности, для философских целей, двух разных способов использования имени. Рассматриваемая с этой точки зрения, фразеология, которую я использовал, которая является той, что обычно используется философами, кажется мне наилучшей. Г-н Спенсер придерживается мнения, что, поскольку Сократ и Алкивиад — не один и тот же человек, атрибут, который делает их людьми, не должен называться тем же атрибутом; что, поскольку человечность одного человека и другого выражают себя нашим чувствам не через те же индивидуальные ощущения, а через ощущения, точно похожие, человечность должна рассматриваться как разный атрибут в каждом разном человеке. Но при таком подходе человечность даже любого одного человека должна рассматриваться как разные атрибуты сейчас и через полчаса; ибо ощущения, посредством которых она тогда проявит себя моим органам, не будут продолжением моих настоящих ощущений, а их повторением; свежие ощущения, не идентичные, а только точно похожие на настоящие. Если бы каждое общее понятие, вместо того чтобы быть «Единым во Многом», рассматривалось как столько разных понятий, сколько есть вещей, к которым оно применимо, не было бы такой вещи, как общий язык. Имя не имело бы общего значения, если бы «человек» коннотировал одну вещь при предикации о Джоне и другую, хотя и близко похожую, вещь при предикации о Уильяме. Соответственно, недавняя брошюра утверждает невозможность общего знания именно на этом основании.
Значение любого общего имени — это некое внешнее или внутреннее явление, состоящее, в конечном счете, из чувств; и эти чувства, если их непрерывность прерывается хоть на мгновение, перестают быть теми же самыми чувствами в смысле индивидуальной тождественности. Что же тогда является тем общим нечто, что придает значение общему имени? Г-н Спенсер может лишь сказать, что это сходство чувств; и я возражу, что атрибут — это и есть в точности такое сходство. Имена атрибутов в своем конечном анализе являются именами для сходств наших ощущений (или других чувств). Каждое общее имя, будь то абстрактное или конкретное, обозначает или коннотирует одно или несколько из этих сходств. Вероятно, не будет отрицаться, что если сотня ощущений неразличимо похожи, то об их сходстве следует говорить как об одном сходстве, а не как о сотне сходств, которые просто похожи друг на друга. Сравниваемые вещи многочисленны, но нечто общее для всех них должно мыслиться как единое, точно так же, как имя мыслится как единое, хотя оно и соответствует численно различным ощущениям звука каждый раз, когда произносится. Общий термин «человек» не коннотирует ощущения, полученные однажды от одного человека, которые, однажды исчезнув, не могут возникнуть снова, подобно той же самой вспышке молнии. Он коннотирует общий тип ощущений, получаемых всегда от всех людей, и способность (всегда мыслимую как единую) вызывать ощущения этого типа. И аксиому можно было бы сформулировать так: два типа ощущений, каждый из которых сосуществует с третьим типом, сосуществуют друг с другом; или: две способности, каждая из которых сосуществует с третьей способностью, сосуществуют друг с другом.
Г-н Спенсер неправильно понял меня в другом пункте. Он предполагает, что сосуществование, о котором говорится в аксиоме, двух вещей с одной и той же третьей вещью означает одновременность во времени. Имеется в виду сосуществование как совместное обладание атрибутами одного и того же субъекта. Атрибут рождения без зубов и атрибут обладания тридцатью двумя зубами в зрелом возрасте в этом смысле сосуществуют, будучи оба атрибутами человека, хотя ex vi termini (в силу самого термина) никогда не принадлежат одному и тому же человеку в одно и то же время.

[6] См. выше, стр. 128.

[7] «Логика», стр. 239 (9-е изд.).

[8] Едва ли нужно говорить, что я не настаиваю на такой нелепости, будто мы «действительно должны были знать» и рассмотреть случай каждого отдельного человека — прошлого, настоящего и будущего — прежде чем утверждать, что все люди смертны: хотя эта интерпретация, как ни странно, была приписана моим предыдущим наблюдениям. Между мной и архиепископом Уэйтли или любым другим защитником силлогизма нет никакой разницы в практической части этого вопроса; я лишь указываю на непоследовательность в логической теории этого процесса, как она понимается почти всеми авторами. Я не говорю, что человек, который до рождения герцога Веллингтона утверждал, что все люди смертны, знал, что герцог Веллингтон смертен; но я говорю, что он утверждал это; и я прошу объяснить кажущуюся логическую ошибку, заключающуюся в приведении в доказательство смертности герцога Веллингтона общего утверждения, которое само ее предполагает. Не найдя удовлетворительного разрешения этой трудности ни у одного из авторов по логике, я попытался предложить свое.

[9] Я думаю, что язык рассуждения был бы приведен в большее соответствие с реальной природой этого процесса, если бы общие суждения, используемые в рассуждении, вместо формы «Все люди смертны» или «Каждый человек смертен» выражались бы в форме «Любой человек смертен». Этот способ выражения, представляющий в качестве типа всякого рассуждения из опыта: «Люди А, Б, В и т. д. таковы-то, следовательно, любой человек таков-то», гораздо лучше выявил бы истинную идею — что индуктивное рассуждение всегда, в своей основе, есть вывод от частного к частному, и что вся функция общих суждений в рассуждении заключается в том, чтобы поручиться за законность таких выводов.

[10] Обзор работы Кетле о вероятностях, «Эссе», стр. 367.

[11] «Философия открытия», стр. 289.

[12] «Теория рассуждения», гл. IV, на которую я могу сослаться как на удачное изложение и обоснование доводов этого учения.

[13] Очень вероятно, что это учение не ново и что оно, как полагает сэр Джон Гершель, было по существу предвосхищено Беркли. Но я, безусловно, не осведомлен о том, что оно является (как утверждал один из моих самых способных и беспристрастных критиков) «одним из постоянных признаков того, что называется эмпирической философией».

[14] «Логика», книга IV, гл. I, разд. 1.

[15] См. важную главу о вере в великом трактате профессора Бэна «Эмоции и воля», стр. 581-584.

[16] Автор в «Британском ежеквартальном обозрении» (август 1846 г.), в рецензии на этот трактат, пытается показать, что в силлогизме нет petitio principii (предвосхищения основания), отрицая, что суждение «Все люди смертны» утверждает или предполагает, что Сократ смертен. В поддержку этого отрицания он аргументирует, что мы можем, и на самом деле признаем общее суждение, что все люди смертны, не исследуя специально случай Сократа и даже не зная, является ли индивид, названный так, человеком или чем-то иным. Но это, конечно, никогда не отрицалось. То, что мы можем делать и делаем выводы относительно случаев, специфически нам неизвестных, — это данность, с которой должны исходить все, кто обсуждает этот предмет. Вопрос в том, какими терминами лучше всего обозначить доказательство или основание, на котором мы делаем эти выводы, — правильнее ли сказать, что неизвестный случай доказывается известными случаями, или что он доказывается общим суждением, включающим обе группы случаев, неизвестные и известные? Я настаиваю на первом способе выражения. Я считаю злоупотреблением языком утверждение, что доказательством того, что Сократ смертен, является то, что все люди смертны. Как ни крути, это кажется мне утверждением, что вещь является доказательством самой себя. Всякий, кто произносит слова «Все люди смертны», утверждает, что Сократ смертен, хотя он, возможно, никогда не слышал о Сократе; ибо поскольку Сократ, известно ли это или нет, действительно является человеком, он включен в слова «Все люди» и в каждое утверждение, субъектом которого они являются. Если рецензент не видит, что здесь есть трудность, я могу лишь посоветовать ему переосмыслить предмет, пока он ее не увидит: после чего он будет лучше судить об успехе или неудаче попытки устранить эту трудность. То, что он очень мало размышлял над этим пунктом, когда писал свои замечания, видно из его упущения относительно dictum de omni et nullo. Он признает, что эта максима в ее обычном выражении — «Все, что истинно для класса, истинно для всего, включенного в этот класс», — является простой тождественной пропозицией, поскольку класс есть не что иное, как вещи, включенные в него. Но он думает, что этот недостаток был бы устранен формулировкой максимы так: «Все, что истинно для класса, истинно для всего, что может быть показано как член этого класса»: как будто вещь могла «быть показана» как член класса, не будучи таковым. Если класс означает сумму всех вещей, включенных в него, то вещи, которые могут «быть показаны» как включенные в него, являются частью этой суммы, и dictum является такой же тождественной пропозицией по отношению к ним, как и к остальным. Можно почти вообразить, что, по мнению рецензента, вещи не являются членами класса, пока их публично не призовут занять свое место в нем, — что, по сути, до тех пор, пока не известно, что Сократ является человеком, он не является человеком, и любое утверждение, которое может быть сделано относительно людей, вовсе его не касается и не затрагивается в своей истинности или ложности ничем, что его касается.
Разницу между теорией рецензента и моей можно сформулировать так. Оба признают, что, когда мы говорим «Все люди смертны», мы делаем утверждение, выходящее за пределы сферы нашего знания об индивидуальных случаях; и что когда новый индивид, Сократ, вводится в поле нашего знания посредством меньшей посылки, мы узнаем, что мы уже сделали утверждение относительно Сократа, не зная об этом: наша собственная общая формула, в этой мере, впервые интерпретируется для нас. Но согласно теории рецензента, меньшее утверждение доказывается большим: в то время как я утверждаю, что оба утверждения доказываются вместе, одним и тем же доказательством, а именно основаниями опыта, на которых было сделано общее утверждение и которыми оно должно быть оправдано.
Рецензент говорит, что если бы большая посылка включала в себя заключение, «мы были бы способны утверждать заключение без вмешательства меньшей посылки; но каждый видит, что это невозможно». Подобный аргумент выдвигает г-н Де Морган («Формальная логика», стр. 259): «Все возражение молчаливо предполагает излишнесть меньшей посылки; то есть молчаливо предполагает, что мы знаем Сократа [46] как человека, как только узнаем, что он Сократ». Возражение было бы обоснованным, если бы утверждение, что большая посылка включает заключение, означало, что она индивидуально специфицирует все, что включает. Однако, поскольку единственным указанием, которое она дает, является описание по признакам, нам все еще приходится сравнивать любого нового индивида с этими признаками; и показать, что это сравнение было сделано, — задача меньшей посылки. Но поскольку, по предположению, новый индивид обладает этими признаками, независимо от того, установили мы это или нет; если мы утвердили большую посылку, мы утвердили, что он смертен. Теперь моя позиция заключается в том, что это утверждение не может быть необходимой частью аргумента. Не может быть необходимым условием рассуждения то, чтобы мы начинали с утверждения, которое впоследствии будет использовано для доказательства части самого себя. Я могу представить только один выход из этой трудности, а именно: то, что действительно составляет доказательство, — это другая часть утверждения; та его часть, истинность которой была установлена ранее: а недоказанная часть связана в одной формуле с доказанной частью лишь в предвосхищении и как памятка о природе заключений, которые мы готовы доказать.
Что касается меньшей посылки в ее формальном виде, меньшей посылки, как она стоит в силлогизме, предикатирующей о Сократе определенное имя класса, я охотно признаю, что она является не более необходимой частью рассуждения, чем большая. Когда есть большая посылка, выполняющая свою работу посредством имени класса, меньшие посылки необходимы для ее интерпретации: но рассуждение может вестись без той или другой. Они не являются условиями рассуждения, а предосторожностью против ошибочного рассуждения. Единственная меньшая посылка, необходимая для рассуждения в рассматриваемом примере, — это: «Сократ подобен А, Б, В и другим индивидам, о которых известно, что они умерли». И это единственный универсальный тип того шага в процессе рассуждения, который представлен меньшей посылкой. Опыт, однако, неуверенности этого свободного способа вывода учит целесообразности заранее определять, какой вид сходства с наблюдаемыми случаями необходим, чтобы подвести ненаблюдаемый случай под тот же предикат; и ответ на этот вопрос — большая посылка. Таким образом, силлогистическая большая и силлогистическая меньшая посылки возникают вместе и вызываются одной и той же потребностью. Когда мы делаем вывод из личного опыта, не ссылаясь на какую-либо запись — на какие-либо общие теоремы, написанные, или традиционные, или мысленно зарегистрированные нами как выводы, сделанные нами самими, — мы не используем в своих мыслях ни большую, ни меньшую посылку, такие, какие силлогизм облекает в слова. Когда, однако, мы пересматриваем этот грубый вывод от частного к частному и заменяем его тщательным, пересмотр состоит в выборе двух силлогистических посылок. Но это ни изменяет, ни дополняет доказательство, которое у нас было раньше; это лишь ставит нас в лучшее положение для суждения о том, хорошо ли обоснован наш вывод от частного к частному.

[17] См. ниже, книга III, гл. II.

[18] См. ниже, книга III, гл. IV, § 3 и в других местах.

[19] «Механический Евклид», стр. 149 и след.

[20] Мы могли бы, правда, вставить это свойство в определение параллельных линий, составив определение так, чтобы требовать как того, что при бесконечном продолжении они никогда не встретятся, так и того, что любая прямая линия, пересекающая одну из них, должна, если ее продолжить, встретить другую. Но делая это, мы отнюдь не избавляемся от допущения; мы все еще обязаны принимать как должное геометрическую истину, что все прямые линии в одной плоскости, обладающие первым из этих свойств, обладают также и вторым. Ибо если бы было возможно, чтобы они не обладали им, то есть если бы какие-либо прямые линии, кроме тех, которые параллельны согласно определению, обладали свойством никогда не встречаться, хотя бы их бесконечно продолжали, доказательства последующих частей теории параллельных линий не могли бы быть поддержаны.

[21] Некоторым людям мешает поверить в то, что аксиома «Две прямые линии не могут заключать пространство» могла когда-либо стать известной нам через опыт, трудность, которую можно сформулировать следующим образом. Если упомянутые прямые линии — это те, что рассматриваются в определении, — линии абсолютно без ширины и абсолютно прямые, то то, что такие линии не способны заключать пространство, не доказывается опытом, ибо линии, подобные этим, не встречаются в нашем опыте. Если, с другой стороны, под линиями имеются в виду такие прямые линии, с которыми мы действительно встречаемся в опыте, линии, достаточно прямые для практических целей, но в действительности слегка зигзагообразные и имеющие некоторую, пусть ничтожную, ширину, то применительно к этим линиям аксиома не является истинной, ибо две из них могут, и иногда действительно заключают небольшую часть пространства. Ни в том, ни в другом случае, следовательно, опыт не доказывает аксиому.
Те, кто использует этот аргумент, чтобы показать, что геометрические аксиомы не могут быть доказаны индукцией, показывают, что они не знакомы с распространенным и совершенно обоснованным способом индуктивного доказательства: доказательством через приближение. Хотя опыт не предоставляет нам линий, настолько безупречно прямых, что две из них не способны заключать малейшее пространство, он предоставляет нам градации линий, обладающих все меньшей шириной или изгибом, рядом которых прямая линия определения является идеальным пределом. И наблюдение показывает, что в той же мере и настолько же близко, насколько прямые линии опыта приближаются к отсутствию ширины или изгиба, в той же мере и настолько же близко способность заключать пространство любых двух из них приближается к нулю. Вывод о том, что если бы они вообще не имели ширины или изгиба, они вообще не заключали бы пространства, является правильным индуктивным выводом из этих фактов, соответствующим одному из четырех индуктивных методов, охарактеризованных ниже, — методу сопутствующих изменений; частным случаем которого является математическое учение о пределах.

[22] Уэвелл, «История научных идей», I, 140.

[23] Д-р Уэвелл («Философия открытия», стр. 289) считает неразумным утверждать, что мы знаем из опыта, что наша идея линии в точности напоминает реальную линию. «Неясно, — говорит он, — как мы можем сравнивать наши идеи с реальностями, поскольку мы знаем реальности только через наши идеи». Мы знаем реальности (я полагаю) через наши чувства. Д-р Уэвелл, конечно, не придерживается «доктрины восприятия посредством идей», которую Рид с таким трудом опровергал.
Если д-р Уэвелл сомневается, сравниваем ли мы наши идеи с соответствующими ощущениями и предполагаем ли, что они похожи, позвольте мне спросить, на основании каких доказательств мы судим, что портрет отсутствующего человека похож на оригинал. Конечно, потому что он похож на нашу идею, или ментальный образ человека, и потому что наша идея похожа на самого человека.
Д-р Уэвелл также говорит, что неясно, почему об этом сходстве идей с ощущениями, копиями которых они являются, следует говорить так, как если бы это была особенность одного класса идей — идей пространства. Мой ответ заключается в том, что я так не говорю. Особенность, на которой я настаиваю, — это лишь особенность степени. Все наши идеи ощущения, конечно, напоминают соответствующие ощущения, но они делают это с очень разными степенями точности и надежности. Никто, полагаю, не может вызвать в воображении цвет или запах с той же отчетливостью и точностью, с какой почти каждый может мысленно воспроизвести образ прямой линии или треугольника. Однако в пределах своих возможностей точности наши воспоминания о цветах или запахах могут служить предметами экспериментирования, так же как и воспоминания о линиях и пространствах, и могут давать заключения, которые будут истинными для их внешних прототипов. Человек, у которого, либо от природного дара, либо от воспитания, впечатления цвета были особенно яркими и отчетливыми, если его спросить, какой из двух синих цветов был самого темного оттенка, хотя он, возможно, никогда не сравнивал их или даже не смотрел на них вместе, мог бы дать уверенный ответ, полагаясь на свое отчетливое воспоминание о цветах; то есть он мог бы исследовать свои ментальные картины и найти там свойство внешних объектов. Но едва ли в каком-либо случае, кроме простых геометрических форм, это могло бы быть сделано человечеством в целом с той степенью уверенности, которая дается созерцанием самих объектов. Люди наиболее сильно различаются в точности своих воспоминаний, даже форм: один человек, посмотрев кому-то в лицо полминуты, может нарисовать точный портрет по памяти; другой может видеть его каждый день в течение шести месяцев и едва знать, длинный у него нос или короткий. Но у каждого есть совершенно отчетливый ментальный образ прямой линии, круга или прямоугольника. И каждый уверенно делает выводы из этих ментальных образов к соответствующим внешним вещам. Истина заключается в том, что мы можем и постоянно изучаем природу в наших воспоминаниях, когда сами объекты отсутствуют; и в случае геометрических форм мы можем полностью, а в большинстве других случаев лишь несовершенно, доверять нашим воспоминаниям.

[24] «История научных идей», I, 65-67.

[25] Там же, 60.

[26] «История научных идей», I, 58, 59.

[27] «Если бы все человечество говорило на одном языке, мы не можем сомневаться, что существовала бы мощная, возможно, универсальная школа философов, которые верили бы в присущую связь между именами и вещами, которые считали бы звук «человек» способом колебания воздуха, который по существу передает идеи разума, кулинарии, двуногости и т. д.» — Де Морган, «Формальная логика», стр. 246.

[28] Было бы трудно назвать человека, более замечательного одновременно величием и широким диапазоном своих умственных достижений, чем Лейбниц. Тем не менее этот выдающийся человек привел в качестве причины для отвержения системы солнечной системы Ньютона то, что Бог не мог заставить тело вращаться вокруг далекого центра, если не посредством какого-то побуждающего механизма или чуда: — «Tout ce qui n'est pas explicable» («Все, что не объяснимо»), говорит он в письме к аббату Конти, «par la nature des créatures, est miraculeux» («природой творений, есть чудо»). «Il ne suffit pas de dire: Dieu a fait une telle loi de nature; donc la chose est naturelle» («Недостаточно сказать: Бог создал такой закон природы; следовательно, вещь естественна»). «Il faut que la loi soit exécutable par les natures des créatures» («Необходимо, чтобы закон был исполним природами творений»). «Si Dieu donnait cette loi, par exemple, à un corps libre, de tourner à l'entour d'un certain centre, il faudrait ou qu'il y joignît d'autres corps qui par leur impulsion l'obligeassent de rester toujours dans son orbite circulaire, ou qu'il mît un ange à ses trousses, ou enfin il faudrait qu'il y concourût extraordinairement; car naturellement il s'écartera par la tangente» («Если бы Бог дал этот закон, например, свободному телу, вращаться вокруг определенного центра, необходимо было бы либо чтобы он присоединил к нему другие тела, которые своим импульсом заставляли бы его всегда оставаться на своей круговой орбите, либо чтобы он поставил ангела следить за ним, либо, наконец, необходимо было бы, чтобы он содействовал этому необычайным образом; ибо естественно оно отклонится по касательной»). — «Работы Лейбница», изд. Дютан, III, 446.

[29] «Novum Organum Renovatum», стр. 32, 33.

[30] «История научных идей», I, 264.

[31] «История научных идей», I, 263.

[32] Там же, 240.

[33] «История научных идей», II, 25, 26.

[34] «Философия открытия», стр. 339.

[35] «Философия открытия», стр. 338.

[36] Там же, стр. 463.

[37] «Философия открытия», стр. 472, 473.

[38] «Ежеквартальное обозрение» за июнь 1841 г. содержало статью большой способности о двух великих трудах д-ра Уэвелла (впоследствии признанную и перепечатанную в «Эссе» сэра Джона Гершеля), которая поддерживает по вопросу об аксиомах доктрину, выдвинутую в тексте, что они являются обобщениями из опыта, и подкрепляет это мнение ходом аргументации, поразительно совпадающим с моим. Когда я заявляю, что вся настоящая глава (за исключением последних четырех страниц, добавленных в пятом издании) была написана до того, как я увидел эту статью (большая часть, действительно, до того, как она была опубликована), моя цель не в том, чтобы занять внимание читателя вопросом, столь маловажным, как степень оригинальности, которая может или не может принадлежать какой-либо части моих собственных размышлений, а в том, чтобы получить для мнения, которое противостоит господствующим доктринам, рекомендацию, вытекающую из поразительного совпадения чувств между двумя исследователями, совершенно независимыми друг от друга. Я пользуюсь возможностью процитировать из автора, обладающего обширными познаниями в физических и метафизических знаниях и способностью к систематическому мышлению, которые проявляет эта статья, отрывки, столь замечательно согласующиеся с моими собственными взглядами, как следующие:
«Истины геометрии суммированы и воплощены в ее определениях и аксиомах... Обратимся к аксиомам, и что мы находим? Ряд суждений о величине в абстрактном смысле, которые одинаково истинны для пространства, времени, силы, числа и любой другой величины, поддающейся агрегации и подразделению. Такие суждения, где они не являются простыми определениями, как некоторые из них, несут свое индуктивное происхождение на лице своей формулировки... Те, которые объявляют, что две прямые линии не могут заключать пространство и что две прямые линии, которые пересекают друг друга, не могут обе быть параллельны третьей, в действительности являются единственными, которые выражают характерные свойства пространства, и их стоит рассмотреть более внимательно. Теперь единственное ясное понятие, которое мы можем сформировать о прямолинейности, — это единообразие направления, ибо пространство в своем конечном анализе есть не что иное, как совокупность расстояний и направлений. И (не останавливаясь на понятии непрерывного созерцания, т.е. ментального опыта, как включенного в саму идею единообразия; ни на понятии переноса созерцающего существа из точки в точку, и опыта, во время такого переноса, гомогенности пройденного интервала) мы не можем даже предложить суждение в понятной форме никому, чей опыт с момента рождения не уверил его в этом факте. Единство направления, или то, что мы не можем пройти из данной точки более чем одним путем прямо к тому же объекту, является предметом практического опыта задолго до того, как оно может по возможности стать предметом абстрактной мысли. Мы не можем попытаться мысленно проиллюстрировать условия утверждения в воображаемом случае, противоположном ему, не нарушая нашего привычного воспоминания об этом опыте и не искажая нашу ментальную картину пространства, основанную на нем. Что, кроме опыта, мы можем спросить, может возможно уверить нас в гомогенности частей расстояния, времени, силы и измеримых совокупностей в целом, от которых зависит истинность других аксиом? Что касается последней аксиомы, после сказанного должно быть ясно, что тот же самый ход замечаний в равной степени применим к ее случаю, и что ее истинность столь же сильно навязывается уму, как и истинность первой, ежедневным и ежечасным опытом... включая всегда, заметим, в наше понятие опыта то, что приобретается созерцанием внутренней картины, которую ум формирует для себя в любом предложенном случае, или которую он произвольно выбирает в качестве примера — такая картина, в силу крайней простоты этих первичных отношений, вызывается воображением с такой же яркостью и ясностью, как это могло бы быть сделано любым внешним впечатлением, что является единственным значением, которое мы можем придать слову «интуиция» применительно к таким отношениям».
И снова об аксиомах механики: — «Поскольку мы не признаем таких суждений иначе, как истин, индуктивно собранных из наблюдения, даже в самой геометрии, едва ли можно ожидать, что в науке об очевидно случайных отношениях мы согласимся с противоположным взглядом. Возьмем одну из этих аксиом и исследуем ее доказательство: например, что равные силы, перпендикулярно приложенные к противоположным концам равных плеч прямого рычага, будут уравновешивать друг друга. Что, кроме опыта, мы можем спросить, во-первых, может возможно сообщить нам, что сила, так приложенная, будет иметь хоть какую-то тенденцию повернуть рычаг на его центре? или что сила может быть так передана вдоль жесткой линии, перпендикулярной ее направлению, чтобы действовать где-то еще в пространстве, кроме как вдоль своей собственной линии действия? Конечно, это настолько далеко от самоочевидности, что имеет даже парадоксальный вид, который может быть удален только приданием нашему рычагу толщины, материального состава и молекулярных сил. Опять же, мы заключаем, что две силы, будучи равными и приложенными при совершенно схожих обстоятельствах, должны, если они вообще прикладывают какое-либо усилие, чтобы повернуть рычаг, прикладывать равные и противоположные усилия: но какое априорное рассуждение может возможно уверить нас, что они действительно действуют при совершенно схожих обстоятельствах? что точки, которые различаются в месте, одинаково обусловлены в отношении приложения силы? что универсальное пространство может не иметь отношений к универсальной силе — или, во всяком случае, что организация материальной вселенной может не быть такой, чтобы помещать ту часть пространства, занятую ею, в такие отношения к силам, приложенным в ней, которые могут аннулировать абсолютное сходство предполагаемых обстоятельств? Или мы можем аргументировать, какое отношение мы имеем к понятию углового движения в рычаге вообще? Случай — это случай покоя и спокойного уничтожения силы силой. Теперь как осуществляется это уничтожение? Безусловно, противодействующим давлением, которое поддерживает точку опоры. Но не возникло бы это уничтожение в равной степени, и тем же количеством противодействующей силы, если бы каждая сила просто давила свою собственную половину рычага на точку опоры? И что может уверить нас, что это не так, кроме удаления той или иной силы и последующего наклона рычага? Другая фундаментальная аксиома статики, что давление на точку опоры есть сумма весов... является лишь научной трансформацией и более утонченным способом изложения грубого и очевидного результата универсального опыта, а именно, что вес жесткого тела один и тот же, держим ли мы его или подвешиваем в каком положении или за какую точку мы ни будем, и что все, что поддерживает его, поддерживает его общий вес. Безусловно, как справедливо замечает д-р Уэвелл: «Никто, вероятно, никогда не делал пробы с целью показать, что давление на опору равно сумме весов». ... Но именно потому, что в каждом действии своей жизни с самого раннего младенчества он постоянно делал эту пробу и видел, как ее делает каждое другое живое существо вокруг него, он никогда не мечтает ставить ее результат на одну дополнительную попытку, сделанную с научной точностью. Это было бы так, как если бы человек решил решить экспериментом, полезны ли его глаза для цели видения, герметично заперев себя на полчаса в металлический ящик».
О «парадоксе универсальных суждений, полученных опытом», тот же автор говорит: «Если существуют необходимые и универсальные истины, выразимые в суждениях аксиоматической простоты и очевидности, и имеющие своим предметом элементы всего нашего опыта и всего нашего знания, безусловно, это те истины, которые, если опыт подсказывает нам какие-либо истины вообще, он должен подсказывать наиболее охотно, ясно и непрерывно. Если бы было истиной, универсальной и необходимой, что сеть натянута по всей поверхности каждого планетарного шара, мы бы не путешествовали далеко на своем собственном, не запутавшись в ее ячейках и не сделав необходимость каких-то средств освобождения аксиомой передвижения... В этом, следовательно, нет ничего парадоксального, а наоборот, в том, что мы ведемся наблюдением к признанию таких истин как общих суждений, соразмерных по крайней мере всему человеческому опыту. То, что они пронизывают все объекты опыта, должно обеспечивать их постоянное подсказывание опытом; то, что они истинны, должно обеспечивать ту последовательность подсказывания, ту итерацию не опровергнутого утверждения, которая командует неявным согласием и устраняет всякий повод для исключения; то, что они просты и не допускают недопонимания, должно обеспечивать их признание каждым умом».
«Истина, необходимая и универсальная, относящаяся к любому объекту нашего знания, должна подтверждать себя в каждом случае, когда этот объект находится перед нашим созерцанием, и если в то же время она проста и понятна, ее подтверждение должно быть очевидным. Чувство такой истины не может, следовательно, не присутствовать в наших умах всякий раз, когда этот объект созерцается, и должно, следовательно, составлять часть ментальной картины или идеи этого объекта, которую мы можем по любому случаю вызвать перед нашим воображением... Все суждения, следовательно, становятся не только ложными, но и немыслимыми, если... аксиомы нарушаются в их формулировке».
Другой выдающийся математик ранее санкционировал своим авторитетом доктрину происхождения геометрических аксиом в опыте. «Геометрия, таким образом, основана также на наблюдении; но такого рода, столь знакомого и очевидного, что первичные понятия, которые она предоставляет, могут казаться интуитивными». — Сэр Джон Лесли, цитируется сэром Уильямом Гамильтоном, «Дискурсы» и т. д., стр. 272.

[39] «Принципы психологии».

[40] Г-н Спенсер ошибается, полагая, что я претендую на какую-то особую «необходимость» для этой аксиомы по сравнению с другими. Я исправил выражения, которые привели его к этому неправильному пониманию моего значения.

[41] Г-н Спенсер делает различие между представлением себя смотрящим в темноту и представлением того, что я тогда и там смотрю в темноту. Мне кажется, что это изменение выражения на форму «я смотрю» просто отмечает переход от концепции к вере, и что фраза «представить, что я смотрю» или «что что-то есть» несовместима с использованием слова «представлять» в его строгом смысле.

[42] Я сам принял этот вызов и сражался на этом поле битвы в одиннадцатой главе «Исследования философии сэра Уильяма Гамильтона».

[43] «Дискуссии» и т. д., 2-е изд., стр. 624.

[44] Если сказать, что существование материи входит в число вещей, доказываемых принципом исключенного третьего, этот принцип должен доказать также существование драконов и гиппогрифов, потому что они должны быть либо чешуйчатыми, либо нечешуйчатыми, ползающими или неползающими и так далее.

[45] Для дальнейших соображений относительно аксиом противоречия и исключенного третьего см. двадцать первую главу «Исследования философии сэра Уильяма Гамильтона».

[46] Г-н Де Морган говорит «Платон», но чтобы избежать путаницы, я придерживаюсь своего собственного exemplum (примера).

КНИГА III. ОБ ИНДУКЦИИ.

«Согласно изложенному теперь учению, высшим, или, скорее, единственным надлежащим объектом физики является установление тех утвердившихся соединений последовательных событий, которые составляют порядок вселенной; запись явлений, которые она представляет нашим наблюдениям, или которые она раскрывает нашим экспериментам; и отнесение этих явлений к их общим законам». — Д. Стюарт, «Элементы философии человеческого ума», том II, гл. IV, разд. 1.

ГЛАВА I. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ ОБ ИНДУКЦИИ В ЦЕЛОМ.

§ 1. Ту часть настоящего исследования, к которой мы сейчас приступаем, можно считать основной, как потому, что она превосходит по сложности все другие отрасли, так и потому, что она относится к процессу, который, как было показано в предыдущей книге, является тем, в чем существенно состоит исследование природы. Мы обнаружили, что всякий вывод, следовательно, всякое доказательство и всякое открытие истин, не являющихся самоочевидными, состоит из индукций и интерпретации индукций: что все наше знание, не являющееся интуитивным, приходит к нам исключительно из этого источника. Что такое индукция, следовательно, и какие условия делают ее законной, не может не считаться главным вопросом науки логики — вопросом, который включает в себя все остальные. Это, однако, вопрос, который профессиональные авторы по логике почти полностью обошли вниманием. Общие положения предмета не были полностью проигнорированы метафизиками; но из-за недостатка достаточного знакомства с процессами, посредством которых наука действительно преуспела в установлении общих истин, их анализ индуктивной операции, даже если он безупречен с точки зрения корректности, не был достаточно специфичным, чтобы стать фундаментом практических правил, которые могли бы быть для самой индукции тем, чем правила силлогизма являются для интерпретации индукции: в то время как те, кем физическая наука была доведена до нынешнего состояния улучшения — и кому, чтобы прийти к полной теории процесса, нужно было лишь обобщить и адаптировать ко всем разновидностям проблем методы, которые они сами использовали в своих привычных занятиях, — никогда до самого последнего времени не делали никакой серьезной попытки философствовать на эту тему, ни рассматривали способ, которым они приходили к своим заключениям, как заслуживающий изучения, независимо от самих заключений.

§ 2. Для целей настоящего исследования индукцию можно определить как операцию открытия и доказательства общих суждений. Правда, что (как уже было показано) процесс косвенного установления индивидуальных фактов является столь же истинно индуктивным, как и тот, посредством которого мы устанавливаем общие истины. Но это не другой вид индукции; это форма того же самого процесса: поскольку, с одной стороны, общее есть лишь совокупность частностей, определенных по виду, но неопределенных по числу; а с другой стороны, всякий раз, когда доказательство, которое мы получаем из наблюдения известных случаев, оправдывает нас в выведении заключения относительно даже одного неизвестного случая, мы были бы на том же основании оправданы в выведении подобного заключения относительно целого класса случаев. Вывод либо не имеет силы вовсе, либо он имеет силу во всех случаях определенного описания; во всех случаях, которые в определенных определяемых отношениях напоминают те, что мы наблюдали.

Если эти замечания справедливы; если принципы и правила вывода одни и те же, выводим ли мы общие суждения или индивидуальные факты; из этого следует, что полная логика наук была бы также полной логикой практического дела и обыденной жизни. Поскольку нет случая законного вывода из опыта, в котором заключение не могло бы законно быть общим суждением; анализ процесса, посредством которого достигаются общие истины, является фактически анализом всей индукции вообще. Исследуем ли мы научный принцип или индивидуальный факт, и действуем ли мы посредством эксперимента или посредством рассуждения, каждый шаг в цепи выводов является существенно индуктивным, и законность индукции зависит в обоих случаях от одних и тех же условий.

Правда, что в случае практического исследователя, который пытается установить факты не для целей науки, а для целей дела, такого, например, как адвокат или судья, главная трудность заключается в том, в чем принципы индукции не окажут ему никакой помощи. Она лежит не в совершении его индукций, а в их выборе; в выборе из всех общих суждений, установленных как истинные, тех, которые предоставляют признаки, по которым он может проследить, обладает ли данный субъект предикатом в вопросе или нет. При аргументировании сомнительного вопроса факта перед присяжными общие суждения или принципы, к которым апеллирует адвокат, по большей части сами по себе достаточно банальны и признаются, как только высказываются: его мастерство заключается в подведении своего дела под эти суждения или принципы; в припоминании таких из известных или принятых максим вероятности, которые допускают применение к рассматриваемому делу, и выборе из них тех, которые лучше всего адаптированы к его цели. Успех здесь зависит от естественной или приобретенной проницательности, подкрепленной знанием конкретного предмета и предметов, связанных с ним. Изобретение, хотя его можно культивировать, не может быть сведено к правилу; нет науки, которая позволила бы человеку додуматься до того, что будет соответствовать его цели.

Но когда он подумал о чем-то, наука может сказать ему, будет ли то, о чем он подумал, соответствовать его цели или нет. Исследователь или спорщик должен руководствоваться своим собственным знанием и проницательностью в выборе индукций, из которых он построит свой аргумент. Но законность аргумента, когда он построен, зависит от принципов и должна быть проверена тестами, которые являются одними и теми же для всех описаний исследований, будь то результат дать А поместье или обогатить науку новой общей истиной. В одном случае и в другом чувства или свидетельства должны решать относительно индивидуальных фактов; правила силлогизма определят, если предположить, что эти факты верны, действительно ли случай подпадает под формулы различных индукций, под которые он последовательно подводился; и, наконец, законность самих индукций должна быть решена другими правилами, и их-то мы сейчас и намерены исследовать. Если эта третья часть операции во многих вопросах практической жизни является не самой, а наименее трудной ее частью, мы видели, что это также имеет место в некоторых великих департаментах области науки; во всех тех, которые являются преимущественно дедуктивными, и больше всего в математике; где индукции сами по себе немногочисленны и столь очевидны и элементарны, что они, кажется, не нуждаются в доказательстве опыта, в то время как комбинирование их для доказательства данной теоремы или решения проблемы может потребовать предельных сил изобретения и изворотливости, которыми одарен наш вид.

Если тождество логических процессов, которые доказывают частные факты, и тех, которые устанавливают общие научные истины, требовало какого-либо дополнительного подтверждения, было бы достаточно рассмотреть, что во многих отраслях науки должны быть доказаны отдельные факты, так же как и принципы; факты столь же полностью индивидуальные, как любые, которые обсуждаются в суде; но которые доказываются тем же образом, что и другие истины науки, и без нарушения в какой-либо степени гомогенности ее метода. Замечательный пример этого дает астрономия. Индивидуальные факты, на которых эта наука основывает свои наиболее важные дедукции, такие факты, как величины тел солнечной системы, их расстояния друг от друга, фигура земли и ее вращение, едва ли доступны нашим средствам прямого наблюдения: они доказываются косвенно, с помощью индукций, основанных на других фактах, до которых мы можем легче дотянуться. Например, расстояние луны от земли было определено очень окольным процессом. Доля, которую прямое наблюдение имело в работе, состояла в установлении в один и тот же момент зенитных расстояний луны, как они видны из двух точек, очень удаленных друг от друга на поверхности земли. Установление этих угловых расстояний установило их дополнения; и поскольку угол в центре земли, стягиваемый расстоянием между двумя местами наблюдения, был выводим посредством сферической тригонометрии из широты и долготы этих мест, угол у луны, стягиваемый той же линией, стал четвертым углом четырехугольника, из которого другие три угла были известны. Четыре угла были таким образом установлены, и две стороны четырехугольника были радиусами земли; две оставшиеся стороны и диагональ, или, другими словами, расстояние луны от двух мест наблюдения и от центра земли, могли быть установлены, по крайней мере в терминах радиуса земли, из элементарных теорем геометрии. На каждом шаге в этом доказательстве мы принимаем новую индукцию, представленную в совокупности ее результатов общим суждением.

Не только процесс, посредством которого индивидуальный астрономический факт был таким образом установлен, точно подобен тем, посредством которых та же наука устанавливает свои общие истины, но также (как мы показали, имеет место во всяком законном рассуждении) общее суждение могло быть заключено вместо одного факта. В строгом смысле, действительно, результат рассуждения есть общее суждение; теорема относительно расстояния, не луны в частности, а любого недоступного объекта: показывающая, в каком отношении это расстояние стоит к некоторым другим величинам. И хотя луна — почти единственное небесное тело, расстояние которого от земли может действительно быть таким образом установлено, это лишь из-за случайных обстоятельств других небесных тел, которые делают их неспособными предоставлять такие данные, как требует применение теоремы; ибо теорема сама по себе столь же истинна для них, как и для луны. [1]

Мы не впадем ни в какую ошибку, тогда, если при рассмотрении индукции мы ограничим наше внимание установлением общих суждений. Принципы и правила индукции, направленные к этой цели, являются принципами и правилами всей индукции; и логика науки — это универсальная логика, применимая ко всем исследованиям, в которых человек может участвовать.

ГЛАВА II. ОБ ИНДУКЦИЯХ, НЕПРАВИЛЬНО ТАК НАЗЫВАЕМЫХ.

§ 1. Индукция, тогда, есть та операция ума, посредством которой мы выводим, что то, что мы знаем как истинное в частном случае или случаях, будет истинным во всех случаях, которые напоминают первые в определенных определяемых отношениях. Другими словами, индукция — это процесс, посредством которого мы заключаем, что то, что истинно для определенных индивидов класса, истинно для всего класса, или что то, что истинно в определенные времена, будет истинным в схожих обстоятельствах во все времена.

Это определение исключает из значения термина «индукция» различные логические операции, к которым не является необычным применять это имя.

Индукция, как определено выше, есть процесс вывода; она переходит от известного к неизвестному; и любая операция, не включающая никакого вывода, любой процесс, в котором то, что кажется заключением, не шире посылок, из которых оно извлечено, не подпадает под значение этого термина. Тем не менее в обычных книгах по логике мы находим это изложенным как самая совершенная, действительно единственная вполне совершенная форма индукции. В тех книгах каждый процесс, который исходит из менее общего и заканчивается более общим выражением, — который допускает формулировку в виде: «Этот и тот А суть Б, следовательно, каждый А есть Б», — называется индукцией, независимо от того, заключено ли что-то действительно или нет: и утверждается, что индукция не является совершенной, если каждый отдельный индивид класса А не включен в антецедент, или посылку: то есть, если то, что мы утверждаем о классе, уже не было установлено как истинное для каждого индивида в нем, так что номинальное заключение не является действительно заключением, а простым повторным утверждением посылок. Если бы мы сказали: «Все планеты светят светом солнца» из наблюдения каждой отдельной планеты, или «Все апостолы были евреями», потому что это истинно для Петра, Павла, Иоанна и каждого другого апостола, — эти и подобные им, в рассматриваемой фразеологии, назывались бы совершенными и единственными совершенными индукциями. Это, однако, совершенно другой вид индукции, чем наш; это не вывод из известных фактов к неизвестным фактам, а простая сокращенная регистрация известных фактов. Два симулированных аргумента, которые мы процитировали, не являются обобщениями; суждения, претендующие быть заключениями из них, не являются действительно общими суждениями. Общее суждение — это такое, в котором предикат утверждается или отрицается относительно неограниченного числа индивидов; а именно, всех, будь то мало или много, существующих или способных существовать, которые обладают свойствами, коннотируемыми субъектом суждения. «Все люди смертны» не означает всех ныне живущих, а всех людей прошлых, настоящих и будущих. Когда значение термина ограничено так, чтобы сделать его именем не для любого и каждого индивида, подпадающего под определенное общее описание, а только для каждого из ряда индивидов, обозначенных как таковые, и как бы пересчитанных индивидуально, суждение, хотя оно может быть общим по своему языку, не является общим суждением, а лишь тем числом сингулярных суждений, написанных в сокращенном виде. Операция может быть очень полезной, как большинство форм сокращенной нотации; но она не является частью исследования истины, хотя часто играет важную роль в подготовке материалов для этого исследования.

Подобно тому как мы можем суммировать определенное число единичных суждений в одном суждении, которое будет лишь по видимости, но не по существу общим, так мы можем суммировать определенное число общих суждений в одном суждении, которое будет лишь по видимости, но не по существу более общим. Если посредством отдельной индукции, примененной к каждому различному виду животных, было установлено, что каждый из них обладает нервной системой, и мы на этом основании утверждаем, что все животные имеют нервную систему, то это выглядит как обобщение, хотя, поскольку вывод лишь утверждает обо всех то, что уже было утверждено о каждом, он, по-видимому, не сообщает нам ничего, чего бы мы не знали ранее. Однако необходимо провести различие. Если, заключая, что все животные имеют нервную систему, мы подразумеваем то же самое и не более того, как если бы мы сказали «все известные животные», то суждение не является общим, а процесс, посредством которого оно получено, не является индукцией. Но если мы имеем в виду, что наблюдения, проведенные над различными видами животных, открыли нам закон животной природы и что мы в состоянии сказать, что нервная система будет обнаружена даже у еще не открытых животных, то это действительно индукция; но в данном случае общее суждение содержит больше, чем сумму частных суждений, из которых оно выведено. Это различие проявляется еще более отчетливо, если учесть, что если это реальное обобщение вообще правомерно, то его правомерность, вероятно, не требует, чтобы мы исследовали без исключения каждый известный вид. Именно количество и природа примеров, а не то, что они составляют все те, которые случайно известны, делают их достаточным доказательством для подтверждения общего закона; в то время как более ограниченное утверждение, останавливающееся на всех известных животных, не может быть сделано, если мы не проверили его строго для каждого вида. Подобным же образом (возвращаясь к прежнему примеру) мы могли бы сделать вывод не о том, что все планеты, а о том, что все планеты светят отраженным светом: первое не является индукцией; второе — индукция, причем неудачная, будучи опровергнутой случаем двойных звезд — самосветящихся тел, которые являются настоящими планетами, поскольку они вращаются вокруг центра.

§ 2. Существует несколько процессов, используемых в математике, которые необходимо отличать от индукции, поскольку их нередко называют этим именем и они настолько схожи с индукцией в собственном смысле слова, что суждения, к которым они приводят, действительно являются общими суждениями. Например, когда мы доказали относительно круга, что прямая линия не может пересекать его более чем в двух точках, и когда то же самое было последовательно доказано для эллипса, параболы и гиперболы, это может быть принято как универсальное свойство сечений конуса. Различие, проведенное в двух предыдущих примерах, здесь не имеет места, так как нет никакой разницы между всеми известными сечениями конуса и всеми сечениями, поскольку доказано, что конус не может быть пересечен плоскостью иначе, как по одной из этих четырех линий. Поэтому было бы трудно отказать суждению, к которому пришли, в названии обобщения, так как нет места для какого-либо обобщения сверх него. Но здесь нет индукции, потому что нет вывода: заключение — это просто суммирование того, что было утверждено в различных суждениях, из которых оно извлечено. Несколько схожим, хотя и не вполне, является доказательство геометрической теоремы с помощью чертежа. Будь чертеж на бумаге или только в воображении, демонстрация (как отмечалось ранее [2]) не доказывает непосредственно общую теорему; она доказывает лишь то, что заключение, которое теорема утверждает в общем виде, истинно для конкретного треугольника или круга, представленного на чертеже; но поскольку мы видим, что тем же способом, каким мы доказали это для данного круга, это можно было бы доказать для любого другого круга, мы собираем в одно общее выражение все единичные суждения, поддающиеся такому доказательству, и воплощаем их в универсальном суждении. Показав, что три угла треугольника ABC в сумме равны двум прямым углам, мы заключаем, что это верно для любого другого треугольника, не потому, что это верно для ABC, а по той же причине, которая доказала истинность этого для ABC. Если бы это следовало называть индукцией, то подходящим названием для нее было бы «индукция по аналогии рассуждения». Но этот термин не может по праву принадлежать ей; отсутствует характерное свойство индукции, поскольку полученная истина, хотя и является действительно общей, не принимается на основании свидетельства частных примеров. Мы не заключаем, что все треугольники обладают этим свойством потому, что некоторые треугольники обладают им, а на основании дальнейшего доказательного свидетельства, которое было основанием нашей убежденности в частных примерах.

Тем не менее в математике существуют некоторые примеры так называемой индукции, в которых заключение действительно имеет вид обобщения, основанного на некоторых частных случаях, включенных в него. Математик, вычислив достаточное количество членов алгебраического или арифметического ряда, чтобы установить то, что называется законом ряда, не колеблясь заполняет любое количество последующих членов, не повторяя вычислений. Но я полагаю, что он делает это только тогда, когда из априорных соображений (которые могли бы быть представлены в форме доказательства) очевидно, что способ формирования последующих членов, каждого из предыдущего, должен быть аналогичен формированию членов, которые уже были вычислены. И когда попытка предпринималась без санкции таких общих соображений, в истории были случаи, когда это приводило к ложным результатам.

Говорят, что Ньютон открыл биномную теорему с помощью индукции; возводя бином последовательно в определенное число степеней и сравнивая эти степени друг с другом, пока он не обнаружил отношение, в котором алгебраическая формула каждой степени находится к показателю этой степени и к двум членам бинома. Этот факт не является невероятным: но математик уровня Ньютона, который, казалось, приходил per saltum к принципам и заключениям, к которым обычные математики приходили путем последовательных шагов, конечно, не мог выполнить рассматриваемое сравнение, не будучи приведенным им к априорному основанию закона; поскольку любой, кто достаточно понимает природу умножения, чтобы решиться на умножение нескольких строк символов за одну операцию, не может не заметить, что при возведении бинома в степень коэффициенты должны зависеть от законов перестановки и сочетания: и как только это осознается, теорема доказана. Действительно, как только стало видно, что закон преобладает в нескольких низших степенях, его тождество с законом перестановки сразу же подсказало бы соображения, доказывающие его всеобщую применимость. Поэтому даже такие случаи являются лишь примерами того, что я назвал индукцией по аналогии рассуждения, то есть не являются действительно индукцией, поскольку не включают в себя вывод общего суждения из частных примеров.

§ 3. Остается третье ненадлежащее использование термина «индукция», которое важно прояснить, поскольку теория индукции была в немалой степени запутана им и поскольку эта путаница проиллюстрирована в самом недавнем и обстоятельном трактате по индуктивной философии, существующем на нашем языке. Рассматриваемая ошибка заключается в смешении простого описания с помощью общих терминов совокупности наблюдаемых явлений с индукцией из них.

Предположим, что явление состоит из частей и что эти части могут наблюдаться только отдельно и, так сказать, по частям. Когда наблюдения сделаны, возникает удобство (доходящее для многих целей до необходимости) в получении представления о явлении в целом путем объединения, или, как мы можем сказать, соединения этих разрозненных фрагментов вместе. Мореплаватель, плывущий посреди океана, обнаруживает землю: он не может сначала или с помощью одного наблюдения определить, является ли это континентом или островом; но он плывет вдоль нее и через несколько дней обнаруживает, что полностью обогнул ее: тогда он объявляет ее островом. Но не было никакого конкретного времени или места наблюдения, в котором он мог бы заметить, что эта земля полностью окружена водой: он установил этот факт путем последовательных частичных наблюдений, а затем выбрал общее выражение, которое суммировало в двух или трех словах все то, что он таким образом наблюдал. Но есть ли что-то от природы индукции в этом процессе? Вывел ли он что-то, что не было наблюдаемо, из чего-то другого, что было? Конечно, нет. Он наблюдал все то, что утверждает суждение. То, что рассматриваемая земля является островом, не является выводом из частичных фактов, которые мореплаватель видел в ходе своего кругосветного плавания; это сами факты; это сумма этих фактов; описание сложного факта, для которого эти более простые факты являются частями целого.

Теперь, я полагаю, нет никакой разницы по существу между этой простой операцией и той, с помощью которой Кеплер установил природу планетных орбит: и операция Кеплера, по крайней мере все то, что было в ней характерного, была не более индуктивным актом, чем операция нашего предполагаемого мореплавателя.

Целью Кеплера было определить реальный путь, описываемый каждой из планет, или, скажем, планетой Марс (поскольку именно для этого тела он впервые установил два из своих трех законов, которые не требовали сравнения планет). Для этого не было иного способа, кроме прямого наблюдения: и все, что могло сделать наблюдение, — это установить большое число последовательных положений планеты; или, вернее, ее видимых положений. Что планета последовательно занимала все эти положения, или, во всяком случае, положения, которые производили те же впечатления на глаз, и что она переходила от одного из них к другому незаметно и без какого-либо видимого нарушения непрерывности; вот это чувства с помощью соответствующих инструментов могли установить. То, что Кеплер сделал сверх этого, заключалось в том, чтобы найти, какого рода кривую образовали бы эти различные точки, если предположить, что они все соединены вместе. Он выразил всю серию наблюдаемых положений Марса тем, что д-р Уэвелл называет общей концепцией эллипса. Эта операция была далеко не такой легкой, как у мореплавателя, который выразил серию своих наблюдений над последовательными точками побережья общей концепцией острова. Но это тот же самый род операции; и если одно не является индукцией, а описанием, то это должно быть верно и для другого.

Единственная реальная индукция, касающаяся данного случая, состояла в выводе о том, что, поскольку наблюдаемые положения Марса правильно представлялись точками воображаемого эллипса, следовательно, Марс будет продолжать вращаться по этому же эллипсу; и в заключении (до того, как пробел был заполнен дальнейшими наблюдениями) о том, что положения планеты в течение времени, прошедшего между двумя наблюдениями, должны были совпадать с промежуточными точками кривой. Ибо это были факты, которые не наблюдались непосредственно. Они были выводами из наблюдений; факты выведенные, в отличие от фактов увиденных. Но эти выводы были настолько далеки от того, чтобы быть частью философской операции Кеплера, что они были сделаны задолго до его рождения. Астрономы давно знали, что планеты периодически возвращаются в одни и те же места. Когда это было установлено, Кеплеру не оставалось никакой индукции, которую нужно было бы сделать, и он не делал никакой дальнейшей индукции. Он просто применил свою новую концепцию к выведенным фактам, так же как он применил ее к наблюдаемым фактам. Зная уже, что планеты продолжают двигаться по одним и тем же путям; когда он обнаружил, что эллипс правильно представляет прошлый путь, он знал, что он будет представлять и будущий путь. Находя краткое выражение для одного набора фактов, он нашел его и для другого: но он нашел только выражение, а не вывод; и он не добавил (что является истинным критерием общей истины) ничего к уже имевшейся способности предсказания.

§ 4. Описательную операцию, которая позволяет суммировать ряд деталей в одном суждении, д-р Уэвелл, с помощью удачно выбранного выражения, назвал коллигацией фактов. В большинстве его наблюдений, касающихся этого мыслительного процесса, я полностью согласен и охотно перенес бы всю эту часть его книги на свои страницы. Я лишь считаю его ошибочным в том, что он выдвигает этот вид операции, который, согласно старому и принятому значению термина, вовсе не является индукцией, в качестве типа индукции вообще; и на протяжении всей своей работы излагает принципы простой коллигации как принципы индукции.

Д-р Уэвелл утверждает, что общее суждение, которое связывает частные факты и делает их, так сказать, одним фактом, является не просто суммой этих фактов, а чем-то большим, поскольку вводится концепция разума, которой не существовало в самих фактах. «Частные факты, — говорит он [3], — не просто собраны вместе, но в комбинацию добавлен новый элемент самим актом мысли, посредством которого они объединены... Когда греки, после долгих наблюдений за движениями планет, увидели, что эти движения могут быть правильно рассмотрены как произведенные движением одного колеса, вращающегося внутри другого колеса, эти колеса были созданиями их умов, добавленными к фактам, которые они воспринимали чувствами. И даже если колеса больше не предполагались материальными, а были сведены к простым геометрическим сферам или кругам, они не были в меньшей степени продуктами одного лишь разума — чем-то дополнительным к наблюдаемым фактам. То же самое происходит и во всех других открытиях. Факты известны, но они изолированы и не связаны, пока открыватель не предоставит из своего собственного запаса принцип связи. Жемчужины есть, но они не будут держаться вместе, пока кто-то не предоставит нить».

Позвольте мне сначала заметить, что д-р Уэвелл в этом отрывке неразборчиво смешивает примеры обоих процессов, которые я пытаюсь отличить друг от друга. Когда греки отказались от предположения, что планетные движения производятся вращением материальных колес, и вернулись к идее «простых геометрических сфер или кругов», в этой перемене мнения было больше, чем просто замена идеальной кривой физической. Произошел отказ от теории и замена ее простым описанием. Никто не подумал бы называть доктрину материальных колес простым описанием. Эта доктрина была попыткой указать силу, под воздействием которой планеты находились и были вынуждены двигаться по своим орбитам. Но когда, благодаря большому шагу в философии, материальность колес была отброшена и были сохранены только геометрические формы, попытка объяснить движения была оставлена, и то, что осталось от теории, было простым описанием орбит. Утверждение, что планеты переносятся колесами, вращающимися внутри других колес, уступило место суждению, что они движутся по тем же линиям, которые были бы прочерчены телами, переносимыми таким образом: что было простым способом представления суммы наблюдаемых фактов; так же как кеплеровский был другим и лучшим способом представления тех же наблюдений.

Правда, для этих просто описательных операций, как и для ошибочной индуктивной, требовалась концепция разума. Концепция эллипса должна была возникнуть в уме Кеплера, прежде чем он смог отождествить с ней планетные орбиты. Согласно д-ру Уэвеллу, концепция была чем-то добавленным к фактам. Он выражается так, как будто Кеплер внес что-то в факты своим способом их осмысления. Но Кеплер ничего подобного не делал. Эллипс был в фактах до того, как Кеплер распознал его; точно так же, как остров был островом до того, как его обогнули. Кеплер не вложил то, что он задумал, в факты, а увидел это в них. Концепция подразумевает и соответствует чему-то задуманному: и хотя сама концепция находится не в фактах, а в нашем уме, все же, если она должна передать какое-либо знание, относящееся к ним, это должна быть концепция чего-то, что действительно есть в фактах, какого-то свойства, которым они фактически обладают и которое они проявили бы нашим чувствам, если бы наши чувства были способны его распознать. Если бы, например, планета оставляла за собой в пространстве видимый след, и если бы наблюдатель находился в фиксированном положении на таком расстоянии от плоскости орбиты, которое позволило бы ему увидеть ее целиком сразу, он увидел бы, что это эллипс; и, будучи одаренным соответствующими инструментами и способностями к передвижению, он мог бы доказать это, измерив ее различные размеры. Более того: если бы след был виден и он был бы расположен так, что мог бы видеть все его части последовательно, но не все сразу, он мог бы, соединяя свои последовательные наблюдения, обнаружить как то, что это эллипс, так и то, что планета движется по нему. Тогда случай точно напоминал бы случай мореплавателя, который обнаруживает, что земля является островом, обогнув ее. Если бы путь был виден, никто, я думаю, не стал бы спорить, что отождествить его с эллипсом — значит описать его: и я не вижу, почему должна быть какая-то разница из-за того, что он не является непосредственно объектом чувств, когда каждая точка в нем установлена так же точно, как если бы это было так.

При соблюдении обязательного условия, которое было только что сформулировано, я не могу представить, чтобы роль, которую концепции играют в операции изучения фактов, когда-либо упускалась из виду или недооценивалась. Никто никогда не спорил, что для того, чтобы рассуждать о чем-либо, мы должны иметь концепцию этого; или что когда мы включаем множество вещей под общее выражение, в выражении подразумевается концепция чего-то общего для этих вещей. Но из этого отнюдь не следует, что концепция обязательно является предсуществующей или сконструированной разумом из своих собственных материалов. Если факты правильно классифицированы под концепцией, то это потому, что в самих фактах есть нечто, копией чего является сама концепция; и если мы не можем непосредственно воспринимать это, то это из-за ограниченной силы наших органов, а не потому, что сама вещь отсутствует. Сама концепция часто получается путем абстрагирования из тех самых фактов, которые, на языке д-ра Уэвелла, она впоследствии призывается связать. Это он сам признает, когда отмечает (что он делает по нескольким поводам), какую большую услугу оказал бы науке физиологии философ, «который установил бы точную, состоятельную и последовательную концепцию жизни» [4]. Такая концепция может быть абстрагирована только из самих явлений жизни; из тех самых фактов, которые она призвана связать. В других случаях, несомненно, вместо того чтобы собирать концепцию из самих явлений, которые мы пытаемся коллигировать, мы выбираем ее из тех, которые были ранее собраны путем абстрагирования из других фактов. В случае законов Кеплера имел место последний случай. Поскольку факты были вне досягаемости наблюдения каким-либо образом, который позволил бы чувствам непосредственно отождествить путь планеты, концепция, необходимая для составления общего описания этого пути, не могла быть собрана путем абстрагирования из самих наблюдений; разум должен был гипотетически предоставить, из числа концепций, которые он получил из других частей своего опыта, ту, которая правильно представляла бы серию наблюдаемых фактов. Он должен был составить предположение относительно общего хода явления и спросить себя: «Если это общее описание, какими будут детали?», а затем сравнить их с фактически наблюдаемыми деталями. Если они совпадали, гипотеза служила бы описанием явления: если нет, она неизбежно отбрасывалась и пробовалась другая. Именно такой случай порождает доктрину о том, что разум при составлении описаний добавляет что-то свое, чего он не находит в фактах.

И все же это факт, безусловно, что планета описывает эллипс; и факт, который мы могли бы увидеть, если бы имели адекватные зрительные органы и подходящее положение. Не имея этих преимуществ, но обладая концепцией эллипса, или (выражаясь менее техническим языком) зная, что такое эллипс, Кеплер проверял, согласуются ли наблюдаемые положения планеты с таким путем. Он обнаружил, что они согласуются; и, следовательно, он утвердил как факт, что планета движется по эллипсу. Но этот факт, который Кеплер не добавил к движениям планеты, а нашел в них, а именно то, что она последовательно занимала различные точки на окружности данного эллипса, был тем самым фактом, отдельные части которого наблюдались отдельно; это была сумма различных наблюдений.

Изложив это фундаментальное различие между моим мнением и мнением д-ра Уэвелла, я должен добавить, что его описание того, каким образом выбирается концепция, подходящая для выражения фактов, кажется мне совершенно справедливым. Опыт всех мыслителей, я полагаю, подтвердит, что процесс является пробным; что он состоит из последовательности догадок; многие из которых отвергаются, пока наконец не появится та, которую стоит выбрать. Мы знаем от самого Кеплера, что прежде чем натолкнуться на «концепцию» эллипса, он перепробовал девятнадцать других воображаемых путей, которые, найдя их несовместимыми с наблюдениями, он был вынужден отвергнуть. Но, как справедливо говорит д-р Уэвелл, успешную гипотезу, хотя она и является догадкой, обычно следует называть не удачной, а искусной догадкой. Догадки, которые служат для придания ментального единства и целостности хаосу разрозненных частностей, — это случайности, которые редко приходят в голову кому-либо, кроме тех, кто обладает обширными знаниями и дисциплинирован в интеллектуальных комбинациях.

Насколько этот пробный метод, столь необходимый как средство для коллигации фактов в целях описания, допускает применение к самой индукции и какие функции принадлежат ему в этой области, будет рассмотрено в главе настоящей Книги, которая относится к гипотезам. В данном случае нам главным образом предстоит отличить этот процесс коллигации от индукции в собственном смысле слова; и чтобы различие было сделано более ясным, полезно обратить внимание на любопытное и интересное замечание, которое столь же поразительно верно для первой операции, сколь оно кажется мне однозначно ложным для последней.

На разных этапах прогресса знания философы использовали для коллигации одного и того же порядка фактов разные концепции. Ранние грубые наблюдения небесных тел, в которых не достигалась и не искалась минутная точность, не представляли ничего несовместимого с представлением пути планеты как точного круга, имеющего Землю своим центром. По мере того как наблюдения становились точнее и обнаруживались факты, которые не могли быть согласованы с этим простым предположением, для коллигации этих дополнительных фактов предположение варьировалось; и варьировалось снова и снова по мере того, как факты становились более многочисленными и точными. Земля была удалена из центра в некоторую другую точку внутри круга; предполагалось, что планета вращается по меньшему кругу, называемому эпициклом, вокруг воображаемой точки, которая вращалась по кругу вокруг Земли: по мере того как наблюдение выявляло новые факты, противоречащие этим представлениям, добавлялись другие эпициклы и другие эксцентрики, создавая дополнительную сложность; пока наконец Кеплер не смел все эти круги и не заменил их концепцией точного эллипса. Даже это, как выяснилось, не представляет с полной точностью точные наблюдения наших дней, которые обнаруживают много легких отклонений от орбиты, точно эллиптической. Теперь д-р Уэвелл заметил, что эти последовательные общие выражения, хотя и кажутся столь противоречивыми, были все верны: они все отвечали цели коллигации; они все позволяли разуму представлять себе с легкостью и одновременным взглядом всю совокупность фактов, установленных к тому времени: каждое в свою очередь служило правильным описанием явлений, насколько чувства к тому времени их распознали. Если впоследствии возникла необходимость отбросить одно из этих общих описаний орбиты планеты и составить другую воображаемую линию, чтобы выразить серию наблюдаемых положений, то это произошло потому, что теперь было добавлено множество новых фактов, которые необходимо было объединить со старыми фактами в одно общее описание. Но это не влияло на правильность прежнего выражения, рассматриваемого как общее утверждение только тех фактов, которые оно предназначалось представлять. И это настолько верно, что, как справедливо замечает М. Конт, эти древние обобщения, даже самые грубые и несовершенные из них, как то: равномерное движение по кругу, настолько далеки от того, чтобы быть полностью ложными, что они даже сейчас привычно используются астрономами, когда требуется лишь грубое приближение к точности. «L'astronomie moderne, en détruisant sans retour les hypothèses primitives, envisagées comme lois réelles du monde, a soigneusement maintenu leur valeur positive et permanente, la propriété de représenter commodément les phénomènes quand il s'agit d'une première ébauche. Nos ressources à cet égard sont même bien plus étendues, précisément à cause que nous ne nous faisons aucune illusion sur la réalité des hypothèses; ce qui nous permet d'employer sans scrupule, en chaque cas, celle que nous jugeons la plus avantageuse» [5].

Замечание д-ра Уэвелла, следовательно, философски верно. Последовательные выражения для коллигации наблюдаемых фактов, или, другими словами, последовательные описания явления в целом, которое наблюдалось только по частям, могут, хотя и противоречат друг другу, быть все верными, насколько они простираются. Но было бы, конечно, абсурдно утверждать это о противоречивых индукциях.

Научное изучение фактов может быть предпринято для трех различных целей: простое описание фактов; их объяснение; или их предсказание: под предсказанием понимается определение условий, при которых можно ожидать повторного возникновения подобных фактов. К первой из этих трех операций название «индукция» по праву не относится: к двум другим — относится. Теперь, наблюдение д-ра Уэвелла верно только для первой. Рассматриваемая как простое описание, круговая теория небесных движений представляет их общие черты совершенно хорошо: и путем добавления эпициклов без ограничения эти движения, даже как они известны нам сейчас, могли бы быть выражены с любой степенью точности, которая могла бы потребоваться. Эллиптическая теория, как простое описание, имела бы большое преимущество в плане простоты и, как следствие, легкости осмысления и рассуждения о ней; но она не была бы действительно более истинной, чем другая. Различные описания, следовательно, могут быть все истинными: но, конечно, не различные объяснения. Доктрина, что небесные тела движутся благодаря силе, присущей их небесной природе; доктрина, что они движутся под воздействием удара (что привело к гипотезе вихрей как единственной движущей силе, способной вращать тела по кругам), и ньютоновская доктрина, что они движутся благодаря композиции центростремительной силы с первоначальной силой снаряда; все это объяснения, собранные путем реальной индукции из предполагаемых параллельных случаев; и они все последовательно принимались философами как научные истины о небесных телах. Можно ли сказать о них, как было сказано о различных описаниях, что они все верны, насколько они простираются? Не ясно ли, что только одно может быть истинным в какой-то степени, а два других должны быть полностью ложными? Столько об объяснениях: давайте теперь сравним различные предсказания: первое, что затмения будут происходить, когда одна планета или спутник расположены так, что отбрасывают свою тень на другую; второе, что они будут происходить, когда над человечеством нависает какое-то великое бедствие. Различаются ли эти две доктрины только степенью своей истинности, как выражающие реальные факты с неравными степенями точности? Безусловно, одна истинна, а другая абсолютно ложна [6].

Во всех отношениях, следовательно, очевидно, что объяснять индукцию как коллигацию фактов посредством соответствующих концепций, то есть концепций, которые действительно будут выражать их, — значит смешивать простое описание наблюдаемых фактов с выводом из этих фактов и приписывать последнему то, что является характерным свойством первого.

Существует, однако, между коллигацией и индукцией реальная корреляция, которую важно правильно осмыслить. Коллигация не всегда является индукцией, но индукция всегда является коллигацией. Утверждение, что планеты движутся по эллипсам, было лишь способом представления наблюдаемых фактов; это была лишь коллигация; в то время как утверждение, что они притягиваются или стремятся к Солнцу, было констатацией нового факта, выведенного путем индукции. Но индукция, будучи однажды сделанной, выполняет и цели коллигации. Она подводит те же факты, которые Кеплер связал своей концепцией эллипса, под дополнительную концепцию тел, на которые воздействует центральная сила, и служит, следовательно, новой связью для этих фактов; новым принципом их классификации.

Более того, описания, которые неправомерно смешиваются с индукцией, тем не менее являются необходимой подготовкой для индукции; не менее необходимой, чем правильное наблюдение самих фактов. Без предварительной коллигации разрозненных наблюдений посредством одной общей концепции мы никогда не смогли бы получить какой-либо основы для индукции, за исключением случая явлений очень ограниченного охвата. Мы не смогли бы утверждать какие-либо предикаты вообще о субъекте, который невозможно наблюдать иначе как по частям: тем более мы не смогли бы распространить эти предикаты путем индукции на другие подобные субъекты. Индукция, следовательно, всегда предполагает не только то, что необходимые наблюдения сделаны с необходимой точностью, но также и то, что результаты этих наблюдений, насколько это практически возможно, связаны вместе общими описаниями, позволяющими разуму представлять себе как целое любые явления, которые способны быть так представлены.

§ 5. Д-р Уэвелл довольно подробно ответил на предыдущие наблюдения, переформулировав свои мнения, но не добавив (насколько я могу заметить) ничего существенного к своим прежним аргументам. Поскольку, однако, мои не имели счастья произвести на него никакого впечатления, я добавлю несколько замечаний, стремящихся более ясно показать, в чем состоит наше различие во мнениях, а также в некоторой мере объяснить его.

Почти все определения индукции, данные авторитетными авторами, сводят ее к извлечению выводов из известных случаев к неизвестным; утверждению о классе предиката, который был найден истинным для некоторых случаев, принадлежащих к этому классу; заключению, что, поскольку некоторые вещи обладают определенным свойством, другие вещи, которые напоминают их, обладают тем же свойством — или что, поскольку вещь проявила свойство в определенное время, она обладает и будет обладать этим свойством в другое время.

Вряд ли можно будет утверждать, что операция Кеплера была индукцией в этом смысле термина. Утверждение, что Марс движется по эллиптической орбите, не было обобщением от индивидуальных случаев к классу случаев. Также это не было распространением на все время того, что было найдено истинным в какое-то конкретное время. Весь объем обобщения, который допускал случай, был уже завершен или мог быть таковым. Задолго до того, как возникла эллиптическая теория, было установлено, что планеты периодически возвращаются в одни и те же видимые места; серия этих мест была или могла быть полностью определена, а видимый путь каждой планеты отмечен на небесном глобусе непрерывной линией. Кеплер не распространял наблюдаемую истину на другие случаи, кроме тех, в которых она наблюдалась: он не расширял субъект суждения, которое выражало наблюдаемые факты. Изменение, которое он сделал, было в предикате. Вместо того чтобы сказать: «последовательные положения Марса таковы-то», он суммировал их в утверждении, что последовательные положения Марса являются точками эллипса. Правда, это утверждение, как говорит д-р Уэвелл, не было суммой наблюдений просто; это была сумма наблюдений, увиденных под новой точкой зрения [7]. Но это не была сумма большего, чем наблюдения, как является реальная индукция. Она не включала никаких случаев, кроме тех, которые были фактически наблюдаемы или которые могли быть выведены из наблюдений до того, как представилась новая точка зрения. Не было того перехода от известных случаев к неизвестным, который составляет индукцию в первоначальном и признанном значении термина.

Старые определения, правда, не могут преобладать над новым знанием: и если кеплеровская операция как логический процесс действительно идентична тому, что происходит в признанной индукции, определение индукции должно быть расширено, чтобы включить ее; поскольку научный язык должен адаптироваться к истинным отношениям, которые существуют между вещами, которые он призван обозначать. Здесь-то я и расхожусь с д-ром Уэвеллом. Он действительно считает операции идентичными. Он не допускает никакого логического процесса ни в каком случае индукции, кроме того, что был в случае Кеплера, а именно: угадывание, пока не будет найдена догадка, которая совпадает с фактами; и соответственно, как мы увидим далее, он отвергает все каноны индукции, потому что не с помощью них мы угадываем. Теория логики науки д-ра Уэвелла была бы очень совершенной, если бы она не обходила полностью вопрос о доказательстве. Но, по моему разумению, существует такая вещь, как доказательство, и индукции полностью отличаются от описаний в своем отношении к этому элементу. Индукция — это доказательство; это вывод чего-то ненаблюдаемого из чего-то наблюдаемого: она требует, следовательно, соответствующего критерия доказательства; и обеспечить этот критерий — специальная цель индуктивной логики. Когда, напротив, мы просто коллигируем известные наблюдения и, по фразеологии д-ра Уэвелла, связываем их посредством новой концепции; если концепция действительно служит для связи наблюдений, у нас есть все, что нам нужно. Поскольку суждение, в котором она воплощена, не претендует на иную истину, чем та, которую оно может разделять со многими другими способами представления тех же фактов, соответствие фактам — это все, что от него требуется: оно не нуждается и не допускает доказательства; хотя оно может служить для доказательства других вещей, поскольку, помещая факты в ментальную связь с другими фактами, ранее не рассматривавшимися как сходные, оно ассимилирует случай к другому классу явлений, относительно которых уже были сделаны реальные индукции. Таким образом, так называемый закон Кеплера привел орбиту Марса в класс эллипсов и, сделав это, доказал, что все свойства эллипса истинны для орбиты: но в этом доказательстве закон Кеплера предоставил меньшую посылку, а не (как это бывает с реальными индукциями) большую.

Д-р Уэвелл не называет индукцией ничего, где не введена новая ментальная концепция, и называет индукцией все, где она введена. Но это значит смешивать две очень разные вещи: изобретение и доказательство. Введение новой концепции относится к изобретению: и изобретение может потребоваться в любой операции, но не является сущностью ни одной из них. Новая концепция может быть введена для описательных целей, и так же она может быть введена для индуктивных целей. Но она настолько далека от того, чтобы составлять индукцию, что индукция не обязательно нуждается в ней. Большинство индукций не требуют никакой концепции, кроме той, которая присутствовала в каждом из частных примеров, на которых основана индукция. То, что все люди смертны, — это, безусловно, индуктивное заключение; однако никакой новой концепции при этом не вводится. Тот, кто знает, что какой-либо человек умер, обладает всеми концепциями, вовлеченными в индуктивное обобщение. Но д-р Уэвелл считает процесс изобретения, который состоит в создании новой концепции, согласующейся с фактами, не просто необходимой частью всей индукции, а всей индукцией целиком.

Ментальная операция, которая извлекает из ряда разрозненных наблюдений определенные общие характеры, в которых наблюдаемые явления напоминают друг друга или напоминают другие известные факты, — это то, что Бэкон, Локк и большинство последующих метафизиков понимали под словом «абстракция». Общее выражение, полученное путем абстракции, связывающее известные факты посредством общих характеров, но без вывода из них к неизвестным, может, я думаю, со строгой логической корректностью называться описанием; и я не знаю, каким иным способом вещи могут быть описаны вообще. Моя позиция, однако, не зависит от использования этого конкретного слова; я вполне доволен использованием термина д-ра Уэвелла «коллигация» или более общих фраз: «способ представления или выражения явлений»: при условии, что будет ясно видно, что процесс — это не индукция, а нечто радикально иное.

Что еще можно полезно сказать на предмет коллигации или коррелятивного выражения, изобретенного д-ром Уэвеллом, «экспликации концепций», и вообще на предмет идей и ментальных представлений, связанных с изучением фактов, найдет более подходящее место в Четвертой Книге, об операциях, вспомогательных для индукции: к которой я должен отослать читателя для устранения любого затруднения, которое могло оставить настоящее обсуждение.

ГЛАВА III. ОБ ОСНОВАНИИ ИНДУКЦИИ.

§ 1. Индукция в собственном смысле слова, в отличие от тех ментальных операций, иногда, хотя и неправомерно, обозначаемых этим именем, которые я пытался охарактеризовать в предыдущей главе, может быть, таким образом, кратко определена как обобщение из опыта. Она состоит в выводе из некоторых индивидуальных случаев, в которых наблюдается возникновение явления, что оно возникает во всех случаях определенного класса; а именно: во всех, которые напоминают первые в том, что считается существенными обстоятельствами.

Каким образом существенные обстоятельства должны быть отличены от несущественных или почему некоторые обстоятельства являются существенными, а другие нет, мы пока не готовы указать. Мы должны сначала заметить, что в самом утверждении того, что такое индукция, подразумевается принцип; предположение относительно хода природы и порядка Вселенной; а именно: что в природе существуют такие вещи, как параллельные случаи; что то, что случается однажды, будет при достаточной степени сходства обстоятельств случаться снова, и не только снова, но и всякий раз, когда повторяются те же обстоятельства. Это, я говорю, есть предположение, вовлеченное в каждом случае индукции. И если мы обратимся к действительному ходу природы, мы обнаружим, что это предположение оправдано. Вселенная, насколько она известна нам, устроена так, что все, что истинно в любом одном случае, истинно во всех случаях определенного описания; единственная трудность — найти, какого описания.

Этот универсальный факт, который является нашим основанием для всех выводов из опыта, был описан различными философами в различных формах языка: что ход природы единообразен; что Вселенная управляется общими законами и тому подобное. Один из самых обычных способов выражения, но также один из самых неадекватных, — это тот, который был введен в привычное употребление метафизиками школы Рида и Стюарта. Склонность человеческого разума к обобщению из опыта — склонность, рассматриваемая этими философами как инстинкт нашей природы, — они обычно описывают под каким-либо таким названием, как «наше интуитивное убеждение, что будущее будет напоминать прошлое». Теперь, было хорошо указано г-ном Бэйли [8], что (независимо от того, является ли эта тенденция оригинальным и конечным элементом нашей природы или нет), время в своих модификациях прошлого, настоящего и будущего не имеет никакого отношения ни к самому убеждению, ни к его основаниям. Мы верим, что огонь будет жечь завтра, потому что он жег сегодня и вчера; но мы верим на точно таких же основаниях, что он жег до нашего рождения и что он горит в этот самый день в Кохинхине. Мы выводим не из прошлого в будущее, как прошлое и будущее, а из известного в неизвестное; из наблюдаемых фактов в ненаблюдаемые; из того, что мы восприняли или в чем были непосредственно сознательны, к тому, что не входило в наш опыт. В этом последнем положении находится вся область будущего; но также и подавляюще большая часть настоящего и прошлого.

Каков бы ни был наиболее подходящий способ выражения, суждение о том, что ход природы единообразен, является фундаментальным принципом, или общей аксиомой, индукции. Однако было бы большой ошибкой предлагать это широкое обобщение как какое-либо объяснение индуктивного процесса. Напротив, я считаю его самого примером индукции, причем отнюдь не самого очевидного рода. Далекое от того, чтобы быть первой индукцией, которую мы делаем, оно является одной из последних или, во всяком случае, одной из тех, которые позже всего достигают строгой философской точности. Как общая максима, действительно, оно едва ли входило в умы кого-либо, кроме философов; да и ими, как у нас будет много возможностей заметить, его объем и границы не всегда понимались очень справедливо. Истина заключается в том, что это великое обобщение само основано на более ранних обобщениях. Более темные законы природы были открыты с его помощью, но более очевидные должны были быть поняты и приняты как общие истины до того, как о нем вообще услышали. Мы никогда не подумали бы утверждать, что все явления происходят согласно общим законам, если бы мы сначала не пришли, в случае великого множества явлений, к некоторому знанию самих законов; что могло быть сделано не иначе как путем индукции. В каком смысле, тогда, принцип, который далек от того, чтобы быть нашей самой ранней индукцией, может рассматриваться как наше основание для всех остальных? В единственном смысле, в котором (как мы уже видели) общие суждения, которые мы помещаем во главе наших рассуждений, когда мы облекаем их в силлогизмы, когда-либо действительно способствуют их обоснованности. Как замечает архиепископ Уэйтли, каждая индукция — это силлогизм с опущенной большей посылкой; или (как я предпочитаю выражать это) каждая индукция может быть приведена к форме силлогизма путем добавления большей посылки. Если это действительно сделано, принцип, который мы сейчас рассматриваем, — принцип единообразия хода природы — появится как конечная большая посылка всех индукций и будет, следовательно, стоять ко всем индукциям в отношении, в котором, как было показано столь подробно, большая посылка силлогизма всегда стоит к заключению; не способствуя нисколько его доказательству, но будучи необходимым условием того, чтобы оно было доказано; поскольку никакое заключение не доказано, для которого не может быть найдена истинная большая посылка [9].

Утверждение, что единообразие хода природы является конечной большей посылкой во всех случаях индукции, может показаться требующим некоторого объяснения. Непосредственной большей посылкой в каждом индуктивном аргументе оно, конечно, не является. Относительно этого, должно считаться правильным объяснение архиепископа Уэйтли. Индукция «Джон, Петр и т. д. смертны, следовательно, все человечество смертно» может, как он справедливо говорит, быть приведена к силлогизму путем добавления в качестве большей посылки (что во всяком случае является необходимым условием обоснованности аргумента), а именно: что то, что истинно для Джона, Петра и т. д., истинно для всего человечества. Но как мы пришли к этой большей посылке? Она не является самоочевидной; более того, во всех случаях необоснованного обобщения она не является истинной. Как же тогда к ней приходят? Неизбежно либо путем индукции, либо путем рассуждения; и если путем индукции, процесс, как и все другие индуктивные аргументы, может быть приведен к форме силлогизма. Этот предыдущий силлогизм, следовательно, необходимо построить. В конечном счете существует только одна возможная конструкция. Реальное доказательство того, что то, что истинно для Джона, Петра и т. д., истинно для всего человечества, может состоять только в том, что иное предположение было бы несовместимо с единообразием, которое, как мы знаем, существует в ходе природы. Будет ли это несовместимость или нет, может быть делом долгого и тонкого исследования; но если бы ее не было, у нас нет достаточного основания для большей посылки индуктивного силлогизма. Отсюда следует, что если мы приведем весь ход любого индуктивного аргумента к серии силлогизмов, мы придем через большее или меньшее число шагов к конечному силлогизму, который будет иметь в качестве большей посылки принцип, или аксиому, единообразия хода природы [10].

Не следовало ожидать, что в случае этой аксиомы, как и других аксиом, будет единодушие среди мыслителей относительно оснований, на которых она должна быть принята как истинная. Я уже заявил, что рассматриваю ее как само по себе обобщение из опыта. Другие считают ее принципом, который, до всякой проверки опытом, мы вынуждены конституцией нашей мыслительной способности принять как истинный. Так недавно и столь подробно опровергнув подобную доктрину применительно к аксиомам математики аргументами, которые в значительной мере применимы к настоящему случаю, я отложу более детальное обсуждение этого спорного пункта относительно фундаментальной аксиомы индукции до более позднего периода нашего исследования [11]. В настоящее время важнее досконально понять значение самой аксиомы. Ибо суждение о том, что ход природы единообразен, обладает скорее краткостью, подходящей для популярного, чем точностью, требуемой в философском языке: его термины требуют объяснения, и более строгая, чем их обычное значение, должна быть придана им, прежде чем истинность утверждения может быть признана.

§ 2. Сознание каждого человека заверяет его, что он не всегда ожидает единообразия в ходе событий; он не всегда верит, что неизвестное будет подобно известному, что будущее будет напоминать прошлое. Никто не верит, что последовательность дождей и хорошей погоды будет одинаковой в каждом будущем году, как в настоящем. Никто не ожидает, что одни и те же сны будут повторяться каждую ночь. Напротив, каждый упоминает это как нечто необычное, если ход природы постоянен и напоминает себя в этих частностях. Искать постоянства там, где постоянства не следует ожидать, как, например, что день, который однажды принес удачу, всегда будет удачным днем, справедливо считается суеверием.

Ход природы, по правде говоря, не только единообразен, он также бесконечно разнообразен. Некоторые явления всегда наблюдаются повторяющимися в тех же самых комбинациях, в которых мы встретили их впервые; другие кажутся совершенно капризными; в то время как некоторые, которые мы привыкли считать привязанными исключительно к определенному набору комбинаций, мы неожиданно находим отделенными от некоторых элементов, с которыми мы до сих пор находили их соединенными, и объединенными с другими, совершенно противоположного описания. Для жителя Центральной Африки пятьдесят лет назад никакой факт, вероятно, не казался основанным на более единообразном опыте, чем тот, что все люди черные. Для европейцев не так много лет назад суждение «Все лебеди белые» казалось столь же недвусмысленным примером единообразия в ходе природы. Дальнейший опыт доказал обоим, что они ошибались; но им пришлось ждать пятьдесят столетий этого опыта. В течение этого долгого времени человечество верило в единообразие хода природы там, где такого единообразия на самом деле не существовало.

Согласно представлению, которое древние имели об индукции, вышеупомянутые случаи были столь же законными выводами, как и любые другие индукции. В этих двух примерах, где, поскольку заключение ложно, основание для вывода должно было быть недостаточным, тем не менее имелось столько же оснований для него, сколько допускала эта концепция индукции. Индукция древних была хорошо описана Бэконом под названием «Inductio per enumerationem simplicem, ubi non reperitur instantia contradictoria» (индукция через простое перечисление, где не встречается противоречащего примера). Она состоит в приписывании характера общих истин всем суждениям, которые верны в каждом известном нам случае. Это тот вид индукции, который естественен для ума, не привыкшего к научным методам. Тенденция, которую некоторые называют инстинктом, а другие объясняют ассоциацией, — делать выводы о будущем на основе прошлого, о неизвестном на основе известного — есть просто привычка ожидать, что то, что однажды или несколько раз оказалось верным и еще ни разу не оказалось ложным, будет верным и впредь. Мало ли случаев или много, убедительны они или неубедительны — это не сильно влияет на дело: такие соображения возникают только при размышлении; непроизвольная склонность ума состоит в том, чтобы обобщать свой опыт, если только он указывает в одном направлении; если только не встречается неискомый опыт противоречивого характера. Идея поиска такого опыта, экспериментирования ради него, «допроса природы» (используя выражение Бэкона) возникла гораздо позже. Наблюдение за природой необразованными умами чисто пассивно: они принимают факты, которые представляются им, не утруждая себя поиском других: только высший ум спрашивает себя, какие факты необходимы, чтобы прийти к надежному заключению, а затем ищет их.

Но хотя у нас всегда есть склонность к обобщению на основе неизменного опыта, мы не всегда имеем на это право. Прежде чем мы сможем позволить себе заключить, что нечто является общепризнанно истинным, потому что мы не знали ни одного случая обратного, у нас должны быть основания полагать, что если бы в природе существовали какие-либо противоречащие случаи, мы бы о них знали. Такой уверенности в подавляющем большинстве случаев у нас быть не может, или она может быть лишь в очень умеренной степени. Возможность обладания ею — это фундамент, на котором, как мы увидим далее, индукция через простое перечисление может в некоторых примечательных случаях практически сводиться к доказательству. Однако никакой такой уверенности нельзя получить ни по одному из обычных предметов научного исследования. Популярные представления обычно основываются на индукции через простое перечисление; в науке она продвигает нас лишь на небольшое расстояние. Мы вынуждены начинать с нее; мы часто должны полагаться на нее временно, при отсутствии средств для более тщательного исследования. Но для точного изучения природы нам требуется более надежный и мощный инструмент.

Именно указанием на недостаточность этой грубой и нечеткой концепции индукции Бэкон прежде всего заслужил титул, столь широко признаваемый за ним, — основателя индуктивной философии. Ценность его собственных вкладов в более философскую теорию предмета, безусловно, была преувеличена. Хотя (наряду с некоторыми фундаментальными ошибками) его труды содержат, более или менее полно развитые, несколько важнейших принципов индуктивного метода, физическое исследование теперь далеко переросло бэконовскую концепцию индукции. Моральные и политические исследования, действительно, все еще далеко отстают от этой концепции. Текущие и одобренные способы рассуждения по этим предметам все еще относятся к тому же порочному типу, против которого протестовал Бэкон; метод, почти исключительно используемый теми, кто претендует на рассмотрение таких вопросов индуктивно, — это та самая inductio per enumerationem simplicem, которую он осуждает; и опыт, на который так уверенно ссылаются все секты, партии и интересы, все еще остается, по его собственным выразительным словам, mera palpatio (простым ощупыванием).

§ 3. Для лучшего понимания проблемы, которую логик должен решить, если он хочет создать научную теорию индукции, давайте сравним несколько случаев некорректных индукций с другими, которые признаны законными. Некоторые из них, как мы знаем, считались верными на протяжении веков, но тем не менее были некорректными. То, что все лебеди белые, не могло быть хорошей индукцией, поскольку заключение оказалось ошибочным. Однако опыт, на котором основывалось заключение, был подлинным. С самых ранних записей свидетельства жителей известного мира были единодушны в этом пункте. Таким образом, единообразный опыт жителей известного мира, сходящихся в общем результате, без единого известного случая отклонения от этого результата, не всегда достаточен для установления общего заключения.

Но давайте теперь обратимся к примеру, который, по-видимому, не очень отличается от этого. Человечество, по-видимому, ошибалось, заключая, что все лебеди белые: ошибаемся ли мы также, когда заключаем, что головы у всех людей растут над плечами, а никогда не под ними, вопреки противоречивым свидетельствам натуралиста Плиния? Поскольку существовали черные лебеди, хотя цивилизованные люди существовали на земле три тысячи лет, не встречая их, не могут ли существовать также «люди, чьи головы растут под плечами», несмотря на несколько менее совершенное единодушие отрицательных свидетельств наблюдателей? Большинство людей ответило бы «нет»; было более правдоподобно, что птица может варьироваться в цвете, чем то, что люди могут варьироваться в относительном расположении своих главных органов. И нет сомнений, что, говоря так, они были бы правы: но сказать, почему они правы, было бы невозможно, не углубляясь больше, чем это обычно делается, в истинную теорию индукции.

Опять же, есть случаи, в которых мы рассчитываем на единообразие с самой непоколебимой уверенностью, и другие случаи, в которых мы вообще на него не рассчитываем. В одних мы чувствуем полную уверенность, что будущее будет напоминать прошлое, а неизвестное будет в точности подобно известному. В других же, как бы неизменен ни был результат, полученный из наблюдавшихся случаев, мы извлекаем из них не более чем очень слабое предположение, что подобный результат будет иметь место во всех остальных случаях. В том, что прямая линия — это кратчайшее расстояние между двумя точками, мы не сомневаемся, что это верно даже в области неподвижных звезд. Когда химик объявляет о существовании и свойствах вновь открытого вещества, если мы доверяем его точности, мы чувствуем уверенность, что выводы, к которым он пришел, будут верны повсеместно, хотя индукция основана лишь на единичном случае. Мы не удерживаемся от согласия, ожидая повторения эксперимента; или если мы это делаем, то из сомнения, был ли один эксперимент проведен должным образом, а не в том, будет ли он убедительным, если проведен правильно. Здесь, следовательно, есть общий закон природы, выведенный без колебаний из единичного случая; универсальное суждение из единичного. А теперь отметьте другой случай и противопоставьте его этому. Все случаи, которые наблюдались с начала мира в поддержку общего суждения о том, что все вороны черные, не были бы сочтены достаточным основанием для истинности суждения, чтобы перевесить свидетельство одного безупречного свидетеля, который заявил бы, что в каком-то не полностью исследованном регионе земли он поймал и осмотрел ворону и обнаружил, что она серая.

Почему единичного случая в одних случаях достаточно для полной индукции, в то время как в других мириады совпадающих случаев, без единого известного или предполагаемого исключения, так мало продвигают нас к установлению универсального суждения? Тот, кто может ответить на этот вопрос, знает о философии логики больше, чем мудрейшие из древних, и решил проблему индукции.

ГЛАВА IV. О ЗАКОНАХ ПРИРОДЫ.

§ 1. При созерцании того единообразия в ходе природы, которое предполагается в каждом выводе из опыта, одно из первых наблюдений, которые приходят на ум, заключается в том, что рассматриваемое единообразие — это не собственно единообразие, а единообразия. Общая регулярность является результатом сосуществования частичных регулярностей. Ход природы в целом постоянен, потому что ход каждого из различных явлений, которые его составляют, таков. Определенный факт неизменно происходит всякий раз, когда присутствуют определенные обстоятельства, и не происходит, когда их нет; то же самое верно и для другого факта; и так далее. Из этих отдельных нитей связи между частями великого целого, которое мы называем природой, неизбежно сплетается общая ткань связи, которой целое удерживается вместе. Если А всегда сопровождается D, B — E, а C — F, то следует, что А B сопровождается D E, А C — D F, B C — E F, и, наконец, А B C — D E F; и таким образом создается общий характер регулярности, который, наряду с бесконечным разнообразием и посреди него, пронизывает всю природу.

Первый момент, который, следовательно, следует отметить в отношении того, что называется единообразием хода природы, заключается в том, что оно само по себе является сложным фактом, состоящим из всех отдельных единообразий, которые существуют в отношении отдельных явлений. Эти различные единообразия, когда они установлены тем, что считается достаточной индукцией, мы называем в обычном разговоре законами природы. Научно говоря, этот титул используется в более ограниченном смысле для обозначения единообразий, когда они сведены к своему простейшему выражению. Так, в уже использованной иллюстрации было семь единообразий; все из которых, если их считать достаточно достоверными, в более свободном употреблении термина назывались бы законами природы. Но из семи только три являются собственно различными и независимыми: если они предполагаются, остальные следуют сами собой. Первые три, следовательно, согласно более строгому пониманию, называются законами природы; остальные — нет; потому что они, по правде говоря, являются лишь случаями первых трех; фактически включены в них; поэтому говорят, что они следуют из них: кто утверждает эти три, тот уже утвердил все остальные.

Чтобы заменить символические примеры реальными, приведем три единообразия, или назовем их законами природы: закон, что воздух имеет вес, закон, что давление на жидкость распространяется одинаково во всех направлениях, и закон, что давление в одном направлении, не встречающее противодействия равным давлением в противоположном направлении, вызывает движение, которое не прекращается, пока не восстановится равновесие. Из этих трех единообразий мы должны быть в состоянии предсказать другое единообразие, а именно поднятие ртути в трубке Торричелли. Это, в более строгом использовании фразы, не является законом природы. Это результат законов природы. Это случай каждого из трех законов, и это единственное событие, при котором они все могли бы быть выполнены. Если бы ртуть не удерживалась в барометре и не удерживалась на такой высоте, что столбик ртути был бы равен по весу столбику атмосферы того же диаметра, здесь был бы случай либо того, что воздух не давит на поверхность ртути с силой, которая называется его весом, либо того, что давление вниз на ртуть не распространяется одинаково в направлении вверх, либо того, что тело, на которое давят в одном направлении и не давят в противоположном, либо не движется в направлении, в котором на него давят, либо останавливается, не достигнув равновесия. Если бы мы, следовательно, знали три простых закона, но никогда не пробовали эксперимент Торричелли, мы могли бы дедуцировать его результат из этих законов. Известный вес воздуха в сочетании с положением аппарата привел бы ртуть к первой из трех индукций; первая индукция привела бы ее ко второй, а вторая — к третьей, таким образом, который мы охарактеризовали при рассмотрении рассуждения. Мы бы таким образом пришли к знанию более сложного единообразия, независимо от специфического опыта, через наше знание более простых, из которых оно проистекает; хотя, по причинам, которые станут ясны далее, верификация посредством специфического опыта все еще была бы желательна и, возможно, была бы незаменима.

Сложные единообразия, которые, подобно этому, являются лишь случаями более простых и, следовательно, были фактически утверждены при утверждении тех, могут с полным основанием называться законами, но едва ли могут, в строгости научной речи, называться законами природы. В науке принято, везде, где можно проследить регулярность любого рода, называть общее суждение, выражающее природу этой регулярности, законом; как когда в математике мы говорим о законе убывания последовательных членов сходящегося ряда. Но выражение «закон природы» обычно употреблялось с своего рода молчаливой отсылкой к первоначальному смыслу слова «закон», а именно к выражению воли высшего существа. Поэтому, когда оказалось, что любые единообразия, наблюдаемые в природе, спонтанно проистекают из некоторых других единообразий, причем не предполагается необходимости в отдельном акте творческой воли для создания производных единообразий, о них обычно не говорили как о законах природы. Согласно одному способу выражения, вопрос «Что такое законы природы?» может быть сформулирован так: каковы наименьшие и простейшие допущения, при принятии которых проистекал бы весь существующий порядок природы? Другой способ формулировки был бы таким: каковы наименьшие общие суждения, из которых все единообразия, существующие во вселенной, могли бы быть дедуктивно выведены?

Каждое великое достижение, которое знаменует эпоху в прогрессе науки, состояло в шаге, сделанном к решению этой проблемы. Даже простая коллигация уже сделанных индукций, без какого-либо нового расширения индуктивного вывода, уже является шагом в этом направлении. Когда Кеплер выразил регулярность, существующую в наблюдаемых движениях небесных тел, тремя общими суждениями, называемыми его законами, он тем самым указал на три простых предположения, которых, вместо гораздо большего числа, было бы достаточно для построения всей схемы небесных движений, насколько она была известна до того времени. Подобный и еще более значительный шаг был сделан, когда эти законы, которые поначалу не казались включенными в какие-либо более общие истины, были обнаружены как случаи трех законов движения, действующих среди тел, которые взаимно стремятся друг к другу с определенной силой и имеют определенный мгновенный импульс, первоначально приложенный к ним. После этого великого открытия три суждения Кеплера, хотя их все еще называют законами, едва ли кем-либо, привыкшим использовать язык с точностью, были бы названы законами природы: эта фраза была бы зарезервирована для более простых и общих законов, в которые, как говорят, Ньютон их разрешил.

Согласно этому языку, каждое хорошо обоснованное индуктивное обобщение является либо законом природы, либо результатом законов природы, способным, если эти законы известны, быть предсказанным из них. И проблему индуктивной логики можно суммировать в двух вопросах: как установить законы природы; и как, после того как они установлены, следовать им в их результатах. С другой стороны, мы не должны позволять себе воображать, что этот способ изложения сводится к реальному анализу или к чему-либо, кроме простой словесной трансформации проблемы; ибо выражение «законы природы» означает не что иное, как единообразия, существующие среди природных явлений (или, другими словами, результаты индукции), когда они сведены к своему простейшему выражению. Однако это кое-что — продвинуться настолько, чтобы увидеть, что изучение природы — это изучение законов, а не закона; единообразий во множественном числе: что различные природные явления имеют свои отдельные правила или способы протекания, которые, хотя и сильно перемешаны и переплетены друг с другом, могут до некоторой степени изучаться отдельно: что (чтобы возобновить нашу прежнюю метафору) регулярность, существующая в природе, — это ткань, состоящая из отдельных нитей, и ее можно понять, только прослеживая каждую из нитей отдельно; для чего часто необходимо распутать некоторую часть ткани и показать волокна отдельно. Правила экспериментального исследования — это приспособления для распутывания ткани.

§ 2. При такой попытке установить общий порядок природы путем установления частного порядка возникновения каждого из явлений природы, самое научное действие может быть не более чем улучшенной формой того, что первоначально преследовалось человеческим разумом, пока он не был направлен наукой. Когда человечество впервые сформировало идею изучения явлений согласно более строгому и верному методу, чем тот, который они в первом случае спонтанно приняли, они не стали, в соответствии с благонамеренным, но невыполнимым предписанием Декарта, исходить из предположения, что ничего еще не было установлено. Многие из единообразий, существующих среди явлений, настолько постоянны и настолько открыты для наблюдения, что навязывают себя непроизвольному признанию. Некоторые факты настолько постоянно и привычно сопровождаются определенными другими, что человечество научилось, как дети учатся, ожидать одно там, где они находили другое, задолго до того, как они знали, как облечь свое ожидание в слова, утверждая в суждении существование связи между этими явлениями. Никакой науки не требовалось, чтобы научить, что пища питает, что вода топит или утоляет жажду, что солнце дает свет и тепло, что тела падают на землю. Первые научные исследователи приняли эти и подобные им истины как известные и исходили из них, чтобы открыть другие, которые были неизвестны: и они не ошибались, делая это, при условии, однако, как они позже начали видеть, последующего пересмотра этих спонтанных обобщений самих по себе, когда прогресс знания указывал на пределы их или показывал, что их истинность зависит от какого-то обстоятельства, на которое первоначально не обращали внимания. Мне кажется, из последующей части нашего исследования будет видно, что в этом способе действия нет логической ошибки; но мы уже можем видеть, что любой другой способ строго невыполним: поскольку невозможно создать какой-либо научный метод индукции или тест на правильность индукций, если не на гипотезе, что некоторые индукции, заслуживающие доверия, уже были сделаны.

Давайте вернемся, например, к одной из наших прежних иллюстраций и рассмотрим, почему это так, что при точно таком же количестве доказательств, как отрицательных, так и положительных, мы не отвергли утверждение, что существуют черные лебеди, в то время как мы отказались бы верить любому свидетельству, утверждающему, что существуют люди, носящие свои головы под плечами. Первое утверждение было более правдоподобным, чем последнее. Но почему более правдоподобным? Пока ни одно из явлений не было фактически засвидетельствовано, какая была причина находить одно более трудным для веры, чем другое? По-видимому, потому, что меньше постоянства в цветах животных, чем в общем строении их анатомии. Но откуда мы это знаем? Несомненно, из опыта. Оказывается, значит, что нам нужен опыт, чтобы сообщить нам, в какой степени и в каких случаях, или роде случаев, опыту следует доверять. С опытом нужно советоваться, чтобы узнать из него, при каких обстоятельствах аргументы из него будут действительны. У нас нет никакого дальнейшего теста, которому мы подвергаем опыт в целом; но мы делаем опыт его собственным тестом. Опыт свидетельствует, что среди единообразий, которые он демонстрирует или кажется демонстрирует, некоторые более заслуживают доверия, чем другие; и единообразие, следовательно, может предполагаться из любого данного числа случаев с большей степенью уверенности, пропорционально тому, насколько случай принадлежит к классу, в котором единообразия до сих пор оказывались более единообразными.

Этот способ исправления одного обобщения с помощью другого, более узкого обобщения с помощью более широкого, который здравый смысл подсказывает и принимает на практике, является реальным типом научной индукции. Все, что может сделать искусство, — это придать точность и аккуратность этому процессу и адаптировать его ко всем разновидностям случаев без какого-либо существенного изменения в его принципе.

Конечно, нет никаких средств для применения такого теста, как описанный выше, если мы уже не обладаем общим знанием преобладающего характера единообразий, существующих во всей природе. Незаменимым фундаментом, следовательно, научной формулы индукции должен быть обзор индукций, к которым человечество было приведено в ненаучной практике; со специальной целью установления того, какие виды единообразий оказались совершенно неизменными, пронизывающими всю природу, и какие из них оказались варьирующимися с изменением времени, места или других изменчивых обстоятельств.

§ 3. Необходимость такого обзора подтверждается соображением, что более сильные индукции являются пробным камнем, к которому мы всегда стремимся привести более слабые. Если мы находим какие-либо средства дедукции одной из менее сильных индукций из более сильных, она сразу же приобретает всю силу тех, из которых она дедуцируется; и даже добавляет к этой силе; поскольку независимый опыт, на котором ранее основывалась более слабая индукция, становится дополнительным доказательством истинности лучше установленного закона, в который она теперь оказывается включенной. Мы могли бы сделать вывод из исторических свидетельств, что неконтролируемая власть монарха, аристократии или большинства часто будет злоупотребляться: но мы имеем право полагаться на это обобщение с гораздо большей уверенностью, когда оно показано как следствие из еще лучше установленных фактов; очень низкая степень возвышенности характера, достигнутая до сих пор средним человечеством, и малая эффективность, по большей части, способов образования, до сих пор практиковавшихся, в поддержании преобладания разума и совести над эгоистическими склонностями. В то же время очевидно, что даже эти более общие факты получают приращение доказательств из свидетельства, которое история несет о последствиях деспотизма. Сильная индукция становится еще сильнее, когда более слабая была связана с ней.

С другой стороны, если индукция конфликтует с более сильными индукциями или с заключениями, способными быть правильно дедуцированными из них, тогда, если при пересмотре не окажется, что некоторые из более сильных индукций были выражены с большей универсальностью, чем оправдывают их доказательства, более слабая должна уступить. Мнение, столь долго преобладавшее, что комета или любое другое необычное явление в небесных регионах было предвестником бедствий для человечества, или по крайней мере для тех, кто его наблюдал; вера в правдивость оракулов Дельф или Додоны; опора на астрологию или на прогнозы погоды в альманахах, были, несомненно, индукциями, предполагавшимися основанными на опыте: и вера в такие заблуждения кажется вполне способной устоять против большого множества неудач, при условии, что она подпитывается разумным числом случайных совпадений между предсказанием и событием. Что действительно положило конец этим недостаточным индукциям, так это их несоответствие с более сильными индукциями, впоследствии полученными научным исследованием, относительно причин, от которых действительно зависят земные события; и там, где эти научные истины еще не проникли, те же или подобные заблуждения все еще преобладают.

Можно утверждать как общий принцип, что все индукции, сильные или слабые, которые могут быть связаны рассуждением, подтверждают друг друга; в то время как любые, которые ведут дедуктивно к последствиям, которые несовместимы, становятся взаимно тестом друг для друга, показывая, что одна или другая должна быть отброшена или, по крайней мере, более осторожно выражена. В случае индукций, которые подтверждают друг друга, та, которая становится заключением из рассуждения, поднимается по крайней мере до уровня достоверности самой слабой из тех, из которых она дедуцируется; в то время как в целом все они более или менее увеличиваются в достоверности. Так, эксперимент Торричелли, хотя и является лишь случаем трех более общих законов, не только значительно усилил доказательства, на которых основывались эти законы, но и превратил один из них (вес атмосферы) из сомнительного обобщения в полностью установленную доктрину.

Если, следовательно, обзор единообразий, которые были установлены как существующие в природе, должен указать на некоторые, которые, насколько любая человеческая цель требует достоверности, могут считаться вполне достоверными и вполне универсальными; тогда посредством этих единообразий мы можем быть в состоянии поднять множество других индукций до той же точки в шкале. Ибо если мы можем показать в отношении любого индуктивного вывода, что либо он должен быть истинным, либо одна из этих достоверных и универсальных индукций должна допускать исключение; первое обобщение достигнет той же достоверности и незыблемости в пределах, отведенных ему, которые являются атрибутами последнего. Оно будет доказано как закон; и если не результат других и более простых законов, оно будет законом природы.

Существуют такие достоверные и универсальные индукции; и именно потому, что такие существуют, логика индукции возможна.

ГЛАВА V. О ЗАКОНЕ УНИВЕРСАЛЬНОЙ ПРИЧИННОСТИ.

§ 1. Явления природы существуют в двух различных отношениях друг к другу: одновременности и последовательности. Каждое явление связано единообразным образом с некоторыми явлениями, которые сосуществуют с ним, и с некоторыми, которые предшествовали ему и будут следовать за ним.

Из единообразий, существующих среди синхронных явлений, наиболее важными во всех отношениях являются законы числа; а вслед за ними — законы пространства, или, другими словами, протяженности и фигуры. Законы числа общи для синхронных и последовательных явлений. То, что два и два составляют четыре, одинаково верно, следуют ли вторые два за первыми двумя или сопровождают их. Это так же верно для дней и лет, как для футов и дюймов. Законы протяженности и фигуры (другими словами, теоремы геометрии, от ее низших до высших ветвей) являются, напротив, законами только одновременных явлений. Различные части пространства и объектов, которые, как говорят, заполняют пространство, сосуществуют; и неизменные законы, которые являются предметом науки геометрии, являются выражением способа их сосуществования.

Это класс законов, или, другими словами, единообразий, для понимания и доказательства которых нет необходимости предполагать какое-либо течение времени, какое-либо разнообразие фактов или событий, следующих друг за другом. Если бы все объекты во вселенной были неизменно зафиксированы и оставались в этом состоянии с вечности, суждения геометрии все равно были бы верны для этих объектов. Все вещи, которые обладают протяженностью, или, другими словами, которые заполняют пространство, подчиняются геометрическим законам. Обладая протяженностью, они обладают фигурой; обладая фигурой, они должны обладать некоторой фигурой в частности и иметь все свойства, которые геометрия приписывает этой фигуре. Если одно тело — сфера, а другое — цилиндр, равной высоты и диаметра, одно будет в точности две трети другого, какова бы ни была природа и качество материала. Опять же, каждое тело и каждая точка тела должны занимать некоторое место или положение среди других тел; и положение двух тел относительно друг друга, какова бы ни была природа тел, может быть безошибочно выведено из положения каждого из них относительно любого третьего тела.

В законах числа, таким образом, и в законах пространства мы признаем самым безоговорочным образом строгую универсальность, которую мы ищем. Эти законы были во все века типом достоверности, стандартом сравнения для всех низших степеней доказательств. Их неизменность настолько совершенна, что она делает нас неспособными даже представить какое-либо исключение из них; и философы были приведены, хотя (как я пытался показать) ошибочно, к тому, чтобы рассматривать их доказательства не в опыте, а в первоначальной конституции интеллекта. Если, следовательно, из законов пространства и числа мы были способны дедуцировать единообразия любого другого описания, это было бы для нас убедительным доказательством того, что эти другие единообразия обладают той же строгой достоверностью. Но этого мы сделать не можем. Из законов пространства и числа одних ничего нельзя дедуцировать, кроме законов пространства и числа.

Из всех истин, относящихся к явлениям, наиболее ценными для нас являются те, которые относятся к порядку их последовательности. На знании их основывается каждое разумное ожидание будущих фактов и всякая власть, которую мы имеем, влиять на эти факты в нашу пользу. Даже законы геометрии главным образом имеют для нас практическое значение как часть посылок, из которых может быть выведен порядок последовательности явлений. Поскольку движение тел, действие сил и распространение влияний всех видов происходят по определенным линиям и на определенных пространствах, свойства этих линий и пространств являются важной частью законов, которым сами эти явления подчиняются. Опять же, движения, силы или другие влияния и времена являются исчисляемыми величинами; и свойства числа применимы к ним, как и ко всем другим вещам. Но хотя законы числа и пространства являются важными элементами в установлении единообразий последовательности, они ничего не могут сделать для этого, если взяты сами по себе. Они могут быть сделаны инструментальными для этой цели только тогда, когда мы объединяем с ними дополнительные посылки, выражающие уже известные единообразия последовательности. Принимая, например, в качестве посылок эти суждения, что тела, на которые действует мгновенная сила, движутся с равномерной скоростью по прямым линиям; что тела, на которые действует непрерывная сила, движутся с ускоренной скоростью по прямым линиям; и что тела, на которые действуют две силы в разных направлениях, движутся по диагонали параллелограмма, стороны которого представляют направление и величину этих сил; мы можем, объединяя эти истины с суждениями, относящимися к свойствам прямых линий и параллелограммов (как то, что треугольник есть половина параллелограмма с тем же основанием и высотой), дедуцировать другое важное единообразие последовательности, а именно, что тело, движущееся вокруг центра силы, описывает площади, пропорциональные временам. Но если бы в наших посылках не было законов последовательности, в наших заключениях не могло бы быть истин последовательности. Подобное замечание можно было бы распространить на каждый другой класс явлений, действительно специфических; и, если бы на него обратили внимание, оно предотвратило бы многие химерические попытки доказательств недоказуемого и объяснений, которые не объясняют.

Для нас, следовательно, недостаточно того, что законы пространства, которые являются лишь законами одновременных явлений, и законы числа, которые, хотя и верны для последовательных явлений, не относятся к их последовательности, обладают строгой достоверностью и универсальностью, которые мы ищем. Мы должны стремиться найти какой-то закон последовательности, который обладает теми же атрибутами и поэтому пригоден для того, чтобы быть сделанным фундаментом процессов для открытия и теста для верификации всех других единообразий последовательности. Этот фундаментальный закон должен напоминать истины геометрии в их самой примечательной особенности — никогда не быть ни в каком случае побежденным или приостановленным каким-либо изменением обстоятельств.

Теперь среди всех тех единообразий в последовательности явлений, которые обычного наблюдения достаточно, чтобы выявить, есть очень немногие, которые имеют какую-либо, даже кажущуюся, претензию на эту строгую незыблемость: и из этих немногих только один был найден способным полностью ее поддерживать. В этом одном, однако, мы признаем закон, который является универсальным также в другом смысле; он соразмерен всей области последовательных явлений, причем все случаи последовательности являются примерами его. Этот закон — Закон Причинности. Истина, что каждый факт, который имеет начало, имеет причину, соразмерна человеческому опыту.

Это обобщение может показаться некоторым умам не значащим многого, поскольку в конце концов оно утверждает только это: «это закон, что каждое событие зависит от какого-то закона»: «это закон, что есть закон для всего». Мы не должны, однако, заключать, что общность принципа является чисто словесной; при проверке окажется, что это не расплывчатое или бессмысленное утверждение, а важнейшая и действительно фундаментальная истина.

§ 2. Понятие причины, являясь корнем всей теории индукции, делает необходимым, чтобы эта идея была с самого начала нашего исследования зафиксирована и определена с максимально возможной степенью точности. Если бы, действительно, для целей индуктивной логики было необходимо прекратить спор, который так долго бушевал среди различных школ метафизиков относительно происхождения и анализа нашей идеи причинности, провозглашение или, по крайней мере, общее принятие истинной теории индукции могло бы считаться безнадежным на долгое время вперед. Но наука исследования истины посредством доказательств, к счастью, независима от многих противоречий, которые смущают науку о конечном устройстве человеческого ума, и не имеет необходимости доводить анализ ментальных явлений до того крайнего предела, который один должен удовлетворять метафизика.

Я исхожу, следовательно, из того, что когда в ходе этого исследования я говорю о причине какого-либо явления, я не имею в виду причину, которая сама по себе не является явлением; я не провожу исследований конечной или онтологической причины чего-либо. Чтобы принять различие, знакомое по трудам шотландских метафизиков, и особенно Рида, причины, которыми я занимаюсь, — это не действующие, а физические причины. Они являются причинами только в том смысле, в котором один физический факт, как говорят, является причиной другого. О действующих причинах явлений, или существуют ли вообще такие причины, я не призван высказывать мнение. Понятие причинности считается школами метафизики, наиболее популярными в данный момент, подразумевающим таинственную и мощнейшую связь, такую, которая не может, или по крайней мере не существует, между каким-либо физическим фактом и тем другим физическим фактом, на который он неизменно следует и который популярно называется его причиной: и отсюда выводится предполагаемая необходимость восхождения выше, в сущности и внутреннюю конституцию вещей, чтобы найти истинную причину, причину, за которой не только следует, но которая фактически производит эффект. Никакой такой необходимости не существует для целей настоящего исследования, и никакая такая доктрина не будет найдена на следующих страницах. Единственное понятие причины, которое требует теория индукции, — это такое понятие, которое может быть получено из опыта. Закон причинности, признание которого является главным столпом индуктивной науки, — это лишь знакомая истина, что неизменность последовательности обнаруживается наблюдением между каждым фактом в природе и некоторым другим фактом, который предшествовал ему; независимо от всякого рассмотрения относительно конечного способа производства явлений и от всякого другого вопроса относительно природы «вещей в себе».

Между явлениями, следовательно, которые существуют в любой момент, и явлениями, которые существуют в следующий момент, существует неизменный порядок последовательности; и, как мы сказали, говоря об общем единообразии хода природы, эта ткань состоит из отдельных волокон; этот коллективный порядок состоит из частных последовательностей, неизменно получаемых среди отдельных частей. За определенными фактами определенные факты всегда следуют, и, как мы верим, будут продолжать следовать. Неизменный антецедент называется причиной; неизменный консеквент — эффектом. И универсальность закона причинности состоит в том, что каждый консеквент связан таким образом с некоторым конкретным антецедентом или набором антецедентов. Пусть факт будет каким угодно, если он начал существовать, ему предшествовал какой-то факт или факты, с которыми он неизменно связан. Для каждого события существует некоторая комбинация объектов или событий, некоторое данное совпадение обстоятельств, положительных и отрицательных, возникновение которых всегда сопровождается этим явлением. Мы, возможно, не выяснили, что это за совпадение обстоятельств; но мы никогда не сомневаемся, что такое есть и что оно никогда не происходит, не имея рассматриваемого явления в качестве своего эффекта или следствия. На универсальности этой истины зависит возможность сведения индуктивного процесса к правилам. Несомненная уверенность, которую мы имеем в том, что закон можно найти, если бы мы только знали, как его найти, будет видна в настоящее время как источник, из которого каноны индуктивной логики черпают свою обоснованность.

§ 3. Редко, если вообще когда-либо, эта неизменная последовательность существует между консеквентом и единственным антецедентом. Обычно она существует между консеквентом и суммой нескольких антецедентов; совпадение всех из них необходимо для производства, то есть для того, чтобы быть уверенным, что за ним последует консеквент. В таких случаях очень часто выделяют только один из антецедентов под названием причины, называя другие просто условиями. Так, если человек ест определенное блюдо и умирает в результате, то есть не умер бы, если бы не съел его, люди склонны были бы сказать, что поедание этого блюда было причиной его смерти. Однако не обязательно должна быть какая-либо неизменная связь между поеданием блюда и смертью; но определенно существует среди обстоятельств, которые имели место, некоторая комбинация или другая, на которую смерть неизменно следует: как, например, акт поедания блюда в сочетании с определенной телесной конституцией, определенным состоянием здоровья в данный момент и, возможно, даже определенным состоянием атмосферы; все из которых обстоятельства, возможно, составляли в этом конкретном случае условия явления, или, другими словами, набор антецедентов, которые определили его, и без которых оно не произошло бы. Реальная причина — это совокупность этих антецедентов; и мы, философски говоря, не имеем права давать имя причины одному из них, исключая другие. Что в случае, который мы предположили, маскирует некорректность выражения, так это следующее: что различные условия, за исключением единственного условия поедания пищи, не были событиями (то есть мгновенными изменениями или последовательностями мгновенных изменений), а состояниями, обладающими большей или меньшей степенью постоянства; и могли, следовательно, предшествовать эффекту на неопределенную длительность из-за отсутствия события, которое было необходимо для завершения требуемого совпадения условий: в то время как как только это событие, поедание пищи, происходит, никакой другой причины не ожидается, но эффект начинает немедленно происходить: и отсюда возникает видимость более непосредственной и тесной связи между эффектом и тем одним антецедентом, чем между эффектом и оставшимися условиями. Но хотя мы можем считать правильным давать имя причины тому одному условию, выполнение которого завершает историю и вызывает эффект без дальнейшего промедления; это условие на самом деле не имеет более тесной связи с эффектом, чем любое из других условий. Производство консеквента требовало, чтобы они все существовали непосредственно перед, хотя не то, чтобы они все начали существовать непосредственно перед. Изложение причины неполно, если в той или иной форме мы не вводим все условия. Человек принимает ртуть, выходит на улицу и простужается. Мы говорим, возможно, что причиной его простуды было воздействие воздуха. Ясно, однако, что его принятие ртути могло быть необходимым условием простуды; и хотя это могло бы соответствовать употреблению сказать, что причиной его приступа было воздействие воздуха, чтобы быть точными, мы должны были бы сказать, что причиной было воздействие воздуха, находясь под эффектом ртути.

Если мы не перечисляем все условия, стремясь к точности, то только потому, что некоторые из них в большинстве случаев будут поняты без выражения, или потому что для рассматриваемой цели ими можно без ущерба пренебречь. Например, когда мы говорим, причиной смерти человека было то, что его нога соскользнула при лазании по лестнице, мы опускаем как вещь, не требующую изложения, обстоятельство его веса, хотя оно столь же необходимое условие эффекта, который имел место. Когда мы говорим, что согласие короны на законопроект делает его законом, мы имеем в виду, что согласие, никогда не даваемое до тех пор, пока не выполнены все другие условия, составляет сумму условий, хотя никто сейчас не рассматривает его как главное. Когда решение законодательного собрания было определено решающим голосом председателя, мы иногда говорим, что этот один человек был причиной всех эффектов, которые проистекли из постановления. Однако мы на самом деле не предполагаем, что его единственный голос способствовал результату больше, чем голос любого другого человека, который голосовал за; но для цели, которую мы имеем в виду, а именно настаивать на его индивидуальной ответственности, часть, которую любой другой человек имел в транзакции, не является существенной.

Во всех этих случаях факт, который был удостоен имени причины, был тем одним условием, которое возникло последним. Но не следует полагать, что в употреблении термина это или любое другое правило всегда соблюдается. Ничто не может лучше показать отсутствие какого-либо научного основания для различия между причиной явления и его условиями, чем капризный способ, которым мы выбираем из условий то, которое мы решаем назвать причиной. Как бы многочисленны ни были условия, едва ли найдется какое-либо из них, которое не могло бы, согласно цели нашего непосредственного дискурса, получить это номинальное превосходство. Это будет видно при анализе условий какого-либо одного знакомого явления. Например, камень, брошенный в воду, падает на дно. Каковы условия этого события? Во-первых, должен быть камень и вода, и камень должен быть брошен в воду; но эти предположения, составляя часть формулировки самого явления, включение их также среди условий было бы порочной тавтологией; и этот класс условий, следовательно, никогда не получал имени причины ни от кого, кроме аристотеликов, которыми они назывались материальной причиной, causa materialis. Следующее условие — должна быть земля: и соответственно часто говорят, что падение камня вызвано землей; или силой или свойством земли, или силой, оказываемой землей, все из которых являются лишь окольными путями сказать, что это вызвано землей; или, наконец, притяжением земли; что также является лишь техническим способом сказать, что земля вызывает движение, с дополнительной особенностью, что движение направлено к земле, что не является характером причины, а эффекта. Давайте теперь перейдем к другому условию. Недостаточно, чтобы земля существовала; тело должно быть на таком расстоянии от нее, на котором притяжение земли преобладает над притяжением любого другого тела. Соответственно, мы можем сказать, и выражение было бы признано правильным, что причиной падения камня является его нахождение в пределах сферы притяжения земли. Мы переходим к дальнейшему условию. Камень погружен в воду: следовательно, условием его достижения дна является то, что его удельный вес превышает удельный вес окружающей жидкости, или, другими словами, что он превосходит по весу равный объем воды. Соответственно, любой признал бы, что говорит правильно, кто сказал, что причиной опускания камня на дно является превышение им удельного веса жидкости, в которую он погружен.

Таким образом, мы видим, что каждое условие явления может быть взято по очереди и, с равным основанием в обычном разговоре, но с равной неуместностью в научном дискурсе, может обсуждаться так, как если бы оно было всей причиной. И на практике то конкретное условие обычно называется причиной, чья доля в деле поверхностно наиболее заметна или чья необходимость для производства эффекта мы настаиваем в данный момент. Так велика сила этого последнего соображения, что оно иногда побуждает нас давать имя причины даже одному из отрицательных условий. Мы говорим, например, армия была застигнута врасплох, потому что часовой был не на своем посту. Но поскольку отсутствие часового не было тем, что создало врага или усыпило солдат, как оно заставило их быть застигнутыми врасплох? Все, что на самом деле имеется в виду, это то, что событие не произошло бы, если бы он был на своем посту. Его нахождение не на посту не было производящей причиной, а лишь отсутствием предотвращающей причины: это было просто эквивалентно его несуществованию. Из ничего, из простого отрицания, никакие последствия не могут проистекать. Все эффекты связаны законом причинности с некоторым набором положительных условий; отрицательные, это правда, почти всегда требуются в дополнение. Другими словами, каждый факт или явление, которое имеет начало, неизменно возникает, когда существует некоторая комбинация положительных фактов, при условии, что некоторые другие положительные факты не существуют.

Существует, несомненно, тенденция (которую наш первый пример, смерти от принятия определенной пищи, достаточно иллюстрирует) ассоциировать идею причинности с ближайшим антецедентным событием, а не с любыми из антецедентных состояний или постоянных фактов, которые могут также оказаться условиями явления; причина в том, что событие не только существует, но начинает существовать непосредственно перед; в то время как другие условия могли существовать заранее в течение неопределенного времени. И эта тенденция проявляется очень заметно в различных логических фикциях, к которым прибегают даже люди науки, чтобы избежать необходимости давать имя причины чему-либо, что существовало в течение неопределенного времени до эффекта. Так, вместо того чтобы сказать, что земля вызывает падение тел, они приписывают это силе, оказываемой землей, или притяжению земли, абстракциям, которые они могут представить себе как исчерпывающиеся каждым усилием и, следовательно, составляющие в каждый последовательный момент свежий факт, одновременный с эффектом или только непосредственно предшествующий ему. Поскольку приход обстоятельства, которое завершает совокупность условий, является изменением или событием, отсюда происходит, что событие всегда является антецедентом в ближайшей кажущейся близости к консеквенту: и это может объяснить иллюзию, которая располагает нас смотреть на ближайшее событие как стоящее более специфически в позиции причины, чем любое из антецедентных состояний. Но даже эта особенность, нахождения в более тесной близости к эффекту, чем любое другое из его условий, как мы уже видели, далека от того, чтобы быть необходимой для общего понятия причины; с которым понятием, напротив, любое из условий, положительное или отрицательное, оказывается, при случае, полностью согласующимся.

Таким образом, философски говоря, причина есть совокупность всех условий, положительных и отрицательных, взятых вместе; вся сумма обстоятельств любого рода, при реализации которых неизменно следует следствие. Однако отрицательные условия любого явления, подробное перечисление которых, как правило, было бы весьма многословным, могут быть объединены под одной рубрикой, а именно: отсутствие препятствующих или противодействующих причин. Удобство такого способа выражения главным образом основано на том факте, что действие любой причины, противодействующей другой причине, в большинстве случаев может быть со строгой научной точностью рассмотрено как простое расширение ее собственных надлежащих и отдельных действий. Если гравитация замедляет движение снаряда вверх и отклоняет его в параболическую траекторию, она производит при этом тот же самый вид действия и даже (как известно математикам) то же количество действия, что и при своем обычном функционировании, вызывая падение тел, когда они просто лишены опоры. Если щелочной раствор, смешанный с кислотой, уничтожает ее кислотность и препятствует окрашиванию растительных синих красителей, то это происходит потому, что специфическое действие щелочи заключается в соединении с кислотой и образовании соединения с совершенно иными свойствами. Это свойство, которым обладают причины всех видов — предотвращать действие других причин в силу (по большей части) тех же законов, согласно которым они производят свои собственные, — позволяет нам, установив общий аксиому о том, что все причины подвержены взаимному противодействию в своих действиях, полностью отказаться от рассмотрения отрицательных условий и ограничить понятие причины совокупностью положительных условий явления: при этом одно отрицательное условие, неизменно подразумеваемое и одинаковое во всех случаях (а именно отсутствие противодействующих причин), является достаточным вместе с суммой положительных условий, чтобы составить полный набор обстоятельств, от которых зависит явление.

§ 4. Среди положительных условий, как мы видели, существуют некоторые, к которым в обычном языке термин «причина» применяется более охотно и часто, тогда как другим он в обычных обстоятельствах отказывается. В большинстве случаев причинности обычно проводится различие между чем-то, что действует, и чем-то другим, на что воздействуют; между агентом и пациентом. Оба эти фактора, как было бы общепризнано, являются условиями явления; но было бы абсурдно называть последнее причиной, поскольку этот титул зарезервирован для первого. Однако это различие при рассмотрении исчезает, или, вернее, оказывается лишь словесным; оно возникает из случайности простого выражения, а именно: объект, о котором говорят, что на него воздействуют, и который рассматривается как сцена, на которой происходит действие, обычно включается в фразу, которой описывается действие, так что если бы его также считали частью причины, возникла бы кажущаяся нелепость, будто он сам себя вызывает. В примере, который мы уже приводили, с падающими телами, вопрос был поставлен так: «Какова причина, заставляющая камень падать?», и если бы ответом было «сам камень», выражение находилось бы в явном противоречии со значением слова «причина». Поэтому камень мыслится как пациент, а земля (или, согласно обычной и крайне нефилософской практике, некое оккультное качество земли) представляется как агент или причина. Но то, что в этом различии нет ничего фундаментального, видно из того, что вполне возможно мыслить камень как причину своего собственного падения, при условии, что используемый язык будет таким, чтобы избежать простого словесного противоречия. Мы могли бы сказать, что камень движется к земле в силу свойств составляющей его материи; и согласно этому способу представления явления сам камень мог бы без неуместности называться агентом; хотя, чтобы сохранить установленную доктрину бездеятельности материи, люди обычно предпочитают и здесь приписывать действие оккультному качеству и говорить, что причина — не сам камень, а вес или гравитация камня.

Те, кто настаивал на радикальном различии между агентом и пациентом, обычно представляли агента как то, что вызывает некоторое состояние или некоторое изменение в состоянии другого объекта, который называется пациентом. Но небольшое размышление покажет, что вольность, которую мы допускаем, говоря о явлениях как о состояниях различных объектов, принимающих в них участие (уловка, которой так часто пользовались некоторые философы, в частности Браун, для кажущегося объяснения явлений), есть просто своего рода логическая фикция, полезная иногда как один из нескольких способов выражения, но которую никогда не следует считать изложением научной истины. Даже те атрибуты объекта, которые, казалось бы, с наибольшим основанием можно назвать состояниями самого объекта — его чувственные качества, цвет, твердость, форма и тому подобное — в действительности (как никто не показал яснее, чем сам Браун) являются явлениями причинности, в которых субстанция отчетливо является агентом, или производящей причиной, а пациентом — наши собственные органы и органы других чувствующих существ. То, что мы называем состояниями объектов, — это всегда последовательности, в которые объекты вступают, обычно как антецеденты или причины; и вещи никогда не бывают более активными, чем при производстве тех явлений, в которых, как говорят, на них воздействуют. Так, в примере с камнем, падающим на землю, согласно теории гравитации камень является таким же агентом, как и земля, которая не только притягивает, но и сама притягивается камнем. В случае ощущения, производимого в наших органах, законы нашей организации и даже законы нашего разума столь же непосредственно действуют при определении произведенного эффекта, как и законы внешнего объекта. Хотя мы называем синильную кислоту агентом смерти человека, все жизненные и органические свойства пациента столь же активно участвуют, как и яд, в цепи действий, которая так быстро прекращает его чувствующее существование. В процессе образования мы можем назвать учителя агентом, а ученика — лишь материалом, на который воздействуют; однако в действительности все факты, которые уже существовали в уме ученика, оказывают либо содействующее, либо противодействующее влияние по отношению к усилиям учителя. Не только свет является агентом в зрении, но свет в сочетании с активными свойствами глаза и мозга, а также с таковыми видимого объекта. Различие между агентом и пациентом чисто словесное: пациенты всегда являются агентами; в значительной доле всех природных явлений они являются таковыми в такой степени, что сильно реагируют на причины, которые воздействовали на них; и даже когда это не так, они способствуют, подобно любому из других условий, производству эффекта, по отношению к которому их вульгарно рассматривают как простую арену. Все положительные условия явления одинаково являются агентами, одинаково активны; и в любом выражении причины, претендующем на полноту, ни одно из них не может быть обоснованно исключено, за исключением тех, которые уже подразумевались в словах, используемых для описания эффекта; и включение даже этих не привело бы ни к чему, кроме чисто словесной неуместности.

§ 5. Теперь остается упомянуть различие, которое имеет первостепенное значение как для прояснения понятия причины, так и для устранения весьма правдоподобного возражения, часто выдвигаемого против принятого нами взгляда на этот предмет.

Когда мы определяем причину чего-либо (в единственном смысле, в котором настоящее исследование имеет дело с причинами) как «антецедент, за которым оно неизменно следует», мы не используем эту фразу как точно синонимичную «антецеденту, за которым оно неизменно следовало в нашем прошлом опыте». Такой способ понимания причинности был бы уязвим для возражения, весьма правдоподобно выдвинутого доктором Ридом, а именно: согласно этой доктрине ночь должна быть причиной дня, а день — причиной ночи, поскольку эти явления неизменно сменяли друг друга с начала мира. Но для того, чтобы мы использовали слово «причина», необходимо, чтобы мы верили не только в то, что за антецедентом всегда следовал консеквент, но и в то, что до тех пор, пока сохраняется нынешнее устройство вещей, так будет всегда. И это было бы неверно в отношении дня и ночи. Мы не верим, что за ночью будет следовать день при всех мыслимых обстоятельствах, а лишь в то, что это произойдет при условии, что солнце поднимется над горизонтом. Если бы солнце перестало восходить, что, насколько нам известно, может быть вполне совместимо с общими законами материи, ночь была бы или могла бы быть вечной. С другой стороны, если солнце находится над горизонтом, его свет не погас, и между нами и ним нет непрозрачного тела, мы твердо верим, что, если не произойдет изменения в свойствах материи, за этой комбинацией антецедентов последует консеквент — день; что если бы комбинацию антецедентов можно было бесконечно продлить, всегда был бы день; и что если бы та же комбинация существовала всегда, всегда был бы день, совершенно независимо от ночи как предшествующего условия. Именно поэтому мы не называем ночь причиной или даже условием дня. Существование солнца (или какого-либо подобного светящегося тела) и отсутствие непрозрачной среды на прямой линии между этим телом и той частью земли, где мы находимся, являются единственными условиями; и соединение их, без добавления какого-либо излишнего обстоятельства, составляет причину. Это то, что имеют в виду авторы, когда говорят, что понятие причины включает в себя идею необходимости. Если есть какое-то значение, которое, как признано, принадлежит термину «необходимость», то это безусловность. То, что необходимо, то, что должно быть, означает то, что будет, какое бы предположение мы ни сделали в отношении всех других вещей. Последовательность дня и ночи, очевидно, не является необходимой в этом смысле. Она обусловлена возникновением других антецедентов. То, за чем последует данный консеквент тогда и только тогда, когда существует также некое третье обстоятельство, не является причиной, даже если никогда не случалось, чтобы явление происходило без него.

Таким образом, неизменная последовательность не является синонимом причинности, если только последовательность, помимо того, что она неизменна, не является безусловной. Существуют последовательности, столь же единообразные в прошлом опыте, как и любые другие, которые, однако, мы не рассматриваем как случаи причинности, а как соединения в некотором роде случайные. Таковой для точного мыслителя является последовательность дня и ночи. Одно могло существовать любое количество времени, а другое не последовало бы быстрее из-за его существования; оно следует только в том случае, если существуют определенные другие антецеденты; и там, где существовали эти антецеденты, оно последовало бы в любом случае. Никто, вероятно, никогда не называл ночь причиной дня; человечество должно было очень скоро прийти к весьма очевидному обобщению, что состояние общего освещения, которое мы называем днем, следовало бы из присутствия достаточно светящегося тела, независимо от того, предшествовала ли ему темнота или нет.

Таким образом, мы можем определить причину явления как антецедент или совокупность антецедентов, за которыми оно неизменно и безусловно следует. Или, если мы примем удобную модификацию значения слова «причина», которая ограничивает его совокупностью положительных условий без отрицательных, тогда вместо «безусловно» мы должны сказать: «при отсутствии иных, кроме отрицательных, условий».

Некоторым может показаться, что, поскольку последовательность между ночью и днем неизменна в нашем опыте, у нас есть столько же оснований в этом случае, сколько опыт может дать в любом случае, для признания этих двух явлений причиной и следствием; и что сказать, что необходимо нечто большее — потребовать веры в то, что последовательность безусловна, или, другими словами, что она была бы неизменной при всех изменениях обстоятельств, — значит признать в причинности элемент веры, не выведенный из опыта. Ответ на это заключается в том, что именно опыт учит нас тому, что одно единообразие последовательности является условным, а другое — безусловным. Когда мы судим, что последовательность ночи и дня является производной последовательностью, зависящей от чего-то другого, мы действуем на основании опыта. Именно свидетельство опыта убеждает нас в том, что день мог бы в равной степени существовать, не сопровождаясь ночью, и что ночь могла бы в равной степени существовать, не сопровождаясь днем. Сказать, что эти убеждения «не порождаются нашим простым наблюдением последовательности», — значит забыть, что дважды в каждые двадцать четыре часа, когда небо чистое, мы имеем experimentum crucis того, что причиной дня является солнце. Мы имеем экспериментальное знание о солнце, которое оправдывает нас на экспериментальных основаниях в заключении, что если бы солнце всегда было над горизонтом, был бы день, даже если бы не было ночи, и что если бы солнце всегда было под горизонтом, была бы ночь, даже если бы не было дня. Мы таким образом знаем из опыта, что последовательность дня и ночи не является безусловной. Позвольте мне добавить, что антецедент, который является лишь условно неизменным, не является неизменным антецедентом. Хотя факт, возможно, в опыте всегда сопровождался другим фактом, однако если остальная часть нашего опыта учит нас, что он мог бы не всегда так сопровождаться, или если сам опыт таков, что оставляет место для возможности того, что известные случаи могут неточно представлять все возможные случаи, доселе неизменный антецедент не считается причиной; но почему? Потому что мы не уверены, что это неизменный антецедент.

Такие случаи последовательности, как день и ночь, не только не противоречат доктрине, которая сводит причинность к неизменной последовательности, но и необходимо подразумеваются этой доктриной. Очевидно, что из ограниченного числа безусловных последовательностей будет следовать гораздо большее число условных. При заданных определенных причинах, то есть определенных антецедентах, за которыми безусловно следуют определенные консеквенты, простое сосуществование этих причин породит неограниченное число дополнительных единообразий. Если две причины существуют вместе, эффекты обеих будут существовать вместе; и если сосуществует много причин, эти причины (посредством того, что мы назовем далее смешением их законов) порождают новые эффекты, сопровождающие или сменяющие друг друга в некотором определенном порядке, который будет неизменным, пока причины продолжают сосуществовать, но не дольше. Движение земли по заданной орбите вокруг солнца — это ряд изменений, которые следуют друг за другом как антецеденты и консеквенты, и будут продолжать делать это, пока притяжение солнца и сила, с которой земля стремится двигаться по прямой линии в пространстве, продолжают сосуществовать в тех же количествах, что и в настоящее время. Но измените любую из этих причин, и эта конкретная последовательность движений перестала бы происходить. Ряд движений земли, следовательно, хотя и является случаем последовательности, неизменной в пределах человеческого опыта, не является случаем причинности. Он не является безусловным.

Это различие между отношениями последовательности, которые, насколько нам известно, являются безусловными, и теми отношениями, будь то последовательности или сосуществования, которые, подобно движениям земли или последовательности дня и ночи, зависят от существования или сосуществования других предшествующих фактов, соответствует великому разделению, которое доктор Уэвелл и другие авторы провели в области науки, на исследование того, что они называют законами явлений, и исследование причин; фразеология, как я полагаю, философски не обоснованная, поскольку установление причин, таких причин, которые человеческие способности могут установить, а именно причин, которые сами являются явлениями, есть, следовательно, просто установление других и более универсальных законов явлений. И позвольте мне здесь заметить, что доктор Уэвелл и в некоторой степени даже сэр Джон Гершель, по-видимому, неправильно поняли значение тех авторов, которые, подобно М. Конту, ограничивают сферу научного исследования законами явлений и говорят об исследовании причин как о тщетном и бесполезном. Причины, которые М. Конт обозначает как недоступные, — это действующие причины. Исследование физических, в противоположность действующим, причин (включая изучение всех активных сил в природе, рассматриваемых как факты наблюдения) является столь же важной частью концепции науки М. Конта, как и доктора Уэвелла. Его возражение против слова «причина» — это просто вопрос номенклатуры, в котором, как в вопросе номенклатуры, я считаю его совершенно неправым. «Те, — справедливо замечает г-н Бэйли, — кто, подобно М. Конту, возражает против обозначения событий как причин, возражают без всякого реального основания против простого, но чрезвычайно удобного обобщения, против очень полезного общего имени, использование которого не включает или не должно включать никакой особой теории». К чему можно добавить, что, отвергая эту форму выражения, М. Конт оставляет себя без какого-либо термина для обозначения различия, которое, как бы неправильно оно ни было выражено, является не только реальным, но и одним из фундаментальных различий в науке; действительно, именно на этом, как мы увидим далее, покоится возможность создания строгого канона индукции. А так как вещи, оставленные без имени, склонны забываться, канон такого рода не является одним из многих преимуществ, которые философия индукции получила от великих способностей М. Конта.

§ 6. Всегда ли причина находится со своим следствием в отношении антецедента и консеквента? Разве мы часто не говорим о двух одновременных фактах, что они являются причиной и следствием — как когда мы говорим, что огонь является причиной тепла, солнце и влага — причиной растительности и тому подобное? Поскольку причина не обязательно исчезает после того, как ее следствие было произведено, эти две вещи очень часто сосуществуют; и существуют некоторые явления и некоторые общие выражения, которые, по-видимому, подразумевают не только то, что причины могут, но и то, что они должны быть современны своим следствиям. Cessante causâ cessat et effectus было догмой школ: необходимость продолжения существования причины для продолжения следствия, по-видимому, когда-то была общепринятой доктриной. Многочисленные попытки Кеплера объяснить движения небесных тел на механических принципах оказались тщетными из-за того, что он всегда предполагал, что агент, который привел эти тела в движение, должен продолжать действовать, чтобы поддерживать движение, которое он произвел вначале. Тем не менее, во все времена было много знакомых примеров продолжения следствий долго после того, как их причины прекратились. Солнечный удар вызывает у человека мозговую лихорадку: пройдет ли лихорадка, как только его уберут с солнца? Меч пронзает его тело: должен ли меч оставаться в его теле, чтобы он продолжал быть мертвым? Лемех плуга, однажды сделанный, остается лемехом без какого-либо продолжения нагревания и ковки, и даже после того, как человек, который нагревал и ковал его, отошел к своим праотцам. С другой стороны, давление, которое выталкивает ртуть в откачанной трубке, должно поддерживаться, чтобы удерживать ее в трубке. Это (можно ответить) потому, что другая сила действует без перерыва, сила гравитации, которая вернула бы ее к своему уровню, если бы не была уравновешена силой, столь же постоянной. Но опять же: тугая повязка вызывает боль, которая иногда проходит, как только повязку снимают. Освещение, которое солнце распространяет по земле, прекращается, когда солнце заходит.

Следовательно, необходимо провести различие. Условия, необходимые для первого производства явления, иногда также необходимы для его продолжения; хотя чаще его продолжение не требует никаких условий, кроме отрицательных. Большинство вещей, однажды произведенных, продолжают оставаться такими, какие они есть, пока что-то не изменит или не уничтожит их; но некоторые требуют постоянного присутствия агентов, которые произвели их вначале. Их можно, если угодно, рассматривать как мгновенные явления, требующие возобновления в каждый момент причиной, которой они были порождены вначале. Соответственно, освещение любой данной точки пространства всегда рассматривалось как мгновенный факт, который исчезает и постоянно возобновляется до тех пор, пока существуют необходимые условия. Если мы примем этот язык, мы избежим необходимости признавать, что продолжение причины когда-либо требуется для поддержания следствия. Мы можем сказать, что оно требуется не для поддержания, а для воспроизведения следствия, или же для противодействия какой-либо силе, стремящейся его уничтожить. И это может быть удобной фразеологией. Но это только фразеология. Факт остается фактом: в некоторых случаях (хотя они составляют меньшинство) продолжение условий, которые произвели следствие, необходимо для продолжения следствия.

Что касается дальнейшего вопроса, строго ли необходимо, чтобы причина, или совокупность условий, предшествовала хотя бы на кратчайший миг производству следствия (вопрос, поднятый и аргументированный с большой изобретательностью сэром Джоном Гершелем в уже процитированном эссе), то это исследование не имеет значения для нашей нынешней цели. Безусловно, существуют случаи, когда следствие следует без какого-либо интервала, воспринимаемого нашими способностями: и когда интервал есть, мы не можем сказать, сколькими промежуточными звеньями, не воспринимаемыми нами, этот интервал может быть на самом деле заполнен. Но даже допуская, что следствие может начаться одновременно со своей причиной, взгляд, который я принял на причинность, никоим образом практически не затрагивается. Независимо от того, являются ли причина и ее следствие обязательно последовательными или нет, начало явления — это то, что подразумевает причину, а причинность — это закон последовательности явлений. Если эти аксиомы будут приняты, мы можем позволить себе, хотя я не вижу в этом необходимости, отбросить слова «антецедент» и «консеквент» применительно к причине и следствию. У меня нет возражений против определения причины как совокупности явлений, при возникновении которых неизменно начинается или берет свое начало какое-то другое явление. Совпадает ли следствие по времени с последним из своих условий или непосредственно следует за ним — несущественно. Во всяком случае, оно не предшествует ему; и когда мы сомневаемся между двумя сосуществующими явлениями, что является причиной, а что следствием, мы справедливо считаем вопрос решенным, если можем установить, какое из них предшествовало другому.

Постоянно случается, что несколько различных явлений, которые ни в малейшей степени не зависят или не обусловлены друг другом, оказываются зависящими, как говорится, от одного и того же агента; другими словами, одно и то же явление сопровождается несколькими видами эффектов, совершенно разнородных, но которые протекают одновременно друг с другом; при условии, конечно, что существуют и все другие условия, необходимые для каждого из них. Так, солнце производит небесные движения, оно производит дневной свет, и оно производит тепло. Земля вызывает падение тяжелых тел, а также, в своем качестве огромного магнита, вызывает явления магнитной стрелки. Кристалл галенита вызывает ощущения твердости, веса, кубической формы, серого цвета и многие другие, между которыми мы не можем проследить никакой взаимозависимости. Цель, для которой фразеология свойств и сил специально приспособлена, — это выражение такого рода случаев. Когда за одним и тем же явлением следуют (независимо от присутствия или отсутствия других условий) эффекты разных и несходных порядков, принято говорить, что каждый различный вид эффекта производится различным свойством причины. Так мы различаем притягательное или гравитационное свойство земли и ее магнитное свойство: гравитационные, светоносные и калорические свойства солнца: цвет, форму, вес и твердость кристалла. Это лишь фразы, которые ничего не объясняют и ничего не добавляют к нашему знанию предмета; но, рассматриваемые как абстрактные имена, обозначающие связь между различными произведенными эффектами и объектом, который их производит, они являются очень мощным инструментом сокращения и того ускорения процесса мышления, которое достигается сокращением.

Этот класс соображений ведет к концепции, которую мы сочтем имеющей большое значение, — концепции постоянной причины, или первоначального естественного агента. В природе существует ряд постоянных причин, которые существовали с тех пор, как существует человеческий род, и в течение неопределенного и, вероятно, огромного промежутка времени до этого. Солнце, земля и планеты с их различными составляющими, воздухом, водой и другими различимыми субстанциями, простыми или сложными, из которых состоит природа, являются такими постоянными причинами. Они существовали, и эффекты или последствия, которые они были приспособлены производить, имели место (как часто, как встречались другие условия производства) с самого начала нашего опыта. Но мы не можем дать никакого объяснения происхождения самих постоянных причин. Почему существовали именно эти естественные агенты изначально, а не другие, или почему они смешаны в таких-то пропорциях и распределены таким-то образом по пространству — это вопрос, на который мы не можем ответить. Более того: мы не можем обнаружить ничего регулярного в самом распределении; мы не можем свести его ни к какому единообразию, ни к какому закону. Нет никаких средств, с помощью которых, исходя из распределения этих причин или агентов в одной части пространства, мы могли бы предположить, преобладает ли подобное распределение в другой. Сосуществование, следовательно, первобытных причин относится для нас к числу чисто случайных совпадений: и все те последовательности или сосуществования среди эффектов нескольких таких причин, которые, хотя и неизменны, пока эти причины сосуществуют, прекратились бы, если бы сосуществование прекратилось, мы не классифицируем как случаи причинности или законы природы: мы можем рассчитывать на обнаружение этих последовательностей или сосуществований только там, где мы знаем из прямого свидетельства, что естественные агенты, от свойств которых они в конечном счете зависят, распределены надлежащим образом. Эти постоянные причины не всегда являются объектами; иногда это события, то есть периодические циклы событий, что является единственным способом, которым события могут обладать свойством постоянства. Например, не только сама земля является постоянной причиной, или первобытным естественным агентом, но и вращение земли также является таковым: это причина, которая произвела с самого раннего периода (с помощью других необходимых условий) последовательность дня и ночи, приливы и отливы моря и многие другие эффекты, в то время как, поскольку мы не можем приписать никакой причины (кроме предположительной) самому вращению, оно имеет право считаться первобытной причиной. Однако только происхождение вращения является для нас таинственным: однажды начавшись, его продолжение объясняется первым законом движения (законом постоянства прямолинейного движения, однажды сообщенного) в сочетании с гравитацией частей земли друг к другу.

Все явления без исключения, которые начинают существовать, то есть все, кроме первобытных причин, являются эффектами, непосредственными или отдаленными, этих первобытных фактов или какой-либо их комбинации. В известной вселенной не производится никакой вещи, не происходит никакого события, которое не было бы связано единообразием, или неизменной последовательностью, с одним или несколькими явлениями, которые предшествовали ему; настолько, что оно будет происходить снова так часто, как эти явления будут происходить снова, и при условии, что никакое другое явление, имеющее характер противодействующей причины, не будет сосуществовать. Эти предшествующие явления, в свою очередь, были связаны подобным образом с некоторыми, которые предшествовали им; и так далее, пока мы не достигнем, в качестве последнего достижимого нами шага, либо свойств какой-то одной первобытной причины, либо соединения нескольких. Вся совокупность явлений природы была, следовательно, необходимыми, или, другими словами, безусловными последствиями некоторого прежнего расположения постоянных причин.

Состояние всей вселенной в любой момент, как мы полагаем, является следствием ее состояния в предыдущий момент; настолько, что тот, кто знал бы всех агентов, существующих в настоящий момент, их расположение в пространстве и все их свойства, другими словами, законы их действия, мог бы предсказать всю последующую историю вселенной, по крайней мере, если не возникнет новая воля силы, способной контролировать вселенную. И если бы какое-либо конкретное состояние всей вселенной когда-либо повторилось второй раз, все последующие состояния также вернулись бы, и история, подобно периодической десятичной дроби из многих цифр, периодически повторяла бы себя:—

Jam redit et virgo, redeunt Saturnia regna....

Alter erit tum Tiphys, et altera quæ vehat Argo

Delectos heroas; erunt quoque altera bella,

Atque iterum ad Trojam magnus mittetur Achilles.

И хотя вещи на самом деле не вращаются в этом вечном круге, весь ряд событий в истории вселенной, прошлых и будущих, не менее способен по своей собственной природе быть сконструированным a priori любым, кого мы можем предположить знакомым с первоначальным распределением всех естественных агентов и со всей совокупностью их свойств, то есть законами последовательности, существующими между ними и их эффектами: за исключением гораздо более чем человеческих способностей комбинации и вычисления, которые потребовались бы даже от того, кто обладает данными, для фактического выполнения задачи.

§ 8. Поскольку все, что происходит, определяется законами причинности и расположениями первоначальных причин, из этого следует, что сосуществования, которые наблюдаются среди эффектов, не могут сами по себе быть предметом какого-либо подобного набора законов, отличных от законов причинности. Единообразия существуют, как сосуществования, так и последовательности, среди эффектов; но они должны во всех случаях быть простым результатом либо тождества, либо сосуществования их причин: если бы причины не сосуществовали, то и эффекты не могли бы. И поскольку эти причины также являются эффектами предшествующих причин, а те — других, пока мы не достигнем первобытных причин, из этого следует, что (за исключением случая эффектов, которые могут быть прослежены непосредственно или отдаленно к одной и той же причине) сосуществования явлений ни в коем случае не могут быть универсальными, если только сосуществования первобытных причин, к которым эффекты в конечном счете восходят, не могут быть сведены к универсальному закону: но мы видели, что они не могут. Соответственно, не существует никаких первоначальных и независимых, другими словами, никаких безусловных единообразий сосуществования между эффектами различных причин; если они сосуществуют, то только потому, что причины случайно сосуществовали. Единственные независимые и безусловные сосуществования, которые достаточно неизменны, чтобы иметь какое-либо право на характер законов, существуют между различными и взаимно независимыми эффектами одной и той же причины; другими словами, между различными свойствами одного и того же естественного агента. Эта часть законов природы будет рассмотрена в последней части настоящей книги под названием «Специфические свойства видов».

§ 9. Уместно в этом месте упомянуть довольно древнюю доктрину относительно причинности, которая была возрождена в течение последних нескольких лет во многих кругах и в настоящее время подает больше признаков жизни, чем любая другая теория причинности, расходящаяся с той, что изложена на предыдущих страницах.

Согласно рассматриваемой теории, разум, или, говоря точнее, воля, является единственной причиной явлений. Типом причинности, а также исключительным источником, из которого мы черпаем эту идею, является наша собственная волевая деятельность. Здесь, и только здесь (как говорят), мы имеем прямое свидетельство причинности. Мы знаем, что можем двигать своими телами. Что касается явлений неживой природы, у нас нет иного прямого знания, кроме знания антецеденции и последовательности. Но в случае наших волевых действий утверждается, что мы осознаем силу до того, как получаем опыт результатов. Акт воли, сопровождается ли он эффектом или нет, сопровождается сознанием усилия, «затраченной силы, действующей мощи, которая необходимо является причинной или вызывающей». Это чувство энергии или силы, присущее акту воли, есть знание a priori; уверенность, предшествующая опыту, в том, что мы обладаем силой вызывать эффекты. Воля, следовательно, утверждается, есть нечто большее, чем безусловный антецедент; это причина в ином смысле, чем тот, в котором физические явления, как говорят, вызывают друг друга: это действующая причина. Отсюда легко перейти к дальнейшей доктрине, что воля является единственной действующей причиной всех явлений. «Непостижимо, чтобы мертвая сила могла продолжать существовать без поддержки ни на мгновение после своего создания. Мы не можем даже помыслить изменение или явления без энергии разума». «Само слово «действие», — говорит другой автор той же школы, — не имеет реального значения, кроме как при применении к деяниям разумного агента. Пусть кто-нибудь представит себе, если может, какую-либо мощь, энергию или силу, присущую куску материи». Явления могут иметь видимость того, что они производятся физическими причинами, но в действительности они производятся, говорят эти авторы, непосредственным действием разума. Все вещи, которые не исходят от человеческой (или, полагаю, животной) воли, исходят, говорят они, непосредственно от божественной воли. Земля движется не комбинацией центростремительной и проективной силы; это лишь способ выражения, который служит для облегчения наших концепций. Она движется прямой волей всемогущего существа по пути, совпадающему с тем, который мы выводим из гипотезы этих двух сил.

Как я уже часто отмечал, общий вопрос о существовании действующих причин не входит в рамки нашего предмета: но теория, которая представляет их как способные быть предметами человеческого знания и которая выдает за действующие причины то, что является лишь физическими или феноменальными причинами, принадлежит в равной степени логике и метафизике и является подходящим предметом для обсуждения здесь.

По моему разумению, воля — это не действующая, а просто физическая причина. Наша воля вызывает наши телесные действия в том же смысле, и ни в каком другом, в котором холод вызывает лед или искра вызывает взрыв пороха. Воля, состояние нашего ума, является антецедентом; движение наших конечностей в соответствии с волей является консеквентом. Эту последовательность я считаю не предметом прямого сознания в смысле, подразумеваемом теорией. Антецедент, действительно, и консеквент являются предметами сознания. Но связь между ними — предмет опыта. Я не могу признать, что наше сознание воли содержит в себе какое-либо знание a priori о том, что последует мышечное движение. Если бы наши нервы движения были парализованы, или наши мышцы жесткими и негибкими, и были бы таковыми всю нашу жизнь, я не вижу ни малейшего основания предполагать, что мы когда-либо (если только не по информации от других людей) узнали бы что-либо о воле как о физической силе, или осознавали бы какую-либо тенденцию в чувствах нашего ума производить движения нашего тела или других тел. Я не возьмусь сказать, имели бы мы в этом случае физическое чувство, которое, полагаю, имеется в виду, когда эти авторы говорят о «сознании усилия»: я не вижу причин, почему бы нет; поскольку это физическое чувство, вероятно, является состоянием нервного ощущения, начинающимся и заканчивающимся в мозгу, не затрагивающим двигательный аппарат: но мы, безусловно, не обозначили бы его никаким термином, эквивалентным усилию, поскольку усилие подразумевает сознательное стремление к цели, чего мы не только не имели бы оснований делать в том случае, но даже не могли бы иметь идеи делать. Если бы мы вообще осознавали это своеобразное ощущение, мы осознавали бы его, полагаю, только как своего рода беспокойство, сопровождающее наши чувства желания.

Сэр Уильям Гамильтон хорошо аргументирует против рассматриваемой теории, что она «опровергается соображением, что между явным фактом телесного движения, о котором мы осведомлены, и внутренним актом ментального определения, о котором мы также осведомлены, вмешивается многочисленный ряд промежуточных агентов, о которых мы не имеем знания; и, следовательно, что мы не можем иметь сознания никакой причинной связи между крайними звеньями этой цепи, волей к движению и движущейся конечностью, как утверждает эта гипотеза. Никто не осознает непосредственно, например, движение своей руки через свою волю. До этого окончательного движения мышцы, нервы, множество твердых и жидких частей должны быть приведены в движение волей, но об этом движении мы из сознания не знаем абсолютно ничего. Человек, пораженный параличом, не осознает никакой неспособности своей конечности выполнять определения своей воли; и только после того, как он пожелал и обнаружил, что его конечности не подчиняются его воле, он узнает из этого опыта, что внешнее движение не следует за внутренним актом. Но как паралитик узнает после волеизъявления, что его конечности не подчиняются его разуму; так только после волеизъявления здоровый человек узнает, что его конечности подчиняются велениям его воли».

Те, против кого я выступаю, никогда не приводили и не претендуют на то, чтобы привести какое-либо положительное доказательство того, что сила нашей воли двигать нашими телами была бы известна нам независимо от опыта. Что они могут сказать по этому поводу, так это то, что производство физических событий волей, по-видимому, несет в себе свое собственное объяснение, в то время как действие материи на материю, по-видимому, требует чего-то еще для своего объяснения; и даже, согласно им, «непостижимо» при любом другом предположении, кроме того, что некоторая воля вмешивается между кажущейся причиной и ее кажущимся следствием. Они таким образом основывают свое дело на апелляции к врожденным законам нашей концептивной способности; принимая, как я полагаю, за законы этой способности ее приобретенные привычки, основанные на спонтанных тенденциях ее необразованного состояния. Последовательность между волей двигать конечностью и фактическим движением является одной из самых прямых и мгновенных из всех последовательностей, которые подпадают под наше наблюдение, и знакома каждому моменту опыта с нашего самого раннего младенчества; более знакома, чем любая последовательность событий вне наших тел, и особенно более, чем любой другой случай кажущегося возникновения (в отличие от простого сообщения) движения. Теперь, естественная тенденция ума — всегда пытаться облегчить свое понимание незнакомых фактов, уподобляя их другим, которые знакомы. Соответственно, наши волевые акты, будучи самыми знакомыми нам из всех случаев причинности, в младенчестве и ранней юности человеческого рода спонтанно принимаются как тип причинности в целом, и все явления предполагаются непосредственно производимыми волей какого-то чувствующего существа. Этот первоначальный фетишизм я буду характеризовать не словами Юма или какого-либо последователя Юма, а словами религиозного метафизика, доктора Рида, чтобы более эффективно показать единодушие, которое существует по этому предмету среди всех компетентных мыслителей.

«Когда мы обращаем наше внимание на внешние объекты и начинаем упражнять свои рациональные способности в отношении них, мы обнаруживаем, что существуют некоторые движения и изменения в них, которые мы имеем силу производить, и что есть многие, которые должны иметь какую-то другую причину. Либо объекты должны иметь жизнь и активную силу, как мы, либо они должны двигаться или изменяться чем-то, что имеет жизнь и активную силу, как внешние объекты движутся нами.

«Наши первые мысли, по-видимому, заключаются в том, что объекты, в которых мы воспринимаем такое движение, имеют понимание и активную силу, как мы. «Дикари, — говорит аббат Рейналь, — везде, где они видят движение, которое они не могут объяснить, там они предполагают душу». Всех людей можно считать дикарями в этом отношении, пока они не способны к обучению и использованию своих способностей более совершенным образом, чем это делают дикари.

«Наблюдение аббата Рейналя достаточно подтверждается как фактом, так и структурой всех языков.

«Грубые народы действительно верят, что солнце, луна и звезды, земля, море и воздух, источники и озера имеют понимание и активную силу. Воздавать им почести и умолять об их благосклонности — это своего рода идолопоклонство, естественное для дикарей.

«Все языки несут в своей структуре признаки того, что они были сформированы, когда преобладало это убеждение. Различие глаголов и причастий на активные и пассивные, которое встречается во всех языках, должно было первоначально предназначаться для различения того, что действительно активно, от того, что является лишь пассивным; и во всех языках мы находим активные глаголы, применяемые к тем объектам, в которых, согласно наблюдению аббата Рейналя, дикари предполагают душу.

«Так мы говорим, что солнце восходит и заходит, и приходит к меридиану, луна меняется, море приливает и отливает, ветры дуют. Языки были сформированы людьми, которые верили, что эти объекты имеют жизнь и активную силу в себе. Поэтому было уместно и естественно выражать их движения и изменения активными глаголами.

«Нет более верного способа проследить настроения народов до того, как у них появились записи, чем через структуру их языка, который, несмотря на изменения, произведенные в нем временем, всегда будет сохранять некоторые подписи мыслей тех, кем он был изобретен. Когда мы находим одни и те же настроения, указанные в структуре всех языков, эти настроения должны были быть общими для человеческого вида, когда языки были изобретены.

«Когда немногие, обладающие превосходными интеллектуальными способностями, находят досуг для размышлений, они начинают философствовать и вскоре обнаруживают, что многие из тех объектов, которые они сначала считали разумными и активными, на самом деле безжизненны и пассивны. Это очень важное открытие. Оно возвышает ум, освобождает от многих вульгарных суеверий и приглашает к дальнейшим открытиям того же рода.

«По мере развития философии жизнь и активность в природных объектах отступают и оставляют их мертвыми и неактивными. Вместо того чтобы двигаться добровольно, мы обнаруживаем, что они движутся необходимо; вместо того чтобы действовать, мы обнаруживаем, что на них воздействуют; и природа предстает как одна большая машина, где одно колесо поворачивается другим, то — третьим; и как далеко может зайти эта необходимая последовательность, философ не знает».

Существует, таким образом, спонтанная тенденция интеллекта объяснять себе все случаи причинности, уподобляя их намеренным актам волевых агентов, подобных ему самому. Это инстинктивная философия человеческого ума на его самой ранней стадии, прежде чем он стал знаком с какими-либо иными неизменными последовательностями, кроме тех, что существуют между его собственными волеизъявлениями или волеизъявлениями других людей и их волевыми актами. По мере того как понятие фиксированных законов последовательности среди внешних явлений постепенно утверждается, склонность относить все явления к волевому действию медленно уступает место перед ним. Однако, поскольку внушения повседневной жизни продолжают быть более мощными, чем внушения научного мышления, первоначальная инстинктивная философия сохраняет свои позиции в уме, под слоями, полученными в результате воспитания, и поддерживает постоянное сопротивление тому, чтобы они пустили свои корни глубоко в почву. Теория, против которой я выступаю, черпает свое питание из этого субстрата. Ее сила заключается не в аргументах, а в ее близости к упрямой тенденции младенчества человеческого ума.

Что эта тенденция, однако, не является результатом врожденного ментального закона, доказывается избыточными свидетельствами. История науки, с ее самого раннего рассвета, показывает, что человечество не было единодушно в том, что действие материи на материю не было постижимо, или что действие разума на материю было таковым. Некоторым мыслителям и некоторым школам мыслителей, как в древние, так и в современные времена, последнее казалось гораздо более непостижимым, чем первое. Последовательности, полностью физические и материальные, как только они становились достаточно знакомыми человеческому уму, начинали считаться совершенно естественными и рассматривались не только как не нуждающиеся в объяснении сами по себе, но и как способные давать его другим и даже служить окончательным объяснением вещей в целом.

Один из наиболее способных недавних сторонников волевой теории предоставил объяснение, одновременно исторически верное и философски острое, неудачи греческих философов в физическом исследовании, в котором, как я полагаю, он бессознательно изображает свое собственное состояние ума. «Их камнем преткновения было то, что касалось природы доказательств, которых они ожидали для своего убеждения... Они не ухватили идею, что они не должны ожидать понимания процессов внешних причин, а только их результатов: и, следовательно, вся физическая философия греков была попыткой ментально отождествить следствие с его причиной, нащупать некоторую не только необходимую, но и естественную связь, где под естественным они подразумевали то, что само по себе несло бы некоторую презумпцию для их собственного ума... Они хотели видеть некоторую причину, почему физический антецедент должен производить этот конкретный консеквент, и их единственные попытки были в направлениях, где они могли найти такие причины». Другими словами, они не довольствовались просто знанием того, что за одним явлением всегда следовало другое; они думали, что не достигли истинной цели науки, если не могли воспринять что-то в природе одного явления, из чего можно было бы узнать или предположить до испытания, что за ним последует другое: именно то, что автор, который так ясно указал на их ошибку, думает, что он воспринимает в природе явления воли. И чтобы завершить изложение дела, он должен был добавить, что эти ранние спекулянты не только сделали это своей целью, но были вполне удовлетворены своим успехом в этом; не только искали причины, которые несли бы в своем простом изложении доказательство своей эффективности, но полностью верили, что нашли такие причины. Рецензент может ясно видеть, что это была ошибка, потому что он не верит, что существуют какие-либо отношения между материальными явлениями, которые могут объяснить их производство друг другом: но сам факт упорства греков в этой ошибке показывает, что их умы были в очень другом состоянии: они были способны извлечь из уподобления физических фактов другим физическим фактам тот вид ментального удовлетворения, который мы связываем со словом «объяснение» и который рецензент хотел бы, чтобы мы думали, может быть найден только в отнесении явлений к воле. Когда Фалес и Гиппон утверждали, что влага является универсальной причиной и внешним элементом, из которого все другие вещи были лишь бесконечно разнообразными чувственными проявлениями; когда Анаксимен утверждал то же самое о воздухе, Пифагор — о числах и тому подобное, они все думали, что нашли реальное объяснение; и довольствовались тем, чтобы остановиться на этом объяснении как окончательном. Обычные последовательности внешней вселенной казались им, не меньше, чем их критику, непостижимыми без предположения некоторого универсального агента, связывающего антецеденты с консеквентами; но они не думали, что воля, проявляемая разумами, была единственным агентом, который удовлетворял этому требованию. Влага, или воздух, или числа несли их умам точно такое же впечатление делания понятным того, что было иначе непостижимым, и давали такое же полное удовлетворение требованиям их концептивной способности.

Не только греки «хотели видеть некое основание, почему физический антецедент должен порождать этот конкретный консеквент», некую связь, «которая сама по себе несла бы некоторое предположение для их собственного ума». Среди философов Нового времени Лейбниц установил в качестве самоочевидного принципа, что все физические причины без исключения должны содержать в своей собственной природе нечто, что делает понятным, почему они способны порождать те следствия, которые они действительно порождают. Далекий от того, чтобы признать волеизъявление единственным видом причины, несущим внутреннее свидетельство своей собственной силы и являющимся реальной связью между физическими антецедентами и их консеквентами, он требовал некоего естественно и per se эффективного физического антецедента в качестве связующего звена между самим волеизъявлением и его следствиями. Он определенно отказывался признавать волю Бога достаточным объяснением чего-либо, кроме чудес, и настаивал на поиске чего-то, что объясняло бы явления природы лучше, чем простая отсылка к божественному волеизъявлению.

Далее, и наоборот, воздействие разума на материю (которое, как нам теперь говорят, не только само не нуждается в объяснении, но и является объяснением всех других следствий) представлялось некоторым мыслителям само по себе величайшей немыслимостью. Именно для преодоления этой трудности картезианцы изобрели систему окказиональных причин. Они не могли представить, что мысли в разуме могут порождать движения в теле, или что телесные движения могут порождать мысли. Они не видели никакой необходимой связи, никакого отношения à priori между движением и мыслью. И поскольку картезианцы, более чем любая другая школа философской мысли до или после, делали свой собственный разум мерилом всех вещей и принципиально отказывались верить, что Природа совершила то, в отношении чего они не могли увидеть причин, по которым она должна была это сделать, они утверждали, что невозможно, чтобы материальный и ментальный факты были причинами друг друга. Они рассматривали их как простые поводы (occasions), при которых реальный агент, Бог, счел нужным проявить свою силу в качестве Причины. Когда человек желает пошевелить ногой, это не его воля движет ею, но Бог (говорили они) движет ее по поводу его воли. Бог, согласно этой системе, является единственной действующей причиной не quâ разум или quâ наделенный волеизъявлением, а quâ всемогущий. Эта гипотеза, как я уже сказал, была первоначально предложена из-за предполагаемой немыслимости любого реального взаимного действия между Разумом и Материей, но впоследствии она была распространена на действие Материи на Материю, ибо при более тщательном рассмотрении они сочли и это немыслимым, а следовательно, согласно их логике, невозможным. Deus ex machinâ в конечном счете был призван для того, чтобы высечь искру по поводу соприкосновения кремня и стали или разбить яйцо по поводу его падения на землю.

Все это, несомненно, показывает, что человечеству в целом свойственно не удовлетворяться знанием того, что один факт неизменно является антецедентом, а другой — консеквентом, но искать нечто, что могло бы объяснить, почему это так. Но мы также видим, что это требование может быть полностью удовлетворено чисто физическим воздействием, при условии, что оно гораздо более привычно, чем то, которое оно призвано объяснить. Фалесу и Анаксимену казалось немыслимым, чтобы антецеденты, которые мы видим в природе, порождали консеквенты, но совершенно естественным, что вода или воздух должны их порождать. Писатели, которым я оппонирую, объявляют это немыслимым, но могут представить, что разум или волеизъявление per se являются действующей причиной, в то время как картезианцы не могли представить даже этого, а безапелляционно заявляли, что никакой способ порождения какого бы то ни было факта немыслим, кроме прямого воздействия всемогущего существа. Тем самым дается дополнительное доказательство того, что находит новое подтверждение на каждой стадии истории науки: то, что люди могут и чего не могут представить, во многом является делом случая и зависит исключительно от их опыта и привычек мышления; что, развивая необходимые ассоциации идей, люди могут сделать себя неспособными представить какую-либо данную вещь и могут сделать себя способными представить большинство вещей, какими бы немыслимыми они поначалу ни казались; и те же самые факты в ментальной истории каждого человека, которые определяют, что для него мыслимо или немыслимо, определяют также, какая из различных последовательностей в природе покажется ему настолько естественной и правдоподобной, что не потребует иного доказательства своего существования, будучи очевидной сама по себе, независимо как от опыта, так и от объяснения.

По какому правилу кто-либо должен выбирать между одной теорией такого рода и другой? Теоретики не направляют нас к какому-либо внешнему свидетельству; каждый из них апеллирует к своим собственным субъективным чувствам. Один говорит: последовательность C, B кажется мне более естественной, мыслимой и достоверной per se, чем последовательность A, B; поэтому вы ошибаетесь, полагая, что B зависит от A; я уверен, хотя и не могу привести иных доказательств, что C стоит между A и B и является реальной и единственной причиной B. Другой отвечает: последовательности C, B и A, B кажутся мне одинаково естественными и мыслимыми, или последняя — даже более таковой, чем первая; A вполне способно породить B без какого-либо иного вмешательства. Третий соглашается с первым в неспособности представить, что A может породить B, но находит последовательность D, B еще более естественной, чем C, B, или более близкой к предмету обсуждения, и предпочитает свою теорию D теории C. Очевидно, что здесь не действует никакой универсальный закон, кроме закона, согласно которому концепции каждого человека управляются и ограничиваются его индивидуальным опытом и привычками мышления. Мы вправе сказать обо всех троих то, что каждый из них уже полагает о двух других, а именно: они возводят в ранг первоначального закона человеческого интеллекта и внешней природы одну конкретную последовательность явлений, которая кажется им более естественной и мыслимой, чем другие последовательности, только потому, что она более привычна. И из этого суждения я не могу исключить теорию о том, что Волеизъявление является Действующей Причиной.

Я не желаю оставлять эту тему, не указав на дополнительную логическую ошибку, содержащуюся в следствии из этой теории; в выводе о том, что, поскольку Волеизъявление является действующей причиной, оно, следовательно, является единственной причиной и прямым агентом в порождении даже того, что, по-видимому, порождается чем-то другим. Неизвестно, чтобы волеизъявления порождали что-либо напрямую, кроме нервной деятельности, ибо воля влияет даже на мышцы только через нервы. Если бы, следовательно, было допущено, что каждое явление имеет действующую, а не просто феноменальную причину, и что волеизъявление, в случае специфических явлений, которые, как известно, порождаются им, является этой действующей причиной, должны ли мы поэтому говорить, вместе с этими писателями, что, поскольку мы не знаем никакой другой действующей причины и не должны предполагать таковую без доказательств, то никакой другой не существует, и волеизъявление является прямой причиной всех явлений? Более возмутительное расширение вывода трудно себе представить. Поскольку среди бесконечного разнообразия явлений природы существует одно, а именно конкретный способ действия определенных нервов, причиной которого — и, как мы сейчас предполагаем, действующей причиной — является состояние нашего разума; и поскольку это единственная действующая причина, которую мы осознаем, будучи единственной, которую по самой природе вещей мы можем осознавать, так как она единственная, существующая внутри нас самих; оправдывает ли это нас в заключении, что все другие явления должны иметь тот же вид действующей причины, что и это в высшей степени особое, узкое и специфически человеческое или животное явление? Ближайшая параллель к этому образцу обобщения подсказывается недавно возобновившейся дискуссией по старому вопросу о Множественности Миров, в которой спорящие стороны столь заметно преуспели в опровержении друг друга. Здесь также мы имеем опыт только одного случая, того мира, в котором мы живем, но что он обитаем, мы знаем абсолютно и без возможности сомнения. Теперь, если на этом основании кто-либо стал бы делать вывод, что каждое небесное тело без исключения — солнце, планета, спутник, комета, неподвижная звезда или туманность — обитаемо и должно быть таковым в силу внутренней конституции вещей, его вывод в точности походил бы на вывод тех писателей, которые заключают, что, поскольку волеизъявление является действующей причиной наших собственных телесных движений, оно должно быть действующей причиной всего остального во вселенной. Правда, существуют случаи, в которых мы с признанной правомерностью обобщаем от единичного примера к множеству примеров. Но это должны быть примеры, которые напоминают единственный известный пример, а не такие, которые не имеют с ним никаких общих обстоятельств, кроме того, что они являются примерами. У меня, например, нет прямого доказательства того, что какое-либо существо живо, кроме меня самого: тем не менее я с полной уверенностью приписываю жизнь и ощущение другим людям и животным. Но я не заключаю, что все другие вещи живы только потому, что жив я. Я приписываю некоторым другим существам жизнь, подобную моей, потому что они проявляют ее теми же признаками, которыми проявляется моя. Я обнаруживаю, что их явления и мои подчиняются одним и тем же законам, и именно по этой причине я верю, что и те и другие возникают из сходной причины. Соответственно, я не распространяю этот вывод за пределы оснований для него. Земля, огонь, горы, деревья — это примечательные агенты, но их явления не подчиняются тем же законам, что и мои действия, и поэтому я не верю, что земля или огонь, горы или деревья обладают животной жизнью. Но сторонники Теории Волеизъявления просят нас сделать вывод, что волеизъявление порождает все, без всякой причины, кроме той, что оно порождает одну конкретную вещь; хотя это одно явление, будучи далеко не типом всех природных явлений, является в высшей степени своеобразным; его законы почти не имеют сходства с законами любого другого явления, будь то неорганической или органической природы.

ПРИЛОЖЕНИЕ К ПРЕДЫДУЩЕЙ ГЛАВЕ.

Автор второго эссе на премию Бернетта (д-р Таллок), посвятивший значительное число страниц опровержению доктрин предыдущей главы, несколько удивил меня отрицанием факта, который, как я полагал, слишком хорошо известен, чтобы требовать доказательств, — что существовали философы, находившие в физических объяснениях явлений то же полное умственное удовлетворение, которое, как нам говорят, дается только волевым объяснением, и другие, которые отрицали Теорию Волеизъявления на том же основании немыслимости, на котором она защищается. Утверждение эссеиста еще более решительно подтверждается способным рецензентом этого эссе: [27] «Две иллюстрации», — говорит рецензент, — «приводятся г-ном Миллем: случай Фалеса и Анаксимена, которые, по его утверждению, считали один Влагу, а другой Воздух первоначалом всех вещей; и случай Декарта и Лейбница, о которых он утверждает, что они находили действие Разума на Материю величайшей немыслимостью. В качестве контрдоводов относительно первого из этих случаев автор показывает — что, как мы полагаем, вряд ли теперь вызывает сомнения, — что греческие философы отчетливо признавали за пределами и выше своего первоначального материального источника νοῦς, или Божественный Разум, в качестве действующего и порождающего Источника всего: а относительно второго — доказательством того, что именно способ, а не факт этого действия на материю, представлялся немыслимым».

Редко в одном предложении содержалось большее количество исторических ошибок. Что касается Фалеса, утверждение о том, что он считал воду лишь материалом в руках νοῦς, основывается на отрывке из сочинения Цицерона «О природе богов»: и всякий, кто обратится к любому из точных историков философии, обнаружит, что они рассматривают это как простую фантазию Цицерона, не имеющую под собой авторитета, противоречащую всем свидетельствам; и строят догадки о том, каким образом Цицерон мог быть введен в заблуждение. (См. Ritter, vol. i. p. 211, 2nd ed.; Brandis, vol. i. pp. 118-9, 1st ed.; Preller, Historia Philosophiæ Græco-Romanæ, p. 10. «Schiefe Ansicht, durchaus zu verwerfen»; «augenscheinlich folgernd statt zu berichten»; «quibus vera sententia Thaletis plane detorquetur» — таковы выражения этих авторов.) Что касается Анаксимена, то он, даже согласно Цицерону, утверждал не то, что воздух был материалом, из которого Бог создал мир, а то, что воздух был богом: «Anaximenes aëra deum statuit»: или, согласно св. Августину, что это был материал, из которого были созданы боги; «non tamen ab ipsis [Diis] aërem factum, sed ipsos ex aëre ortos credidit». Те, кто не знаком с метафизической терминологией древности, не должны быть введены в заблуждение тем, что Анаксимен приписывал ψυχὴ (переводимое как душа или жизнь) своему универсальному элементу, воздуху. Греческие философы признавали несколько видов ψυχὴ: питательную, чувствующую и интеллектуальную. [28] Даже современные мыслители с признанной корректностью приписывают жизнь растениям. Насколько мы можем понять смысл Анаксимена, он выбрал Воздух в качестве универсального агента на том основании, что он постоянно находится в движении без какой-либо видимой причины, внешней по отношению к нему самому: таким образом, он мыслил его как осуществляющий спонтанную силу и как принцип жизни и активности во всех вещах, включая людей и богов. Если это не является представлением его в качестве Действующей Причины, то весь спор лишен смысла.

Если бы Анаксимен, или Фалес, или кто-либо из их современников придерживался доктрины, что νοῦς является Действующей Причиной, эта доктрина не могла бы считаться, как это было на протяжении всей античности, возникшей с Анаксагором. Свидетельство Аристотеля в первой книге его «Метафизики» является совершенно решающим в отношении этих ранних спекуляций. Перечислив четыре вида причин, или, скорее, четыре различных значения слова «Причина», а именно: Сущность вещи, Материя ее, Источник Движения (Действующая Причина) и Цель или Финальная Причина, он продолжает говорить, что большинство ранних философов признавали только второй вид Причины, Материю вещи, τὰς ἐν ὕλης εἴδει μόνας ᾠήθησαν ἀρχὰς εἶναι πάντων. В качестве своего первого примера он указывает Фалеса, которого он описывает как лидера в этом взгляде на предмет, ὁ τῆς τοιαύτης ἀρχηγὸς φιλοσοφίας, и далее переходит к Гиппону, Анаксимену, Диогену (из Аполлонии), Гиппасу из Метапонта, Гераклиту и Эмпедоклу. Анаксагор, однако (продолжает он), учил иной доктрине, как мы знаем, и утверждается, что Гермотим из Клазомен учил ей до него. Анаксагор утверждал, что даже если бы эти различные теории универсального материала были истинны, потребовалась бы некая иная причина для объяснения трансформаций материала, поскольку материал не может порождать свои собственные изменения: οὐ γὰρ δὴ τό γε ὑποκείμενον αὐτὸ ποιεῖ μεταβάλλειν ἑαῦτο; λέγω δ' οἶον οὔτε τὸ ξύλον οὔτε ὅ χαλκὸς αἴτιος τοῦ μεταβάλλειν έκάτερον αὐτῶν, οὐδὲ ποιεῖ τὸ μἑν ξύλον κλίνην ὅ δέ χαλκὸς ἀνδριάντα, ἀλλ' ἑτερον τι τῆς μεταβολῆς αἴτιον, viz., другой вид причины, ὅθεν ἡ ἀρχὴ τῆς κινήσεως — Действующая Причина. Аристотель выражает большое одобрение этой доктрине (которая, по его словам, заставила ее автора казаться единственным трезвым человеком среди безумствующих, οἶον νήφων ἐφάνη παρ' εἰκῆ λέγοντας τοῦς πρότερον); но, описывая влияние, которое она оказала на последующие спекуляции, он замечает, что философы, против которых, как он считает, выдвигалась эта непреодолимая трудность, не чувствовали ее как какую-либо трудность: οὐδὲν ἐδυσχεράναν ἐν ἑαυτοῖς. Поистине излишне говорить больше в доказательство факта, который д-р Таллок и его рецензент отрицают.

Указав на то, что он считает ошибкой этих ранних мыслителей в непризнании необходимости действующей причины, Аристотель переходит к упоминанию двух других действующих причин, к которым они могли бы прибегнуть вместо разума: τύχη, случай, и τὸ αὐτομάτον, спонтанность. Он, правда, откладывает их в сторону как недостаточно достойные причины для порядка во вселенной, οὐδ' αὖ τῷ αὐτομάτῳ καὶ τῇ τύχῃ τοσοῦτον πρᾶγμα καλῶς εἶχεν: но он не отвергает их как неспособные произвести какой-либо эффект, а лишь как неспособные произвести этот эффект. Он сам признает τύχη и τὸ αὐτομάτον в качестве равноправных агентов с Разумом в порождении явлений вселенной; область, отведенная им, состоит из всех классов явлений, которые, как предполагается, не следуют никакому единообразному закону. Включив таким образом Случай в число действующих причин, Аристотель впал в ошибку, которую философия к настоящему времени переросла, но которая отнюдь не является столь чуждой духу даже современных спекуляций, как это может показаться на первый взгляд. Вплоть до самого недавнего времени философы продолжали приписывать, и многие из них еще не перестали приписывать, реальное существование результатам абстракции. Случай мог бы претендовать на это достоинство не хуже, чем многие другие абстрактные творения разума: ему было дано имя, и почему бы ему не быть реальностью? Что касается τὸ αὐτομάτον, то оно признается даже сейчас как один из способов возникновения явлений всеми теми мыслителями, которые поддерживают то, что называется Свободой Воли. Та же самоопределяющая сила, которую эта доктрина приписывает волеизъявлениям, как полагали древние, присуща также некоторым другим природным явлениям: обстоятельство, которое проливает значительный свет на более чем одну из предполагаемых неодолимых необходимостей веры. Я ввел это здесь, потому что эта вера Аристотеля, или, скорее, греческих философов в целом, столь же фатальна, как и доктрины Фалеса и Ионийской школы, для теории о том, что человеческий разум вынужден своей конституцией мыслить волеизъявление как источник всякой силы и действующую причину всех явлений. [29]

Что касается современных философов (Лейбница и картезианцев), которых я цитировал как утверждавших, что действие разума на материю, будучи далеко не единственным мыслимым источником материальных явлений, само по себе немыслимо; попытка опровергнуть этот аргумент утверждением, что немыслимым представлялся способ, а не факт действия разума на материю, является злоупотреблением привилегией писать уверенно об авторах, не читая их: ибо любое знание Лейбница научило бы тех, кто так говорит о нем, что немыслимость способа и невозможность самой вещи были в его уме взаимозаменяемыми выражениями. Что было его знаменитым Принципом Достаточного Основания, самим краеугольным камнем его философии, из которого Предустановленная Гармония, доктрина Монад и все наиболее характерные для Лейбница мнения были следствиями? Это было то, что не существует ничего, существование чего не способно быть доказано и объяснено à priori; доказательство и объяснение в случае случайных фактов выводятся из природы их причин; которые не могли бы быть причинами, если бы в их природе не было чего-то, показывающего их способность порождать эти конкретные следствия. И это «нечто», которое объясняет порождение физических следствий, он был способен найти во многих физических причинах, но не мог найти в каких-либо конечных разумах, которые, следовательно, он без колебаний объявлял неспособными порождать какие-либо физические следствия вообще. «On ne saurait concevoir une action réciproque de la matière et de l'intelligence l'une sur l'autre», и поэтому (утверждает он) нет иного выбора, кроме как между Окказиональными Причинами картезианцев и его собственной Предустановленной Гармонией, согласно которой между нашими волеизъявлениями и нашими мышечными действиями нет большей связи, чем между двумя часами, которые заведены так, чтобы бить в один и тот же момент. Но он не чувствовал подобной трудности в отношении физических причин: и на протяжении всех своих спекуляций, как в отрывке, который я уже цитировал относительно гравитации, он определенно отказывается рассматривать как часть порядка природы любой факт, который не объясним из природы его физической причины.

Что касается картезианцев (не Декарта; я не совершал этой ошибки, хотя рецензент эссе д-ра Таллока приписывает ее мне), я беру отрывок почти наугад из Мальбранша, который является наиболее известным из картезианцев и, хотя и не является изобретателем системы Окказиональных Причин, является ее главным толкователем. Во 2-й части 3-й главы своего Шестого Книги, сначала сказав, что материя не может обладать силой двигать саму себя, он продолжает доказывать, что и разум не может обладать силой двигать ее. «Quand on examine l'idée que l'on a de tous les esprits finis, on ne voit point de liaison nécessaire entre leur volonté et le mouvement de quelque corps que ce soit, on voit au contraire qu'il n'y en a point, et qu'il n'y en peut avoir;» (в идее конечного разума нет ничего, что могло бы объяснить, почему он вызывает движение тела;) «on doit aussi conclure, si on veut raisonner selon ses lumières, qu'il n'y a aucun esprit créé qui puisse remuer quelque corps que ce soit comme cause véritable ou principale, de même que l'on a dit qu'aucun corps ne se pouvait remuer soi-même:» таким образом, идея Разума, согласно ему, столь же несовместима, как и идея Материи, с осуществлением активной силы. Но когда, продолжает он, мы рассматриваем не сотворенный, а Божественный Разум, дело меняется; ибо идея Божественного Разума включает всемогущество; и идея всемогущества содержит идею способности двигать тела. Таким образом, именно природа всемогущества делает движение тел даже божественным разумом достоверным или мыслимым, в то время как, насколько это зависело от простой природы разума, это было бы немыслимым и недостоверным. Если бы Мальбранш не верил во всемогущее существо, он считал бы всякое действие разума на тело доказанной невозможностью. [30]

Доктрину, более точно противоположную волевой теории причинности, трудно себе представить. Волевая теория заключается в том, что мы знаем посредством интуиции или прямого опыта действие наших собственных ментальных волеизъявлений на материю; что мы можем отсюда заключить, что всякое другое действие на материю является действием волеизъявления, и могли бы таким образом знать, без каких-либо иных доказательств, что материя находится под управлением божественного разума. Лейбниц и картезианцы, напротив, утверждают, что наши волеизъявления не действуют и не могут действовать на материю, и что только существование всеуправляющего Существа, и притом Существа всемогущего, может объяснить последовательность между нашими волеизъявлениями и нашими телесными действиями. Когда мы учитываем, что каждая из этих двух теорий, которые как теории причинности стоят на противоположных крайностях возможного расхождения друг с другом, взывает не только в качестве своего доказательства, но и в качестве своего единственного доказательства к абсолютной немыслимости любой теории, кроме нее самой, мы получаем возможность измерить ценность этого рода доказательств; и когда мы находим Волевую теорию полностью построенной на утверждении, что в силу нашей ментальной конституции мы вынуждены признавать наши волеизъявления действующими причинами, а затем находим других мыслителей, утверждающих, что мы знаем, что они не являются и не могут быть такими причинами, и не можем представить их таковыми, я думаю, мы имеем право сказать, что этот предполагаемый закон нашей ментальной конституции не существует.

Д-р Таллок (стр. 45-7) считает достаточным ответом на это то, что Лейбниц и картезианцы были теистами и верили, что воля Бога является действующей причиной. Несомненно, они верили, и картезианцы даже верили, хотя Лейбниц этого не делал, что это единственная такая причина. Д-р Таллок ошибается в природе вопроса. Я писал не о теизме, как д-р Таллок, а против конкретной теории причинности, которая, если она необоснованна, не может дать эффективной поддержки теизму или чему-либо еще. Я обнаружил утверждение, что волеизъявление является единственной действующей причиной, на том основании, что никакая другая действующая причина немыслима. Этому утверждению я противопоставляю примеры Лейбница и картезианцев, которые с равной решительностью утверждали, что волеизъявление как действующая причина само по себе немыслимо и что всемогущество, которое делает все вещи мыслимыми, может лишь устранить невозможность. Это я считал и считаю убедительным ответом на аргумент, от которого эта теория причинности заведомо зависит. Но я, конечно, не предполагал, что теизм связан с этой теорией; и не ожидал, что меня обвинят в отрицании того, что Лейбниц и картезианцы были теистами, потому что я отрицал, что они придерживались этой теории.

ГЛАВА VI. О КОМПОЗИЦИИ ПРИЧИН.

§ 1. Чтобы завершить общее понятие причинности, на котором должны основываться правила экспериментального исследования законов природы, остается указать еще одно различие: различие столь радикальное и столь важное, что оно требует отдельной главы.

Предыдущие дискуссии ознакомили нас со случаем, в котором несколько агентов или причин выступают в качестве условий для порождения следствия: случай, по правде говоря, почти универсальный, поскольку существует очень мало следствий, в порождение которых вносит вклад не более одного агента. Предположим, следовательно, что за двумя различными агентами, действующими совместно, при определенном наборе сопутствующих условий следует данное следствие. Если бы любой из этих агентов, вместо того чтобы быть соединенным с другим, действовал в одиночку при том же наборе условий во всех других отношениях, вероятно, последовало бы некое следствие; которое отличалось бы от совместного следствия двух агентов и было бы более или менее непохожим на него. Теперь, если нам случается знать, каким было бы следствие каждой причины при действии отдельно от другой, мы часто способны прийти дедуктивно, или à priori, к правильному предсказанию того, что возникнет из их совместного действия. Чтобы позволить нам сделать это, необходимо лишь, чтобы тот же закон, который выражает следствие каждой причины, действующей самой по себе, также правильно выражал часть, причитающуюся этой причине, от следствия, которое следует из двух причин вместе. Это условие реализуется в обширном и важном классе явлений, обычно называемых механическими, а именно в явлениях передачи движения (или давления, которое является стремлением к движению) от одного тела к другому. В этом важном классе случаев причинности одна причина никогда, собственно говоря, не побеждает и не расстраивает другую; обе имеют свое полное следствие. Если тело приводится в движение в двух направлениях двумя силами, одна из которых стремится гнать его на север, а другая — на восток, оно за данное время перемещается в точности настолько в обоих направлениях, насколько две силы перенесли бы его по отдельности; и оказывается в точности там, куда оно прибыло бы, если бы на него подействовала сначала одна из двух сил, а затем другая. Этот закон природы называется в динамике принципом Композиции Сил: и в подражание этому удачно выбранному выражению я дам имя Композиции Причин принципу, который иллюстрируется во всех случаях, в которых совместное следствие нескольких причин идентично сумме их отдельных следствий.

Этот принцип, однако, отнюдь не преобладает во всех отделах области природы. Химическое соединение двух веществ порождает, как хорошо известно, третье вещество со свойствами, совершенно отличными от свойств любого из двух веществ по отдельности или обоих вместе взятых. Ни следа свойств водорода или кислорода не наблюдается в свойствах их соединения, воды. Вкус свинцового сахара не является суммой вкусов его составляющих элементов, уксусной кислоты и свинца или его оксида; не является цвет медного купороса смесью цветов серной кислоты и меди. Это объясняет, почему механика является дедуктивной или демонстративной наукой, а химия — нет. В первой мы можем вычислить следствия всех комбинаций причин, будь то реальные или гипотетические, из законов, которые, как мы знаем, управляют этими причинами при действии по отдельности; потому что они продолжают соблюдать те же законы в комбинации, которые они соблюдали, будучи отдельными: все, что произошло бы вследствие каждой причины, взятой самой по себе, происходит, когда они вместе, и нам остается только сложить результаты. Не так в явлениях, которые являются особым предметом науки химии. Там большинство единообразий, которым причины следовали, будучи отдельными, полностью прекращаются, когда они соединены; и мы не способны, по крайней мере в нынешнем состоянии наших знаний, предвидеть, какой результат последует от любой новой комбинации, пока не проведем специфический эксперимент.

Если это верно для химических комбинаций, то это еще более верно для тех гораздо более сложных комбинаций элементов, которые составляют организованные тела; и в которых возникают те необычайные новые единообразия, которые называются законами жизни. Все организованные тела состоят из частей, подобных тем, что составляют неорганическую природу, и которые даже сами существовали в неорганическом состоянии; но явления жизни, которые являются результатом соположения этих частей определенным образом, не имеют никакой аналогии с какими-либо следствиями, которые были бы порождены действием составляющих веществ, рассматриваемых как простые физические агенты. В какой бы степени мы ни воображали наше знание свойств отдельных ингредиентов живого тела расширенным и усовершенствованным, несомненно, что никакое простое суммирование отдельных действий этих элементов никогда не составит действие самого живого тела. Язык, например, как и все другие части животного организма, состоит из желатина, фибрина и других продуктов химии пищеварения, но ни из какого знания свойств этих веществ мы никогда не смогли бы предсказать, что он может чувствовать вкус, если бы желатин или фибрин сами не могли чувствовать вкус; ибо никакой элементарный факт не может быть в заключении, которого не было в посылках.

Таким образом, существуют два различных способа совместного действия причин; из которых возникают два способа конфликта или взаимного вмешательства между законами природы. Предположим, в данный момент времени и пространства две или более причины, которые, если бы они действовали отдельно, породили бы следствия, противоположные или, по крайней мере, конфликтующие друг с другом; одна из них стремится отменить, полностью или частично, то, что другая стремится сделать. Так, расширяющаяся сила газов, порождаемых воспламенением пороха, стремится выбросить пулю к небу, в то время как ее тяжесть стремится заставить ее упасть на землю. Поток, впадающий в резервуар с одного конца, стремится наполнить его все выше и выше, в то время как сток на другом конце стремится опорожнить его. Теперь, в таких случаях, как эти, даже если две причины, находящиеся в совместном действии, в точности аннулируют друг друга, все же законы обеих выполняются; следствие такое же, как если бы сток был открыт в течение получаса сначала, [31] а поток втекал в течение столь же долгого времени после. Каждый агент произвел то же количество следствия, как если бы он действовал отдельно, хотя противоположное следствие, которое происходило в течение того же времени, уничтожало его так же быстро, как оно порождалось. Здесь, следовательно, две причины, порождающие своим совместным действием следствие, которое поначалу кажется совершенно непохожим на те, которые они порождают отдельно, но которое при рассмотрении оказывается в действительности суммой этих отдельных следствий. Будет замечено, что мы здесь расширяем идею суммы двух следствий, чтобы включить то, что обычно называют их разностью, но что в действительности является результатом сложения противоположностей; концепция, которой человечество обязано тем замечательным расширением алгебраического исчисления, которое столь значительно увеличило его возможности как инструмента открытия, введя в свои рассуждения (со знаком вычитания перед ним и под именем Отрицательных Величин) любой вид положительных явлений, при условии, что они имеют такое качество по отношению к ранее введенным, что прибавление одного эквивалентно вычитанию равного количества другого.

Существует, следовательно, один способ взаимного вмешательства законов природы, при котором, даже когда конкурирующие причины уничтожают следствия друг друга, каждая проявляет свою полную эффективность в соответствии со своим собственным законом, своим законом как отдельного агента. Но в другом описании случаев агенты, которые сведены вместе, полностью прекращаются, и возникают совершенно иные наборы явлений: как в эксперименте с двумя жидкостями, которые при смешивании в определенных пропорциях мгновенно становятся не большим количеством жидкости, а твердой массой.

§ 2. Это различие между случаем, в котором совместное следствие причин является суммой их отдельных следствий, и случаем, в котором оно гетерогенно им; между законами, которые работают вместе без изменения, и законами, которые, будучи призванными работать вместе, прекращаются и уступают место другим; является одним из фундаментальных различий в природе. Первый случай, случай Композиции Причин, является общим; другой всегда является особым и исключительным. Нет объектов, которые не подчинялись бы, в отношении некоторых своих явлений, принципу Композиции Причин; нет таких, которые не имели бы некоторых законов, которые жестко выполняются в каждой комбинации, в которую вступают объекты. Вес тела, например, является свойством, которое оно сохраняет во всех комбинациях, в которые оно помещено. Вес химического соединения или организованного тела равен сумме весов элементов, составляющих его. Вес элементов или соединения будет меняться, если их унести дальше от центра притяжения или приблизить к нему; но все, что влияет на одно, влияет и на другое. Они всегда остаются в точности равными. Так же, опять же, составные части растительного или животного вещества не теряют своих механических и химических свойств как отдельные агенты, когда, благодаря особому способу соположения, они, как совокупное целое, приобретают физиологические или жизненные свойства в дополнение. Эти тела продолжают, как и прежде, подчиняться механическим и химическим законам, постольку, поскольку действие этих законов не противодействует новым законам, которые управляют ими как организованными существами. Короче говоря, когда происходит совпадение причин, которое вызывает к действию новые законы, не имеющие аналогии ни с какими, которые мы можем проследить в отдельном действии причин, новые законы, в то время как они вытесняют одну часть предыдущих законов, могут сосуществовать с другой частью и могут даже соединять следствие этих предыдущих законов со своими собственными.

Опять же, законы, которые сами были порождены во втором способе, могут порождать другие в первом. Хотя существуют законы, которые, подобно законам химии и физиологии, обязаны своим существованием нарушению принципа Композиции Причин, из этого не следует, что эти специфические, или, как их можно было бы назвать, гетеропатические законы не способны к композиции друг с другом. Причины, которые в результате одной комбинации изменили свои законы, могут нести свои новые законы с собой без изменений в свои дальнейшие комбинации. И отсюда нет причин отчаиваться в конечном счете поднять химию и физиологию до состояния дедуктивных наук; ибо хотя невозможно вывести все химические и физиологические истины из законов или свойств простых веществ или элементарных агентов, они могут, возможно, быть выводимы из законов, которые начинаются, когда эти элементарные агенты сводятся вместе в некоторое умеренное число не очень сложных комбинаций. Законы Жизни никогда не будут выводимы из простых законов ингредиентов, но поразительно сложные Факты Жизни могут быть все выводимы из сравнительно простых законов жизни; которые законы (зависящие, конечно, от комбинаций, но от сравнительно простых комбинаций антецедентов) могут, в более сложных обстоятельствах, быть строго соединены друг с другом и с физическими и химическими законами ингредиентов. Детали жизненных явлений даже сейчас дают бесчисленные примеры Композиции Причин; и по мере того, как эти явления изучаются более точно, появляется все больше оснований полагать, что те же законы, которые действуют в более простых комбинациях обстоятельств, на самом деле продолжают соблюдаться в более сложных. Это окажется в равной степени верным в явлениях разума; и даже в социальных и политических явлениях, результатах законов разума. Именно в случае химических явлений был достигнут наименьший прогресс в подведении специальных законов под общие, из которых они могут быть выведены; но даже в химии есть много обстоятельств, обнадеживающих в том, что такие общие законы будут впоследствии открыты. Различные действия химического соединения, несомненно, никогда не окажутся суммами действий его отдельных элементов; но между свойствами соединения и свойствами его элементов может существовать некое постоянное отношение, которое, если оно будет открыто посредством достаточной индукции, позволило бы нам предвидеть сорт соединения, который возникнет из новой комбинации, прежде чем мы фактически попробуем его, и судить о том, из каких элементов составлено некое новое вещество, прежде чем мы проанализируем его. Закон определенных пропорций, впервые открытый в своей полной общности Дальтоном, является полным решением этой проблемы в одном, хотя и вторичном аспекте, аспекте количества: и в отношении качества у нас уже есть некоторые частичные обобщения, достаточные, чтобы указать на возможность в конечном счете продвинуться дальше. Мы можем предикатировать некоторые общие свойства типа соединений, которые возникают из комбинации, в каждом из малого числа возможных пропорций, любой кислоты с любым основанием. У нас также есть любопытный закон, открытый Бертолле, что две растворимые соли взаимно разлагают друг друга всякий раз, когда возникающие новые комбинации порождают нерастворимое соединение или менее растворимое, чем два предыдущих. Другое единообразие — это то, что называется законом изоморфизма; идентичность кристаллических форм веществ, которые обладают общими определенными особенностями химического состава. Таким образом, оказывается, что даже гетеропатические законы, такие законы совместного действия, которые не составлены из законов отдельных действий, все же, по крайней мере в некоторых случаях, выводятся из них согласно фиксированному принципу. Могут, следовательно, существовать законы порождения законов из других, непохожих на них; и в химии эти неоткрытые законы зависимости свойств соединения от свойств его элементов могут вместе с законами самих элементов предоставить посылки, с помощью которых наука, возможно, суждено однажды стать дедуктивной.

Казалось бы, следовательно, что нет класса явлений, в котором не имела бы места Композиция Причин: что, как общее правило, причины в комбинации порождают в точности те же следствия, что и при действии по отдельности: но что это правило, хотя и общее, не является универсальным: что в некоторых случаях, в некоторые конкретные моменты перехода от отдельного к объединенному действию, законы меняются, и совершенно новый набор следствий либо добавляется к тем, которые возникают из отдельного действия тех же причин, либо занимает их место: законы этих новых следствий снова подвержены композиции, в неопределенной степени, подобно законам, которые они вытеснили.

§ 3. То, что следствия пропорциональны своим причинам, устанавливается некоторыми писателями как аксиома в теории причинности; и большое использование иногда делается из этого принципа в рассуждениях относительно законов природы, хотя он обременен многими трудностями и кажущимися исключениями, на доказательство того, что они не являются реальными, было потрачено много изобретательности. Это положение, постольку, поскольку оно истинно, входит как частный случай в общий принцип Композиции Причин; причины, будучи соединенными, в этом случае являются гомогенными; в этом случае, если в каком-либо, их совместное следствие можно было бы ожидать идентичным сумме их отдельных следствий. Если сила, равная одному центнеру, поднимет определенное тело вдоль наклонной плоскости, сила, равная двум центнерам, поднимет два тела, в точности подобных, и таким образом следствие пропорционально причине. Но не содержит ли сила, равная двум центнерам, фактически в себе две силы, каждая равная одному центнеру, которые, если бы использовались отдельно, по отдельности подняли бы два рассматриваемых тела? Факт, следовательно, что при совместном применении они поднимают оба тела сразу, является результатом Композиции Причин и является простым примером общего факта, что механические силы подчиняются закону Композиции. И так в каждом другом случае, который можно предположить. Ибо доктрина пропорциональности следствий их причинам не может, конечно, быть применима к случаям, в которых увеличение причины изменяет вид следствия; то есть, в которых избыточное количество, добавленное к причине, не становится соединенным с ней, но две вместе порождают совершенно новое явление. Предположим, что применение определенного количества тепла к телу лишь увеличивает его объем, что двойное количество плавит его, а тройное количество разлагает его: эти три следствия будучи гетерогенными, никакое соотношение, соответствующее или нет соотношению количеств примененного тепла, не может быть установлено между ними. Таким образом, предполагаемая аксиома пропорциональности следствий их причинам терпит неудачу в той самой точке, где терпит неудачу и принцип Композиции Причин; а именно, где совпадение причин таково, что определяет изменение в свойствах тела в целом и делает его подчиненным новым законам, более или менее непохожим на те, которым оно следовало в своем предыдущем состоянии. Признание, следовательно, любого такого закона пропорциональности вытесняется более всеобъемлющим принципом, в котором все, что в нем истинно, неявно утверждается.

Общие замечания о причинности, которые казались необходимыми в качестве введения к теории индуктивного процесса, могут здесь закончиться. Этот процесс является по существу исследованием случаев причинности. Все единообразия, которые существуют в последовательности явлений, и большинство единообразий в их сосуществовании являются либо, как мы видели, самими законами причинности, либо следствиями, вытекающими из таких законов, и следствиями, способными быть выведенными из них. Если бы мы могли определить, какие причины правильно приписаны каким следствиям и какие следствия каким причинам, мы были бы фактически знакомы со всем ходом природы. Все те единообразия, которые являются простыми результатами причинности, могли бы тогда быть объяснены и обоснованы; и каждый индивидуальный факт или событие могли бы быть предсказаны, при условии, что у нас были бы необходимые данные, то есть необходимое знание обстоятельств, которые в конкретном случае предшествовали ему.

Установить, следовательно, каковы законы причинности, существующие в природе; определить следствие каждой причины и причины всех следствий — вот главная задача Индукции; и указать, как это делается, — главная цель Индуктивной Логики.

ГЛАВА VII. О НАБЛЮДЕНИИ И ЭКСПЕРИМЕНТЕ.

§ 1. Из предыдущего изложения следует, что процесс установления того, какие консеквенты в природе неизменно связаны с какими антецедентами, или, другими словами, какие явления связаны друг с другом как причины и следствия, является в некотором роде процессом анализа. То, что каждый факт, который начинает существовать, имеет причину, и что эта причина должна быть найдена где-то среди фактов, которые непосредственно предшествовали событию, может быть принято за достоверное. Вся совокупность настоящих фактов является безошибочным результатом всех прошлых фактов, и более непосредственно — всех фактов, которые существовали в момент, предшествующий настоящему. Здесь, следовательно, великая последовательность, которая, как мы знаем, является единообразной. Если бы все предшествующее состояние всей вселенной могло снова повториться, за ним снова последовало бы настоящее состояние. Вопрос в том, как разрешить это сложное единообразие на более простые единообразия, которые составляют его, и приписать каждой части обширного антецедента ту часть консеквента, которая сопутствует ей.

Эта операция, которую мы назвали аналитической, поскольку она представляет собой разложение сложного целого на составные элементы, является чем-то большим, чем просто умственный анализ. Ни одно простое созерцание явлений и их разделение одним лишь интеллектом само по себе не приведет к цели, которую мы сейчас имеем в виду. Тем не менее, такое умственное разделение является необходимым первым шагом. Порядок природы, как он воспринимается на первый взгляд, в каждое мгновение представляет собой хаос, сменяющийся другим хаосом. Мы должны разложить каждый хаос на отдельные факты. Мы должны научиться видеть в хаотическом антецеденте множество отчетливых антецедентов, а в хаотическом консеквенте — множество отчетливых консеквентов. Это, если предположить, что оно выполнено, само по себе не скажет нам, какой из антецедентов неизменно сопровождает каждый консеквент. Чтобы определить этот момент, мы должны попытаться осуществить разделение фактов друг от друга не только в нашем уме, но и в природе. Однако умственный анализ должен произойти первым. И каждый знает, что в способе его выполнения один интеллект бесконечно отличается от другого. Это сущность акта наблюдения; ибо наблюдатель — это не тот, кто просто видит вещь, находящуюся перед его глазами, а тот, кто видит, из каких частей эта вещь состоит. Делать это хорошо — редкий талант. Один человек из-за невнимательности или внимания только к неправильному месту упускает половину того, что видит: другой записывает гораздо больше, чем видит, смешивая это с тем, что он воображает, или с тем, что он выводит; третий принимает к сведению вид всех обстоятельств, но, будучи неискусным в оценке их степени, оставляет количество каждого из них расплывчатым и неопределенным; четвертый действительно видит целое, но делает такое неловкое деление его на части, сваливая в одну кучу вещи, которые требуют разделения, и отделяя другие, которые было бы удобнее рассматривать как одно, что результат оказывается почти таким же, а иногда даже хуже, чем если бы анализ вообще не предпринимался. Можно было бы указать, какие качества ума и способы умственного развития делают человека хорошим наблюдателем: это, однако, вопрос не логики, а теории образования в самом широком смысле этого термина. Искусства наблюдения в собственном смысле не существует. Могут быть правила для наблюдения. Но они, подобно правилам для изобретения, по сути являются инструкциями для подготовки собственного ума; для приведения его в состояние, в котором он будет наиболее приспособлен к наблюдению или наиболее склонен к изобретению. Поэтому они, по сути, являются правилами самообразования, что отличается от логики. Они учат не тому, как делать вещь, а тому, как сделать себя способными делать ее. Это искусство укрепления конечностей, а не искусство их использования.

Степень и тщательность наблюдения, которые могут потребоваться, и степень разложения, до которой необходимо довести умственный анализ, зависят от конкретной цели. Установить состояние всей Вселенной в любой конкретный момент невозможно, но это было бы и бесполезно. При проведении химических экспериментов мы не считаем необходимым отмечать положение планет; потому что опыт показал, и самого поверхностного опыта достаточно, чтобы это показать, что в таких случаях это обстоятельство не имеет значения для результата: и, соответственно, в эпохи, когда люди верили в оккультные влияния небесных тел, было бы ненаучно не установить точное состояние этих тел в момент эксперимента. Что касается степени тщательности умственного подразделения; если бы мы были обязаны разложить то, что мы наблюдаем, на самые простые элементы, то есть буквально на отдельные факты, было бы трудно сказать, где мы должны их найти: мы почти никогда не можем утверждать, что наши деления любого рода достигли предельной единицы. Но это, к счастью, также излишне. Единственная цель умственного разделения — подсказать необходимое физическое разделение, чтобы мы могли либо осуществить его сами, либо искать его в природе; и мы сделали достаточно, когда довели подразделение до той точки, в которой способны увидеть, какие наблюдения или эксперименты нам требуются. Важно лишь, в какой бы точке ни остановилось на данный момент наше умственное разложение фактов, чтобы мы оставались готовыми и способными довести его дальше по мере необходимости и не позволяли свободе нашей способности различения быть скованной пеленками и путами обычной классификации; как это было со всеми ранними мыслителями, не исключая греков, которым редко приходило в голову, что то, что называлось одним абстрактным именем, может в действительности быть несколькими явлениями, или что существует возможность разложения фактов Вселенной на какие-либо элементы, кроме тех, которые уже признаны обычным языком.

§ 2. Различные антецеденты и консеквенты, будучи, таким образом, предположительно установленными и отделенными друг от друга настолько, насколько того требует случай, мы должны исследовать, что с чем связано. В каждом случае, который попадает в поле нашего наблюдения, есть много антецедентов и много консеквентов. Если бы эти антецеденты нельзя было отделить друг от друга иначе как в мысли, или если бы эти консеквенты никогда не встречались по отдельности, для нас было бы невозможно различить (по крайней мере, апостериори) реальные законы или приписать любой причине ее следствие, а любому следствию — его причину. Чтобы сделать это, мы должны иметь возможность встретить некоторые из антецедентов отдельно от остальных и наблюдать, что из них следует; или некоторые из консеквентов и наблюдать, чем они предваряются. Мы должны, короче говоря, следовать бэконовскому правилу варьирования обстоятельств. Это, действительно, лишь первое правило физического исследования, а не, как некоторые полагали, единственное правило; но оно является фундаментом всех остальных.

Для цели варьирования обстоятельств мы можем прибегнуть (согласно общепринятому различению) либо к наблюдению, либо к эксперименту; мы можем либо найти случай в природе, подходящий для наших целей, либо путем искусственной организации обстоятельств создать его. Ценность случая зависит от того, что он представляет собой сам по себе, а не от способа, которым он получен: его использование для целей индукции зависит от одних и тех же принципов в том и другом случае; подобно тому как использование денег одинаково, независимо от того, унаследованы они или приобретены. Короче говоря, нет никакой разницы в роде, никакого реального логического различия между двумя процессами исследования. Существуют, однако, практические различия, на которые важно обратить внимание.

§ 3. Первое и самое очевидное различие между наблюдением и экспериментом состоит в том, что последний является огромным расширением первого. Он не только позволяет нам производить гораздо большее число вариаций обстоятельств, чем природа предлагает спонтанно, но также в тысячах случаев производить именно тот вид вариации, который нам нужен для открытия закона явления; услуга, которую природа, будучи устроенной по совершенно иной схеме, чем облегчение наших исследований, редко бывает столь дружелюбна, чтобы оказать нам. Например, чтобы установить, какой принцип в атмосфере позволяет ей поддерживать жизнь, вариация, которая нам требуется, состоит в том, чтобы живое животное было погружено в каждый компонентный элемент атмосферы отдельно. Но природа не поставляет ни кислород, ни азот в отдельном состоянии. Мы обязаны искусственному эксперименту нашими знаниями о том, что именно первый, а не второй, поддерживает дыхание; и нашими знаниями о самом существовании этих двух ингредиентов.

До сих пор преимущество экспериментирования перед простым наблюдением признается повсеместно: все знают, что оно позволяет нам получать бесчисленные комбинации обстоятельств, которые не встречаются в природе, и тем самым добавлять к экспериментам природы множество наших собственных экспериментов. Но есть и другое превосходство (или, как выразился бы Бэкон, другая прерогатива) случаев, полученных искусственно, над спонтанными случаями — наших собственных экспериментов над теми же экспериментами, когда они совершаются природой, — которое не менее важно и которое далеко не в той же степени ощущается и признается.

Когда мы можем произвести явление искусственно, мы можем, так сказать, взять его домой и наблюдать его среди обстоятельств, с которыми во всех других отношениях мы точно знакомы. Если мы желаем знать, каковы следствия причины А, и способны произвести А с помощью средств, находящихся в нашем распоряжении, мы обычно можем определить по своему усмотрению, насколько это совместимо с природой явления А, все обстоятельства, которые будут присутствовать вместе с ним: и таким образом, точно зная одновременное состояние всего остального, что находится в пределах влияния А, нам остается только наблюдать, какое изменение вносится в это состояние присутствием А.

Например, с помощью электрической машины мы можем произвести среди известных обстоятельств явления, которые природа демонстрирует в более грандиозном масштабе в виде молнии и грома. Теперь пусть кто-нибудь подумает, какой объем знаний о следствиях и законах электрического воздействия человечество могло бы получить из простого наблюдения гроз, и сравнит его с тем, что оно приобрело и может ожидать приобрести от электрических и гальванических экспериментов. Этот пример тем более поразителен, что теперь у нас есть основания полагать, что электрическое действие является из всех природных явлений (кроме тепла) самым всепроникающим и универсальным, которое, следовательно, априорно могло бы считаться наименее нуждающимся в искусственных средствах производства, чтобы его можно было изучать; в то время как факт настолько противоположен, что без электрической машины, лейденской банки и вольтова столба мы, вероятно, никогда не заподозрили бы существование электричества как одного из великих агентов в природе; немногие электрические явления, о которых мы бы знали, продолжали бы рассматриваться либо как сверхъестественные, либо как своего рода аномалии и эксцентричности в порядке Вселенной.

Когда нам удалось изолировать явление, которое является предметом исследования, поместив его среди известных обстоятельств, мы можем производить дальнейшие вариации обстоятельств в любой степени и таких видов, которые мы считаем наиболее подходящими для того, чтобы пролить ясный свет на законы явления. Вводя в эксперимент одно четко определенное обстоятельство за другим, мы получаем уверенность в том, как явление ведет себя при бесконечном разнообразии возможных обстоятельств. Так, химики, получив какое-либо вновь открытое вещество в чистом состоянии (то есть убедившись, что нет ничего присутствующего, что может вмешаться в его действие и изменить его), вводят различные другие вещества, одно за другим, чтобы установить, будет ли оно соединяться с ними или разлагать их, и с каким результатом; а также применяют тепло, электричество или давление, чтобы обнаружить, что произойдет с веществом при каждом из этих обстоятельств.

Но если, с другой стороны, мы не в состоянии произвести явление и должны искать случаи, в которых природа производит его, задача, стоящая перед нами, совсем иная. Вместо того чтобы иметь возможность выбирать, какими будут сопутствующие обстоятельства, мы теперь должны обнаружить, каковы они; что, когда мы выходим за пределы самых простых и доступных случаев, почти невозможно сделать с какой-либо точностью и полнотой. Возьмем в качестве примера явления, которое у нас нет средств искусственно создать, человеческий разум. Природа создает много таких; но следствие того, что мы не способны производить их искусством, заключается в том, что в каждом случае, когда мы видим, как человеческий разум развивается или действует на другие вещи, мы видим его окруженным и скрытым неопределенным множеством неустановимых обстоятельств, делающих использование обычных экспериментальных методов почти обманчивым. Мы можем представить, до какой степени это верно, если рассмотрим, среди прочего, что всякий раз, когда природа производит человеческий разум, она производит в тесной связи с ним тело; то есть огромное осложнение физических фактов, ни в каких двух случаях, возможно, не являющихся точно похожими, и большинство из которых (кроме простого строения, которое мы можем исследовать своего рода грубым способом после того, как оно перестало действовать) радикально находятся вне досягаемости наших средств исследования. Если вместо человеческого разума мы предположим, что предметом исследования является человеческое общество или государство, все те же трудности повторяются в значительно увеличенной степени.

Мы, таким образом, уже подошли к выводу, который прогресс исследования, я думаю, представит нам с яснейшими доказательствами: а именно, что в науках, которые имеют дело с явлениями, где искусственные эксперименты невозможны (как в случае с астрономией), или где они имеют очень ограниченный диапазон (как в ментальной философии, социальной науке и даже физиологии), индукция из прямого опыта практикуется в невыгодном положении, в большинстве случаев равносильном непрактичности: из чего следует, что методы этих наук, чтобы достичь чего-либо достойного, должны быть в значительной степени, если не преимущественно, дедуктивными. Это уже известно как факт в отношении первой из упомянутых нами наук, астрономии; то, что это не признается общепринятым в отношении других, вероятно, является одной из причин, почему они не находятся в более продвинутом состоянии.

§ 4. Если то, что называется чистым наблюдением, находится в столь невыгодном положении по сравнению с искусственным экспериментированием в одной области прямого исследования явлений, то существует другая область, в которой преимущество полностью на стороне первого.

Индуктивное исследование, имеющее своей целью установить, какие причины связаны с какими следствиями, может начать этот поиск с любого конца пути, ведущего от одной точки к другой: мы можем либо исследовать следствия данной причины, либо причины данного следствия. Тот факт, что свет чернит хлорид серебра, мог быть обнаружен либо экспериментами со светом, пробуя, какой эффект он произведет на различные вещества, либо наблюдая, что части хлорида неоднократно становились черными, и исследуя обстоятельства. Следствие яда урали могло стать известным либо путем введения его животным, либо путем исследования того, как случалось, что раны, которые индейцы Гвианы наносят своими стрелами, оказываются столь неизменно смертельными. Теперь из простого изложения примеров, без какого-либо теоретического обсуждения, очевидно, что искусственное экспериментирование применимо только к первому из этих способов исследования. Мы можем взять причину и попробовать, что она произведет: но мы не можем взять следствие и попробовать, чем оно будет произведено. Мы можем только ждать, пока не увидим, что оно произведено, или не получим возможность произвести его случайно.

Это имело бы мало значения, если бы всегда зависело от нашего выбора, с какого из двух концов последовательности мы предпримем наши исследования. Но у нас редко есть выбор. Поскольку мы можем путешествовать только от известного к неизвестному, мы обязаны начинать с того конца, с которым мы лучше всего знакомы. Если агент более знаком нам, чем его следствия, мы выжидаем или придумываем случаи действия агента при таких вариациях обстоятельств, которые нам доступны, и наблюдаем результат. Если, напротив, условия, от которых зависит явление, неясны, но само явление знакомо, мы должны начать наше исследование со следствия. Если нас поражает факт, что хлорид серебра почернел, и у нас нет подозрения о причине, у нас нет иного выхода, кроме как сравнивать случаи, в которых этот факт случайно произошел, пока путем этого сравнения мы не обнаружим, что во всех этих случаях вещества подвергались воздействию света. Если бы мы ничего не знали об индейских стрелах, кроме их смертельного эффекта, только случай мог бы обратить наше внимание на эксперименты с урали; в обычном ходе исследования мы могли бы только спрашивать или пытаться наблюдать, что было сделано со стрелами в конкретных случаях.

Везде, где, не имея ничего, что могло бы направить нас к причине, мы обязаны исходить из следствия и применять правило варьирования обстоятельств к консеквентам, а не к антецедентам, мы неизбежно лишены ресурса искусственного экспериментирования. Мы не можем по своему выбору получить консеквенты, как мы можем антецеденты, при любом наборе обстоятельств, совместимых с их природой. Нет никаких способов произвести следствия, кроме как через их причины, а по предположению причины рассматриваемого следствия нам не известны. У нас поэтому нет иного средства, кроме как изучать его там, где оно предлагает себя спонтанно. Если природа случайно представляет нам случаи, достаточно варьирующиеся в своих обстоятельствах, и если мы способны обнаружить, либо среди ближайших антецедентов, либо среди какого-то другого порядка антецедентов, нечто, что всегда обнаруживается, когда обнаруживается следствие, как бы ни варьировались обстоятельства, и никогда не обнаруживается, когда его нет; мы можем обнаружить путем простого наблюдения без эксперимента реальное единообразие в природе.

Но хотя это, безусловно, наиболее благоприятный случай для наук чистого наблюдения, в отличие от тех, в которых возможны искусственные эксперименты, в действительности нет случая, который более поразительно иллюстрировал бы внутреннее несовершенство прямой индукции, когда она не основана на экспериментировании. Предположим, что путем сравнения случаев следствия мы нашли антецедент, который, по-видимому, является, а возможно, и является, неизменно связанным с ним: мы еще не доказали, что этот антецедент является причиной, пока не обратили процесс и не произвели следствие с помощью этого антецедента. Если мы можем произвести антецедент искусственно, и если, когда мы это делаем, следствие наступает, индукция завершена; этот антецедент является причиной этого консеквента. Но тогда мы добавили доказательство эксперимента к доказательству простого наблюдения. Пока мы этого не сделали, мы доказали лишь неизменное предшествование в пределах опыта, но не безусловное предшествование, или причинность. Пока не было показано путем фактического производства антецедента при известных обстоятельствах и последующего возникновения консеквента, что антецедент действительно был условием, от которого он зависел; единообразие последовательности, которое, как было доказано, существует между ними, могло, насколько мы знаем, быть (подобно последовательности дня и ночи) вовсе не случаем причинности; и антецедент, и консеквент могли быть последовательными стадиями следствия некоторой дальнейшей причины. Наблюдение, короче говоря, без эксперимента (если предположить отсутствие помощи со стороны дедукции) может установить последовательности и сосуществования, но не может доказать причинность.

Чтобы увидеть эти замечания подтвержденными фактическим состоянием наук, нам достаточно подумать о состоянии естественной истории. В зоологии, например, установлено огромное количество единообразий, некоторые — сосуществования, другие — последовательности, ко многим из которых, несмотря на значительные вариации сопутствующих обстоятельств, мы не знаем ни одного исключения: но антецеденты, по большей части, таковы, что мы не можем искусственно произвести их; или если можем, то только путем приведения в движение точного процесса, посредством которого природа производит их; и это, будучи для нас таинственным процессом, основные обстоятельства которого не только неизвестны, но и ненаблюдаемы, мы не преуспеваем в получении антецедентов при известных обстоятельствах. Каков результат? Что по этому обширному предмету, который предоставляет так много и столь разнообразных возможностей для наблюдения, мы достигли весьма скудного прогресса в установлении каких-либо законов причинности. Мы не знаем с уверенностью, в случае большинства явлений, которые мы находим соединенными, что является условием другого; что является причиной, а что следствием, или является ли что-либо из них таковым, или они не являются скорее соединенными следствиями причин, которые еще предстоит открыть, сложными результатами законов, до сих пор неизвестных.

Хотя некоторые из вышеизложенных наблюдений могут быть, в технической строгости расположения, преждевременными в этом месте, казалось, что несколько общих замечаний о различии между науками чистого наблюдения и науками экспериментирования, а также о крайнем невыгодном положении, в котором неизбежно ведется прямо индуктивное исследование в первых, были лучшей подготовкой для обсуждения методов прямой индукции; подготовкой, делающей излишним многое, что в противном случае пришлось бы ввести, с некоторым неудобством, в самую суть этого обсуждения. К рассмотрению этих методов мы теперь и переходим.

ГЛАВА VIII. О ЧЕТЫРЕХ МЕТОДАХ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ.

§ 1. Самые простые и очевидные способы выделения из числа обстоятельств, которые предшествуют явлению или следуют за ним, тех, с которыми оно действительно связано неизменным законом, в количестве двух. Один — путем сравнения различных случаев, в которых явление происходит. Другой — путем сравнения случаев, в которых явление действительно происходит, со случаями, в других отношениях сходными, в которых оно не происходит. Эти два метода могут быть соответственно названы Методом согласия и Методом различия.

При иллюстрировании этих методов необходимо иметь в виду двойственный характер исследований законов явлений; которые могут быть либо исследованиями причины данного следствия, либо исследованиями следствий или свойств данной причины. Мы рассмотрим методы в их применении к обоим порядкам исследования и будем черпать наши примеры в равной степени из обоих.

Мы будем обозначать антецеденты большими буквами алфавита, а соответствующие им консеквенты — малыми. Пусть А, таким образом, будет агентом или причиной, и пусть целью нашего исследования будет установление того, каковы следствия этой причины. Если мы можем либо найти, либо произвести агента А в таких вариациях обстоятельств, что различные случаи не имеют общего обстоятельства, кроме А; тогда любое следствие, которое мы находим произведенным во всех наших испытаниях, указывается как следствие А. Предположим, например, что А испытывается вместе с B и C, и что следствие есть a b c; и предположим, что А затем испытывается с D и E, но без B и C, и что следствие есть a d e. Тогда мы можем рассуждать так: b и c не являются следствиями А, ибо они не были произведены им во втором эксперименте; не являются ими и d и e, ибо они не были произведены в первом. Все, что действительно является следствием А, должно было быть произведено в обоих случаях; теперь это условие выполняется никаким обстоятельством, кроме a. Явление a не могло быть следствием B или C, так как оно было произведено там, где их не было; ни D или E, так как оно было произведено там, где их не было. Следовательно, это следствие А.

Например, пусть антецедент А будет контактом щелочного вещества и масла. Эта комбинация, будучи испытанной при нескольких вариациях обстоятельств, не похожих друг на друга ни в чем другом, результаты согласуются в производстве жирного и детерсивного или сапонистого вещества: поэтому делается вывод, что комбинация масла и щелочи вызывает производство мыла. Именно так мы исследуем, с помощью Метода согласия, следствие данной причины.

Подобным образом мы можем исследовать причину данного следствия. Пусть a будет следствием. Здесь, как показано в последней главе, у нас есть только ресурс наблюдения без эксперимента: мы не можем взять явление, происхождение которого нам не известно, и попытаться найти способ его производства путем его производства: если бы мы преуспели в такой случайной попытке, это могло бы быть только случайно. Но если мы можем наблюдать a в двух различных комбинациях, a b c и a d e; и если мы знаем или можем обнаружить, что антецедентные обстоятельства в этих случаях соответственно были A B C и A D E; мы можем заключить путем рассуждения, подобного тому, что в предыдущем примере, что А является антецедентом, связанным с консеквентом a законом причинности. B и C, мы можем сказать, не могут быть причинами a, так как при его втором возникновении они не присутствовали; не являются ими и D и E, ибо они не присутствовали при его первом возникновении. А, единственное из пяти обстоятельств, было найдено среди антецедентов a в обоих случаях.

Например, пусть следствием a будет кристаллизация. Мы сравниваем случаи, в которых тела, как известно, принимают кристаллическую структуру, но которые не имеют другого пункта согласия; и мы находим, что они имеют одно, и, насколько мы можем наблюдать, только одно, общее антецедентное обстоятельство: осаждение твердого вещества из жидкого состояния, либо состояния плавления, либо состояния раствора. Мы заключаем, следовательно, что затвердевание вещества из жидкого состояния является неизменным антецедентом его кристаллизации.

В этом примере мы можем пойти дальше и сказать, что это не только неизменный антецедент, но и причина; или, по крайней мере, ближайшее событие, которое завершает причину. Ибо в этом случае мы способны, после обнаружения антецедента А, произвести его искусственно, и, обнаружив, что a следует за ним, верифицировать результат нашей индукции. Важность такого обращения доказательства была поразительно проявлена, когда, держа флакон с водой, заряженной кремнистыми частицами, нетронутым в течение многих лет, химик (я полагаю, д-р Волластон) преуспел в получении кристаллов кварца: и в столь же интересном эксперименте, в котором сэр Джеймс Холл произвел искусственный мрамор путем охлаждения его материалов из расплава под огромным давлением: два восхитительных примера того света, который может быть пролит на самые тайные процессы природы путем хорошо продуманного допроса ее.

Но если мы не можем искусственно произвести явление А, вывод о том, что оно является причиной a, остается подверженным весьма значительным сомнениям. Хотя это неизменный, он может не быть безусловным антецедентом a, а может предшествовать ему, как день предшествует ночи или ночь дню. Эта неопределенность возникает из невозможности удостовериться, что А является единственным непосредственным антецедентом, общим для обоих случаев. Если бы мы могли быть уверены в том, что установили все неизменные антецеденты, мы могли бы быть уверены, что безусловный неизменный антецедент, или причина, должен быть найден где-то среди них. К сожалению, почти никогда невозможно установить все антецеденты, если только явление не является таким, которое мы можем произвести искусственно. Даже тогда трудность лишь облегчается, а не устраняется: люди знали, как поднимать воду в насосах, задолго до того, как они обратили внимание на то, что действительно было действующим обстоятельством в средствах, которые они использовали, а именно, давление атмосферы на открытую поверхность воды. Однако гораздо легче полностью проанализировать набор мероприятий, сделанных нами самими, чем всю сложную массу агентов, которые природа случайно проявляет в момент производства данного явления. Мы можем упустить некоторые из существенных обстоятельств в эксперименте с электрической машиной; но мы, в худшем случае, будем лучше знакомы с ними, чем с обстоятельствами грозы.

Способ открытия и доказательства законов природы, который мы теперь рассмотрели, исходит из следующей аксиомы: любые обстоятельства, которые могут быть исключены без ущерба для явления или могут отсутствовать, несмотря на его присутствие, не связаны с ним в порядке причинности. Случайные обстоятельства, будучи таким образом элиминированными, если остается только одно, то одно и есть причина, которую мы ищем: если более одного, они либо являются, либо содержат среди себя причину; и так, mutatis mutandis, относительно следствия. Поскольку этот метод исходит из сравнения различных случаев, чтобы установить, в чем они согласуются, я назвал его Методом согласия: и мы можем принять в качестве его регулирующего принципа следующий канон:—

Первый канон.

Если два или более случаев исследуемого явления имеют только одно общее обстоятельство, обстоятельство, в котором одном все случаи согласуются, есть причина (или следствие) данного явления.

Оставляя на время Метод согласия, к которому мы почти немедленно вернемся, мы переходим к еще более мощному инструменту исследования природы, Методу различия.

§ 2. В Методе согласия мы стремились получить случаи, которые согласуются в данном обстоятельстве, но различаются во всех остальных: в настоящем методе мы требуем, напротив, два случая, сходных друг с другом во всех остальных отношениях, но различающихся присутствием или отсутствием явления, которое мы хотим изучить. Если наша цель — обнаружить следствия агента А, мы должны получить А в некотором наборе установленных обстоятельств, как A B C, и, отметив произведенные следствия, сравнить их со следствием остальных обстоятельств B C, когда А отсутствует. Если следствие A B C есть a b c, а следствие B C есть b c, очевидно, что следствие А есть a. Так опять же, если мы начнем с другого конца и пожелаем исследовать причину следствия a, мы должны выбрать случай, как a b c, в котором следствие происходит и в котором антецедентами были A B C, и мы должны искать другой случай, в котором остальные обстоятельства, b c, происходят без a. Если антецеденты в том случае есть B C, мы знаем, что причиной a должно быть А: либо А в одиночку, либо А в соединении с некоторыми из других присутствующих обстоятельств.

Едва ли необходимо приводить примеры логического процесса, которому мы обязаны почти всеми индуктивными выводами, которые мы делаем в повседневной жизни. Когда человека застреливают в сердце, именно этим методом мы знаем, что именно выстрел из ружья убил его: ибо он был в полноте жизни непосредственно перед этим, при всех обстоятельствах, остающихся теми же, кроме раны.

Аксиомы, подразумеваемые в этом методе, очевидно, следующие. Любой антецедент, который не может быть исключен без предотвращения явления, является причиной или условием этого явления: Любой консеквент, который может быть исключен без иного различия в антецедентах, кроме отсутствия конкретного, является следствием этого одного. Вместо сравнения различных случаев явления, чтобы обнаружить, в чем они согласуются, этот метод сравнивает случай его возникновения со случаем его невозникновения, чтобы обнаружить, в чем они различаются. Канон, который является регулирующим принципом Метода различия, может быть выражен следующим образом:

Второй канон.

Если случай, в котором исследуемое явление происходит, и случай, в котором оно не происходит, имеют каждое обстоятельство общим, кроме одного, причем это одно происходит только в первом; обстоятельство, в котором одном два случая различаются, есть следствие, или причина, или необходимое условие причины явления.

§ 3. Два метода, которые мы теперь изложили, имеют много черт сходства, но есть также много различий между ними. Оба являются методами элиминации. Этот термин (используемый в теории уравнений для обозначения процесса, посредством которого один за другим элементы вопроса исключаются, а решение заставляется зависеть только от отношения между оставшимися элементами) хорошо подходит для выражения операции, аналогичной этой, которая со времен Бэкона понималась как фундамент экспериментального исследования: а именно, последовательное исключение различных обстоятельств, которые, как обнаруживается, сопровождают явление в данном случае, чтобы установить, какие из них могут отсутствовать в соответствии с существованием явления. Метод согласия стоит на том основании, что все, что может быть элиминировано, не связано с явлением никаким законом. Метод различия имеет своим фундаментом то, что все, что не может быть элиминировано, связано с явлением законом.

Из этих методов метод различия является более специфически методом искусственного эксперимента; в то время как метод согласия является более специфически ресурсом, используемым там, где экспериментирование невозможно. Несколько размышлений докажут этот факт и укажут причину его.

Для особого характера Метода различия присуще то, что природа комбинаций, которые он требует, гораздо более строго определена, чем в Методе согласия. Два случая, которые должны быть сравнены друг с другом, должны быть точно сходными во всех обстоятельствах, кроме того одного, которое мы пытаемся исследовать: они должны быть в отношении A B C и B C, или a b c и b c. Правда, это сходство обстоятельств не должно распространяться на те, которые уже известны как несущественные для результата. И в случае большинства явлений мы узнаем сразу, из самого обычного опыта, что большинство сосуществующих явлений Вселенной могут либо присутствовать, либо отсутствовать, не влияя на данное явление; или, если присутствуют, присутствуют безразлично, когда явление не происходит и когда оно происходит. Тем не менее, даже ограничивая идентичность, которая требуется между двумя случаями, A B C и B C, такими обстоятельствами, которые еще не известны как безразличные; очень редко природа предоставляет два случая, о которых мы можем быть уверены, что они находятся в этом точном отношении друг к другу. В спонтанных операциях природы обычно существует такое осложнение и такая неясность, они по большей части либо в столь ошеломляюще большом, либо в столь недоступно малом масштабе, мы настолько невежественны в отношении большой части фактов, которые действительно имеют место, и даже те, о которых мы не невежественны, столь многочисленны и поэтому столь редко точно похожи в любых двух случаях, что спонтанный эксперимент, того рода, который требуется Методом различия, обычно не может быть найден. Когда, напротив, мы получаем явление путем искусственного эксперимента, пара случаев, таких как требует метод, получается почти как само собой разумеющееся, при условии, что процесс не длится долго. Определенное состояние окружающих обстоятельств существовало до того, как мы начали эксперимент; это есть B C. Мы затем вводим А; скажем, например, просто принеся объект из другой части комнаты, прежде чем успело произойти какое-либо изменение в других элементах. Это, короче говоря (как отмечает М. Конт), сама природа эксперимента — вводить в ранее существовавшее состояние обстоятельств изменение, совершенно определенное. Мы выбираем предыдущее состояние вещей, с которым мы хорошо знакомы, так что никакое непредвиденное изменение в этом состоянии вряд ли останется незамеченным; и в это мы вводим, как можно быстрее, явление, которое мы хотим изучить; так что в общем мы вправе чувствовать полную уверенность, что ранее существовавшее состояние и состояние, которое мы произвели, не различаются ни в чем, кроме присутствия или отсутствия этого явления. Если птицу берут из клетки и мгновенно погружают в углекислый газ, экспериментатор может быть полностью уверен (во всяком случае после одного или двух повторений), что никакое обстоятельство, способное вызвать удушье, не возникло в промежутке, кроме изменения от погружения в атмосферу к погружению в углекислый газ. Существует одно сомнение, действительно, которое может остаться в некоторых случаях этого описания; следствие могло быть произведено не изменением, а средствами, использованными для производства изменения. Возможность, однако, этого последнего предположения обычно допускает быть окончательно проверенной другими экспериментами. Таким образом, оказывается, что при изучении различных видов явлений, которые мы можем, посредством нашего добровольного агентства, изменять или контролировать, мы можем в общем удовлетворить требованиям Метода различия; но что спонтанными операциями природы эти требования редко выполняются.

Обратное этому имеет место с Методом согласия. Мы здесь не требуем случаев столь специального и детерминированного рода. Любые случаи вообще, в которых природа представляет нам явление, могут быть исследованы для целей этого метода; и если все такие случаи согласуются в чем-либо, вывод значительной ценности уже достигнут. Мы можем редко, действительно, быть уверены, что один пункт согласия является единственным; но это невежество не искажает вывод, как в Методе различия; уверенность результата, насколько он идет, не затрагивается. Мы установили один неизменный антецедент или консеквент, сколько бы других неизменных антецедентов или консеквентов ни оставалось неустановленными. Если A B C, A D E, A F G все одинаково сопровождаются a, то a есть неизменный консеквент А. Если a b c, a d e, a f g все насчитывают А среди своих антецедентов, то А связано как антецедент, некоторым неизменным законом, с a. Но чтобы определить, является ли этот неизменный антецедент причиной, или этот неизменный консеквент следствием, мы должны быть способны, в дополнение, произвести одно с помощью другого; или, по крайней мере, получить то, что одно составляет нашу уверенность в том, что мы произвели что-либо, а именно, случай, в котором следствие, a, пришло в существование, без иного изменения в ранее существовавших обстоятельствах, кроме добавления А. И это, если мы можем сделать это, есть применение Метода различия, а не Метода согласия.

Таким образом, оказывается, что только Методом различия мы можем когда-либо, путем прямого опыта, прийти с уверенностью к причинам. Метод согласия ведет только к законам явлений (как некоторые авторы называют их, но неправильно, поскольку законы причинности также являются законами явлений): то есть к единообразиям, которые либо не являются законами причинности, либо в которых вопрос о причинности должен на данный момент оставаться нерешенным. Метод согласия должен главным образом прибегаться как средство предложения применений Метода различия (как в последнем примере сравнение A B C, A D E, A F G подсказало, что А был антецедентом, на котором нужно испытать эксперимент, может ли он произвести a); или как низший ресурс, в случае если Метод различия непрактичен; что, как мы ранее показали, обычно возникает из невозможности искусственно производить явления. И отсюда то, что Метод согласия, хотя и применимый в принципе к любому случаю, является более решительно методом исследования по тем предметам, где искусственное экспериментирование невозможно: потому что по ним это, обычно, наш единственный ресурс прямо индуктивного характера; в то время как в явлениях, которые мы можем производить по желанию, Метод различия обычно предоставляет более эффективный процесс, который установит причины, а также просто законы.

§ 4. Существует, однако, много случаев, в которых, хотя наша способность производить явление полна, Метод различия либо не может быть сделан доступным вообще, либо не без предыдущего использования Метода согласия. Это происходит, когда агентство, посредством которого мы можем произвести явление, является не агентством одного единственного антецедента, а комбинацией антецедентов, которые мы не имеем силы отделить друг от друга и выставить отдельно. Например, предположим, что предметом исследования является причина двойного лучепреломления света. Мы можем произвести это явление по желанию, используя любое из многих веществ, которые, как известно, преломляют свет таким своеобразным образом. Но если, взяв одно из этих веществ, как исландский шпат, например, мы хотим определить, от каких свойств исландского шпата зависит это замечательное явление, мы не можем сделать никакого использования, для этой цели, Метода различия; ибо мы не можем найти другое вещество, точно напоминающее исландский шпат, кроме как в каком-то одном свойстве. Единственный способ, поэтому, продолжения этого исследования — тот, который предоставляется Методом согласия; посредством которого, фактически, через сравнение всех известных веществ, которые имеют свойство двойного преломления света, было установлено, что они согласуются в обстоятельстве быть кристаллическими веществами; и хотя обратное не имеет места, хотя все кристаллические вещества не имеют свойства двойного преломления, было заключено, с основанием, что существует реальная связь между этими двумя свойствами; что либо кристаллическая структура, либо причина, которая дает начало этой структуре, является одним из условий двойного преломления.

Из этого использования Метода согласия возникает своеобразная модификация этого метода, которая иногда имеет большое значение в исследовании природы. В случаях, подобных вышеуказанным, в которых невозможно получить точную пару случаев, которые требует наш второй канон — случаев, согласующихся в каждом антецеденте, кроме А, или в каждом консеквенте, кроме a; мы можем все же быть способны, путем двойного использования Метода согласия, обнаружить, в чем случаи, которые содержат А или a, различаются от тех, которые не содержат.

Если мы сравним различные случаи, в которых a происходит, и обнаружим, что они все имеют общим обстоятельство А, и (насколько можно наблюдать) никакое другое обстоятельство, Метод согласия, до сих пор, несет свидетельство связи между А и a. Чтобы превратить это свидетельство связи в доказательство причинности путем прямого Метода различия, мы должны быть способны, в каком-то одном из этих случаев, как например A B C, опустить А, и наблюдать, предотвращается ли этим a. Теперь предполагая (что часто бывает), что мы не способны испытать этот решающий эксперимент; все же, при условии, что мы можем любыми средствами обнаружить, каков был бы его результат, если бы мы могли испытать его, преимущество будет тем же. Предположим, тогда, что как мы ранее исследовали разнообразие случаев, в которых a происходило, и обнаружили, что они согласуются в содержании А, так мы теперь наблюдаем разнообразие случаев, в которых a не происходит, и обнаруживаем, что они согласуются в не содержании А; что устанавливает, путем Метода согласия, ту же связь между отсутствием А и отсутствием a, которая была ранее установлена между их присутствием. Как, тогда, было показано, что всякий раз, когда А присутствует, a присутствует, так будучи теперь показано, что когда А убирается, a удаляется вместе с ним, мы имеем путем одного предложения A B C, a b c, путем другого B C, b c, положительные и отрицательные случаи, которые требует Метод различия.

Этот метод может быть назван Косвенным методом различия, или Соединенным методом согласия и различия; и состоит в двойном использовании Метода согласия, причем каждое доказательство независимо от другого и подтверждает его. Но он не эквивалентен доказательству путем прямого Метода различия. Ибо требования Метода различия не удовлетворяются, если мы не можем быть вполне уверены либо в том, что случаи, утвердительные для a, согласуются ни в каком антецеденте, кроме А, либо в том, что случаи, отрицательные для a, согласуются ни в чем, кроме отрицания А. Теперь, если бы было возможно, что никогда не бывает, иметь эту уверенность, мы не нуждались бы в соединенном методе; ибо любой из двух наборов случаев отдельно был бы тогда достаточен для доказательства причинности. Этот косвенный метод, поэтому, может рассматриваться только как большое расширение и улучшение Метода согласия, но не как участвующий в более убедительной природе Метода различия. Следующее может быть заявлено как его канон:—

Третий канон.

Если два или более случаев, в которых явление происходит, имеют только одно обстоятельство общим, в то время как два или более случаев, в которых оно не происходит, не имеют ничего общего, кроме отсутствия этого обстоятельства; обстоятельство, в котором одном два набора случаев различаются, есть следствие, или причина, или необходимое условие причины, явления.

Мы вскоре увидим, что Соединенный метод согласия и различия составляет, в другом отношении, еще не упомянутом, улучшение по сравнению с обычным Методом согласия, а именно, в том, что он не затрагивается характеристическим несовершенством этого метода, природа которого еще остается быть указанной. Но поскольку мы не можем войти в это изложение, не вводя новый элемент сложности в это долгое и запутанное обсуждение, я отложу его до последующей главы и сразу перейду к изложению двух других методов, которые завершат перечисление средств, которыми человечество обладает для исследования законов природы путем специфического наблюдения и опыта.

§ 5. Первый из них был метко назван Методом остатков. Его принцип очень прост. Вычитая из любого данного явления все части, которые, в силу предыдущих индукций, могут быть приписаны известным причинам, остаток будет следствием антецедентов, которые были упущены из виду, или следствие которых было до сих пор неизвестной величиной.

Предположим, как прежде, что мы имеем антецеденты A B C, сопровождаемые консеквентами a b c, и что путем предыдущих индукций (основанных, мы предположим, на Методе различия) мы установили причины некоторых из этих следствий, или следствия некоторых из этих причин; и отсюда извещены, что следствие А есть a, и что следствие B есть b. Вычитая сумму этих следствий из общего явления, остается c, который теперь, без каких-либо свежих экспериментов, мы можем знать, что он является следствием C. Этот Метод остатков в действительности является своеобразной модификацией Метода различия. Если случай A B C, a b c мог быть сравнен с единственным случаем A B, a b, мы доказали бы C причиной c, путем обычного процесса Метода различия. В настоящем случае, однако, вместо единственного случая A B, мы должны были изучать отдельно причины А и B, и выводить из следствий, которые они производят отдельно, какое следствие они должны производить в случае A B C, где они действуют вместе. Из двух случаев, поэтому, которые требует Метод различия — один положительный, другой отрицательный — отрицательный, или тот, в котором данное явление отсутствует, не является прямым результатом наблюдения и эксперимента, а был достигнут путем дедукции. Как одна из форм Метода различия, Метод остатков разделяет его строгую уверенность, при условии, что предыдущие индукции, те, которые дали следствия А и B, были получены тем же непогрешимым методом, и при условии, что мы уверены, что C является единственным антецедентом, к которому остаточное явление c может быть отнесено; единственным агентом, следствие которого мы еще не вычислили и не вычли. Но поскольку мы никогда не можем быть вполне уверены в этом, доказательство, полученное из Метода остатков, не является полным, если мы не можем получить C искусственно и испытать его отдельно, или если его агентство, будучи однажды предложенным, не может быть объяснено и доказано дедуктивно из известных законов.

Даже с учетом этих оговорок, метод остатков является одним из важнейших среди наших инструментов открытия. Из всех методов исследования законов природы этот наиболее богат неожиданными результатами; он часто сообщает нам о последовательностях, в которых ни причина, ни следствие не были достаточно заметны, чтобы сами по себе привлечь внимание наблюдателей. Агент C может быть неясным обстоятельством, которое вряд ли было бы замечено, если бы его не искали, и вряд ли его стали бы искать, пока внимание не было бы пробуждено недостаточностью очевидных причин для объяснения всего следствия. А c может быть настолько замаскировано своим смешением с a и b, что вряд ли самопроизвольно представилось бы в качестве предмета отдельного изучения. Об этих применениях метода мы вскоре приведем несколько примечательных примеров. Канон метода остатков гласит:

Четвертый канон.

Вычтите из любого явления ту его часть, которая, согласно предыдущим индукциям, является следствием определенных антецедентов, и остаток явления будет следствием оставшихся антецедентов.

§ 6. Остается класс законов, которые невозможно установить ни одним из трех методов, которые я попытался охарактеризовать; а именно, законы тех постоянных причин, или неразрушимых естественных агентов, которые невозможно ни исключить, ни изолировать; которым мы не можем ни помешать присутствовать, ни добиться того, чтобы они присутствовали в одиночку. На первый взгляд может показаться, что мы никоим образом не можем отделить следствия этих агентов от следствий тех других явлений, с которыми они неизбежно сосуществуют. В отношении большинства постоянных причин такой трудности, однако, не существует; поскольку, хотя мы не можем устранить их как сосуществующие факты, мы можем устранить их как влияющие агенты, просто проведя наш эксперимент в локальной ситуации за пределами границ их влияния. Колебания маятника, например, нарушаются близостью горы: мы перемещаем маятник на достаточное расстояние от горы, и нарушение прекращается: из этих данных мы можем определить методом различия величину следствия, обусловленного горой; и за пределами определенного расстояния все происходит именно так, как происходило бы, если бы гора не оказывала никакого влияния, что, соответственно, мы с достаточным основанием заключаем как факт.

Следовательно, трудность применения уже рассмотренных методов для определения следствий постоянных причин ограничивается случаями, в которых для нас невозможно выйти за пределы локальных границ их влияния. Маятник можно удалить от влияния горы, но его нельзя удалить от влияния Земли: мы не можем убрать Землю от маятника, ни маятник от Земли, чтобы установить, продолжал бы он колебаться, если бы действие, которое Земля оказывает на него, было устранено. На каком же основании мы приписываем его колебания влиянию Земли? Не на основании, санкционированном методом различия; ибо один из двух случаев, отрицательный случай, отсутствует. И не методом согласия; ибо, хотя все маятники согласуются в том, что во время их колебаний Земля всегда присутствует, почему мы не можем с таким же успехом приписать это явление Солнцу, которое в равной степени является сосуществующим фактом во всех экспериментах? Очевидно, что для установления даже такого простого факта причинности, как этот, требовался некий метод сверх тех, которые мы уже рассмотрели.

В качестве другого примера возьмем явление теплоты. Независимо от всякой гипотезы о реальной природе агента, называемого так, этот факт достоверен: мы не способны полностью извлечь из какого-либо тела всю его теплоту. Столь же достоверно, что никто никогда не воспринимал теплоту, не исходящую от тела. Будучи не в состоянии отделить тело и теплоту, мы не можем осуществить такое варьирование обстоятельств, которого требуют вышеупомянутые три метода; мы не можем установить этими методами, какая часть явлений, демонстрируемых каким-либо телом, обусловлена содержащейся в нем теплотой. Если бы мы могли наблюдать тело с его теплотой и то же самое тело, полностью лишенное теплоты, метод различия показал бы следствие, обусловленное теплотой, отдельно от того, что обусловлено телом. Если бы мы могли наблюдать теплоту при обстоятельствах, не согласующихся ни в чем, кроме теплоты, и, следовательно, не характеризующихся также присутствием тела, мы могли бы установить следствия теплоты из случая теплоты с телом и случая теплоты без тела методом согласия; или мы могли бы определить методом различия, какое следствие обусловлено телом, когда остаток, обусловленный теплотой, был бы дан методом остатков. Но мы не можем сделать ничего из этого; и без этого применение любого из трех методов к решению этой проблемы было бы иллюзорным. Было бы праздным, например, пытаться установить следствие теплоты путем вычитания из явлений, демонстрируемых телом, всего, что обусловлено его другими свойствами; ибо, поскольку мы никогда не могли наблюдать какие-либо тела без части теплоты в них, следствия, обусловленные этой теплотой, могли бы составлять часть тех самых результатов, которые мы пытались вычесть, чтобы следствие теплоты могло быть показано остатком.

Если бы, следовательно, не существовало других методов экспериментального исследования, кроме этих трех, мы были бы неспособны определить следствия, обусловленные теплотой как причиной. Но у нас все еще есть ресурс. Хотя мы не можем исключить антецедент полностью, мы можем быть в состоянии произвести, или природа может произвести для нас, некоторую его модификацию. Под модификацией здесь понимается изменение в нем, не доходящее до его полного удаления. Если некоторая модификация в антецеденте A всегда сопровождается изменением в консеквенте a, при том что другие консеквенты b и c остаются прежними; или наоборот, если каждое изменение в a, как обнаруживается, было предварено некоторой модификацией в A, причем ни в одном из других антецедентов не наблюдается никаких изменений; мы можем с уверенностью заключить, что a является, полностью или частично, следствием, восходящим к A, или, по крайней мере, каким-то образом связанным с ним через причинность. Например, в случае теплоты, хотя мы не можем изгнать ее полностью из какого-либо тела, мы можем модифицировать ее по количеству, мы можем увеличить или уменьшить ее; и делая это, мы обнаруживаем с помощью различных методов экспериментирования или наблюдения, уже рассмотренных, что такое увеличение или уменьшение теплоты сопровождается расширением или сжатием тела. Таким образом, мы приходим к заключению, иначе недостижимому для нас, что одним из следствий теплоты является увеличение размеров тел; или, другими словами, расширение расстояний между их частицами.

Изменение в вещи, не доходящее до ее полного удаления, то есть изменение, которое оставляет ее все той же вещью, какой она была, должно быть изменением либо в ее количестве, либо в некоторых из ее переменных отношений к другим вещам, из которых переменным отношением главным является ее положение в пространстве. В предыдущем примере модификацией, которая была произведена в антецеденте, было изменение в его количестве. Предположим теперь, что вопрос состоит в том, какое влияние Луна оказывает на поверхность Земли. Мы не можем провести эксперимент в отсутствие Луны, чтобы наблюдать, какие земные явления прекратились бы с ее уничтожением; но когда мы обнаруживаем, что все вариации в положении Луны сопровождаются соответствующими вариациями во времени и месте прилива, причем место всегда является либо частью Земли, которая ближе всего к Луне, либо той, которая наиболее удалена от нее, у нас есть достаточное доказательство того, что Луна является, полностью или частично, причиной, определяющей приливы. Очень часто случается, как и в этом примере, что вариации следствия соответствуют или аналогичны вариациям его причины; по мере того как Луна движется дальше к востоку, точка прилива делает то же самое: но это не является обязательным условием; как можно видеть на том же примере, ибо вместе с этой точкой прилива в тот же момент существует другая точка прилива, диаметрально противоположная ей, и которая, следовательно, по необходимости движется к западу, по мере того как Луна, сопровождаемая более близкой из приливных волн, продвигается к востоку: и все же оба эти движения в равной степени являются следствиями движения Луны.

То, что колебания маятника вызваны Землей, доказывается аналогичным свидетельством. Эти колебания происходят между равноудаленными точками по обе стороны линии, которая, будучи перпендикулярной к Земле, изменяется с каждой вариацией в положении Земли, либо в пространстве, либо относительно объекта. Говоря точно, мы только знаем методом, который сейчас характеризуется, что все земные тела стремятся к Земле, а не к какой-то неизвестной фиксированной точке, лежащей в том же направлении. Каждые двадцать четыре часа, вследствие вращения Земли, линия, проведенная от тела под прямым углом к Земле, последовательно совпадает со всеми радиусами круга, и в течение шести месяцев место этого круга изменяется почти на двести миллионов миль; однако во всех этих изменениях положения Земли линия, по которой тела стремятся падать, продолжает быть направленной к ней: что доказывает, что земная гравитация направлена к Земле, а не, как когда-то воображали некоторые, к фиксированной точке пространства.

Метод, с помощью которого были получены эти результаты, можно назвать методом сопутствующих изменений: он регулируется следующим каноном:

Пятый канон.

Любое явление, которое изменяется каким-либо образом всякий раз, когда другое явление изменяется некоторым определенным образом, является либо причиной, либо следствием этого явления, либо связано с ним через некоторый факт причинности.

Последнее положение добавлено потому, что из того, что два явления сопровождают друг друга в своих вариациях, отнюдь не следует, что одно является причиной, а другое — следствием. То же самое может, и действительно должно происходить, если предположить, что они являются двумя различными следствиями общей причины: и одним этим методом никогда невозможно было бы установить, какое из предположений является истинным. Единственным способом разрешить сомнение был бы тот, к которому мы так часто обращались, а именно: попытка установить, можем ли мы произвести один ряд вариаций с помощью другого. В случае теплоты, например, увеличивая температуру тела, мы увеличиваем его объем, но, увеличивая объем, мы не увеличиваем его температуру; напротив, (как при разрежении воздуха под колоколом воздушного насоса,) мы обычно уменьшаем ее: следовательно, теплота является не следствием, а причиной увеличения объема. Если мы не можем сами произвести вариации, мы должны попытаться, хотя это попытка, которая редко бывает успешной, найти их произведенными природой в каком-либо случае, в котором ранее существовавшие обстоятельства нам совершенно известны.

Едва ли нужно говорить, что для установления единообразной сопутствуемости вариаций в следствии с вариациями в причине должны быть использованы те же меры предосторожности, что и в любом другом случае определения неизменной последовательности. Мы должны стремиться сохранить все другие антецеденты неизменными, в то время как этот конкретный подвергается требуемому ряду вариаций; или, другими словами, чтобы мы были вправе выводить причинность из сопутствуемости вариаций, сама сопутствуемость должна быть доказана методом различия.

На первый взгляд может показаться, что метод сопутствующих изменений предполагает новую аксиому, или закон причинности в целом, а именно, что каждая модификация причины сопровождается изменением в следствии. И обычно действительно случается, что когда явление A вызывает явление a, любая вариация в количестве или в различных отношениях A единообразно сопровождается вариацией в количестве или отношениях a. Возьмем знакомый пример, пример гравитации. Солнце вызывает определенное стремление к движению у Земли; здесь у нас есть причина и следствие; но это стремление направлено к Солнцу и поэтому изменяется по направлению по мере того, как Солнце изменяется в отношении положения; и, более того, стремление изменяется по интенсивности в определенном числовом соответствии с расстоянием Солнца от Земли, то есть в соответствии с другим отношением Солнца. Таким образом, мы видим, что существует не только неизменная связь между Солнцем и гравитацией Земли, но что два отношения Солнца, его положение по отношению к Земле и его расстояние от Земли, неизменно связаны как антецеденты с количеством и направлением гравитации Земли. Причиной того, что Земля вообще испытывает гравитацию, является просто Солнце; но причиной того, что она испытывает гравитацию с данной интенсивностью и в данном направлении, является существование Солнца в данном направлении и на данном расстоянии. Не странно, что модифицированная причина, которая, по сути, является другой причиной, должна производить другое следствие.

Хотя по большей части верно, что модификация причины сопровождается модификацией следствия, метод сопутствующих изменений, однако, не предполагает этого как аксиому. Он требует только обратного положения: что все, на чьи модификации неизменно следуют модификации следствия, должно быть причиной (или связано с причиной) этого следствия; положение, истинность которого очевидна; ибо если бы сама вещь не имела влияния на следствие, то и модификации вещи не могли бы иметь никакого влияния. Если звезды не имеют власти над судьбами человечества, то в самих терминах подразумевается, что соединения или оппозиции различных звезд не могут иметь такой власти.

Хотя наиболее поразительные применения метода сопутствующих изменений имеют место в случаях, в которых метод различия, в строгом смысле этого слова, невозможен, его использование не ограничивается этими случаями; он часто может полезно следовать за методом различия, чтобы придать дополнительную точность решению, которое тот нашел. Когда методом различия было впервые установлено, что определенный объект производит определенное следствие, метод сопутствующих изменений может быть полезно призван для определения того, по какому закону количество или различные отношения следствия следуют за таковыми причины.

§ 7. Случай, в котором этот метод допускает наиболее широкое применение, — это случай, в котором вариации причины являются вариациями количества. О таких вариациях мы в общем можем с уверенностью утверждать, что они будут сопровождаться не только вариациями, но и подобными вариациями следствия: положение о том, что большее количество причины сопровождается большим количеством следствия, является следствием принципа композиции причин, который, как мы видели, является общим правилом причинности; случаи противоположного описания, в которых причины меняют свои свойства при соединении друг с другом, являются, напротив, специальными и исключительными. Предположим, таким образом, что когда A изменяется в количестве, a также изменяется в количестве, и таким образом, что мы можем проследить числовое отношение, которое изменения одного имеют к таким изменениям другого, которые происходят в пределах наших границ наблюдения. Мы можем тогда, с определенными мерами предосторожности, с уверенностью заключить, что то же числовое отношение будет сохраняться за пределами этих границ. Если, например, мы обнаруживаем, что когда A удваивается, a удваивается; что когда A утраивается или учетверяется, a утраивается или учетверяется; мы можем заключить, что если бы A было половиной или третью, a было бы половиной или третью, и, наконец, что если бы A было уничтожено, a было бы уничтожено, и что a полностью является следствием A, или полностью следствием той же причины, что и A. И так с любым другим числовым отношением, согласно которому A и a исчезали бы одновременно; как, например, если бы a было пропорционально квадрату A. Если, с другой стороны, a не полностью является следствием A, но все же изменяется, когда изменяется A, это, вероятно, математическая функция не одного A, а A и чего-то еще: его изменения, например, могут быть такими, какие произошли бы, если бы часть его оставалась постоянной или изменялась по какому-то другому принципу, а остаток изменялся в некотором числовом отношении к вариациям A. В этом случае, когда A уменьшается, будет видно, что a приближается не к нулю, а к некоторому другому пределу: и когда ряд вариаций таков, что указывает, что это за предел, если он постоянен, или закон его вариации, если он переменен, предел точно измерит, сколько из a является следствием какой-то другой и независимой причины, а остаток будет следствием A (или причины A).

Эти заключения, однако, не должны делаться без определенных мер предосторожности. Во-первых, возможность их сделать вообще явно предполагает, что мы знакомы не только с вариациями, но и с абсолютными количествами как A, так и a. Если мы не знаем общих количеств, мы, конечно, не можем определить реальное числовое отношение, согласно которому эти количества изменяются. Поэтому является ошибкой заключать, как некоторые заключали, что поскольку увеличение теплоты расширяет тела, то есть увеличивает расстояние между их частицами, то расстояние полностью является следствием теплоты, и что если бы мы могли полностью извлечь из тела его теплоту, частицы были бы в полном контакте. Это не более чем догадка, и притом самого рискованного рода, а не законная индукция: ибо, поскольку мы не знаем ни сколько теплоты в каком-либо теле, ни каково реальное расстояние между любыми двумя его частицами, мы не можем судить, следует ли сокращение расстояния за уменьшением количества теплоты согласно такому числовому отношению, что обе величины исчезли бы одновременно.

В противоположность этому, рассмотрим случай, в котором абсолютные количества известны; случай, рассматриваемый в первом законе движения; а именно, что все тела в движении продолжают двигаться по прямой линии с равномерной скоростью, пока на них не подействует какая-то новая сила. Это утверждение находится в открытом противоречии с первыми впечатлениями; все земные объекты, находясь в движении, постепенно уменьшают свою скорость и в конце концов останавливаются; что, соответственно, древние, со своей inductio per enumerationem simplicem, воображали законом. Каждое движущееся тело, однако, встречает различные препятствия, такие как трение, сопротивление атмосферы и т. д., которые, как мы знаем из повседневного опыта, являются причинами, способными уничтожить движение. Было высказано предположение, что все замедление может быть обусловлено этими причинами. Как это исследовалось? Если бы препятствия можно было полностью устранить, случай был бы подвластен методу различия. Их нельзя было устранить, их можно было только уменьшить, и случай, следовательно, допускал только метод сопутствующих изменений. Этот метод, будучи применен, показал, что каждое уменьшение препятствий уменьшало замедление движения: и поскольку в этом случае (в отличие от случая теплоты) общие количества как антецедента, так и консеквента были известны; было практически возможно оценить, с приближением к точности, как величину замедления, так и величину замедляющих причин, или сопротивлений, и судить, насколько близки они оба были к исчерпанию; и оказалось, что следствие уменьшалось так же быстро, и на каждом шаге было так же далеко на пути к уничтожению, как и причина. Простое колебание груза, подвешенного к фиксированной точке и немного выведенного из перпендикуляра, которое в обычных обстоятельствах длится всего несколько минут, было продлено в экспериментах Борда до более чем тридцати часов путем максимально возможного уменьшения трения в точке подвеса и заставления тела колебаться в пространстве, максимально возможно очищенном от воздуха. Поэтому не могло быть никаких колебаний в приписывании всего замедления движения влиянию препятствий; и поскольку, после вычитания этого замедления из общего явления, остатком была равномерная скорость, результатом стало положение, известное как первый закон движения.

Существует также другая характерная неопределенность, затрагивающая вывод о том, что закон вариации, который наблюдают количества в пределах наших границ наблюдения, будет сохраняться за пределами этих границ. Существует, конечно, в первом случае возможность того, что за пределами границ, и, следовательно, в обстоятельствах, о которых у нас нет прямого опыта, может развиться какая-то противодействующая причина; либо новый агент, либо новое свойство вовлеченных агентов, которое дремлет в обстоятельствах, которые мы способны наблюдать. Это элемент неопределенности, который в значительной степени входит во все наши предсказания следствий; но он не является специфически применимым к методу сопутствующих изменений. Неопределенность, однако, о которой я собираюсь говорить, характерна для этого метода; особенно в случаях, в которых крайние пределы нашего наблюдения очень узкие по сравнению с возможными вариациями в количествах явлений. Любой, кто имеет малейшее знакомство с математикой, знает, что очень разные законы вариации могут давать числовые результаты, которые лишь незначительно отличаются друг от друга в узких пределах; и часто только тогда, когда абсолютные величины вариации значительны, разница между результатами, данными одним законом и другим, становится заметной. Когда, следовательно, такие вариации в количестве антецедентов, которые мы имеем средства наблюдать, малы по сравнению с общими количествами, существует большая опасность того, что мы можем ошибиться в числовом законе и быть введены в заблуждение при расчете вариаций, которые имели бы место за пределами границ; ошибка, которая исказила бы любое заключение относительно зависимости следствия от причины, которое могло бы быть основано на этих вариациях. Примеры таких ошибок не редки. «Формулы», — говорит сэр Джон Гершель, — «которые были эмпирически выведены для упругости пара (до самого недавнего времени), и те, что для сопротивления жидкостей, и другие подобные предметы», когда на них полагались за пределами границ наблюдений, из которых они были выведены, «почти неизменно не могли поддержать теоретические структуры, которые были воздвигнуты на них».

В этой неопределенности заключение, которое мы можем сделать из сопутствующих изменений a и A, о существовании неизменной и исключительной связи между ними, или о постоянстве того же числового отношения между их вариациями, когда количества намного больше или меньше тех, которые мы имели средства наблюдать, не может считаться основанным на полной индукции. Все, что в таком случае может считаться доказанным по вопросу причинности, это то, что существует некоторая связь между двумя явлениями; что A, или что-то, что может влиять на A, должно быть одной из причин, которые коллективно определяют a. Мы можем, однако, чувствовать уверенность, что отношение, которое мы наблюдали как существующее между вариациями A и a, будет оставаться истинным во всех случаях, которые попадают между теми же крайними пределами; то есть везде, где максимальное увеличение или уменьшение, в котором результат, как было найдено наблюдением, совпадает с законом, не превышается.

Четыре метода, которые теперь была предпринята попытка описать, являются единственно возможными способами экспериментального исследования — прямой индукции à posteriori, в отличие от дедукции: по крайней мере, я не знаю и не могу себе представить никаких других. И даже из них метод остатков, как мы видели, не является независимым от дедукции; хотя, поскольку он также требует специфического опыта, он может, без неуместности, быть включен в число методов прямого наблюдения и эксперимента.

Эти, таким образом, с такой помощью, какую можно получить от дедукции, составляют доступные ресурсы человеческого разума для установления законов последовательности явлений. Прежде чем приступить к указанию определенных обстоятельств, которыми применение этих методов подвергается огромному увеличению сложности и трудности, целесообразно проиллюстрировать использование методов подходящими примерами, взятыми из реальных физических исследований. Они, соответственно, составят предмет следующей главы.

ГЛАВА IX. РАЗЛИЧНЫЕ ПРИМЕРЫ ЧЕТЫРЕХ МЕТОДОВ.

§ 1. Я выберу в качестве первого примера интересное размышление одного из самых выдающихся теоретических химиков, барона Либиха. Цель состоит в том, чтобы установить непосредственную причину смерти, вызываемой металлическими ядами.

Мышьяковистая кислота и соли свинца, висмута, меди и ртути, если они введены в животный организм, за исключением самых малых доз, уничтожают жизнь. Эти факты давно известны как изолированные истины низшего порядка обобщения; но Либиху было суждено, путем умелого применения первых двух наших методов экспериментального исследования, связать эти истины вместе более высокой индукцией, указав, какое свойство, общее для всех этих вредоносных веществ, является реально действующей причиной их фатального эффекта.

Когда растворы этих веществ помещаются в достаточно тесный контакт со многими животными продуктами, альбумином, молоком, мышечным волокном и животными мембранами, кислота или соль покидает воду, в которой она была растворена, и вступает в соединение с животным веществом: которое вещество, после того как на него таким образом подействовали, как обнаруживается, потеряло свою склонность к спонтанному разложению, или гниению.

Наблюдение также показывает, в случаях, когда смерть была вызвана этими ядами, что части тела, с которыми ядовитые вещества были приведены в контакт, впоследствии не гниют.

И, наконец, когда яд был подан в слишком малом количестве, чтобы уничтожить жизнь, образуются эсхары, то есть разрушаются некоторые поверхностные части тканей, которые впоследствии отторгаются восстановительным процессом, происходящим в здоровых частях.

Эти три набора случаев допускают рассмотрение согласно методу согласия. Во всех них металлические соединения приводятся в контакт с веществами, составляющими человеческое или животное тело; и случаи, по-видимому, не согласуются ни в каком другом обстоятельстве. Оставшиеся антецеденты настолько различны, и даже противоположны, насколько это возможно было сделать; ибо в некоторых животные вещества, подвергнутые действию ядов, находятся в состоянии жизни, в других — только в состоянии организации, в третьих — даже не в этом. И каков результат, который следует во всех случаях? Превращение животного вещества (путем соединения с ядом) в химическое соединение, удерживаемое вместе столь мощной силой, что оно сопротивляется последующему действию обычных причин разложения. Теперь, органическая жизнь (необходимое условие чувствительной жизни), состоящая в постоянном состоянии разложения и рекомпозиции различных органов и тканей; все, что делает их неспособными к этому разложению, уничтожает жизнь. И таким образом, непосредственная причина смерти, вызываемой этим описанием ядов, установлена, насколько метод согласия может ее установить.

Давайте теперь подвергнем наше заключение проверке методом различия. Исходя из уже упомянутых случаев, в которых антецедентом является присутствие веществ, образующих с тканями соединение, неспособное к гниению (и à fortiori неспособное к химическим действиям, которые составляют жизнь), а консеквентом является смерть, либо всего организма, либо некоторой его части; давайте сравним с этими случаями другие случаи, максимально похожие на них, но в которых этот эффект не производится. И, во-первых, «известно, что многие нерастворимые основные соли мышьяковистой кислоты не являются ядовитыми. Вещество под названием алкарген, открытое Бунзеном, которое содержит очень большое количество мышьяка и очень близко по составу к органическим мышьяковистым соединениям, найденным в теле, не имеет ни малейшего вредного действия на организм». Теперь, когда эти вещества приводятся в контакт с тканями каким-либо образом, они не соединяются с ними; они не останавливают их прогресс к разложению. Насколько, следовательно, эти примеры идут, представляется, что когда эффект отсутствует, это по причине отсутствия того антецедента, который мы уже имели веское основание рассматривать как непосредственную причину.

Но строгие условия метода различия еще не удовлетворены; ибо мы не можем быть уверены, что эти неядовитые тела согласуются с ядовитыми веществами во всех свойствах, кроме того единственного, вступления в трудноразлагаемое соединение с животными тканями. Чтобы сделать метод строго применимым, нам нужен пример не другого вещества, а одного из тех же самых веществ, в обстоятельствах, которые предотвратили бы его образование с тканями того рода соединения, о котором идет речь; и тогда, если смерть не последует, наш случай доказан. Теперь такие примеры предоставляются антидотами к этим ядам. Например, в случае отравления мышьяковистой кислотой, если вводится гидратированная перекись железа, разрушительное действие мгновенно прекращается. Теперь эта перекись, как известно, соединяется с кислотой и образует соединение, которое, будучи нерастворимым, не может действовать вообще на животные ткани. Так, опять же, сахар является хорошо известным антидотом к отравлению солями меди; и сахар восстанавливает эти соли либо в металлическую медь, либо в красный закись, ни одно из которых не вступает в соединение с животным веществом. Болезнь, называемая свинцовой коликой, столь распространенная на мануфактурах белого свинца, неизвестна там, где рабочие привыкли принимать в качестве предохранительного средства сернокислый лимонад (раствор сахара, подкисленный серной кислотой). Теперь разбавленная серная кислота обладает свойством разлагать все соединения свинца с органическим веществом или предотвращать их образование.

Существует другой класс примеров, природы, требуемой методом различия, которые на первый взгляд кажутся противоречащими теории. Растворимые соли серебра, такие, например, как нитрат, имеют тот же самый укрепляющий антисептический эффект на разлагающиеся животные вещества, что и сулема и самые смертоносные металлические яды; и при нанесении на внешние части тела нитрат является мощным каустиком; лишая эти части всей активной жизненности и вызывая их отторжение соседними живыми структурами в форме эсхара. Нитрат и другие соли серебра должны были бы, тогда, казалось бы, если теория верна, быть ядовитыми; однако их можно вводить внутренне с полной безнаказанностью. Из этого кажущегося исключения возникает самое сильное подтверждение, которое теория до сих пор получила. Нитрат серебра, несмотря на свои химические свойства, не отравляет при введении в желудок; но в желудке, как и во всех животных жидкостях, есть поваренная соль; и в желудке также есть свободная соляная кислота. Эти вещества действуют как естественные антидоты, соединяясь с нитратом, и если его количество не слишком велико, немедленно превращая его в хлорид серебра; вещество очень слабо растворимое и, следовательно, неспособное соединяться с тканями, хотя в пределах своей растворимости оно имеет лекарственное влияние, хотя и совершенно другого класса органических действий.

Предыдущие примеры предоставили индукцию высокого порядка убедительности, иллюстрирующую два простейших из наших четырех методов; хотя и не поднимающуюся до максимума достоверности, который метод различия, в своей наиболее совершенной экспликации, способен предоставить. Ибо (не будем забывать) положительный пример и отрицательный, которые требует строгость этого метода, должны отличаться только присутствием или отсутствием одного единственного обстоятельства. Теперь, в предыдущем аргументе, они отличаются присутствием или отсутствием не одного обстоятельства, а одного вещества: и поскольку каждое вещество имеет бесчисленные свойства, нет возможности узнать, какое количество реальных различий вовлечено в то, что номинально и по-видимому является только одним различием. Концепируемо, что антидот, перекись железа, например, может противодействовать яду через какое-то другое из своих свойств, чем то, которое заключается в образовании нерастворимого соединения с ним; и если так, теория рухнула бы, насколько она поддерживается этим примером. Этот источник неопределенности, который является серьезным препятствием для всех обширных обобщений в химии, однако, сведен в настоящем случае к почти низшей степени возможного, когда мы обнаруживаем, что не только одно вещество, но многие вещества обладают способностью действовать как антидоты к металлическим ядам, и что все они согласуются в свойстве образования нерастворимых соединений с ядами, в то время как нельзя установить, чтобы они согласовались в каком-либо другом свойстве вообще. Мы имеем таким образом, в пользу теории, все свидетельство, которое может быть получено тем, что мы назвали косвенным методом различия, или соединенным методом согласия и различия; свидетельство которого, хотя оно никогда не может достичь свидетельства метода различия, собственно так называемого, может приближаться бесконечно близко к нему.

§ 2. Пусть целью будет установить закон того, что называется индуцированным электричеством; найти, при каких условиях любое электризованное тело, будь то положительно или отрицательно электризованное, дает начало противоположному электрическому состоянию в каком-либо другом теле, прилежащем к нему.

Наиболее знакомой экспликацией явления, подлежащего исследованию, является следующая. Вокруг главных проводников электрической машины атмосфера на некотором расстоянии, или любая проводящая поверхность, подвешенная в этой атмосфере, оказывается в электрическом состоянии, противоположном состоянию самого главного проводника. Рядом и вокруг положительного главного проводника есть отрицательное электричество, а рядом и вокруг отрицательного главного проводника есть положительное электричество. Когда бузинные шарики приближаются к любому из проводников, они становятся электризованными противоположным электричеством по отношению к нему; либо получая долю от уже электризованной атмосферы путем проводимости, либо будучи подвергнутыми прямому индуктивному влиянию самого проводника: они затем притягиваются проводником, к которому они находятся в оппозиции; или, если удалены в своем электризованном состоянии, они будут притягиваться любым другим противоположно заряженным телом. Подобным образом рука, если поднесена достаточно близко к проводнику, получает или дает электрический разряд; теперь у нас нет свидетельства, что заряженный проводник может быть внезапно разряжен, если не приближением тела, противоположно электризованного. В случае, следовательно, электрической машины, представляется, что накопление электричества в изолированном проводнике всегда сопровождается возбуждением противоположного электричества в окружающей атмосфере и в каждом проводнике, помещенном рядом с первым проводником. Не представляется возможным в этом случае произвести одно электричество само по себе.

Давайте теперь исследуем все другие примеры, которые мы можем получить, похожие на этот пример в данном консеквенте, а именно, эволюцию противоположного электричества в окрестности электризованного тела. Как один примечательный пример у нас есть Лейденская банка; и после блестящих экспериментов Фарадея в полном и окончательном установлении существенной идентичности магнетизма и электричества, мы можем процитировать магнит, как естественный, так и электромагнит, ни в одном из которых невозможно произвести один вид электричества сам по себе, или зарядить один полюс, не заряжая противоположный полюс противоположным электричеством в то же время. Мы не можем иметь магнит с одним полюсом: если мы разобьем естественный магнит на тысячу кусков, каждый кусок будет иметь свои два противоположно электризованных полюса, полные внутри себя. В вольтовом столбе, опять же, мы не можем иметь один ток без его противоположности. В обычной электрической машине стеклянный цилиндр или пластина и резина приобретают противоположные электричества.

Из всех этих примеров, обработанных методом согласия, по-видимому, следует общий закон. Примеры охватывают все известные способы, которыми тело может стать заряженным электричеством; и во всех них обнаруживается, как сопутствующее или консеквент, возбуждение противоположного электрического состояния в каком-либо другом теле или телах. Представляется, что два факта неизменно связаны, и что возбуждение электричества в любом теле имеет одним из своих необходимых условий возможность одновременного возбуждения противоположного электричества в каком-либо соседнем теле.

Поскольку два противоположных электричества могут быть произведены только вместе, так они могут прекратиться только вместе. Это может быть показано применением метода различия к примеру Лейденской банки. Едва ли нужно здесь замечать, что в Лейденской банке электричество может быть накоплено и удержано в значительном количестве путем приспособления наличия двух проводящих поверхностей равного размера и параллельных друг другу на всем протяжении этого размера, с непроводящим веществом, таким как стекло, между ними. Когда одна сторона банки заряжена положительно, другая заряжена отрицательно, и именно в силу этого факта Лейденская банка послужила только что примером в нашем использовании метода согласия. Теперь невозможно разрядить одну из обкладок, если другая не может быть разряжена в то же время. Проводник, поднесенный к положительной стороне, не может унести никакого электричества, если не позволено равному количеству пройти с отрицательной стороны: если одна обкладка совершенно изолирована, заряд в безопасности. Рассеяние одного должно происходить pari passu с рассеянием другого.

Закон, таким образом сильно указанный, допускает подтверждение методом сопутствующих изменений. Лейденская банка способна принимать гораздо более высокий заряд, чем тот, который обычно может быть дан проводнику электрической машины. Теперь в случае Лейденской банки металлическая поверхность, которая получает индуцированное электричество, является проводником, точно похожим на тот, который получает первичный заряд, и поэтому столь же восприимчив к получению и удержанию одного электричества, как противоположная поверхность к получению и удержанию другого; но в машине соседнее тело, которое должно быть противоположно электризовано, является окружающей атмосферой или любое тело, случайно поднесенное близко к проводнику; и поскольку они обычно намного уступают в своей способности становиться электризованными самому проводнику, их ограниченная сила накладывает соответствующий предел на способность проводника быть заряженным. По мере того как способность соседнего тела поддерживать оппозицию увеличивается, становится возможным более высокий заряд: и этому, по-видимому, обязано большое превосходство Лейденской банки.

Дальнейшее и самое решительное подтверждение методом различия можно найти в одном из экспериментов Фарадея в ходе его исследований по предмету индуцированного электричества.

Поскольку обычное или машинное электричество и вольтово электричество могут считаться для настоящей цели идентичными, Фарадей хотел знать, индуцирует ли вольтов ток, бегущий вдоль провода, противоположный ток на другом проводе, проложенном параллельно ему на коротком расстоянии, подобно тому как главный проводник развивает противоположное электричество на проводнике в своей окрестности. Теперь этот случай похож на случаи, ранее исследованные, во всех обстоятельствах, кроме того, которому мы приписали эффект. Мы обнаружили в предыдущих примерах, что всякий раз, когда электричество одного вида возбуждалось в одном теле, электричество противоположного вида должно было быть возбуждено в соседнем теле. Но в эксперименте Фарадея эта обязательная оппозиция существует внутри самого провода. Из природы вольтова заряда два противоположных тока, необходимых для существования друг друга, оба размещены в одном проводе; и нет нужды в другом проводе, помещенном рядом с ним, чтобы содержать один из них, таким же образом, как Лейденская банка должна иметь положительную и отрицательную поверхность. Возбуждающая причина может и действительно производит все следствие, которое требуют ее законы, независимо от какого-либо электрического возбуждения соседнего тела. Теперь результатом эксперимента со вторым проводом было то, что никакого противоположного тока не было произведено. Был мгновенный эффект при замыкании и размыкании вольтова контура; электрические индукции появлялись, когда два провода двигались к и от друг друга; но это явления другого класса. Не было индуцированного электричества в смысле, в котором это предикатируется о Лейденской банке; не было устойчивого тока, бегущего вверх по одному проводу, в то время как противоположный ток бежал вниз по соседнему проводу; и это одно было бы истинным параллельным случаем к другому.

Таким образом, представляется по комбинированному свидетельству метода согласия, метода сопутствующих изменений и наиболее строгой формы метода различия, что ни один из двух видов электричества не может быть возбужден без равного возбуждения другого и противоположного вида: что оба являются следствиями одной и той же причины; что возможность одного является условием возможности другого, а количество одного — непреодолимым пределом для количества другого. Научный результат, представляющий значительный интерес сам по себе и иллюстрирующий эти три метода способом, одновременно характерным и легко понятным.

§ 3. Наш третий пример будет извлечен из «Рассуждения об изучении естественной философии» сэра Джона Гершеля, работы, изобилующей удачно выбранными экспликациями индуктивных процессов почти из каждого департамента физической науки, и в которой единственной, из всех книг, которые я встречал, четыре метода индукции отчетливо признаны, хотя и не так ясно охарактеризованы и определены, ни их корреляция так полно показана, как представлялось мне желательным. Настоящий пример описан сэром Джоном Гершелем как «один из самых красивых образцов», который можно процитировать, «индуктивного экспериментального исследования, лежащего в умеренных пределах»; теория росы, впервые обнародованная покойным доктором Уэллсом и теперь повсеместно принятая научными авторитетами. Пассажи в кавычках извлечены дословно из «Рассуждения».

«Предположим, роса была бы явлением, предложенным, причину которого мы хотели бы знать. Во-первых», мы должны определить точно, что мы подразумеваем под росой: что факт действительно есть, причину которого мы желаем исследовать. «Мы должны отделить росу от дождя и влаги туманов и ограничить применение термина тем, что действительно имеется в виду, а именно спонтанным появлением влаги на веществах, подвергнутых воздействию на открытом воздухе, когда не падает дождь или видимая влага». Это отвечает предварительной операции, которая будет охарактеризована в следующей книге, трактующей об операциях, вспомогательных для индукции.

«Теперь, здесь у нас есть аналогичные явления во влаге, которая орошает холодный металл или камень, когда мы дышим на него; той, которая появляется на стакане воды, свежей из колодца в жаркую погоду; той, которая появляется на внутренней стороне окон, когда внезапный дождь или град охлаждает внешний воздух; той, которая стекает по нашим стенам, когда после долгого мороза наступает теплая влажная оттепель». Сравнивая эти случаи, мы обнаруживаем, что все они содержат явление, которое было предложено в качестве предмета исследования. Теперь «все эти примеры согласуются в одном пункте, холодности объекта, покрытого росой, по сравнению с воздухом в контакте с ним». Но все еще остается самый важный случай из всех, случай ночной росы: существует ли то же обстоятельство в этом случае? «Является ли фактом, что объект, покрытый росой, холоднее воздуха? Конечно нет, можно было бы на первый взгляд быть склонным сказать; ибо что должно сделать его таким? Но ... эксперимент легок: нам нужно только положить термометр в контакт с веществом, покрытым росой, и повесить один на небольшом расстоянии над ним, вне досягаемости его влияния. Эксперимент был, следовательно, сделан, вопрос был задан, и ответ был неизменно в утвердительной форме. Всякий раз, когда объект покрывается росой, он холоднее воздуха».

Здесь, таким образом, полное применение метода согласия, устанавливающее факт неизменной связи между осаждением росы на поверхности и холодностью этой поверхности по сравнению с внешним воздухом. Но что из этого является причиной, а что следствием? или они оба являются следствиями чего-то еще? На этот предмет метод согласия не может дать нам никакого света: мы должны призвать более мощный метод. «Мы должны собрать больше фактов, или, что сводится к тому же, варьировать обстоятельства; поскольку каждый пример, в котором обстоятельства различаются, является свежим фактом: и особенно, мы должны отметить противоположные или отрицательные случаи, т. е. где роса не производится»: сравнение между примерами росы и примерами отсутствия росы, являющееся условием, необходимым для приведения метода различия в действие.

«Теперь, во-первых, роса не производится на поверхности полированных металлов, но она очень обильно производится на стекле, оба подвергнуты воздействию своими гранями вверх, и в некоторых случаях нижняя сторона горизонтальной пластины стекла также покрывается росой». Здесь пример, в котором эффект производится, и другой пример, в котором он не производится; но мы не можем еще провозгласить, как требует канон метода различия, что последний пример согласуется с первым во всех своих обстоятельствах, кроме одного; ибо различия между стеклом и полированными металлами многообразны, и единственное, в чем мы можем пока быть уверены, это то, что причина росы будет найдена среди обстоятельств, которыми первое вещество отличается от последнего. Но если бы мы могли быть уверены, что стекло и различные другие вещества, на которых осаждается роса, имеют только одно качество в общем, и что полированные металлы и другие вещества, на которых роса не осаждается, также не имеют ничего общего, кроме того одного обстоятельства, неимения того одного качества, которое имеют другие; требования метода различия были бы полностью удовлетворены, и мы распознали бы в том качестве веществ причину росы. Это, соответственно, путь исследования, который должен быть преследован следующим.

«В случаях полированного металла и полированного стекла контраст показывает очевидно, что вещество имеет много общего с явлением; поэтому пусть само вещество будет диверсифицировано насколько возможно путем подвергания воздействию полированных поверхностей различных видов. Это сделано, шкала интенсивности становится очевидной. Те полированные вещества оказываются наиболее сильно покрытыми росой, которые проводят тепло хуже всего; в то время как те, которые проводят хорошо, сопротивляются росе наиболее эффективно». Сложность увеличивается; здесь метод сопутствующих изменений призван нам на помощь; и никакой другой метод не был практически возможен по этому случаю; ибо качество проведения тепла не могло быть исключено, поскольку все вещества проводят тепло в некоторой степени. Полученное заключение состоит в том, что cæteris paribus осаждение росы находится в некоторой пропорции к силе, которую тело обладает для сопротивления прохождению тепла; и что это, следовательно (или что-то связанное с этим), должно быть по крайней мере одной из причин, которые помогают в производстве осаждения росы на поверхности.

«Но если мы выставим шероховатые поверхности вместо полированных, то иногда обнаружим, что этот закон нарушается. Так, шероховатое железо, особенно если оно окрашено или почернело, покрывается росой скорее, чем лакированная бумага; следовательно, вид поверхности имеет большое влияние. Выставим же один и тот же материал в весьма разнообразных состояниях поверхности» (то есть применим метод различия для установления сопутствия вариаций), «и сразу станет очевидной другая шкала интенсивности; те поверхности, которые легче всего отдают тепло путем излучения, как оказывается, наиболее обильно покрываются росой». Здесь, следовательно, имеются необходимые условия для второго применения метода сопутствующих изменений, который и в данном случае является единственным доступным методом, поскольку все вещества излучают тепло в той или иной степени. Вывод, полученный с помощью этого нового применения метода, заключается в том, что при прочих равных условиях (cæteris paribus) осаждение росы также находится в некоторой пропорции к способности излучать тепло; и что качество обильного излучения (или некоторая причина, от которой зависит это качество) является еще одной из причин, способствующих осаждению росы на веществе.

«Далее, влияние, установленное для вещества и поверхности, заставляет нас рассмотреть влияние текстуры: и здесь снова нам на испытание предлагаются примечательные различия и третья шкала интенсивности, указывающая на вещества с плотной, твердой текстурой, такие как камни, металлы и т. д., как на неблагоприятные, а на вещества с рыхлой текстурой, такие как ткань, бархат, шерсть, гагачий пух, хлопок и т. д., как на исключительно благоприятные для образования росы». Метод сопутствующих изменений здесь применяется в третий раз; и, как и прежде, по необходимости, поскольку текстура ни одного вещества не является абсолютно твердой или абсолютно рыхлой. Рыхлость текстуры, следовательно, или нечто, являющееся причиной этого качества, есть еще одно обстоятельство, способствующее осаждению росы; но эта третья причина сводится к первой, а именно к качеству сопротивления прохождению тепла: ибо вещества с рыхлой текстурой «как раз лучше всего приспособлены для одежды или для препятствования свободному прохождению тепла от кожи в воздух, позволяя их внешним поверхностям быть очень холодными, в то время как внутри они остаются теплыми»; и последнее, следовательно, является индукцией (из новых примеров), просто подтверждающей прежнюю индукцию.

Таким образом, оказывается, что случаи, в которых выпадает много росы, весьма разнообразные, сходятся в этом, и, насколько мы можем наблюдать, только в этом, что они либо быстро излучают тепло, либо медленно проводят его: качества, между которыми нет никакого другого обстоятельства согласия, кроме того, что в силу любого из них тело стремится терять тепло с поверхности быстрее, чем оно может быть восстановлено изнутри. Случаи же, напротив, в которых роса не образуется или образуется в малом количестве, и которые также чрезвычайно разнообразны, сходятся (насколько мы можем наблюдать) ни в чем, кроме как в отсутствии этого самого свойства. Мы, по-видимому, обнаружили характерное различие между веществами, на которых образуется роса, и теми, на которых она не образуется. И таким образом были реализованы требования того, что мы назвали косвенным методом различия, или соединенным методом согласия и различия. Приведенный пример этого косвенного метода и того, как данные подготавливаются для него методами согласия и сопутствующих изменений, является самым важным из всех иллюстраций индукции, предоставляемых этим интересным исследованием.

Мы могли бы теперь считать вопрос о том, от чего зависит осаждение росы, полностью решенным, если бы могли быть вполне уверены, что вещества, на которых образуется роса, отличаются от тех, на которых она не образуется, ничем, кроме свойства терять тепло с поверхности быстрее, чем эта потеря может быть восполнена изнутри. И хотя мы никогда не можем иметь такой полной уверенности, это не имеет такого большого значения, как могло бы показаться на первый взгляд; ибо мы, во всяком случае, установили, что даже если существует какое-либо другое до сих пор не замеченное качество, которое присутствует во всех веществах, собирающих росу, и отсутствует в тех, которые ее не собирают, это другое свойство должно быть таким, которое во всем этом огромном количестве веществ присутствует или отсутствует именно там, где присутствует или отсутствует свойство быть лучшим излучателем, чем проводником; такая степень совпадения дает сильное основание предполагать общность причины и, как следствие, неизменное сосуществование двух свойств; так что свойство быть лучшим излучателем, чем проводником, если не является самой причиной, почти наверняка всегда сопровождает причину, и для целей предсказания вряд ли будет допущена ошибка, если относиться к нему так, как если бы оно действительно было таковой.

Возвращаясь теперь к более раннему этапу исследования, вспомним, что мы установили: в каждом случае, когда образуется роса, имеет место фактическое охлаждение поверхности ниже температуры окружающего воздуха; но мы не были уверены, является ли эта холодность причиной росы или ее следствием. Это сомнение мы теперь можем разрешить. Мы обнаружили, что в каждом таком случае вещество является таким, которое в силу своих собственных свойств или законов, будучи выставленным ночью, стало бы холоднее окружающего воздуха. Холодность, следовательно, объясняется независимо от росы, в то время как доказано, что между ними существует связь; значит, именно роса зависит от холодности; или, другими словами, холодность является причиной росы.

Этот закон причинности, уже столь полно установленный, допускает, однако, эффективное дополнительное подтверждение не менее чем тремя способами. Во-первых, путем дедукции из известных законов водяного пара, когда он рассеян в воздухе или любом другом газе; и хотя мы еще не перешли к дедуктивному методу, мы не упустим того, что необходимо для завершения этого исследования. Прямым экспериментом известно, что только ограниченное количество воды может оставаться во взвешенном состоянии в виде пара при каждой степени температуры и что этот максимум становится все меньше и меньше по мере понижения температуры. Из этого дедуктивно следует, что если во взвешенном состоянии уже находится столько пара, сколько воздух может содержать при существующей температуре, любое понижение этой температуры вызовет конденсацию части пара, и он превратится в воду. Но, опять же, мы дедуктивно знаем из законов теплоты, что контакт воздуха с телом, более холодным, чем он сам, неизбежно понизит температуру слоя воздуха, непосредственно прилегающего к его поверхности; и поэтому заставит его отдать часть своей воды, которая, соответственно, по обычным законам гравитации или сцепления, прикрепится к поверхности тела, тем самым образуя росу. Это дедуктивное доказательство, как можно было заметить, имеет преимущество, сразу доказывая как причинность, так и сосуществование; и оно имеет дополнительное преимущество в том, что оно также объясняет исключения из возникновения этого явления, случаи, когда, хотя тело холоднее воздуха, роса все же не осаждается; показывая, что это неизбежно будет происходить, когда воздух настолько недостаточно насыщен водяным паром по сравнению со своей температурой, что даже будучи несколько охлажденным от контакта с более холодным телом, он все еще может продолжать удерживать во взвешенном состоянии весь пар, который был в нем взвешен ранее: так, в очень сухое лето не бывает рос, в очень сухую зиму — инея. Здесь, следовательно, имеется дополнительное условие образования росы, которое методы, использованные нами ранее, не смогли обнаружить и которое могло бы остаться необнаруженным, если бы не был применен план выведения следствия из установленных свойств агентов, известных как присутствующие.

Второе подтверждение теории осуществляется путем прямого эксперимента в соответствии с каноном метода различия. Мы можем, охлаждая поверхность любого тела, найти во всех случаях некоторую температуру (более или менее ниже температуры окружающего воздуха, в зависимости от его гигрометрического состояния), при которой начнет осаждаться роса. Здесь, следовательно, тоже причинность доказана прямо. Мы можем, правда, осуществить это только в малом масштабе; но у нас есть все основания заключить, что та же операция, если бы она проводилась в великой лаборатории природы, произвела бы тот же эффект.

И, наконец, даже в этом великом масштабе мы можем проверить результат. Этот случай является одним из тех редких случаев, как мы показали, в которых природа проводит эксперимент за нас таким же образом, как мы сами выполняем его; вводя в предшествующее состояние вещей единственное и совершенно определенное новое обстоятельство и проявляя эффект так быстро, что не остается времени для какого-либо другого существенного изменения в ранее существовавших обстоятельствах. «Замечено, что роса никогда не выпадает обильно в местах, сильно закрытых от открытого неба, и совсем не выпадает в облачную ночь; но если облака расходятся даже на несколько минут и оставляют ясный просвет, осаждение росы немедленно начинается и продолжает увеличиваться... Роса, образовавшаяся в ясные промежутки, часто даже испаряется снова, когда небо становится густо затянутым облаками». Доказательство, следовательно, полно: присутствие или отсутствие беспрепятственной связи с небом вызывает осаждение или отсутствие осаждения росы. Теперь, поскольку ясное небо есть не что иное, как отсутствие облаков, а известным свойством облаков, как и всех других тел, между которыми и данным объектом не находится ничего, кроме упругой жидкости, является то, что они стремятся повысить или поддержать поверхностную температуру объекта, излучая на него тепло, мы сразу видим, что исчезновение облаков вызовет охлаждение поверхности; так что природа в данном случае производит изменение в антецеденте определенными и известными средствами, и консеквент следует соответственно: естественный эксперимент, который удовлетворяет требованиям метода различия. [38]

Накопленное доказательство, которому оказалась доступна теория росы, является поразительным примером полноты уверенности, которой может достичь индуктивное свидетельство законов причинности в случаях, когда неизменная последовательность отнюдь не очевидна при поверхностном взгляде.

§ 4. Замечательные физиологические исследования доктора Броун-Секара дают блестящие примеры применения индуктивных методов к классу исследований, в которых, по причинам, которые будут приведены ниже, прямая индукция происходит при особых трудностях и невыгодных условиях. В качестве одного из наиболее подходящих примеров я выбираю его рассуждение (в «Трудах Королевского общества» за 16 мая 1861 г.) о связях между мышечной раздражимостью, трупным окоченением и гниением.

Закон, который стремится установить исследование доктора Броун-Секара, следующий: «Чем выше степень мышечной раздражимости во время смерти, тем позже наступает трупное окоченение и тем дольше оно длится, и тем позже также появляется гниение и тем медленнее оно протекает». На первый взгляд можно было бы сказать, что здесь требуется метод сопутствующих изменений. Но это обманчивое впечатление, возникающее из того обстоятельства, что вывод, подлежащий проверке, сам по себе является фактом сопутствующего изменения. Для установления этого факта может быть использован любой из методов, и окажется, что четвертый метод, хотя он действительно применяется, занимает лишь подчиненное место в данном конкретном исследовании.

Доказательства, с помощью которых доктор Броун-Секар устанавливает этот закон, можно перечислить следующим образом:

1-е. Парализованные мышцы обладают большей раздражимостью, чем здоровые мышцы. Теперь, парализованные мышцы позже принимают трупное окоченение, чем здоровые мышцы, окоченение длится дольше, а гниение наступает позже и протекает медленнее.

Оба эти положения должны были быть доказаны экспериментом; и экспериментами, которые их доказывают, наука также обязана доктору Броун-Секару. Первое из двух — что парализованные мышцы обладают большей раздражимостью, чем здоровые — он установил различными способами, но наиболее решительно путем «сравнения продолжительности раздражимости в парализованной мышце и в соответствующей здоровой мышце на противоположной стороне, в то время как обе они подвергаются одному и тому же возбуждению». Он «часто обнаруживал при экспериментировании таким образом, что парализованная мышца оставалась раздражимой в два, три или даже четыре раза дольше, чем здоровая». Это случай индукции по методу различия. Предполагалось, что две конечности, будучи конечностями одного и того же животного, не различаются ни в каком существенном для дела обстоятельстве, кроме паралича, к присутствию и отсутствию которого, следовательно, и следует приписывать разницу в мышечной раздражимости. Это допущение полного сходства во всех существенных обстоятельствах, кроме одного, очевидно, не могло быть безопасно сделано в любой отдельной паре экспериментов, потому что две ноги любого данного животного могли случайно находиться в очень разных патологических состояниях; но если, помимо стараний избежать любого такого различия, эксперимент повторялся достаточно часто на разных животных, чтобы исключить предположение, что какое-либо аномальное обстоятельство могло присутствовать во всех них, условия метода различия были адекватно обеспечены.

Таким же образом, каким доктор Броун-Секар доказал, что парализованные мышцы обладают большей раздражимостью, он доказал и коррелятивное положение относительно трупного окоченения и гниения. Перерезав корешки седалищного нерва, а затем боковую половину спинного мозга, он вызвал паралич одной задней ноги животного, в то время как другая оставалась здоровой, и обнаружил, что мышечная раздражимость не только длилась гораздо дольше в парализованной конечности, но и окоченение наступало позже и заканчивалось позже, а гниение начиналось позже и было менее быстрым, чем на здоровой стороне. Это обычный случай метода различия, не требующий комментариев. Дальнейшее и очень важное подтверждение было получено тем же методом. Когда животное убивали не вскоре после перерезания нерва, а месяц спустя, эффект был обратным: окоченение наступало раньше и длилось меньше времени, чем в здоровых мышцах. Но по прошествии этого времени парализованные мышцы, удерживаемые параличом в состоянии покоя, утратили большую часть своей раздражимости и вместо того, чтобы быть более раздражимыми, стали менее раздражимыми, чем мышцы на здоровой стороне. Это дает A B C, a b c и B C, b c метода различия. Один антецедент, повышенная раздражимость, был изменен, а другие обстоятельства остались прежними, консеквент не последовал; и, более того, когда был предоставлен новый антецедент, противоположный первому, за ним последовал противоположный консеквент. Этот пример сопровождается особым преимуществом: он доказывает, что замедление и продление окоченения зависят не непосредственно от паралича, поскольку он был одинаковым в обоих случаях, а специфически от одного следствия паралича, а именно от повышенной раздражимости; поскольку они прекращались, когда она прекращалась, и были обратными, когда она была обратной.

2-е. Понижение температуры мышц перед смертью увеличивает их раздражимость. Но понижение их температуры также замедляет трупное окоченение и гниение.

Обе эти истины были впервые обнародованы самим доктором Броун-Секаром посредством экспериментов, которые приходят к выводу в соответствии с методом различия. В природе этого процесса нет ничего, требующего специального анализа.

3-е. Мышечная деятельность, продленная до истощения, уменьшает мышечную раздражимость. Это хорошо известная истина, зависящая от самых общих законов мышечного действия и доказанная постоянно повторяемыми экспериментами по методу различия. Теперь наблюдением было показано, что переутомленный скот, если его убить до восстановления после усталости, становится жестким и гниет за удивительно короткое время. Подобный факт наблюдался в случае животных, загнанных до смерти; петухов, убитых во время или вскоре после боя; и солдат, павших на поле битвы. Эти различные случаи не сходятся ни в каком обстоятельстве, непосредственно связанном с мышцами, кроме того, что они только что подверглись изнурительной нагрузке. Следовательно, согласно канону метода согласия, можно сделать вывод, что между этими двумя фактами существует связь. Метод согласия, действительно, как было показано, не способен доказать причинность. Настоящий случай, однако, уже известен как случай причинности, поскольку несомненно, что состояние тела после смерти должно каким-то образом зависеть от его состояния во время смерти. Мы поэтому вправе заключить, что единственное обстоятельство, в котором сходятся все случаи, является той частью антецедента, которая служит причиной данного конкретного консеквента.

4-е. По мере того как питание мышц находится в хорошем состоянии, их раздражимость высока. Этот факт также опирается на общие свидетельства законов физиологии, основанные на многих привычных применениях метода различия. Теперь, в случае тех, кто умирает от несчастного случая или насилия, с мышцами в хорошем состоянии питания, мышечная раздражимость сохраняется долго после смерти, окоченение наступает поздно и сохраняется долго без гнилостных изменений. Напротив, в случаях болезни, при которых питание было уменьшено в течение долгого времени до смерти, все эти эффекты обратны. Это условия соединенного метода согласия и различия. Случаи замедленного и длительного окоченения, о которых здесь идет речь, сходятся только в том, что им предшествует высокое состояние питания мышц; случаи быстрого и кратковременного окоченения сходятся только в том, что им предшествует низкое состояние мышечного питания; таким образом, индуктивно доказана связь между степенью питания и медленностью и продолжительностью окоченения.

5-е. Судороги, подобно изнурительной нагрузке, но в еще большей степени, уменьшают мышечную раздражимость. Теперь, когда смерть следует за сильными и продолжительными судорогами, как при столбняке, бешенстве, некоторых случаях холеры и определенных ядах, окоченение наступает очень быстро и после очень короткой продолжительности уступает место гниению. Это еще один пример метода согласия, того же характера, что и № 3.

6-е. Серия примеров, которую мы возьмем последней, носит более сложный характер и требует более тщательного анализа.

Давно замечено, что в некоторых случаях смерти от молнии трупное окоченение либо не наступает вовсе, либо имеет настолько чрезвычайно короткую продолжительность, что ускользает от внимания, и что в этих случаях гниение происходит очень быстро. В других случаях, однако, появляется обычное трупное окоченение. Должна быть какая-то разница в причине, чтобы объяснить эту разницу в следствии. Теперь «смерть от молнии может быть результатом: 1-е, обморока от испуга или вследствие прямого или рефлекторного влияния молнии на блуждающий нерв; 2-е, кровоизлияния в мозг или вокруг него, или в легкие, перикард и т. д.; 3-е, сотрясения или какого-либо другого изменения в мозге»; ни одно из этих явлений не обладает известным свойством, способным объяснить подавление или почти подавление трупного окоченения. Но причиной смерти может быть также то, что молния вызывает «сильную судорогу каждой мышцы в теле», известным следствием которой, если она достаточной интенсивности, было бы то, что «мышечная раздражимость прекращается почти сразу». Если обобщение доктора Броун-Секара является истинным законом, то это будут как раз те случаи, в которых окоченение настолько сокращено, что ускользает от внимания; а случаи, в которых, напротив, окоченение происходит как обычно, будут теми, в которых удар молнии действует одним из других перечисленных способов. Как же это подвергается проверке? Экспериментами не на молнии, которой нельзя управлять по желанию, а на том же естественном агенте в управляемой форме, а именно на искусственном гальванизме. Доктор Броун-Секар гальванизировал целые тела животных сразу после смерти. Гальванизм не может действовать ни одним из способов, которыми мог действовать удар молнии, кроме единственного — вызова мышечных судорог. Если, следовательно, после того, как тела были гальванизированы, продолжительность окоченения значительно сокращается, а гниение значительно ускоряется, разумно приписать те же эффекты, когда они вызваны молнией, свойству, которое гальванизм разделяет с молнией, а не тем, которых он не разделяет. Теперь доктор Броун-Секар обнаружил, что это так. Гальванический эксперимент был опробован с зарядами самой разной силы; и чем мощнее был заряд, тем короче оказывалась продолжительность окоченения и тем быстрее и стремительнее гниение. В эксперименте, в котором заряд был самым сильным, а мышечная раздражимость разрушалась наиболее быстро, окоченение длилось всего пятнадцать минут. Следовательно, на принципе метода сопутствующих изменений можно сделать вывод, что продолжительность окоченения зависит от степени раздражимости; и что если бы заряд был настолько же сильнее самого сильного заряда доктора Броун-Секара, насколько удар молнии должен быть сильнее любого электрического разряда, который мы можем произвести искусственно, окоченение сократилось бы в соответствующей пропорции и могло бы исчезнуть вовсе. После того как этот вывод был сделан, случай электрического разряда, естественного или искусственного, становится примером в дополнение ко всем уже установленным, примером соответствия между раздражимостью мышцы и продолжительностью окоченения.

Все эти примеры подытоживаются в следующем утверждении: «Что когда степень мышечной раздражимости во время смерти значительна, либо вследствие хорошего состояния питания, как у лиц, умирающих в полном здравии от случайной причины, либо вследствие покоя, как в случаях паралича, либо из-за влияния холода, трупное окоченение во всех этих случаях наступает поздно и длится долго, а гниение появляется поздно и протекает медленно»: но «что когда степень мышечной раздражимости во время смерти невелика, либо вследствие плохого состояния питания, либо истощения от переутомления, либо от судорог, вызванных болезнью или ядом, трупное окоченение наступает и прекращается скоро, а гниение появляется и протекает быстро». Эти факты представляют во всей их полноте условия соединенного метода согласия и различия. Раннее и кратковременное окоченение происходит в случаях, которые сходятся только в обстоятельстве низкого состояния мышечной раздражимости. Окоченение начинается поздно и длится долго в случаях, которые сходятся только в противоположном обстоятельстве — высокой и необычно продленной мышечной раздражимости. Из этого следует, что существует связь через причинность между степенью мышечной раздражимости после смерти и медленностью и продолжительностью трупного окоченения. Это исследование проливает яркий свет на ценность и эффективность соединенного метода. Ибо, как мы уже видели, недостаток этого метода заключается в том, что, подобно методу согласия, улучшенной формой которого он является, он не может доказать причинность. Но в настоящем случае (как и в одном из шагов аргументации, который привел к нему) причинность уже доказана; поскольку никогда не могло быть сомнений в том, что окоченение в целом и гниение, которое следует за ним, вызваны фактом смерти: наблюдения и эксперименты, на которых это основывается, слишком привычны, чтобы нуждаться в анализе, и подпадают под метод различия. Будучи, следовательно, вне сомнения, что совокупный антецедент, смерть, является фактической причиной всей цепи консеквентов, любое из обстоятельств, сопровождающих смерть, которое, как можно показать, сопровождается во всех своих вариациях вариациями в исследуемом эффекте, должно быть той конкретной чертой факта смерти, от которой зависит этот эффект. Степень мышечной раздражимости во время смерти удовлетворяет этому условию. Единственный момент, который можно было бы поставить под вопрос, заключался бы в том, зависит ли эффект от самой раздражимости или от чего-то, что всегда сопровождало раздражимость: и это сомнение снимается установлением, как это делают примеры, того, что какой бы причиной ни была вызвана высокая или низкая раздражимость, эффект наступает в равной степени; и, следовательно, не может зависеть ни от причин раздражимости, ни от других следствий этих причин, которые столь же разнообразны, как и сами причины; но исключительно от раздражимости.

§ 5. Последние два примера передадут любому, кто должным образом проследил за ними, столь ясное представление об использовании и практическом применении трех из четырех методов экспериментального исследования, что отпадет необходимость в каком-либо дальнейшем их иллюстрировании. Оставшийся метод, метод остатков, не нашедший места ни в одном из предыдущих исследований, я процитирую из сэра Джона Гершеля, приведя несколько примеров этого метода вместе с замечаниями, которыми они предваряются.

«Именно этим процессом, по сути, наука в ее нынешнем продвинутом состоянии главным образом и продвигается. Большинство явлений, которые представляет природа, очень сложны; и когда эффекты всех известных причин оцениваются с точностью и вычитаются, остаточные факты постоянно появляются в форме явлений, совершенно новых и ведущих к самым важным выводам.

«Например: возвращение кометы, предсказанное профессором Энке, много раз подряд, и общее хорошее совпадение ее вычисленного места с наблюдаемым в течение любого из периодов ее видимости привели бы нас к утверждению, что ее тяготение к Солнцу и планетам является единственной и достаточной причиной всех явлений ее орбитального движения; но когда эффект этой причины строго вычисляется и вычитается из наблюдаемого движения, обнаруживается, что остается остаточное явление, которое иначе никогда не было бы обнаружено, а именно небольшое опережение времени ее появления или уменьшение ее периодического времени, которое не может быть объяснено гравитацией и причину которого, следовательно, следует исследовать. Такое опережение было бы вызвано сопротивлением среды, рассеянной в небесных пространствах; и так как существуют другие веские причины полагать это vera causa» (действительно существующим антецедентом), «оно поэтому было приписано такому сопротивлению. [39]

«М. Араго, подвесив магнитную стрелку на шелковой нити и приведя ее в колебание, заметил, что она гораздо быстрее приходила в состояние покоя, когда была подвешена над медной пластиной, чем когда под ней не было такой пластины. Теперь, в обоих случаях было две veræ causæ» (антецедента, известные как существующие), «почему она должна в конце концов прийти в состояние покоя, а именно: сопротивление воздуха, которое противодействует и в конце концов уничтожает все движения, совершаемые в нем; и отсутствие совершенной подвижности в шелковой нити. Но эффект этих причин был точно известен по наблюдению, сделанному в отсутствие меди, и, будучи таким образом учтен и вычтен, появилось остаточное явление в том факте, что замедляющее влияние оказывалось самой медью; и этот факт, однажды установленный, быстро привел к знанию совершенно нового и неожиданного класса отношений». Этот пример, однако, относится не к методу остатков, а к методу различия, так как закон устанавливается прямым сравнением результатов двух экспериментов, которые не различались ничем, кроме присутствия или отсутствия медной пластины. Чтобы сделать его примером метода остатков, эффект сопротивления воздуха и эффект жесткости шелка должны были быть вычислены à priori из законов, полученных в результате отдельных и предшествующих экспериментов.

«Неожиданные и особенно поразительные подтверждения индуктивных законов часто встречаются в форме остаточных явлений в ходе исследований совершенно иного характера, чем те, которые породили сами индукции. Очень изящный пример можно привести в неожиданном подтверждении закона развития теплоты в упругих жидкостях при сжатии, которое предоставляется явлениями звука. Исследование причины звука привело к выводам относительно способа его распространения, из которых его скорость в воздухе могла быть точно вычислена. Вычисления были выполнены; но при сравнении с фактом, хотя совпадение было вполне достаточным, чтобы показать общую правильность приписанной причины и способа распространения, все же нельзя было показать, что вся скорость проистекает из этой теории. Оставалась еще остаточная скорость, которую нужно было объяснить, что на долгое время поставило философов-динамиков в большое затруднение. Наконец Лаплас пришел к счастливой мысли, что это может происходить от теплоты, развивающейся в акте той конденсации, которая неизбежно происходит при каждом колебании, посредством которого передается звук. Вопрос был подвергнут точному вычислению, и результатом стало сразу полное объяснение остаточного явления и поразительное подтверждение общего закона развития теплоты при сжатии в обстоятельствах, выходящих за рамки искусственной имитации».

«Многие из новых элементов химии были обнаружены при исследовании остаточных явлений. Так, Арфведсон открыл литий, заметив избыток веса в сульфате, полученном из небольшой порции того, что он считал магнезией, присутствующей в минерале, который он анализировал. На этом принципе также малые концентрированные остатки великих операций в искусствах почти наверняка являются местами, где скрываются новые химические ингредиенты: свидетельствуют йод, бром, селен и новые металлы, сопровождающие платину в экспериментах Волластона и Теннанта. Это была счастливая мысль Глаубера — исследовать то, что все остальные выбрасывали». [40]

«Почти все величайшие открытия в астрономии, — говорит тот же автор, [41] — произошли из рассмотрения остаточных явлений количественного или численного рода... Именно так великое открытие прецессии равноденствий произошло как остаточное явление из несовершенного объяснения возвращения времен года возвращением Солнца к тому же видимому месту среди неподвижных звезд. Так также аберрация и нутация произошли как остаточные явления из той части изменений видимых мест неподвижных звезд, которая осталась необъясненной прецессией. И так опять же кажущиеся собственные движения звезд являются наблюдаемыми остатками их кажущихся движений, остающимися необъясненными строгим вычислением эффектов прецессии, нутации и аберрации. Ближайшее приближение, которое человеческие теории могут сделать к совершенству, состоит в том, чтобы уменьшить этот остаток, этот caput mortuum наблюдения, как его можно считать, насколько это практически возможно, и, если возможно, свести его к нулю, либо показав, что чем-то пренебрегли в нашей оценке известных причин, либо рассуждая о нем как о новом факте, и на принципе индуктивной философии восходя от следствия к его причине или причинам».

Возмущающие эффекты, взаимно производимые Землей и планетами на движения друг друга, были впервые выявлены как остаточные явления разницей, которая появилась между наблюдаемыми местами этих тел и местами, вычисленными исходя исключительно из их тяготения к Солнцу. Именно это определило астрономов рассматривать закон тяготения как действующий между всеми телами вообще, и, следовательно, между всеми частицами материи; их первой тенденцией было рассматривать его как силу, действующую только между каждой планетой или спутником и центральным телом, к системе которого он принадлежал. Опять же, катастрофисты в геологии, будь их мнение правильным или ошибочным, поддерживают его на том основании, что после того, как эффект всех причин, действующих в настоящее время, был учтен, в существующем строении Земли остается большой остаток фактов, доказывающих существование в прежние периоды либо других сил, либо тех же сил в гораздо большей степени интенсивности. Чтобы добавить еще один пример: те, кто утверждает, что в одном человеческом индивиде, одном поле или одной расе человечества по сравнению с другой существует присущее и необъяснимое превосходство в умственных способностях, для чего никто не показал никаких реальных оснований, могли бы обосновать свое положение, только вычтя из различий интеллекта, которые мы фактически видим, все, что может быть прослежено по известным законам либо к установленным различиям физической организации, либо к различиям, которые существовали во внешних обстоятельствах, в которых до сих пор находились субъекты сравнения. То, что эти причины не смогли бы объяснить, составило бы остаточное явление, которое и только оно было бы свидетельством дальнейшего первоначального различия и мерой его величины. Но сторонники таких предполагаемых различий не обеспечили себя этими необходимыми логическими условиями установления своей доктрины.

Дух метода остатков, как можно надеяться, достаточно понятен из этих примеров, а остальные три метода уже были столь полно проиллюстрированы, что мы можем здесь завершить наше изложение четырех методов, рассматриваемых как используемые при исследовании более простого и элементарного порядка комбинаций явлений.

§ 6. Доктор Уэвелл выразил весьма неблагоприятное мнение о полезности четырех методов, а также о пригодности примеров, которыми я пытался их проиллюстрировать. Его слова таковы: — [42]

«Относительно этих методов очевидно следующее замечание: они принимают как должное то самое, что труднее всего обнаружить, — сведение явлений к формулам, подобным тем, что здесь представлены нам. Когда нам предлагается какой-либо набор сложных фактов; например, те, что были предложены в случаях открытий, которые я упомянул, — факты планетных путей, падающих тел, преломленных лучей, космических движений, химического анализа; и когда в любом из этих случаев мы хотим обнаружить закон природы, который ими управляет, или, если кто-то предпочитает так это называть, черту, в которой сходятся все случаи, где нам искать наши A, B, C и a, b, c? Природа не представляет нам случаи в этой форме; и как нам свести их к этой форме? Вы говорите: когда мы находим комбинацию A B C с a b c и A B D с a b d, тогда мы можем сделать наш вывод. Согласен; но когда и где нам найти такие комбинации? Даже теперь, когда открытия сделаны, кто укажет нам, что представляют собой элементы A, B, C и a, b, c в случаях, которые только что были перечислены? Кто скажет нам, какие из методов исследования иллюстрируют эти исторически реальные и успешные исследования? Кто пронесет эти формулы через историю наук, как они действительно развивались, и покажет нам, что эти четыре метода были действенны в их формировании; или что какой-либо свет проливается на шаги их прогресса ссылкой на эти формулы?»

Он добавляет, что в этой работе методы не были применены «к большому корпусу заметных и несомненных примеров открытий, простирающихся по всей истории науки»; что должно было быть сделано для того, чтобы показать, что методы обладают «преимуществом» (которое он приписывает своим собственным), заключающимся в том, что они являются теми, «с помощью которых действительно были сделаны все великие открытия в науке». — (стр. 277.)

Существует поразительное сходство между возражениями, выдвинутыми здесь против канонов индукции, и тем, что утверждалось в прошлом веке столь же способными людьми, как доктор Уэвелл, против признанного канона рассуждения. Те, кто протестовал против аристотелевской логики, говорили о силлогизме то же, что доктор Уэвелл говорит об индуктивных методах: что он «принимает как должное то самое, что труднее всего обнаружить, — сведение аргумента к формулам, подобным тем, что здесь представлены нам». Величайшая трудность, говорили они, заключается в том, чтобы получить ваш силлогизм, а не судить о его правильности, когда он получен. По существу дела и они, и доктор Уэвелл правы. Величайшая трудность в обоих случаях — это сначала получение доказательств, а затем сведение их к форме, которая проверяет их убедительность. Но если мы пытаемся свести их, не зная к чему, мы вряд ли добьемся большого прогресса. Решить геометрическую задачу труднее, чем судить о том, правильна ли предложенная задача: но если бы люди не могли судить о решении, когда оно найдено, у них было бы мало шансов найти его. И нельзя притворяться, что судить об индукции, когда она найдена, совершенно легко, что это вещь, для которой вспомогательные средства и инструменты излишни; ибо ошибочные индукции, ложные выводы из опыта, столь же обычны, а по некоторым предметам гораздо обычнее, чем истинные. Задача индуктивной логики — предоставить правила и модели (такие, какими являются силлогизм и его правила для рассуждения), которым, если индуктивные аргументы соответствуют, эти аргументы являются убедительными, а иначе нет. Это то, чем претендуют быть четыре метода, и то, чем, я верю, они повсеместно считаются экспериментальными философами, которые практиковали все из них задолго до того, как кто-либо стремился свести практику к теории.

Противники силлогизма также предвосхитили доктора Уэвелла в другой ветви его аргументации. Они говорили, что никакие открытия никогда не были сделаны силлогизмом; и доктор Уэвелл говорит, или, кажется, говорит, что никакие не были сделаны четырьмя методами индукции. Предыдущим оппонентам архиепископ Уэйтли очень уместно ответил, что их аргумент, если он вообще хорош, хорош против процесса рассуждения в целом; ибо все, что не может быть сведено к силлогизму, не является рассуждением. И аргумент доктора Уэвелла, если он вообще хорош, хорош против всех выводов из опыта. Говоря, что никакие открытия никогда не были сделаны четырьмя методами, он утверждает, что никакие никогда не были сделаны наблюдением и экспериментом; ибо, безусловно, если какие-либо и были, то процессами, сводимыми к тому или иному из этих методов.

Эта разница между нами объясняет неудовлетворенность, которую вызывают у него мои примеры; ибо я не выбирал их с целью удовлетворить кого-либо, кто требовал убеждения в том, что наблюдение и эксперимент являются способами приобретения знания: признаюсь, что при их выборе я думал только об иллюстрации и об облегчении концепции методов конкретными примерами. Если бы моей целью было оправдать сами процессы как средства исследования, не было бы нужды искать далеко или использовать малопонятные или сложные примеры. В качестве образца истины, установленной методом согласия, я мог бы выбрать положение «Собаки лают». Эта собака, и та собака, и другая собака соответствуют A B C, A D E, A F G. Обстоятельство быть собакой соответствует A. Лай соответствует a. В качестве истины, ставшей известной методом различия, «Огонь жжет» могло бы быть достаточно. Прежде чем я коснусь огня, я не обожжен; это B C; я касаюсь его и обжигаюсь; это A B C, a B C.

Такие привычные экспериментальные процессы не рассматриваются как индукции доктором Уэвеллом; но они совершенно однородны с теми, которыми, даже по его собственному признанию, пирамида науки снабжается своим основанием. Тщетно он пытается избежать этого вывода, накладывая самые произвольные ограничения на выбор примеров, допустимых в качестве случаев индукции: они не должны быть ни такими, которые все еще являются предметом дискуссии (стр. 265), ни какие-либо из них не должны быть взяты из ментальных и социальных предметов (стр. 269), ни из обычного наблюдения и практической жизни (стр. 241-247). Они должны быть взяты исключительно из обобщений, с помощью которых научные мыслители восходили к великим и всеобъемлющим законам природных явлений. Теперь редко возможно в этих сложных исследованиях выйти далеко за пределы начальных шагов, не прибегая к инструменту дедукции и временной помощи гипотез; как я сам, вместе с доктором Уэвеллом, утверждал против чисто эмпирической школы. Поскольку, следовательно, такие случаи нельзя было удобно выбрать для иллюстрации принципов простого наблюдения и эксперимента, доктор Уэвелл вводится в заблуждение их отсутствием, представляя экспериментальные методы как не служащие никакой цели в научном исследовании; забывая, что если бы эти методы не предоставили первые обобщения, не было бы материалов для его собственной концепции индукции, с которыми можно было бы работать.

Его вызов, однако, указать, какие из четырех методов иллюстрируются в определенных важных случаях научного исследования, легко принять. «Планетные пути», насколько они вообще являются случаем индукции, [43] подпадают под метод согласия. Закон «падающих тел», а именно то, что они описывают пространства, пропорциональные квадратам времен, исторически был дедукцией из первого закона движения; но эксперименты, которыми он был проверен и которыми он мог быть открыт, были примерами метода согласия; и кажущееся отклонение от истинного закона, вызванное сопротивлением воздуха, было прояснено экспериментами in vacuo, составляющими применение метода различия. Закон «преломленных лучей» (постоянство отношения между синусами падения и преломления для каждого преломляющего вещества) был установлен прямым измерением и, следовательно, методом согласия. «Космические движения» были определены весьма сложными процессами мысли, в которых преобладала дедукция, но методы согласия и сопутствующих изменений сыграли большую роль в установлении эмпирических законов. Каждый случай без исключения «химического анализа» составляет хорошо выраженный пример метода различия. Для любого, знакомого с предметами, — самому доктору Уэвеллу, — не составило бы ни малейшего труда изложить «элементы A B C и a b c» этих случаев.

Если открытия когда-либо делаются наблюдением и экспериментом без дедукции, четыре метода являются методами открытия: но даже если бы они не были методами открытия, не менее верно было бы то, что они являются единственными методами доказательства; и в этом качестве даже результаты дедукции подвластны им. Великие обобщения, которые начинаются как гипотезы, должны закончиться тем, что будут доказаны, и в действительности (как будет показано далее) доказываются четырьмя методами. Теперь именно доказательство как таковое в первую очередь занимает логику. Это различие, действительно, не имеет шансов найти одобрение у доктора Уэвелла; ибо особенность его системы — не признавать в случаях индукции никакой необходимости в доказательстве. Если после принятия гипотезы и тщательного сопоставления ее с фактами ничего не обнаруживается, что противоречило бы ей, то есть если опыт не опровергает ее, он доволен: по крайней мере, до тех пор, пока не появится более простая гипотеза, столь же согласующаяся с опытом. Если это индукция, несомненно, нет необходимости в четырех методах. Но предполагать, что это так, представляется мне радикальным заблуждением относительно природы свидетельств физических истин.

Столь реальна и практична потребность в тесте для индукции, подобном силлогистическому тесту рассуждения, что выводы, которые бросают вызов самым элементарным понятиям индуктивной логики, выдвигаются без сомнений лицами, выдающимися в физической науке, как только они сходят с почвы, на которой они знакомы с фактами, и не сведены к суждению только по аргументам; а что касается образованных людей в целом, можно сомневаться, являются ли они лучшими судьями хорошей или плохой индукции, чем они были до того, как Бэкон написал. Улучшение результатов мышления редко распространялось на процессы; или достигало, если какой-либо процесс, то только процесса исследования, а не процесса доказательства. Знание многих законов природы, несомненно, было достигнуто путем построения гипотез и обнаружения того, что факты соответствуют им; и многие ошибки были устранены путем прихода к знанию фактов, которые были несовместимы с ними, но не путем обнаружения того, что образ мысли, который привел к ошибкам, сам по себе был ошибочным и мог быть известен как таковой независимо от фактов, которые опровергли конкретный вывод. Отсюда и получается, что в то время как мысли человечества по многим предметам практически выправились, мыслительная сила остается такой же слабой, как и всегда: и по всем предметам, по которым факты, которые могли бы проверить результат, недоступны, как в том, что относится к невидимому миру, и даже, как было замечено недавно, к видимому миру планетных областей, люди с величайшими научными достижениями рассуждают так же жалко, как самый невежественный невежда. Ибо, хотя они сделали много здравых индукций, они не извлекли из них (а доктор Уэвелл думает, что нет необходимости, чтобы они извлекали) принципы индуктивного свидетельства.

ГЛАВА X. О МНОЖЕСТВЕННОСТИ ПРИЧИН; И О СМЕШЕНИИ ЭФФЕКТОВ.

§ 1. В предыдущем изложении четырех методов наблюдения и эксперимента, с помощью которых мы ухитряемся различать среди массы сосуществующих явлений конкретный эффект, обусловленный данной причиной, или конкретную причину, породившую данный эффект; необходимо было предположить в первом случае, ради упрощения, что эта аналитическая операция не обременена никакими другими трудностями, кроме тех, что существенно присущи ее природе; и представить себе, следовательно, каждый эффект, с одной стороны, как связанный исключительно с единственной причиной, а с другой стороны, как неспособный быть смешанным и перепутанным с любым другим сосуществующим эффектом. Мы рассматривали a b c d e, совокупность явлений, существующих в любой момент, как состоящую из несходных фактов a, b, c, d и e, для каждого из которых нужно искать одну и только одну причину; трудность заключается лишь в том, чтобы выделить эту одну причину из множества предшествующих обстоятельств A, B, C, D и E. Причина, действительно, может быть не простой; она может состоять из совокупности условий; но мы предположили, что существовала только одна возможная совокупность условий, из которой мог возникнуть данный эффект.

Если бы дело обстояло именно так, исследование законов природы было бы сравнительно легкой задачей. Однако это предположение не подтверждается ни в одной из своих частей. Во-первых, неверно, что одно и то же явление всегда вызывается одной и той же причиной: следствие а может иногда возникать из А, а иногда из B. Во-вторых, следствия различных причин часто бывают не различными, а однородными и не отделенными друг от друга никакими определимыми границами: А и B могут порождать не а и b, а различные части одного следствия а. Неясность и трудность исследования законов явлений необычайно возрастают из-за необходимости учитывать эти два обстоятельства: смешение следствий и множественность причин. На последнем, как на более простом из двух соображений, мы прежде всего и сосредоточим наше внимание.

Таким образом, неверно, что одно следствие должно быть связано только с одной причиной или совокупностью условий; что каждое явление может быть вызвано только одним способом. Часто существует несколько независимых способов, которыми могло возникнуть одно и то же явление. Один факт может быть консеквентом в нескольких неизменных последовательностях; он может следовать с равной единообразностью за любым из нескольких антецедентов или совокупностей антецедентов. Многие причины могут вызывать движение: многие причины могут вызывать некоторые виды ощущений: многие причины могут вызывать смерть. Данное следствие действительно может быть вызвано определенной причиной и в то же время быть вполне способным возникнуть без нее.

§ 2. Одно из главных следствий этого факта множественности причин заключается в том, что оно делает первый из индуктивных методов — метод согласия — ненадежным. Чтобы проиллюстрировать этот метод, мы предположили два случая: A B C, за которыми следуют a b c, и A D E, за которыми следуют a d e. Из этих случаев можно было бы, по-видимому, заключить, что A является неизменным антецедентом а, и даже что оно является безусловным неизменным антецедентом, или причиной, если бы мы могли быть уверены, что нет другого антецедента, общего для этих двух случаев. Чтобы эта трудность не стояла на пути, предположим, что достоверно установлено, что эти два случая не имеют общего антецедента, кроме A. Однако, как только мы допускаем возможность множественности причин, вывод становится несостоятельным. Ибо он предполагает молчаливое допущение, что а должно было быть вызвано в обоих случаях одной и той же причиной. Если же возможно существование двух причин, то ими могут быть, например, C и E: одна из них могла быть причиной а в первом случае, другая — во втором, при этом A не оказывало никакого влияния ни в одном из них.

Предположим, например, что два великих художника или великих философа, два крайне эгоистичных или крайне великодушных характера сравниваются между собой по обстоятельствам их воспитания и истории, и обнаруживается, что эти два случая совпадают только в одном обстоятельстве: следует ли из этого, что данное обстоятельство было причиной качества, характеризующего обоих этих индивидов? Отнюдь нет; ибо причины, которые могут породить любой тип характера, бесчисленны; и эти два человека могли в равной степени обладать сходным характером, даже если бы в их предшествующей истории не было никакого сходства.

Это, следовательно, характерное несовершенство метода согласия, от которого свободен метод различия. Ибо если у нас есть два случая, A B C и B C, из которых B C дает b c, а добавление A превращает его в a b c, то несомненно, что по крайней мере в данном случае A было либо причиной а, либо неотъемлемой частью его причины, даже если причина, вызывающая его в других случаях, может быть совершенно иной. Множественность причин, следовательно, не только не уменьшает доверия к методу различия, но даже не требует большего числа наблюдений или экспериментов: двух случаев, одного положительного и одного отрицательного, по-прежнему достаточно для самой полной и строгой индукции. Однако этого нельзя сказать о методе согласия. Выводы, которые он дает, когда число сравниваемых случаев мало, не имеют реальной ценности, за исключением того, что в качестве предположений они могут привести либо к экспериментам, подвергающим их проверке методом различия, либо к рассуждениям, которые могут объяснить и верифицировать их дедуктивно.

Только тогда, когда случаи, будучи бесконечно умноженными и варьируемыми, продолжают указывать на один и тот же результат, этот результат приобретает высокую степень независимой ценности. Если есть только два случая, A B C и A D E, хотя эти случаи не имеют общего антецедента, кроме A, все же, поскольку следствие могло быть вызвано в этих двух случаях разными причинами, результат дает самое большее лишь слабую вероятность в пользу A; причинная связь может существовать, но почти столь же вероятно, что это было лишь совпадение. Но чем чаще мы повторяем наблюдение, варьируя обстоятельства, тем больше мы продвигаемся к разрешению этого сомнения. Ибо если мы испытаем A F G, A H K и т. д., все непохожие друг на друга, кроме наличия обстоятельства A, и если мы обнаружим, что следствие а входит в результат во всех этих случаях, мы должны предположить одно из двух: либо оно вызвано A, либо оно имеет столько же различных причин, сколько имеется случаев. Таким образом, с каждым добавлением к числу случаев предположение в пользу A усиливается. Исследователь, конечно, не упустит возможности, если она представится, исключить A из какой-либо из этих комбинаций, например, из A H K, и, испытав H K отдельно, прибегнуть к методу различия в помощь методу согласия. Только с помощью метода различия можно установить, что A является причиной а; но то, что оно является либо причиной, либо другим следствием той же причины, может быть поставлено вне всякого разумного сомнения с помощью метода согласия, при условии, что случаев очень много и они достаточно разнообразны.

После какого же умножения разнообразных случаев, не совпадающих ни в каком другом антецеденте, кроме A, предположение о множественности причин достаточно опровергается, а вывод о том, что а связано с A, избавляется от характерного несовершенства и сводится к фактической достоверности? Это вопрос, от ответа на который мы не можем быть освобождены: но его рассмотрение относится к тому, что называется теорией вероятностей, которая составит предмет будущей главы. Однако сразу видно, что вывод действительно достигает практической достоверности после достаточного количества случаев и что метод, следовательно, не является радикально порочным из-за этого характерного несовершенства. Результат этих соображений состоит лишь, во-первых, в том, чтобы указать на новый источник неполноценности метода согласия по сравнению с другими способами исследования и на новые причины никогда не довольствоваться результатами, полученными с его помощью, не пытаясь подтвердить их либо методом различия, либо путем дедуктивного связывания их с каким-либо законом или законами, уже установленными этим более совершенным методом. И, во-вторых, мы узнаем из этого истинную теорию ценности простого числа случаев в индуктивном исследовании. Множественность причин — единственная причина, по которой простое число имеет какое-либо значение. Тенденция ненаучных исследователей состоит в том, чтобы слишком полагаться на число, не анализируя случаи; не вглядываясь достаточно пристально в их природу, чтобы установить, какие обстоятельства устраняются или не устраняются с их помощью. Большинство людей придерживаются своих выводов со степенью уверенности, пропорциональной просто массе опыта, на котором они, по-видимому, основываются; не учитывая, что добавлением случаев к случаям, все из которых одного рода, то есть отличающихся друг от друга только в пунктах, уже признанных несущественными, к доказательству вывода ничего не добавляется. Единичный случай, устраняющий какой-либо антецедент, существовавший во всех остальных случаях, ценнее, чем величайшее множество случаев, которые учитываются только по их количеству. Несомненно, необходимо убедиться путем повторения наблюдения или эксперимента, что не было допущено ошибки относительно отдельных наблюдаемых фактов; и пока мы не убедились в этом, вместо варьирования обстоятельств мы не можем слишком скрупулезно повторять один и тот же эксперимент или наблюдение без всяких изменений. Но как только эта уверенность получена, умножение случаев, которые не исключают никаких новых обстоятельств, совершенно бесполезно, при условии, что их уже было достаточно, чтобы исключить предположение о множественности причин.

Важно отметить, что особая модификация метода согласия, которую, как отчасти причастную к природе метода различия, я назвал соединенным методом согласия и различия, не затрагивается указанным характерным несовершенством. Ибо в соединенном методе предполагается не только то, что случаи, в которых присутствует а, совпадают только в наличии A, но и то, что случаи, в которых а отсутствует, совпадают только в отсутствии A. Теперь, если это так, A должно быть не только причиной а, но и единственно возможной причиной: ибо если бы существовала другая, например B, то в случаях, где а отсутствует, B должно было бы отсутствовать так же, как и A, и было бы неверно, что эти случаи совпадают только в отсутствии A. Это, следовательно, составляет огромное преимущество соединенного метода перед простым методом согласия. Может показаться, правда, что преимущество принадлежит не столько соединенному методу, сколько одной из двух его посылок (если их можно так назвать) — отрицательной посылке. Метод согласия, когда он применяется к отрицательным случаям, или тем, в которых явление не происходит, безусловно свободен от характерного несовершенства, которое затрагивает его в утвердительном случае. Отрицательную посылку, следовательно, можно было бы, как можно предположить, использовать как простой случай метода согласия, не требуя присоединения к ней утвердительной посылки. Но хотя это верно в принципе, обычно совершенно невозможно использовать метод согласия с помощью отрицательных случаев без положительных: гораздо труднее исчерпать область отрицания, чем область утверждения. Например, пусть вопрос состоит в том, что является причиной прозрачности тел; с какой перспективой успеха мы могли бы взяться за прямое исследование того, в чем совпадают многообразные вещества, которые не являются прозрачными? Но мы могли бы гораздо скорее надеяться уловить какой-то момент сходства среди сравнительно немногих и определенных видов объектов, которые являются прозрачными; и, достигнув этого, мы вполне естественно были бы побуждены к исследованию того, не является ли отсутствие этого одного обстоятельства именно тем пунктом, в котором, как окажется, сходятся все непрозрачные вещества.

Соединенный метод согласия и различия, следовательно, или, как я его иначе называл, косвенный метод различия (поскольку, подобно методу различия в собственном смысле слова, он действует путем установления того, как и в чем случаи, где явление присутствует, отличаются от тех, в которых оно отсутствует), является, после прямого метода различия, самым мощным из оставшихся инструментов индуктивного исследования; и в науках, которые зависят от чистого наблюдения, с малой помощью эксперимента или без нее, этот метод, так хорошо проиллюстрированный в размышлениях о причине росы, является основным ресурсом, насколько это касается прямых обращений к опыту.

§ 3. Мы до сих пор рассматривали множественность причин только как возможное предположение, которое, пока оно не устранено, делает наши индукции неопределенными; и мы рассматривали только то, какими средствами, там, где множественность реально не существует, мы можем опровергнуть ее. Но мы должны также рассматривать ее как случай, действительно встречающийся в природе, и который, всякий раз, когда он встречается, наши методы индукции должны быть способны установить и обосновать. Для этого, однако, не требуется никакого особого метода. Когда следствие действительно может быть вызвано двумя или более причинами, процесс их обнаружения ничем не отличается от того, с помощью которого мы открываем единичные причины. Они могут (во-первых) быть обнаружены как отдельные последовательности, с помощью отдельных наборов случаев. Один набор наблюдений или экспериментов показывает, что солнце является причиной тепла, другой — что трение является его источником, третий — что удар, четвертый — что электричество, пятый — что химическое действие является таким источником. Или (во-вторых) множественность может обнаружиться в процессе сопоставления ряда случаев, когда мы пытаемся найти какое-то обстоятельство, в котором они все совпадают, и не преуспеваем в этом. Мы находим невозможным проследить во всех случаях, в которых встречается следствие, какое-либо общее обстоятельство. Мы обнаруживаем, что можем устранить все антецеденты; что ни один из них не присутствует во всех случаях, ни один из них не является необходимым для следствия. Однако при более тщательном рассмотрении оказывается, что хотя ни один из них не присутствует всегда, один или другой из нескольких присутствует всегда. Если при дальнейшем анализе мы сможем обнаружить в них какой-то общий элемент, мы, возможно, сможем подняться от них к какой-то одной причине, которая является действительно действующим обстоятельством во всех них. Так, сейчас считается, что при производстве тепла трением, ударом, химическим действием и т. д. конечный источник один и тот же. Но если (как постоянно случается) мы не можем сделать этот дальнейший шаг, различные антецеденты должны быть временно приняты как различные причины, каждая из которых сама по себе достаточна для производства следствия.

Здесь мы заканчиваем наши замечания о множественности причин и переходим к еще более своеобразному и сложному случаю смешения следствий и взаимного вмешательства причин: случаю, составляющему основную часть сложности и трудности изучения природы; и с которым четыре единственно возможных метода прямого индуктивного исследования путем наблюдения и эксперимента, как будет видно далее, по большей части совершенно не способны справиться. Только инструмент дедукции адекватен для распутывания сложностей, проистекающих из этого источника; и четыре метода имеют мало возможностей, кроме как поставлять посылки для наших дедукций и служить их верификацией.

§ 4. Совпадение двух или более причин, не производящих отдельно каждое свое собственное следствие, а вмешивающихся в следствия друг друга или модифицирующих их, происходит, как уже было объяснено, двумя различными способами. В одном, который иллюстрируется совместным действием различных сил в механике, отдельные следствия всех причин продолжают производиться, но соединяются друг с другом и исчезают в одном общем итоге. В другом, иллюстрируемом случаем химического действия, отдельные следствия прекращаются полностью и сменяются явлениями совершенно иными и управляемыми другими законами.

Из этих случаев первый встречается гораздо чаще, и именно этот случай по большей части ускользает от наших экспериментальных методов. Другой, исключительный случай, по существу поддается им. Когда законы первоначальных агентов полностью прекращаются и появляется явление, которое по отношению к этим законам является совершенно неоднородным; когда, например, два газообразных вещества, водород и кислород, при соединении отбрасывают свои специфические свойства и производят вещество, называемое водой; в таких случаях новый факт может быть подвергнут экспериментальному исследованию, как и любое другое явление; и элементы, которые, как говорят, составляют его, могут рассматриваться как простые агенты его производства; условия, от которых он зависит, факты, составляющие его причину.

Следствия нового явления, свойства воды, например, так же легко обнаруживаются экспериментом, как и следствия любой другой причины. Но обнаружить причину этого, то есть конкретное соединение агентов, из которого оно проистекает, часто достаточно трудно. Во-первых, происхождение и фактическое производство явления чаще всего недоступны нашему наблюдению. Если бы мы не могли узнать состав воды, пока не нашли случаи, в которых она действительно была произведена из кислорода и водорода, мы были бы вынуждены ждать, пока кому-то не придет в голову случайная мысль пропустить электрическую искру через смесь двух газов или вставить в нее зажженную лучину, просто чтобы попробовать, что произойдет. Кроме того, многие вещества, хотя их можно проанализировать, не могут быть воссоединены никакими известными искусственными средствами. Далее, даже если бы мы могли установить методом согласия, что кислород и водород присутствуют при производстве воды, никакое экспериментирование с кислородом и водородом по отдельности, никакое знание их законов не позволило бы нам дедуктивно вывести, что они произведут воду. Нам нужен специфический эксперимент с обоими в сочетании.

При этих трудностях мы обычно были бы обязаны своим знанием причин этого класса следствий не какому-либо исследованию, направленному специально на эту цель, а либо случаю, либо постепенному прогрессу экспериментирования с различными комбинациями, к которым способны производящие агенты; если бы не особенность, присущая следствиям этого описания, что они часто, при некотором особом сочетании обстоятельств, воспроизводят свои причины. Если вода получается из сопоставления водорода и кислорода всякий раз, когда это можно сделать достаточно близким и интимным, то, с другой стороны, если сама вода помещается в определенные ситуации, из нее воспроизводятся водород и кислород: новым законам кладется резкий конец, и агенты вновь появляются отдельно со своими собственными свойствами, как вначале. То, что называется химическим анализом, есть процесс поиска причин явления среди его следствий, или, скорее, среди следствий, произведенных действием некоторых других причин на него.

Лавуазье, нагревая ртуть до высокой температуры в закрытом сосуде, содержащем воздух, обнаружил, что ртуть увеличилась в весе и стала тем, что тогда называли красным осадком, в то время как воздух, при исследовании после эксперимента, оказался потерявшим вес и ставшим неспособным поддерживать жизнь или горение. Когда красный осадок подвергался еще большему нагреванию, он снова становился ртутью и выделял газ, который действительно поддерживал жизнь и пламя. Таким образом, агенты, которые своим соединением произвели красный осадок, а именно ртуть и газ, вновь появляются как следствия, проистекающие из этого осадка при воздействии на него тепла. Так, если мы разлагаем воду с помощью железных опилок, мы производим два следствия: ржавчину и водород: теперь ржавчина уже известна из экспериментов с составляющими веществами как следствие соединения железа и кислорода: железо мы предоставили сами, но кислород должен был быть произведен из воды. Результат, следовательно, заключается в том, что вода исчезла, а водород и кислород появились вместо нее: или, другими словами, первоначальные законы этих газообразных агентов, которые были приостановлены наложением новых законов, называемых свойствами воды, снова начали существовать, и причины воды найдены среди ее следствий.

Там, где два явления, между законами или свойствами которых, рассматриваемыми сами по себе, нельзя проследить никакой связи, являются таким образом взаимно причиной и следствием, каждое способное в свою очередь быть произведенным из другого, и каждое, когда оно производит другое, само перестает существовать (как вода производится из кислорода и водорода, а кислород и водород воспроизводятся из воды); эта причинность двух явлений друг другом, каждое из которых порождается уничтожением другого, является собственно трансформацией. Идея химического состава — это идея трансформации, но трансформации неполной; поскольку мы считаем, что кислород и водород присутствуют в воде как кислород и водород и способны быть обнаруженными в ней, если бы наши чувства были достаточно остры: предположение (ибо это не более того), основанное исключительно на том факте, что вес воды есть сумма отдельных весов двух ингредиентов. Если бы не было этого исключения из полного исчезновения в соединении законов отдельных ингредиентов; если бы соединенные агенты не сохранили в этом одном пункте веса свои собственные законы и не произвели совместный результат, равный сумме их отдельных результатов; мы, вероятно, никогда не имели бы понятия, подразумеваемого сейчас словами «химический состав»: и в фактах воды, произведенной из водорода и кислорода, и водорода и кислорода, произведенных из воды, поскольку трансформация была бы полной, мы увидели бы только трансформацию.

Весьма многообещающее обобщение, ныне широко известное как сохранение или постоянство силы, имеет близкое сходство с тем, чем стала бы концепция химического состава, если бы ее лишили одного обстоятельства, которое сейчас отличает ее от простой трансформации. Давно известно, что тепло способно производить электричество, а электричество — тепло; что механическое движение во многих случаях производит их оба и само производится ими; и так со всеми другими физическими силами. В последнее время стало общим убеждением научных исследователей, что механическая сила, электричество, магнетизм, тепло, свет и химическое действие (к которым впоследствии было добавлено жизненное действие) являются не столько причинами друг друга, сколько превратимыми друг в друга; и о них теперь обычно говорят как о формах одной и той же силы, различающихся только в своих проявлениях. Это учение может быть допущено, вовсе не подразумевая, что Сила есть реальная сущность, Вещь в себе, отличная от всех ее феноменальных проявлений нашим органам. Предполагая учение истинным, различные виды явлений, которые оно идентифицирует в отношении их происхождения, тем не менее оставались бы различными фактами; фактами, которые были бы причинами друг друга — взаимно причинами и следствиями, что является первым элементом в форме причинности, собственно называемой трансформацией. То, что учение содержит больше этого, заключается в том, что в каждом из этих случаев взаимной причинности причины воспроизводятся без изменения в количестве. Это то, что происходит при трансформациях материи: когда вода была превращена в водород и кислород, они могут быть превращены обратно в точно такое же количество воды, из которого они были произведены. Чтобы установить соответствующий закон в отношении Силы, нужно доказать, что тепло способно превращаться в электричество, электричество — в химическое действие, химическое действие — в механическую силу, а механическая сила — обратно в точное количество тепла, которое было первоначально затрачено; и так через все взаимообмены. Если бы это было доказано, это установило бы то, что составляет трансформацию, в отличие от простого факта взаимной причинности. Рассматриваемый факт — это просто количественная эквивалентность всех этих естественных агентов; благодаря чему данное количество любого из них превратимо в данное, и всегда то же самое, количество любого другого и взаимозаменяемо с ним: это не меньше, но и не больше. Пока нельзя сказать, что закон был полностью доказан для какого-либо случая, кроме случая взаимообмена между теплом и механическим движением. Действительно, кажется установленным не только то, что эти два превратимы друг в друга, но и то, что после любого числа превращений первоначальные количества вновь появляются без прибавления или уменьшения, подобно первоначальным количествам водорода и кислорода после прохождения через состояние воды. Если то же самое окажется истинным для всех других сил в отношении этих двух и друг друга, закон Сохранения будет установлен; и будет законным способом выражения факта говорить о Силе, как мы уже говорим о Материи, как о неразрушимой. Но Сила не перестанет быть для философа простой абстракцией ума. Все, что будет доказано, — это то, что в явлениях Природы ничто фактически не прекращается, не порождая вычисляемое, и всегда то же самое, количество какого-либо другого естественного явления, которое, в свою очередь, когда оно прекращается, либо породит вычисляемое, и всегда то же самое, количество какого-либо третьего явления, либо воспроизведет первоначальное количество первого.

В этих случаях, где гетеропатическое следствие (как мы называли его в предыдущей главе) является лишь трансформацией своей причины, или, другими словами, где следствие и его причина взаимно таковы и взаимно превратимы друг в друга, проблема нахождения причины сводится к гораздо более легкой проблеме нахождения следствия, что является видом исследования, допускающим проведение прямым экспериментом. Но есть другие случаи гетеропатических следствий, к которым этот способ исследования неприменим. Возьмем, например, гетеропатические законы ума; ту часть явлений нашей ментальной природы, которые аналогичны скорее химическим, чем динамическим явлениям; как когда сложное страсти формируется коалицией нескольких элементарных импульсов, или сложное чувство — несколькими простыми удовольствиями или страданиями, результатом которых оно является, не будучи их совокупностью или в каком-либо отношении однородным с ними. Продукт в этих случаях порождается своими различными факторами; но факторы не могут быть воспроизведены из продукта; точно так же, как юноша может вырасти в старика, но старик не может вырасти в юношу. Мы не можем установить, из каких простых чувств порождаются любые из наших сложных состояний ума, как мы устанавливаем ингредиенты химического соединения, заставляя его, в свою очередь, порождать их. Мы можем, следовательно, обнаружить эти законы только медленным процессом изучения самих простых чувств и установления синтетически, путем экспериментирования с различными комбинациями, к которым они способны, того, что они, своим взаимным действием друг на друга, способны порождать.

§ 5. Можно было бы предположить, что другая, и по-видимому более простая разновидность взаимного вмешательства причин, где каждая причина продолжает производить свое собственное надлежащее следствие согласно тем же законам, которым она следует в своем отдельном состоянии, представила бы меньше трудностей для индуктивного исследователя, чем та, рассмотрение которой мы только что закончили. Однако она представляет, насколько это касается прямой индукции в отрыве от дедукции, бесконечно большие трудности. Когда совпадение причин порождает новое следствие, не имеющее отношения к отдельным следствиям этих причин, результирующее явление выступает неприкрытым, привлекая внимание к своей особенности и не представляя препятствий для нашего распознавания его присутствия или отсутствия среди любого числа окружающих явлений. Оно, следовательно, допускает легкое подведение под каноны индукции, при условии, что могут быть получены случаи, такие, как требуют эти каноны: и отсутствие таких случаев или недостаток средств для их искусственного производства является реальной и единственной трудностью в таких исследованиях; трудностью не логической, а в некотором роде физической. Иначе обстоит дело со случаями того, что в предыдущей главе было названо композицией причин. Там следствия отдельных причин не прекращаются и не уступают место другим, тем самым переставая составлять какую-либо часть исследуемого явления; напротив, они все еще имеют место, но перемешаны с однородными и близкородственными следствиями других причин и замаскированы ими. Они больше не являются a, b, c, d, e, существующими бок о бок и продолжающими быть отдельно различимыми; они суть +a, -a, 1/2b, -b, 2b и т. д., некоторые из которых взаимно уничтожаются, в то время как многие другие не появляются различимо, а сливаются в одну сумму: образуя в целом результат, между которым и причинами, которыми он был произведен, часто существует непреодолимая трудность в прослеживании наблюдением какой-либо фиксированной связи вообще.

Общая идея композиции причин, как было видно, заключается в том, что, хотя два или более закона вмешиваются друг в друга и, по-видимому, препятствуют или модифицируют действие друг друга, в действительности все они выполняются, причем коллективное следствие является точной суммой следствий причин, взятых отдельно. Знакомый пример — тело, удерживаемое в равновесии двумя равными и противоположными силами. Одна из сил, если бы действовала одна, перенесла бы тело за данное время на определенное расстояние на запад, другая, если бы действовала одна, перенесла бы его точно так же далеко на восток; и результат тот же, как если бы оно было сначала перенесено на запад настолько, насколько перенесла бы его одна сила, а затем обратно на восток настолько, насколько перенесла бы его другая, то есть на точно такое же расстояние; в конечном итоге оставаясь там, где оно было найдено вначале.

Все законы причинности подвержены тому, что им таким образом противодействуют и их кажущимся образом препятствуют, вступая в конфликт с другими законами, отдельный результат которых противоположен их результату или более или менее несовместим с ним. И отсюда почти с каждым законом многие случаи, в которых он действительно полностью выполняется, на первый взгляд вовсе не кажутся случаями его действия. Так обстоит дело в только что приведенном примере: сила в механике означает не более и не менее как причину движения, однако сумма следствий двух причин движения может быть покоем. Далее, тело, побуждаемое двумя силами в направлениях, образующих угол друг с другом, движется по диагонали; и кажется парадоксом сказать, что движение по диагонали есть сумма двух движений по двум другим линиям. Движение, однако, есть лишь изменение места, и в каждый момент тело находится в точно том месте, в котором оно было бы, если бы силы действовали в течение чередующихся моментов, а не действовали в один и тот же момент; (за исключением того, что если мы предположим, что две силы действуют последовательно, которые в действительности одновременны, мы должны, конечно, дать им двойное время.) Очевидно, следовательно, что каждая сила имела в течение каждого момента все следствие, которое принадлежало ей; и что модифицирующее влияние, которое, как говорят, одна из двух совпадающих причин оказывает по отношению к другой, может рассматриваться как оказываемое не на действие самой причины, а на следствие после того, как оно завершено. Для всех целей предсказания, вычисления или объяснения их совместного результата причины, которые соединяют свои следствия, могут рассматриваться так, как если бы они производили одновременно каждая свое собственное следствие, и все эти следствия сосуществовали видимо.

Поскольку законы причин выполняются так же реально, когда говорят, что причины нейтрализуются противодействующими причинами, как и тогда, когда их оставляют их собственному невозмущенному действию, мы должны быть осторожны, чтобы не выражать законы в таких терминах, которые сделали бы утверждение об их выполнении в этих случаях противоречием. Если, например, было бы сформулировано как закон природы, что тело, к которому приложена сила, движется в направлении силы со скоростью, пропорциональной силе прямо и его собственной массе обратно; когда в действительности некоторые тела, к которым приложена сила, вообще не движутся, а те, которые движутся (по крайней мере в области нашей земли), с самого начала замедляются действием гравитации и других сопротивляющихся сил, а в конце концов останавливаются совсем; ясно, что общее положение, хотя оно было бы истинным при определенной гипотезе, не выражало бы факты так, как они происходят на самом деле. Чтобы приспособить выражение закона к реальным явлениям, мы должны сказать не то, что объект движется, а то, что он стремится двигаться в указанном направлении и с указанной скоростью. Мы могли бы, конечно, обезопасить наше выражение иным способом, сказав, что тело движется таким образом, если не предотвращено, или за исключением того, насколько предотвращено, какой-либо противодействующей причиной. Но тело не только движется таким образом, если не нейтрализовано; оно стремится двигаться таким образом, даже когда нейтрализовано; оно все еще проявляет в первоначальном направлении ту же энергию движения, как если бы его первый импульс был невозмущенным, и производит этой энергией точно эквивалентное количество следствия. Это верно даже тогда, когда сила оставляет тело таким, каким она его нашла, в состоянии абсолютного покоя; как когда мы пытаемся поднять тело весом в три тонны силой, равной одной тонне. Ибо если, пока мы прикладываем эту силу, ветер или вода или любой другой агент поставляет дополнительную силу, лишь немного превышающую две тонны, тело будет поднято; тем самым доказывая, что приложенная нами сила проявила свое полное следствие, нейтрализовав эквивалентную часть веса, которую она была не в состоянии преодолеть полностью. И если, пока мы прикладываем эту силу в одну тонну к объекту в направлении, противоположном направлению гравитации, его поместить на весы и взвесить, окажется, что он потерял тонну своего веса, или, другими словами, давит вниз с силой, равной лишь разности двух сил.

Эти факты правильно указываются выражением «стремление». Все законы причинности вследствие их подверженности нейтрализации требуют формулировки в словах, утверждающих только стремления, а не фактические результаты. В тех науках о причинности, которые имеют точную номенклатуру, существуют специальные слова, обозначающие стремление к конкретному следствию, с которым наука имеет дело; так, «давление» в механике синонимично стремлению к движению, и силы рассматриваются не как вызывающие фактическое движение, а как оказывающие давление. Подобное улучшение терминологии было бы весьма полезным во многих других отраслях науки.

Привычка пренебрегать этим необходимым элементом в точном выражении законов природы породила популярный предрассудок, что все общие истины имеют исключения; и отсюда возникло много незаслуженного недоверия к выводам науки, когда они представлялись на суд умов недостаточно дисциплинированных и культурных. Грубые обобщения, подсказанные обычным наблюдением, обычно имеют исключения; но принципы науки, или, другими словами, законы причинности, их не имеют. «То, что считается исключением из принципа», (цитируя слова, использованные по другому поводу), «всегда является каким-то другим и отличным принципом, вторгающимся в первый; какой-то другой силой, которая сталкивается с первой силой и отклоняет ее от направления. Не существует закона и исключения из этого закона, где закон действует в девяноста девяти случаях, а исключение — в одном. Существуют два закона, каждый из которых, возможно, действует во всех ста случаях и вызывает общий эффект своим совместным действием. Если сила, которая, будучи менее заметной из двух, называется возмущающей силой, преобладает достаточно над другой силой в каком-то одном случае, чтобы составить этот случай тем, что обычно называют исключением, та же возмущающая сила, вероятно, действует как модифицирующая причина во многих других случаях, которые никто не назовет исключениями.

«Таким образом, если бы было сформулировано как закон природы, что все тяжелые тела падают на землю, вероятно, сказали бы, что сопротивление атмосферы, которое препятствует падению воздушного шара, делает воздушный шар исключением из этого мнимого закона природы. Но реальный закон заключается в том, что все тяжелые тела стремятся падать; и к этому нет исключения, даже солнце и луна; ибо даже они, как знает каждый астроном, стремятся к земле с силой, точно равной той, с которой земля стремится к ним. Сопротивление атмосферы могло бы, в частном случае воздушного шара, из-за неправильного понимания того, что такое закон гравитации, быть названо преобладающим над законом; но его возмущающий эффект столь же реален в любом другом случае, поскольку, хотя он не предотвращает, он замедляет падение всех тел без исключения. Правило и так называемое исключение не делят случаи между собой; каждое из них является всеобъемлющим правилом, распространяющимся на все случаи. Называть один из этих совпадающих принципов исключением из другого поверхностно и противоречит правильным принципам номенклатуры и классификации. Следствие точно такого же рода, возникающее из той же причины, не должно помещаться в две разные категории только потому, что существует или не существует другая сила, преобладающая над ним».

§ 6. Мы теперь должны рассмотреть, согласно какому методу следует изучать эти сложные следствия, составленные из следствий многих причин; как мы можем проследить каждое следствие до совпадения причин, в котором оно возникло, и установить условия его повторения — обстоятельства, в которых его можно ожидать снова. Условия явления, которое возникает из композиции причин, могут быть исследованы либо дедуктивно, либо экспериментально.

Случай, очевидно, естественно поддается дедуктивному способу исследования. Закон следствия такого описания является результатом законов отдельных причин, от комбинации которых он зависит, и поэтому сам по себе способен быть выведен из этих законов. Это называется методом априори. Другой, или апостериорный метод, претендует на то, чтобы действовать согласно канонам экспериментального исследования. Рассматривая всю совокупность совпадающих причин, которые произвели явление, как одну единую причину, он пытается установить причину обычным образом, путем сравнения случаев. Этот второй метод подразделяется на две различные разновидности. Если он просто сопоставляет случаи следствия, это метод чистого наблюдения. Если он воздействует на причины и пробует различные их комбинации в надежде в конечном итоге попасть в точную комбинацию, которая произведет данное общее следствие, это метод эксперимента.

Чтобы более полно прояснить природу каждого из этих трех методов и определить, какой из них заслуживает предпочтения, будет целесообразно (в соответствии с любимой максимой лорда-канцлера Элдона, которой, хотя она часто подвергалась философским насмешкам, более глубокая философия не откажет в своем одобрении) «облечь их в обстоятельства». Мы выберем для этой цели случай, который пока не дает очень блестящего примера успеха ни одного из трех методов, но который тем более подходит для иллюстрации присущих им трудностей. Пусть предметом исследования будут условия здоровья и болезни в человеческом теле; или (для большей простоты) условия выздоровления от данной болезни; и чтобы еще больше сузить вопрос, ограничим его в первом случае этим одним исследованием: является или не является какое-то конкретное лекарство (ртуть, например) средством от данной болезни.

Теперь дедуктивный метод исходил бы из известных свойств ртути и известных законов человеческого тела и, рассуждая на их основе, попытался бы обнаружить, будет ли ртуть воздействовать на тело, находящееся в предполагаемом болезненном состоянии, таким образом, чтобы восстановить здоровье. Экспериментальный метод просто назначал бы ртуть в как можно большем числе случаев, отмечая возраст, пол, темперамент и другие особенности телесной конституции, конкретную форму или разновидность болезни, конкретную стадию ее прогресса и т. д., отмечая, в каких из этих случаев она произвела благотворный эффект и с какими обстоятельствами она была в тех случаях соединена. Метод простого наблюдения сравнивал бы случаи выздоровления, чтобы найти, совпадают ли они в том, что им предшествовало назначение ртути; или сравнивал бы случаи выздоровления со случаями неудачи, чтобы найти случаи, которые, совпадая во всех других отношениях, отличались только фактом того, что ртуть была назначена или что она не была назначена.

§ 7. Что последний из этих трех способов исследования применим к данному случаю, никто никогда серьезно не утверждал. Никакие ценные выводы по предмету такой сложности никогда не были получены таким путем. Максимум, что могло бы получиться, — это смутное общее впечатление за или против эффективности ртути, бесполезное для руководства, если не подтвержденное одним из двух других методов. Не то чтобы результаты, которые стремится получить этот метод, не имели бы величайшей возможной ценности, если бы их можно было получить. Если бы все случаи выздоровления, которые представлялись при исследовании, охватывающем большое число случаев, были случаями, в которых назначалась ртуть, мы могли бы с уверенностью обобщать на основе этого опыта и получили бы вывод реальной ценности. Но никакой такой основы для обобщения мы в случае такого описания надеяться получить не можем. Причина — та, о которой мы говорили как о составляющей характерное несовершенство метода согласия: множественность причин. Предполагая даже, что ртуть действительно стремится вылечить болезнь, так много других причин, как естественных, так и искусственных, также стремятся вылечить ее, что обязательно будет множество случаев выздоровления, в которых ртуть не назначалась: если, конечно, практика не состоит в том, чтобы назначать ее во всех случаях; при каковом предположении она в равной степени будет найдена и в случаях неудачи.

Когда следствие проистекает из соединения многих причин, доля, которую каждая имеет в определении следствия, не может быть в общем велика: и следствие вряд ли, даже в своем присутствии или отсутствии, тем более в своих вариациях, будет следовать, даже приблизительно, за какой-либо одной из причин. Выздоровление от болезни — это событие, для которого в каждом случае должно совпасть много влияний. Ртуть может быть одним из таких влияний; но из самого факта, что существует много других таких, обязательно произойдет так, что, хотя ртуть назначена, пациент из-за отсутствия других совпадающих влияний часто не выздоровеет, и что он часто выздоровеет, когда она не назначена, так как другие благоприятные влияния достаточно мощны без нее. Следовательно, ни случаи выздоровления не будут совпадать в назначении ртути, ни случаи неудачи не будут совпадать в ее неназначении. Это много, если путем умноженных и точных отчетов из больниц и тому подобного мы сможем собрать, что выздоровлений несколько больше, а неудач несколько меньше, когда ртуть назначена, чем когда она не назначена; результат очень вторичной ценности даже как руководство к практике и почти бесполезный как вклад в теорию предмета.

§ 8. Неприменимость метода простого наблюдения для установления условий следствий, зависящих от многих совпадающих причин, будучи таким образом признанной; мы далее исследуем, можно ли ожидать какой-либо большей пользы от другой ветви апостериорного метода, той, которая действует путем прямого испытания различных комбинаций причин, либо искусственно произведенных, либо найденных в природе, и замечания того, каков их эффект: как, например, путем фактического испытания эффекта ртути в как можно большем числе различных обстоятельств. Этот метод отличается от того, который мы только что исследовали, тем, что обращает наше внимание непосредственно на причины или агенты, вместо того чтобы обращать его на следствие — выздоровление от болезни. И поскольку, как общее правило, следствия причин гораздо более доступны нашему изучению, чем причины следствий, естественно думать, что этот метод имеет гораздо лучший шанс оказаться успешным, чем предыдущий.

Метод, рассматриваемый сейчас, называется эмпирическим методом; и чтобы оценить его справедливо, мы должны предположить, что он является полностью, а не неполно эмпирическим. Мы должны исключить из него все, что имеет природу не экспериментальной, а дедуктивной операции. Если, например, мы проводим эксперименты с ртутью на человеке в состоянии здоровья, чтобы установить общие законы ее действия на человеческое тело, а затем рассуждаем на основе этих законов, чтобы определить, как она будет действовать на лиц, пораженных конкретной болезнью, это может быть действительно эффективный метод, но это дедукция. Экспериментальный метод не выводит закон сложного случая из более простых законов, которые сговариваются для его производства, а проводит свои эксперименты непосредственно над сложным случаем. Мы должны полностью абстрагироваться от всякого знания более простых стремлений, modi operandi ртути в деталях. Наше экспериментирование должно быть направлено на получение прямого ответа на конкретный вопрос: стремится или не стремится ртуть вылечить конкретную болезнь?

Посмотрим, следовательно, насколько случай допускает соблюдение тех правил экспериментирования, которые необходимо соблюдать в других случаях. Когда мы разрабатываем эксперимент для установления эффекта данного агента, существуют определенные меры предосторожности, которые мы никогда, если можем помочь, не опускаем. Во-первых, мы вводим агента в среду обстоятельств, которые мы точно установили. Едва ли стоит отмечать, насколько это условие далеко от реализации в любом случае, связанном с явлениями жизни; насколько мы далеки от знания того, каковы все обстоятельства, которые существуют заранее в любом случае, когда ртуть назначается живому существу. Эта трудность, однако, хотя и непреодолима в большинстве случаев, может быть не таковой во всех; иногда бывают совпадения многих причин, в которых мы все же точно знаем, что это за причины. Более того, трудность может быть ослаблена достаточным умножением экспериментов в обстоятельствах, делающих невероятным, чтобы любая из неизвестных причин существовала во всех них. Но когда мы освободились от этого препятствия, мы сталкиваемся с другим, еще более серьезным. В других случаях, когда мы намерены провести эксперимент, мы не считаем достаточным, чтобы в случае не было обстоятельства, присутствие которого нам неизвестно. Мы требуем также, чтобы ни одно из обстоятельств, которые мы знаем, не имело следствий, способных быть смешанными с таковыми агента, свойства которого мы хотим изучить. Мы принимаем величайшие меры, чтобы исключить все причины, способные к композиции с данной причиной; или, если вынуждены допустить какие-либо такие причины, мы заботимся о том, чтобы сделать их такими, чтобы мы могли вычислить и учесть их влияние, так что эффект данной причины мог бы, после вычитания тех других эффектов, проявиться как остаточное явление.

Эти меры предосторожности неприменимы к таким случаям, которые мы сейчас рассматриваем. Ртуть нашего эксперимента, испытываемая с неизвестным множеством (или даже пусть это будет известное множество) других влияющих обстоятельств, сам факт того, что они являются влияющими обстоятельствами, подразумевает, что они маскируют эффект ртути и препятствуют нам знать, имеет ли она какой-либо эффект или нет. Если мы уже не знали, что и сколько обязано каждому другому обстоятельству (то есть если мы не предполагаем решенной саму проблему, которую мы рассматриваем как средства решения), мы не можем сказать, что те другие обстоятельства не произвели весь эффект, независимо или даже вопреки ртути. Метод различия в обычном способе его использования, а именно путем сравнения состояния вещей, следующих за экспериментом, с состоянием, которое предшествовало ему, таким образом, в случае смешения следствий совершенно бесполезен; потому что другие причины, чем та, эффект которой мы стремимся определить, действовали во время перехода. Что касается другого способа использования метода различия, а именно путем сравнения не одного и того же случая в два разных периода, а разных случаев, это в настоящем примере совершенно химерично. В явлениях столь сложных сомнительно, случались ли когда-либо два случая, сходные во всех отношениях, кроме одного; и если бы они случились, мы не могли бы возможно знать, что они были столь точно сходны.

Поэтому о каком-либо научном использовании метода эксперимента в этих сложных случаях не может быть и речи. В наиболее благоприятных ситуациях мы можем лишь путем последовательных испытаний обнаружить, что за определенной причиной очень часто следует определенный эффект. Ибо в одном из этих совокупных эффектов доля, определяемая каждым из влияющих факторов, как мы уже отмечали ранее, обычно невелика; и причина должна быть более мощной, чем большинство других, чтобы даже та тенденция, которую она действительно проявляет, не была подавлена другими тенденциями почти в таком же количестве случаев, в каком она реализуется.

Если в медицине с помощью экспериментального метода так мало можно сделать для определения условий эффекта, возникающего от множества объединенных причин, то этот метод еще менее применим к классу явлений, более сложных, чем даже физиологические, — к явлениям политики и истории. Там плюрализм причин существует в почти безграничном избытке, а эффекты по большей части неразрывно переплетены друг с другом. В довершение затруднений, большинство исследований в политической науке относится к производству эффектов самого широкого охвата, таких как общественное благосостояние, общественная безопасность, общественная мораль и тому подобное: результатов, подверженных прямому или косвенному воздействию — в плюс или в минус — почти каждого факта, который существует, или события, которое происходит в человеческом обществе. Вульгарное представление о том, что надежными методами в политических вопросах являются методы бэконовской индукции — что истинным руководством служит не общее рассуждение, а конкретный опыт, — однажды будет приведено в качестве одного из самых недвусмысленных признаков низкого состояния умозрительных способностей в любую эпоху, в которую оно признается. Ничто не может быть более нелепым, чем своего рода пародии на экспериментальное рассуждение, которые приходится встречать не только в популярных дискуссиях, но и в серьезных трактатах, когда темой являются дела наций. «Как, — спрашивается, — может быть плохим учреждение, если страна процветала под его началом?» «Как могли те или иные причины способствовать процветанию одной страны, если другая процветала без них?» Всякий, кто использует аргумент такого рода, не имея намерения обмануть, должен быть отправлен обратно изучать основы какой-либо из более простых физических наук. Такие рассуждающие игнорируют факт плюрализма причин в том самом случае, который дает наиболее яркий пример этого. В таком случае из любого возможного сопоставления отдельных примеров можно сделать столь мало выводов, что даже невозможность проведения искусственных экспериментов в социальных явлениях — обстоятельство, в остальном столь вредное для прямого индуктивного исследования, — в данном случае едва ли дает дополнительный повод для сожаления. Ибо даже если бы мы могли ставить эксперименты на нации или на человеческом роде с такой же малой щепетильностью, с какой г-н Мажанди ставил их на собаках и кроликах, нам никогда не удалось бы сделать два примера идентичными во всех отношениях, за исключением присутствия или отсутствия какого-то одного определенного обстоятельства. Наиболее близким приближением к эксперименту в философском смысле, которое имеет место в политике, является введение нового действующего элемента в национальные дела посредством какой-либо специальной и определимой меры правительства, такой как принятие или отмена конкретного закона. Но когда действует так много влияний, требуется некоторое время, чтобы влияние любой новой причины на национальные явления стало очевидным; а поскольку причины, действующие в столь обширной сфере, не только бесконечно многочисленны, но и находятся в состоянии постоянного изменения, всегда остается уверенность, что прежде, чем эффект новой причины станет достаточно заметным, чтобы стать предметом индукции, многие другие влияющие обстоятельства изменятся настолько, что исказят эксперимент.

Таким образом, поскольку два из трех возможных методов изучения явлений, возникающих в результате композиции многих причин, в силу самой природы дела являются неэффективными и иллюзорными, остается только третий — тот, который рассматривает причины отдельно и выводит эффект из баланса различных тенденций, которые его производят: короче говоря, дедуктивный, или априорный, метод. Более детальное рассмотрение этого интеллектуального процесса требует отдельной главы.

ГЛАВА XI. О ДЕДУКТИВНОМ МЕТОДЕ.

§ 1. Способ исследования, который, ввиду доказанной неприменимости прямых методов наблюдения и эксперимента, остается для нас главным источником знаний, которыми мы обладаем или можем приобрести относительно условий и законов повторяемости более сложных явлений, называется в своем самом общем выражении дедуктивным методом; он состоит из трех операций: первая — прямая индукция, вторая — рассуждение, третья — верификация.

Я называю первый шаг в этом процессе индуктивной операцией, потому что в качестве основы всего процесса должна существовать прямая индукция; хотя во многих частных исследованиях место индукции может быть занято предшествующей дедукцией, но посылки этой предшествующей дедукции должны быть получены путем индукции.

Задача дедуктивного метода состоит в том, чтобы найти закон эффекта, исходя из законов различных тенденций, совокупным результатом которых он является. Поэтому первое требование — знать законы этих тенденций, закон каждой из сопутствующих причин: а это предполагает предварительный процесс наблюдения или эксперимента над каждой причиной в отдельности; или же предварительную дедукцию, которая также должна зависеть в своих конечных посылках от наблюдения или эксперимента. Таким образом, если предметом являются социальные или исторические явления, посылками дедуктивного метода должны быть законы причин, определяющих этот класс явлений; а этими причинами являются человеческие действия вместе с общими внешними обстоятельствами, под влиянием которых находится человечество и которые составляют положение человека на земле. Дедуктивный метод, примененный к социальным явлениям, должен, следовательно, начинаться с исследования или предполагать уже исследованными законы человеческого действия и те свойства внешних вещей, которыми определяются действия людей в обществе. Некоторые из этих общих истин будут естественным образом получены путем наблюдения и эксперимента, другие — путем дедукции: более сложные законы человеческого действия, например, могут быть выведены из более простых; но простые или элементарные законы всегда и неизбежно будут получены путем прямого индуктивного процесса.

Таким образом, установление законов каждой отдельной причины, принимающей участие в производстве эффекта, является первым требованием дедуктивного метода. Знать, какие именно причины должны быть подвергнуты этому процессу изучения, может быть трудно, а может и нет. В последнем упомянутом случае это первое условие легко выполнимо. То, что социальные явления зависят от действий и ментальных впечатлений людей, никогда не могло вызывать сомнений, как бы несовершенно ни было известно, какими законами управляются эти впечатления и действия или к каким социальным последствиям эти законы естественно приводят. Точно так же, после того как физическая наука достигла определенного развития, не могло быть реальных сомнений в том, где искать законы, от которых зависят явления жизни, поскольку они должны быть механическими и химическими законами твердых и жидких веществ, составляющих организованное тело и среду, в которой оно существует, вместе с особыми жизненными законами различных тканей, составляющих органическую структуру. В других случаях, на самом деле гораздо более простых, чем эти, было гораздо менее очевидно, в какой области следует искать причины: как в случае с небесными явлениями. Пока путем объединения законов определенных причин не было обнаружено, что эти законы объясняют все факты, которые опыт доказал относительно небесных движений, и ведут к предсказаниям, которые он всегда подтверждал, человечество не знало, что это и есть те самые причины. Но способны ли мы поставить вопрос до того, как стали способны на него ответить, или только после, в любом случае на него должен быть дан ответ; законы различных причин должны быть установлены, прежде чем мы сможем приступить к дедуктивному выведению из них условий эффекта.

Способ установления этих законов не является и не может быть иным, кроме четырехкратного метода экспериментального исследования, который уже обсуждался. Достаточно лишь нескольких замечаний о применении этого метода к случаям композиции причин.

Очевидно, что мы не можем ожидать найти закон тенденции путем индукции из случаев, в которых эта тенденция нейтрализуется. Законы движения никогда не могли бы быть выявлены из наблюдения тел, удерживаемых в покое равновесием противодействующих сил. Даже там, где тенденция не нейтрализуется в обычном смысле этого слова, а лишь модифицируется путем соединения ее эффектов с эффектами, возникающими из какой-либо другой тенденции или тенденций, мы все равно находимся в неблагоприятном положении для прослеживания с помощью таких случаев закона самой тенденции. Было бы едва ли возможно открыть закон, согласно которому каждое движущееся тело стремится продолжать движение по прямой линии, путем индукции из примеров, в которых движение отклоняется в кривую из-за соединения с эффектом ускоряющей силы. Несмотря на ресурсы, предоставляемые в такого рода случаях методом сопутствующих изменений, принципы разумного экспериментирования предписывают, чтобы закон каждой из тенденций изучался, если это возможно, в случаях, когда эта тенденция действует в одиночку или в сочетании только с теми факторами, эффект которых может быть рассчитан и учтен на основе предварительных знаний.

Соответственно, в случаях, к сожалению, весьма многочисленных и важных, когда причины не позволяют отделить себя и наблюдать их по отдельности, существует большая трудность в установлении с должной достоверностью индуктивного фундамента, необходимого для поддержки дедуктивного метода. Эта трудность наиболее заметна в случае физиологических явлений; поскольку редко удается отделить различные факторы, которые коллективно составляют организованное тело, не разрушая при этом сами явления, которые являются объектом нашего исследования:

—following life, in creatures we dissect,

We lose it, in the moment we detect.

И по этой причине я склоняюсь к мнению, что физиология (несмотря на то, что она сейчас значительно и быстро прогрессирует) обременена большими естественными трудностями и, вероятно, способна к меньшей степени окончательного совершенства, чем даже социальная наука; поскольку возможно изучать законы и операции одного человеческого разума отдельно от других разумов гораздо менее несовершенно, чем мы можем изучать законы одного органа или ткани человеческого тела отдельно от других органов или тканей.

Было разумно замечено, что патологические факты, или, говоря обычным языком, болезни в их различных формах и степенях, предоставляют в случае физиологического исследования наиболее ценный эквивалент экспериментирования в собственном смысле слова; поскольку они часто демонстрируют нам определенное нарушение в каком-то одном органе или органической функции, в то время как остальные органы и функции, по крайней мере вначале, остаются незатронутыми. Правда, из-за постоянных действий и противодействий, происходящих во всех частях органической экономики, не может быть длительного нарушения в какой-либо одной функции без того, чтобы в конечном итоге не были вовлечены многие другие; и как только это происходит, эксперимент по большей части теряет свою научную ценность. Все зависит от наблюдения ранних стадий расстройства; которые, к сожалению, по необходимости являются наименее выраженными. Если, однако, органы и функции, не нарушенные вначале, поражаются в определенном порядке следования, то это проливает некоторый свет на действие, которое один орган оказывает на другой: и мы иногда получаем ряд эффектов, которые можем с некоторой уверенностью отнести к первоначальному местному расстройству; но для этого необходимо, чтобы мы знали, что первоначальное расстройство было местным. Если оно было так называемым конституциональным, то есть если мы не знаем, в какой части животной экономики оно возникло, или какова была точная природа нарушения, произошедшего в этой части, мы не в состоянии определить, какое из различных расстройств было причиной, а какое — следствием; какие из них были вызваны друг другом, а какие — прямым, хотя, возможно, и запоздалым действием первоначальной причины.

Помимо естественных патологических фактов, мы можем производить патологические факты искусственно; мы можем ставить эксперименты, даже в популярном смысле этого термина, подвергая живое существо воздействию какого-либо внешнего агента, такого как ртуть из нашего предыдущего примера, или перерезанию нерва, чтобы установить функции различных частей нервной системы. Поскольку это экспериментирование предназначено не для получения прямого решения какого-либо практического вопроса, а для открытия общих законов, из которых впоследствии условия любого конкретного эффекта могут быть получены путем дедукции, лучшие случаи для выбора — это те, обстоятельства которых могут быть лучше всего установлены: и таковыми обычно являются не те, в которых преследуется какая-либо практическая цель. Эксперименты лучше всего проводить не в состоянии болезни, которое по сути является изменчивым состоянием, а в состоянии здоровья, которое является сравнительно фиксированным состоянием. В одном случае действуют необычные факторы, результаты которых мы не имеем средств предсказать; в другом — ход привычных физиологических явлений, как правило, можно предположить, остался бы невозмущенным, если бы не возмущающая причина, которую мы вводим.

Таковы, при эпизодической помощи метода сопутствующих изменений (последний не менее обременен, чем более элементарные методы, специфическими трудностями предмета), наши индуктивные ресурсы для установления законов причин, рассматриваемых отдельно, когда мы не имеем возможности испытать их в состоянии фактического разделения. Недостаточность этих ресурсов настолько очевидна, что никто не может удивляться отсталому состоянию науки физиологии; в которой, действительно, наше знание причин настолько несовершенно, что мы не можем ни объяснить, ни могли бы без конкретного опыта предсказать многие факты, которые удостоверяются нам самым обычным наблюдением. К счастью, мы гораздо лучше осведомлены об эмпирических законах явлений, то есть о единообразиях, относительно которых мы еще не можем решить, являются ли они случаями причинности или просто ее результатами. Не только порядок, в котором факты организации и жизни последовательно проявляются, от первого зародыша существования до смерти, оказался единообразным и весьма точно устанавливаемым; но и благодаря широкому применению метода сопутствующих изменений ко всем фактам сравнительной анатомии и физиологии, характерная органическая структура, соответствующая каждому классу функций, была определена с значительной точностью. Являются ли эти органические условия всеми условиями, и во многих случаях являются ли они условиями вообще, или просто побочными эффектами какой-то общей причины, мы совершенно не знаем: и вряд ли когда-либо узнаем, если только не сможем сконструировать организованное тело и проверить, будет ли оно жить.

При таких невыгодных условиях мы в случаях подобного рода пытаемся сделать начальный, или индуктивный, шаг в применении дедуктивного метода к сложным явлениям. Но таков, к счастью, не общий случай. В целом законы причин, от которых зависит эффект, могут быть получены путем индукции из сравнительно простых примеров или, в худшем случае, путем дедукции из законов более простых причин, полученных таким образом. Под простыми примерами подразумеваются, конечно, те, в которых действие каждой причины не было смешано или нарушено, или не в значительной степени, другими причинами, законы которых были неизвестны. И только тогда, когда индукция, поставлявшая посылки для дедуктивного метода, опиралась на такие примеры, применение такого метода к установлению законов сложного эффекта сопровождалось блестящими результатами.

§ 2. Когда законы причин установлены и первая стадия великой логической операции, обсуждаемой в настоящее время, удовлетворительно завершена, следует вторая часть: определение из законов причин того, какой эффект произведет любая данная комбинация этих причин. Это процесс вычисления в широком смысле этого термина; и очень часто он включает процессы вычисления в самом узком смысле. Это рассуждение; и когда наше знание причин настолько совершенно, что распространяется на точные численные законы, которые они соблюдают при производстве своих эффектов, рассуждение может включать в число своих посылок теоремы науки о числе во всем ее огромном объеме. Не только самые передовые истины математики часто требуются для того, чтобы позволить нам вычислить эффект, численный закон которого мы уже знаем; но даже с помощью этих самых передовых истин мы можем продвинуться лишь недалеко. В таком простом случае, как обычная задача трех тел, тяготеющих друг к другу с силой, прямо пропорциональной их массе и обратно пропорциональной квадрату расстояния, всех ресурсов исчисления до сих пор не хватало для получения какого-либо общего решения, кроме приближенного. В случае немного более сложном, но все же одном из самых простых, возникающих на практике, — в случае движения снаряда, — причины, влияющие на скорость и дальность (например) пушечного ядра, могут быть все известны и оценены: сила пороха, угол возвышения, плотность воздуха, сила и направление ветра; но объединить все это, чтобы определить эффект, возникающий в результате их коллективного действия, — одна из самых трудных математических задач.

Помимо теорем о числе, теоремы геометрии также входят в качестве посылок, где эффекты происходят в пространстве и включают движение и протяженность, как в механике, оптике, акустике, астрономии. Но когда усложнение возрастает и эффекты находятся под влиянием столь многих и столь изменчивых причин, что не оставляют места ни для фиксированных чисел, ни для прямых линий и правильных кривых (как в случае физиологических, не говоря уже о ментальных и социальных явлениях), законы числа и протяженности применимы, если вообще применимы, только в том крупном масштабе, в котором точность деталей становится неважной. Хотя эти законы играют заметную роль в самых ярких примерах исследования природы дедуктивным методом, как, например, в ньютоновской теории небесных движений, они отнюдь не являются обязательной частью каждого такого процесса. Все, что в нем существенно, — это рассуждение от общего закона к частному случаю, то есть определение с помощью частных обстоятельств этого случая, какой результат требуется в данном примере для выполнения закона. Так, в опыте Торричелли, если бы факт, что воздух имеет вес, был известен заранее, было бы легко, без каких-либо численных данных, вывести из общего закона равновесия, что ртуть будет стоять в трубке на такой высоте, что столбик ртути будет точно уравновешивать столбик атмосферы равного диаметра; потому что в противном случае равновесие не существовало бы.

Посредством таких рассуждений из отдельных законов причин мы можем до определенной степени преуспеть в ответе на любой из следующих вопросов: при данной комбинации причин какой эффект последует? и какая комбинация причин, если бы она существовала, произвела бы данный эффект? В одном случае мы определяем эффект, который следует ожидать при любых сложных обстоятельствах, элементы которых известны: в другом случае мы узнаем, согласно какому закону — при каких предшествующих условиях — произойдет данный сложный эффект.

§ 3. Но (здесь можно спросить) не применимы ли с равной силой против метода дедукции те же аргументы, которыми методы прямого наблюдения и эксперимента были отброшены как иллюзорные при применении к законам сложных явлений? Когда в каждом отдельном случае множество, часто неизвестное множество, факторов сталкивается и комбинируется, какая у нас есть гарантия, что в нашем априорном вычислении мы приняли все это в расчет? О скольких мы, как правило, должны быть в неведении? Среди тех, которые мы знаем, насколько вероятно, что некоторые были упущены; и даже если бы все были включены, насколько тщетна претензия на суммирование эффектов многих причин, если мы не знаем точно численный закон каждой — условие, в большинстве случаев невыполнимое; и даже когда оно выполнено, произвести вычисление, за исключением очень простых случаев, превосходит предельные возможности математической науки со всеми ее самыми современными улучшениями.

Эти возражения имеют реальный вес и были бы совершенно неопровержимы, если бы не существовало критерия, по которому, применяя дедуктивный метод, мы могли бы судить, была ли допущена ошибка любого из вышеперечисленных описаний или нет. Такой критерий, однако, существует: и его применение образует под названием верификации третью существенную составную часть дедуктивного метода; без которой все результаты, которые он может дать, имеют не большую ценность, чем ценность догадки. Чтобы гарантировать доверие к общим выводам, полученным путем дедукции, эти выводы должны при тщательном сравнении соответствовать результатам прямого наблюдения везде, где оно может быть получено. Если, когда у нас есть опыт для сравнения с ними, этот опыт подтверждает их, мы можем смело доверять им в других случаях, для которых наш конкретный опыт еще впереди. Но если наши дедукции привели к выводу, что из определенной комбинации причин должен был последовать данный эффект, то во всех известных случаях, где можно показать, что эта комбинация существовала, а эффект не последовал, мы должны быть в состоянии показать (или, по крайней мере, сделать вероятное предположение), что его предотвратило: если мы не можем, теория несовершенна и ей еще нельзя доверять. И верификация не является полной, если некоторые из случаев, в которых теория подтверждается наблюдаемым результатом, не являются по крайней мере такой же сложности, как любые другие случаи, в которых могло потребоваться ее применение.

Если прямое наблюдение и сопоставление примеров предоставили нам какие-либо эмпирические законы эффекта (верные во всех наблюдаемых случаях или верные лишь по большей части), наиболее эффективной верификацией, которой могла бы быть подвергнута теория, было бы то, что она дедуктивно ведет к этим эмпирическим законам; что единообразия, полные или неполные, которые наблюдались в явлениях, объясняются законами причин — были таковы, что не могли не существовать, если это действительно те причины, которыми производятся явления. Так, вполне разумно считалось существенным требованием любой истинной теории причин небесных движений, чтобы она дедуктивно вела к законам Кеплера: что, соответственно, и сделала ньютоновская теория.

Поэтому, чтобы облегчить верификацию теорий, полученных путем дедукции, важно, чтобы как можно больше эмпирических законов явлений было установлено путем сравнения примеров в соответствии с методом согласия: а также (необходимо добавить), чтобы сами явления были описаны самым исчерпывающим и точным образом; собирая из наблюдения частей простейшие возможные правильные выражения для соответствующих целых: как когда ряд наблюдаемых положений планеты был сначала выражен кругом, затем системой эпициклов, а впоследствии эллипсом.

Стоит отметить, что сложные примеры, которые не принесли бы никакой пользы для открытия простых законов, к которым мы в конечном итоге анализируем их явления, тем не менее, когда они послужили для верификации анализа, становятся дополнительным доказательством самих законов. Хотя мы не могли бы прийти к закону из сложных случаев, все же, когда закон, полученный иным путем, оказывается в соответствии с результатом сложного случая, этот случай становится новым экспериментом над законом и помогает подтвердить то, что он не помог открыть. Это новая проверка принципа в другом наборе обстоятельств; и иногда она служит для устранения какого-то обстоятельства, ранее не исключенного, исключение которого могло бы потребовать эксперимента, невозможного к исполнению. Это было поразительно заметно в примере, приведенном ранее, в котором разница между наблюдаемой и вычисленной скоростью звука была установлена как результат тепла, выделяемого при конденсации, которая происходит при каждой звуковой вибрации. Это была проверка в новых обстоятельствах закона развития тепла при сжатии; и это существенно добавило доказательств универсальности этого закона. Соответственно, любой закон природы считается выигравшим в плане достоверности, если он объясняет какой-то сложный случай, который ранее не рассматривался в связи с ним; и это, действительно, соображение, которому научные исследователи имеют привычку придавать скорее слишком большое, чем слишком малое значение.

Дедуктивному методу, таким образом охарактеризованному в трех его составных частях — индукции, рассуждении и верификации, — человеческий разум обязан своими самыми заметными триумфами в исследовании природы. Ему мы обязаны всеми теориями, с помощью которых обширные и сложные явления охватываются несколькими простыми законами, которые, будучи рассмотрены как законы этих великих явлений, никогда не могли бы быть обнаружены путем их прямого изучения. Мы можем составить некоторое представление о том, что этот метод сделал для нас, на примере небесных движений; одном из самых простых среди великих примеров композиции причин, поскольку (за исключением нескольких случаев, не имеющих первостепенного значения) каждое из небесных тел можно считать, без существенной неточности, никогда не подвергающимся в одно время влиянию притяжения более чем двух тел, солнца и одной другой планеты или спутника; составляя, вместе с реакцией самого тела и силой, порожденной собственным движением тела и действующей в направлении касательной, всего четыре различных агента, от совпадения которых зависят движения этого тела; число, несомненно, гораздо меньшее, чем то, которым определяется или модифицируется любое другое из великих явлений природы. И все же как мы могли бы когда-либо установить комбинацию сил, от которых зависят движения земли и планет, просто сравнивая орбиты или скорости различных планет, или различные скорости или положения одной и той же планеты? Несмотря на регулярность, которая проявляется в этих движениях в степени, столь редкой среди эффектов совпадения причин; и хотя периодическая повторяемость точно того же эффекта дает положительное доказательство того, что все комбинации причин, которые вообще происходят, повторяются периодически; мы не знали бы, что это за причины, если бы существование факторов, точно таких же на нашей собственной земле, к счастью, не сделало сами причины доступными для экспериментирования в простых обстоятельствах. Поскольку у нас будет повод проанализировать далее этот великий пример метода дедукции, мы не будем тратить на него время здесь, а перейдем к тому вторичному применению дедуктивного метода, результатом которого является не доказательство законов явлений, а их объяснение.

ГЛАВА XII. ОБ ОБЪЯСНЕНИИ ЗАКОНОВ ПРИРОДЫ.

§ 1. Дедуктивная операция, посредством которой мы выводим закон эффекта из законов причин, совпадение которых порождает его, может быть предпринята либо с целью открытия закона, либо для объяснения уже открытого закона. Слово «объяснение» встречается так постоянно и занимает столь важное место в философии, что немного времени, потраченного на установление его значения, будет потрачено с пользой.

Говорят, что отдельный факт объяснен, если указана его причина, то есть если изложен закон или законы причинности, частным случаем которых является его производство. Так, пожар объясняется, когда доказано, что он возник от искры, упавшей в кучу горючих материалов. И подобным же образом говорят, что закон или единообразие в природе объяснены, когда указан другой закон или законы, частным случаем которых является сам этот закон и из которых он мог быть выведен.

§ 2. Существует три различимых набора обстоятельств, в которых закон причинности может быть объяснен из других законов, или, как это часто выражают, сведен к ним.

Первый — это случай, который уже был так полно рассмотрен; смешение законов, производящее совокупный эффект, равный сумме эффектов причин, взятых по отдельности. Закон сложного эффекта объясняется путем сведения его к отдельным законам причин, которые способствуют его возникновению. Так, закон движения планеты сводится к закону приобретенной силы, которая стремится произвести равномерное движение по касательной, и закону центростремительной силы, которая стремится произвести ускоряющее движение к солнцу; реальное движение является соединением этих двух.

Здесь необходимо заметить, что в этом сведении закона сложного эффекта законы, из которых он составлен, не являются единственными элементами. Он сводится к законам отдельных причин вместе с фактом их сосуществования. Последнее является столь же существенным ингредиентом, как и первое; независимо от того, является ли целью открытие закона эффекта или только его объяснение. Чтобы вывести законы небесных движений, нам требуется не только знать закон прямолинейной и закон гравитационной силы, но и существование обеих этих сил в небесных регионах, и даже их относительную величину. Сложные законы причинности, таким образом, сводятся к двум различным видам элементов: один — более простые законы причинности, другой (в удачно выбранном выражении д-ра Чалмерса) коллокации; коллокации состоят в существовании определенных агентов или сил в определенных обстоятельствах места и времени. В дальнейшем у нас будет повод вернуться к этому различию и остановиться на нем настолько подробно, что отпадет необходимость настаивать на нем здесь. Первый способ объяснения законов причинности, таким образом, заключается в том, что закон эффекта сводится к различным тенденциям, результатом которых он является, вместе с законами этих тенденций.

§ 3. Второй случай — это когда между тем, что казалось причиной, и тем, что считалось ее эффектом, дальнейшее наблюдение обнаруживает промежуточное звено; факт, вызванный предшествующим и в свою очередь вызывающий последующее; так что причина, первоначально назначенная, является лишь отдаленной причиной, действующей через промежуточное явление. А казалось причиной С, но впоследствии выяснилось, что А было лишь причиной В, и что именно В было причиной С. Например: человечество знало, что акт прикосновения к внешнему объекту вызывает ощущение. Впоследствии было обнаружено, что после того, как мы коснулись объекта, и прежде чем мы испытаем ощущение, происходит некоторое изменение в своего рода нити, называемой нервом, которая простирается от наших внешних органов к мозгу. Прикосновение к объекту, следовательно, является лишь отдаленной причиной нашего ощущения; то есть, не причиной, собственно говоря, а причиной причины — реальной причиной ощущения является изменение в состоянии нерва. Будущий опыт может не только дать нам больше знаний, чем мы имеем сейчас, о конкретной природе этого изменения, но может также интерполировать другое звено: между контактом (например) объекта с нашими внешними органами и производством изменения состояния в нерве может произойти какое-то электрическое явление; или какое-то явление природы, не напоминающее эффекты какого-либо известного агента. До сих пор, однако, такое промежуточное звено не было обнаружено; и прикосновение к объекту должно рассматриваться, временно, как ближайшая причина поражения нерва. Последовательность, следовательно, ощущения прикосновения при контакте с объектом установлена как не являющаяся конечным законом; она сводится, как говорится, к двум другим законам — закону, что контакт с объектом производит поражение нерва, и закону, что поражение нерва производит ощущение.

Приведем другой пример: более мощные кислоты разъедают или чернят органические соединения. Это случай причинности, но отдаленной причинности; и говорят, что он объяснен, когда показано, что существует промежуточное звено, а именно отделение некоторых химических элементов органической структуры от остальных и их вступление в соединение с кислотой. Кислота вызывает это отделение элементов, а отделение элементов вызывает дезорганизацию и часто обугливание структуры. Так, опять же, хлор извлекает красящие вещества (отсюда его эффективность при отбеливании) и очищает воздух от инфекции. Этот закон сводится к двум следующим законам. Хлор обладает сильным сродством к основаниям всех видов, особенно к металлическим основаниям и водороду. Такие основания являются существенными элементами красящих веществ и заразных соединений: которые, следовательно, разлагаются и разрушаются хлором.

§ 4. Важно заметить, что когда последовательность явлений таким образом сводится к другим законам, они всегда являются законами более общими, чем она сама. Закон, что за А следует С, менее общ, чем любой из законов, которые связывают В с С и А с В. Это станет ясно из очень простых соображений.

Все законы причинности подвержены противодействию или срыву из-за невыполнения какого-либо отрицательного условия: тенденция, следовательно, В производить С может быть побеждена. Теперь закон, что А производит В, одинаково выполняется, следует ли за В С или нет; но закон, что А производит С посредством В, конечно, выполняется только тогда, когда за В действительно следует С, и поэтому он менее общ, чем закон, что А производит В. Он также менее общ, чем закон, что В производит С. Ибо В может иметь другие причины, помимо А; и поскольку А производит С только посредством В, в то время как В производит С, независимо от того, было ли оно само произведено А или чем-то другим, второй закон охватывает большее число примеров, покрывает, так сказать, большее пространство, чем первый.

Таким образом, в нашем предыдущем примере закон, что контакт с объектом вызывает изменение в состоянии нерва, более общ, чем закон, что контакт с объектом вызывает ощущение, поскольку, насколько нам известно, изменение в нерве может в равной степени происходить, когда из-за противодействующей причины, как, например, сильного душевного возбуждения, ощущение не следует; как в битве, где раны иногда получаются без какого-либо осознания их получения. И опять же, закон, что изменение в состоянии нерва производит ощущение, более общ, чем закон, что контакт с объектом производит ощущение; поскольку ощущение в равной степени следует за изменением в нерве, когда оно вызвано не контактом с объектом, а какой-то другой причиной; как в хорошо известном случае, когда человек, потерявший конечность, чувствует то же ощущение, которое он привык называть болью в конечности.

Законы более непосредственной последовательности, к которым сводится закон отдаленной последовательности, являются не только законами большей общности, чем этот закон, но (как следствие или, скорее, как подразумеваемое в их большей общности) они более надежны; меньше шансов, что они в конечном итоге окажутся не универсально истинными. С того момента, когда последовательность А и С показана не как непосредственная, а как зависящая от промежуточного явления, тогда, как бы постоянна и неизменна ни была последовательность А и С до сих пор, возникают возможности ее нарушения, превышающие те, которые могут повлиять на любую из более непосредственных последовательностей, А, В и В, С. Тенденция А производить С может быть побеждена всем, что способно победить либо тенденцию А производить В, либо тенденцию В производить С; поэтому она в два раза более подвержена сбою, чем любая из этих более элементарных тенденций; и обобщение, что за А всегда следует С, в два раза более вероятно окажется ошибочным. И так же с обратным обобщением, что С всегда предшествует и вызывается А; которое будет ошибочным не только если случится вторая непосредственная мода производства самого С, но, более того, если будет вторая мода производства В, непосредственного предшественника С в последовательности.

Сведение одного обобщения к двум другим не только показывает, что существуют возможные ограничения первого, от которых его два элемента свободны, но также показывает, где их следует искать. Как только мы узнаем, что В вмешивается между А и С, мы также узнаем, что если есть случаи, в которых последовательность А и С не соблюдается, их вероятнее всего найти, изучая эффекты или условия явления В.

Оказывается, таким образом, что во втором из трех способов, которыми закон может быть сведен к другим законам, последние являются более общими, то есть распространяются на большее число случаев, а также менее вероятно потребуют ограничения из последующего опыта, чем закон, который они служат объяснить. Они более близки к безусловным; они побеждаются меньшим количеством случайностей; они являются более близким приближением к универсальной истине природы. Те же наблюдения еще более очевидно верны в отношении первого из трех способов сведения. Когда закон эффекта комбинированных причин сводится к отдельным законам причин, природа дела подразумевает, что закон эффекта менее общ, чем закон любой из причин, поскольку он соблюдается только тогда, когда они объединены; в то время как закон любой из причин остается в силе как тогда, так и тогда, когда эта причина действует отдельно от остальных. Также очевидно, что сложный закон подвержен более частому невыполнению, чем любой из более простых законов, результатом которых он является, поскольку каждая случайность, которая побеждает любой из законов, предотвращает ту часть эффекта, которая зависит от него, и тем самым побеждает сложный закон. Простое ржавление, например, какой-то небольшой части большой машины часто бывает достаточно, чтобы полностью предотвратить эффект, который должен был бы возникнуть в результате совместного действия всех частей. Закон эффекта комбинации причин всегда подвержен всем отрицательным условиям, которые прилагаются к действию всех причин по отдельности.

Существует еще одна и столь же сильная причина, почему закон сложного эффекта должен быть менее общим, чем законы причин, которые сговариваются для его производства. Те же причины, действуя согласно тем же законам и различаясь только пропорциями, в которых они объединены, часто производят эффекты, которые различаются не только по количеству, но и по виду. Комбинация центростремительной силы с силой снаряда в пропорциях, которые существуют во всех планетах и спутниках нашей солнечной системы, порождает эллиптическое движение; но если бы отношение двух сил друг к другу было слегка изменено, доказано, что произведенное движение было бы по кругу, или параболе, или гиперболе: и считается, что в случае некоторых комет одно из них, вероятно, является фактом. И все же закон параболического движения был бы сводим к тем же самым простым законам, к которым сводится закон эллиптического движения, а именно к закону постоянства прямолинейного движения и закону гравитации. Если бы, поэтому, в течение веков проявилось какое-то обстоятельство, которое, не побеждая закон любой из этих сил, лишь изменило бы их пропорцию друг к другу (такое как удар какого-то твердого тела или даже накапливающийся эффект сопротивления среды, в которой астрономов привели к предположению, что происходят движения небесных тел), эллиптическое движение могло бы быть изменено на движение в каком-то другом коническом сечении; и сложный закон, что планетарные движения происходят по эллипсам, был бы лишен своей универсальности, хотя открытие вовсе не умалило бы универсальности более простых законов, к которым этот сложный закон сведен. Закон, короче говоря, каждой из сопутствующих причин остается тем же самым, как бы ни варьировались их коллокации; но закон их совместного эффекта варьируется с каждым различием в коллокациях. Не нужно большего, чтобы показать, насколько более общими должны быть элементарные законы, чем любые из сложных законов, которые из них выведены.

§ 5. Помимо двух способов, которые были рассмотрены, существует третий способ, которым законы сводятся друг к другу; и в этом самоочевидно, что они сводятся к законам более общим, чем они сами. Этот третий способ — подведение (как его называют) одного закона под другой: или (что сводится к тому же) собирание нескольких законов в один более общий закон, который включает их все. Самым блестящим примером этой операции было то, когда земная гравитация и центральная сила солнечной системы были объединены под общим законом гравитации. Было доказано заранее, что земля и другие планеты стремятся к солнцу; и с древнейших времен было известно, что земные тела стремятся к земле. Это были подобные явления; и чтобы позволить им обоим быть подведенными под один закон, было необходимо только доказать, что, поскольку эффекты были подобны по качеству, так и они, по количеству, соответствуют одним и тем же правилам. Это было впервые показано как верное для луны, которая соглашалась с земными объектами не только в стремлении к центру, но и в факте, что этот центр был землей. Поскольку было установлено, что стремление луны к земле варьируется как обратный квадрат расстояния, из этого было выведено путем прямого вычисления, что если бы луна была так же близка к земле, как земные объекты, и приобретенная сила в направлении касательной была бы приостановлена, луна падала бы к земле через точно столько же футов в секунду, сколько те объекты делают в силу своего веса. Отсюда вывод был неотразим, что луна также стремится к земле в силу своего веса: и что два явления, стремление луны к земле и стремление земных объектов к земле, будучи не только подобными по качеству, но, когда в тех же обстоятельствах, идентичными по количеству, являются случаями одного и того же закона причинности. Но стремление луны к земле и стремление земли и планет к солнцу уже были известны как случаи одного и того же закона причинности: и таким образом закон всех этих стремлений и закон земной гравитации были признаны идентичными и были подведены под один общий закон — закон гравитации.

Подобным образом законы магнитных явлений были более недавно подведены под известные законы электричества. Именно так обычно достигаются самые общие законы природы: мы восходим к ним последовательными шагами. Ибо, чтобы прийти путем правильной индукции к законам, которые соблюдаются при таком огромном разнообразии обстоятельств, законам, столь общим, что они независимы от любых разновидностей пространства или времени, которые мы способны наблюдать, требуется по большей части много различных наборов экспериментов или наблюдений, проведенных в разное время и разными людьми. Одна часть закона устанавливается сначала, впоследствии другая часть: один набор наблюдений учит нас, что закон соблюдается при некоторых условиях, другой — что он соблюдается при других условиях, объединяя которые наблюдения мы находим, что он соблюдается при условиях гораздо более общих или даже универсально. Общий закон в этом случае является буквально суммой всех частных; это признание одной и той же последовательности в различных наборах примеров; и может, по сути, рассматриваться просто как один шаг в процессе элиминации. То стремление тел друг к другу, которое мы сейчас называем гравитацией, сначала наблюдалось только на поверхности земли, где оно проявлялось только как стремление всех тел к земле и могло, следовательно, быть приписано особому свойству самой земли: одно из обстоятельств, а именно близость земли, не было элиминировано. Чтобы элиминировать это обстоятельство, потребовался свежий набор примеров в других частях вселенной: их мы не могли создать сами; и хотя природа создала их для нас, мы были помещены в очень невыгодные обстоятельства для их наблюдения. Делать эти наблюдения естественно выпало на долю другого набора лиц, чем тех, кто изучал земные явления; и это, действительно, было предметом большого интереса в то время, когда идея объяснения небесных фактов земными законами рассматривалась как смешение неотъемлемого различия. Когда, однако, небесные движения были точно установлены и дедуктивные процессы выполнены, из которых оказалось, что их законы и законы земной гравитации соответствуют, те небесные наблюдения стали набором примеров, которые точно элиминировали обстоятельство близости к земле; и доказали, что в первоначальном случае, случае земных объектов, не земля как таковая вызывала движение или давление, а обстоятельство, общее для этого случая с небесными примерами, а именно присутствие какого-то великого тела в определенных пределах расстояния.

Существует, таким образом, три способа объяснения законов причинности, или, что то же самое, сведения их к другим законам. Первый, когда закон эффекта комбинированных причин сводится к отдельным законам причин вместе с фактом их комбинации. Второй, когда закон, который связывает любые два звена, не ближайшие, в цепи причинности, сводится к законам, которые связывают каждое с промежуточными звеньями. Оба эти случая являются случаями сведения одного закона к двум или более; в третьем два или более сводятся к одному: когда после того, как было показано, что закон соблюдается в нескольких различных классах случаев, мы решаем, что то, что верно в каждом из этих классов случаев, верно при некотором более общем предположении, состоящем из того, что все эти классы случаев имеют общего. Мы можем здесь заметить, что эта последняя операция не включает никаких неопределенностей, сопутствующих индукции методом согласия, поскольку нам не нужно предполагать, что результат распространяется путем вывода на какой-либо новый класс случаев, отличный от тех, путем сравнения которых он был порожден.

Во всех этих трех процессах законы, как мы видели, сводятся к законам более общим, чем они сами; законам, распространяющимся на все случаи, на которые распространялись первые, и на другие помимо них. В первых двух способах они также сводятся к законам более достоверным, другими словами, более универсально истинным, чем они сами; они, по сути, доказаны не как сами законы природы, характер которых — быть универсально истинными, а как результаты законов природы, которые могут быть верны только условно и по большей части. Никакой разницы такого рода не существует в третьем случае; поскольку здесь частные законы являются, по сути, тем же самым законом, что и общий, и любое исключение из них было бы исключением и из него.

Благодаря всем трем процессам область дедуктивной науки расширяется, поскольку законы, таким образом разрешенные, могут в дальнейшем дедуктивно выводиться из законов, в которые они были разрешены. Как уже отмечалось, тот же дедуктивный процесс, который доказывает закон или факт причинности, если он неизвестен, служит для его объяснения, когда он уже известен.

Слово «объяснение» здесь используется в своем философском смысле. То, что называется объяснением одного закона природы другим, есть лишь подмена одной тайны другой и нисколько не делает общий ход природы менее таинственным: мы не можем указать причину («почему») для более обширных законов в большей степени, чем для частных. Объяснение может заменить тайну, которая стала привычной и перестала казаться таинственной, той, которая все еще остается странной. И именно таков смысл объяснения в обычном словоупотреблении. Но процесс, с которым мы здесь имеем дело, часто делает прямо противоположное: он разрешает явление, с которым мы знакомы, в такое, о котором мы ранее знали мало или ничего; как, например, когда общеизвестный факт падения тяжелых тел был разрешен в стремление всех частиц материи друг к другу. Поэтому необходимо постоянно иметь в виду, что в науке те, кто говорит об объяснении какого-либо явления, имеют в виду (или должны иметь в виду) указание не на нечто более привычное, а лишь на нечто более общее, частным примером которого оно является; или на некоторые законы причинности, которые порождают его своим совместным или последовательным действием и из которых, следовательно, его условия могут быть определены дедуктивно. Каждая такая операция приближает нас на шаг к ответу на вопрос, который был сформулирован в предыдущей главе как охватывающий всю проблему исследования природы, а именно: каковы те немногие допущения, при принятии которых порядок природы, как он существует, был бы результатом? Каковы те немногие общие положения, из которых можно было бы вывести все единообразия, существующие в природе?

Законы, таким образом объясненные или разрешенные, иногда называют «обоснованными»; но это выражение неточно, если понимать под ним что-то большее, чем уже было сказано. У умов, не привыкших к точному мышлению, часто существует смутное представление о том, что общие законы являются «причинами» частных; что закон всемирного тяготения, например, вызывает явление падения тел на Землю. Но утверждать это было бы неправильным использованием слова «причина»: земная гравитация — это не следствие всемирного тяготения, а его случай; то есть один из видов частных примеров, в которых действует этот общий закон. Обосновать закон природы означает, и может означать, не что иное, как указание других, более общих законов вместе с их колликациями, при допущении которых частный закон следует без каких-либо дополнительных предположений.

ГЛАВА XIII. РАЗНООБРАЗНЫЕ ПРИМЕРЫ ОБЪЯСНЕНИЯ ЗАКОНОВ ПРИРОДЫ.

§ 1. Наиболее ярким примером, который история науки представляет в отношении объяснения законов причинности и других единообразий последовательности среди особых явлений путем их разрешения в законы большей простоты и общности, является великое ньютоновское обобщение. Поскольку об этом типичном примере уже было сказано так много, достаточно обратить внимание на огромное количество и разнообразие частных наблюдаемых единообразий, которые в данном случае обосновываются либо как частные случаи, либо как следствия одного очень простого закона всеобщей природы. Простой факт стремления каждой частицы материи к каждой другой частице, изменяющийся обратно пропорционально квадрату расстояния, объясняет падение тел на Землю, обращение планет и спутников, движения (насколько они известны) комет и все различные закономерности, которые наблюдались в этих особых явлениях; такие как эллиптические орбиты и отклонения от точных эллипсов; отношение между расстояниями планет от Солнца и продолжительностью их обращения; прецессию равноденствий; приливы и огромное количество второстепенных астрономических истин.

В предыдущей главе также упоминалось объяснение явлений магнетизма на основе законов электричества; частные законы магнитного воздействия были сведены путем дедукции к наблюдаемым законам электрического действия, в которые они с тех пор стали включаться как частные случаи. Примером, не столь полным в самом себе, но еще более плодотворным по своим следствиям, послужившим отправной точкой для подлинно научного изучения физиологии, является сведение, начатое Биша и продолженное последующими биологами, свойств органов тела к элементарным свойствам тканей, на которые они анатомически разлагаются.

Еще один яркий пример дает обобщение Дальтона, обычно известное как атомная теория. С самого начала точных химических наблюдений было известно, что любые два тела соединяются друг с другом химически только в определенном количестве пропорций; но эти пропорции в каждом случае выражались в процентах — столько-то частей (по весу) каждого ингредиента на 100 частей соединения (скажем, 35 с дробью одного элемента, 64 с дробью другого): при таком способе изложения не было заметно никакой связи между пропорцией, в которой данный элемент соединяется с одним веществом, и той, в которой он соединяется с другими. Великий шаг, сделанный Дальтоном, состоял в понимании того, что для каждого вещества может быть установлена единица веса такая, что при допущении, что вещество вступает во все свои соединения в отношении либо этой единицы, либо некоторого небольшого кратного этой единицы, все различные пропорции, ранее выражавшиеся в процентах, оказывались результатом. Таким образом, если принять 1 за единицу водорода, а затем взять 8 за единицу кислорода, то соединение одной единицы водорода с одной единицей кислорода даст точную пропорцию веса между двумя веществами, которая, как известно, существует в воде; соединение одной единицы водорода с двумя единицами кислорода даст пропорцию, которая существует в другом соединении тех же двух элементов, называемом перекисью водорода; а соединения водорода и кислорода со всеми другими веществами будут соответствовать допущению, что эти элементы вступают в соединение по одиночным единицам, или двойкам, или тройкам чисел, приписанных им, 1 и 8, а другие вещества — по единицам, двойкам или тройкам других определенных чисел, свойственных каждому. Результат заключается в том, что таблица эквивалентных чисел, или, как их называют, атомных весов всех элементарных веществ, включает в себя и научно объясняет все пропорции, в которых любое вещество, элементарное или сложное, способно вступать в химическое соединение с любым другим веществом.

§ 2. Некоторые интересные случаи объяснения старых единообразий вновь установленными законами дают исследования профессора Грэма. Этот выдающийся химик первым обратил внимание на различие, которое можно провести между всеми веществами, разделив их на два класса, названные им кристаллоидами и коллоидами; или, вернее, между всеми состояниями материи — кристаллоидным и коллоидным, поскольку многие вещества способны существовать в любом из них. В коллоидном состоянии их ощутимые свойства сильно отличаются от свойств того же вещества в кристаллическом состоянии или в состоянии, легко поддающемся кристаллизации. Коллоидные вещества переходят в кристаллическое состояние с огромным трудом и медленно и крайне инертны во всех обычных химических отношениях. Вещества в коллоидном состоянии почти всегда при соединении с водой становятся более или менее вязкими или студенистыми. Наиболее заметными примерами этого состояния являются некоторые животные и растительные вещества, в частности желатин, альбумин, крахмал, камеди, карамель, танин и некоторые другие. Среди веществ неорганического происхождения наиболее примечательными примерами являются гидратированная кремниевая кислота и гидратированный глинозем, а также другие металлические перекиси глиноземного класса.

Теперь установлено, что, хотя коллоидные вещества легко проницаемы для воды и растворов кристаллоидных веществ, они очень мало проницаемы друг для друга: это позволило профессору Грэму внедрить высокоэффективный процесс (называемый диализом) для отделения кристаллоидных веществ, содержащихся в любой жидкой смеси, путем пропускания их через тонкую перегородку из коллоидного вещества, которая не пропускает ничего коллоидного или пропускает его лишь в очень незначительном количестве. Это свойство коллоидов позволило г-ну Грэму объяснить ряд особых результатов наблюдений, ранее не объясненных.

Например, «в то время как растворимые кристаллоиды всегда обладают сильным вкусом, растворимые коллоиды удивительно безвкусны», как и следовало ожидать; ибо, поскольку чувствительные окончания нервов неба «вероятно, защищены коллоидной мембраной», непроницаемой для других коллоидов, коллоид при дегустации, вероятно, никогда не достигает этих нервов. Далее, «было замечено, что растительная камедь не переваривается в желудке; стенки этого органа диализируют растворимую пищу, поглощая кристаллоиды и отторгая все коллоиды». Один из таинственных процессов, сопровождающих пищеварение, — секреция свободной соляной кислоты стенками желудка — получает вероятное гипотетическое объяснение через тот же закон. Наконец, много света проливается на наблюдаемые явления осмоса (прохождение жидкостей наружу и внутрь через животные мембраны) благодаря тому факту, что мембраны являются коллоидными. В результате вода и солевые растворы, содержащиеся в животном организме, легко и быстро проходят через мембраны, в то время как вещества, непосредственно пригодные для питания, которые в основном являются коллоидными, задерживаются ими.

Свойство соли предохранять животные вещества от гниения разрешается Либихом в два более общих закона: сильное притяжение соли к воде и необходимость присутствия воды как условия гниения. Промежуточное явление, которое вклинивается между отдаленной причиной и следствием, здесь может быть не просто выведено, а увидено; ибо общеизвестный факт, что мясо, на которое насыпали соль, быстро оказывается плавающим в рассоле.

Второй из двух факторов (как их можно назвать), в которые был разрешен предыдущий закон, — необходимость воды для гниения — сам по себе дает дополнительный пример разрешения законов. Сам закон доказывается методом различия, поскольку мясо, полностью высушенное и хранящееся в сухой атмосфере, не гниет; как мы видим на примере сушеных продуктов и человеческих тел в очень сухом климате. Дедуктивное объяснение этого же закона вытекает из рассуждений Либиха. Гниение животных и других азотистых тел — это химический процесс, посредством которого они постепенно рассеиваются в газообразной форме, главным образом в виде углекислого газа и аммиака; теперь, чтобы превратить углерод животного вещества в углекислый газ, требуется кислород, а чтобы превратить азот в аммиак, требуется водород, которые являются элементами воды. Чрезвычайную быстроту гниения азотистых веществ по сравнению с постепенным распадом безазотистых тел (таких как дерево и тому подобное) под действием одного лишь кислорода он объясняет общим законом, согласно которому вещества гораздо легче разлагаются под действием двух различных сродств к двум своим элементам, чем под действием только одного.

§ 3. Среди многих важных свойств нервной системы, которые были либо впервые открыты, либо ярко проиллюстрированы д-ром Броун-Секаром, я выделяю рефлекторное влияние нервной системы на питание и секрецию. Под рефлекторным нервным действием понимается действие, которое одна часть нервной системы оказывает на другую часть без какого-либо промежуточного действия на мозг и, следовательно, без сознания; или которое, если оно и проходит через мозг, по крайней мере производит свои эффекты независимо от воли. Существует много экспериментов, доказывающих, что раздражение нерва в одной части тела может таким образом вызвать мощное действие в другой части; например, пища, введенная в желудок через перерезанный пищевод, тем не менее вызывает секрецию слюны; теплая вода, введенная в кишечник, и различные другие раздражения нижних отделов кишечника, как было установлено, вызывают секрецию желудочного сока и так далее. Реальность этой силы, будучи таким образом доказанной, объясняет большое разнообразие кажущихся аномальными явлений; из которых я выбираю следующие из «Лекций о нервной системе» д-ра Броун-Секара.

Выделение слез при раздражении глаза или слизистой оболочки носа:

Секреция глаза и носа увеличивается при воздействии холода на другие части тела:

Воспаление глаза, особенно травматического происхождения, очень часто вызывает аналогичное поражение другого глаза, которое может быть вылечено перерезкой промежуточного нерва:

Потеря зрения, иногда вызываемая невралгией; известно, что она сразу излечивалась, например, удалением кариозного зуба:

Даже катаракта возникала в здоровом глазу из-за катаракты в другом глазу, или из-за невралгии, или из-за ранения лобного нерва:

Хорошо известное явление внезапной остановки сердечной деятельности и последующей смерти, вызванное раздражением некоторых нервных окончаний: например, питьем очень холодной воды; или ударом в живот, или другим внезапным возбуждением брюшного симпатического нерва; хотя этот нерв может быть раздражен в любой степени без остановки сердечной деятельности, если произвести перерезку соединительных нервов:

Чрезвычайные эффекты, производимые на внутренние органы обширным ожогом поверхности тела; состоящие в сильном воспалении тканей живота, груди или головы: что при наступлении смерти от этого вида травмы является одной из самых частых ее причин:

Паралич и анестезия одной части тела от невралгии в другой части; и мышечная атрофия от невралгии, даже когда нет паралича:

Столбняк, вызванный поражением нерва; д-р Броун-Секар считает весьма вероятным, что бешенство является явлением подобного рода:

Болезненные изменения в питании головного и спинного мозга, проявляющиеся эпилепсией, хореей, истерией и другими заболеваниями, вызванные поражением некоторых нервных окончаний в отдаленных местах, например, глистами, камнями, опухолями, кариозными костями, а в некоторых случаях даже очень слабыми раздражениями кожи.

§ 4. Из вышеприведенных и подобных примеров мы можем видеть важность того, чтобы, когда ранее неизвестный закон природы был выявлен или когда на известный закон был пролит новый свет посредством эксперимента, исследовать все случаи, которые представляют условия, необходимые для приведения этого закона в действие; процесс, плодотворный для доказательств особых законов, ранее не подозревавшихся, и объяснений других, уже эмпирически известных.

Например, Фарадей экспериментально обнаружил, что вольтову электричество можно получить от естественного магнита при условии, что проводящее тело приведено в движение под прямым углом к направлению магнита: и он обнаружил, что это справедливо не только для маленьких магнитов, но и для того великого магнита, которым является Земля. Закон, будучи таким образом экспериментально установлен, что электричество вырабатывается магнитом и проводником, движущимся под прямым углом к направлению его полюсов, теперь мы можем искать новые случаи, в которых эти условия встречаются. Везде, где проводник движется или вращается под прямым углом к направлению магнитных полюсов Земли, там мы можем ожидать выделения электричества. В северных регионах, где полярное направление почти перпендикулярно горизонту, все горизонтальные движения проводников будут производить электричество; горизонтальные колеса, например, сделанные из металла; точно так же все бегущие потоки будут вырабатывать ток электричества, который будет циркулировать вокруг них; и воздух, таким образом заряженный электричеством, может быть одной из причин северного сияния. В экваториальных регионах, напротив, вертикальные колеса, расположенные параллельно экватору, будут создавать вольтову цепь, а водопады будут естественным образом становиться электрическими.

В качестве второго примера: было доказано, главным образом исследованиями профессора Грэма, что газы имеют сильную тенденцию проникать через животные мембраны и диффундировать в пространства, которые такие мембраны заключают, несмотря на присутствие других газов в этих пространствах. Исходя из этого общего закона и рассматривая множество случаев, в которых газы лежат вплотную к мембранам, мы можем доказать или объяснить следующие более частные законы: 1-е. Человеческий или животный организм, будучи окружен любым газом, еще не содержащимся внутри тела, поглощает его быстро; например, газы гниющих веществ: что помогает объяснить малярию. 2-е. Углекислый газ шипучих напитков, выделяющийся в желудке, проникает через его мембраны и быстро распространяется по системе. 3-е. Алкоголь, принятый в желудок, превращается в пар и распространяется по системе с большой скоростью; (что в сочетании с высокой горючестью алкоголя, или, другими словами, его легким соединением с кислородом, может, возможно, помочь объяснить телесное тепло, непосредственно следующее за употреблением спиртных напитков). 4-е. В любом состоянии организма, при котором внутри него образуются специфические газы, они будут быстро выдыхаться через все части тела; и отсюда быстрота, с которой в определенных болезненных состояниях окружающая атмосфера становится зараженной. 5-е. Гниение внутренних частей туши будет происходить так же быстро, как и внешних, из-за легкого выхода газообразных продуктов наружу. 6-е. Обмен кислорода и углекислого газа в легких не предотвращается, а скорее поощряется вмешательством мембраны легких и стенок кровеносных сосудов между кровью и воздухом. Однако необходимо, чтобы в крови было вещество, с которым кислород воздуха мог бы немедленно соединиться; в противном случае, вместо того чтобы переходить в кровь, он проникал бы во весь организм: и необходимо, чтобы углекислый газ, по мере его образования в капиллярах, также находил в крови вещество, с которым он может соединиться; в противном случае он покидал бы тело во всех точках, вместо того чтобы выводиться через легкие.

§ 5. Ниже приводится дедукция, которая подтверждает, объясняя, старое, но не бесспорное эмпирическое обобщение, что содовые порошки ослабляют человеческий организм. Эти порошки, состоящие из смеси винной кислоты с бикарбонатом соды, из которой высвобождается углекислый газ, должны поступать в желудок как тартрат соды. Теперь установлено, что нейтральные тартраты, цитраты и ацетаты щелочей при прохождении через систему превращаются в карбонаты; а для превращения тартрата в карбонат требуется дополнительное количество кислорода, извлечение которого должно уменьшить количество кислорода, предназначенного для ассимиляции с кровью, от количества которого частично зависит энергичное действие человеческого организма.

Примеры новых теорий, согласующихся со старыми эмпиризмами и объясняющих их, бесчисленны. Все справедливые замечания, сделанные опытными людьми о человеческом характере и поведении, — это множество частных законов, которые объясняют и разрешают общие законы человеческого разума. Эмпирические обобщения, на которых обычно основывались операции искусств, постоянно оправдываются и подтверждаются, с одной стороны, или исправляются и улучшаются, с другой, открытием более простых научных законов, от которых зависит эффективность этих операций. Эффекты севооборота, различных удобрений и других процессов улучшенного сельского хозяйства были впервые разрешены в наши дни в известные законы химического и органического действия Дэви, Либихом и другими. Процессы медицинского искусства даже сейчас по большей части эмпиричны: их эффективность делается выводом в каждом случае из особого и весьма ненадежного экспериментального обобщения: но по мере того, как наука продвигается в открытии простых законов химии и физиологии, достигается прогресс в установлении промежуточных звеньев в ряду явлений и более общих законов, от которых они зависят; и таким образом, в то время как старые процессы либо отвергаются, либо их эффективность, насколько она реальна, объясняется, постоянно предлагаются и вводятся в употребление лучшие процессы, основанные на знании ближайших причин. Многие истины геометрии были обобщениями опыта, прежде чем они были выведены из первых принципов. Квадратура циклоиды, как говорят, была впервые осуществлена путем измерения, или, скорее, путем взвешивания циклоидальной карточки и сравнения ее веса с весом куска аналогичного картона известных размеров.

§ 6. К вышеприведенным примерам из физической науки добавим еще один из ментальной. Ниже приводится один из простых законов разума: идеи приятного или болезненного характера образуют ассоциации легче и сильнее, чем другие идеи, то есть они ассоциируются после меньшего числа повторений, и ассоциация более долговечна. Это экспериментальный закон, основанный на методе различия. Путем дедукции из этого закона можно продемонстрировать и объяснить многие из более частных законов, которые, как показывает опыт, существуют среди конкретных ментальных явлений: — легкость и быстрота, например, с которой возбуждаются мысли, связанные с нашими страстями или нашими более заветными интересами, и прочность, с которой факты, относящиеся к ним, удерживаются в нашей памяти; яркое воспоминание, которое мы сохраняем о мельчайших обстоятельствах, сопровождавших любой объект или событие, которые нас глубоко заинтересовали, и о временах и местах, в которых мы были очень счастливы или очень несчастны; ужас, с которым мы смотрим на случайное орудие любого происшествия, которое нас потрясло, или на местность, где оно произошло, и удовольствие, которое мы получаем от любого воспоминания о прошлом наслаждении; все эти эффекты пропорциональны чувствительности индивидуального ума и, как следствие, интенсивности боли или удовольствия, из которых возникла ассоциация. Способным автором биографического очерка о д-ре Пристли в ежемесячном периодическом издании было высказано предположение, что тот же элементарный закон нашего ментального устройства, если его должным образом проследить, объяснил бы множество ментальных явлений, ранее необъяснимых, и, в частности, некоторые из фундаментальных различий человеческого характера и гения. Поскольку ассоциации бывают двух видов — либо между синхронными, либо между последовательными впечатлениями, и влияние закона, который делает ассоциации более сильными пропорционально приятному или болезненному характеру впечатлений, ощущается с особой силой в классе синхронных ассоциаций, то автором, на которого ссылаются, отмечается, что в умах с сильной органической чувствительностью синхронные ассоциации, вероятно, будут преобладать, порождая тенденцию воспринимать вещи в картинах и в конкретном виде, богато облеченными атрибутами и обстоятельствами, — ментальная привычка, которая обычно называется воображением и является одной из особенностей художника и поэта; в то время как люди с более умеренной восприимчивостью к удовольствию и боли будут иметь тенденцию ассоциировать факты главным образом в порядке их следования, и такие люди, если они обладают ментальным превосходством, будут пристращаться к истории или науке, а не к творческому искусству. Эту интересную спекуляцию автор настоящей работы пытался в другом случае развить дальше и исследовать, насколько она поможет в объяснении особенностей поэтического темперамента. Это, по крайней мере, пример, который может послужить вместо многих других, чтобы показать обширные возможности, существующие для дедуктивного исследования в важной и до сих пор столь несовершенной науке о разуме.

§ 7. Изобилие, с которым здесь были проиллюстрированы открытие и объяснение особых законов явлений путем дедукции из более простых и общих, было продиктовано желанием четко охарактеризовать и поставить на подобающее место важности дедуктивный метод; который в нынешнем состоянии знаний суждено отныне безвозвратно преобладать в ходе научных исследований. В философии мирно и прогрессивно совершается революция, обратная той, с которой Бэкон связал свое имя. Этот великий человек изменил метод наук с дедуктивного на экспериментальный, и теперь он быстро возвращается от экспериментального к дедуктивному. Но дедукции, которые Бэкон упразднил, были основаны на поспешно схваченных или произвольно принятых посылках. Принципы не были установлены законными канонами экспериментального исследования, а результаты не были проверены тем необходимым элементом рационального дедуктивного метода, каковым является верификация посредством специфического опыта. Между примитивным методом дедукции и тем, который я пытался охарактеризовать, существует вся та разница, которая существует между аристотелевской физикой и ньютоновской теорией небес.

Однако было бы ошибкой ожидать, что те великие обобщения, из которых подчиненные истины более отсталых наук, вероятно, в будущем будут выведены путем рассуждения (как истины астрономии выводятся из общностей ньютоновской теории), будут найдены во всех или даже в большинстве случаев среди истин, ныне известных и признанных. Мы можем быть уверены, что многие из самых общих законов природы до сих пор остаются совершенно не продуманными; и что многие другие, которым суждено в будущем принять тот же характер, известны, если вообще известны, только как законы или свойства некоторого ограниченного класса явлений; точно так же, как электричество, ныне признанное одним из самых универсальных природных агентов, когда-то было известно только как любопытное свойство, которое некоторые вещества приобретали при трении, — сначала притягивать, а затем отталкивать легкие тела. Если теориям тепла, сцепления, кристаллизации и химического действия суждено, в чем мало сомнений, стать дедуктивными, то истины, которые тогда будут рассматриваться как principia этих наук, вероятно, если бы они были объявлены сейчас, показались бы столь же новыми, как закон тяготения показался современникам Ньютона; возможно, даже более новыми, поскольку закон Ньютона, в конце концов, был лишь расширением закона веса — то есть обобщения, знакомого с давних пор и уже охватывавшего немалый объем природных явлений. Общие законы столь же властного характера, открытие которых мы все еще ожидаем, могут не всегда иметь столь значительную часть своих оснований уже заложенной.

Эти общие истины, несомненно, впервые появятся в характере гипотез; не доказанных и даже не допускающих доказательства в первом приближении, но принятых в качестве посылок с целью выведения из них известных законов конкретных явлений. Но это, хотя и их начальное, не может быть их окончательным состоянием. Чтобы гипотеза имела право быть принятой как одна из истин природы, а не как простое техническое вспомогательное средство для человеческих способностей, она должна быть способна пройти проверку канонами законной индукции и должна быть фактически подвергнута этой проверке. Когда это будет сделано, и сделано успешно, будут получены посылки, из которых все остальные положения науки будут отныне представлены как выводы, и наука, посредством новой и неожиданной индукции, станет дедуктивной.

СНОСКИ:

[1] Д-р Уэвелл считает неправильным применять термин «индукция» к любой операции, не заканчивающейся установлением общей истины. Индукция, говорит он («Философия открытия», стр. 245), «не то же самое, что опыт и наблюдение. Индукция — это опыт или наблюдение, сознательно рассматриваемые в общей форме. Эта сознательность и общность являются необходимыми частями того знания, которое является наукой». И он возражает (стр. 241) против способа, которым слово «индукция» используется в этой работе, как против чрезмерного расширения этого термина «не только на случаи, в которых общая индукция сознательно применяется к частному примеру, но и на случаи, в которых частный пример рассматривается посредством опыта в том грубом смысле, в котором опыт может быть приписан животным, и в котором, конечно, мы никоим образом не можем вообразить, что закон владеется или понимается как общее положение». Это использование термина он считает «смешением знания с практическими склонностями».
Я столь же решительно, как и д-р Уэвелл, отрицаю применение таких терминов, как индукция, вывод или рассуждение, к операциям, выполняемым чисто инстинктивно, то есть из животного импульса, без проявления какого-либо интеллекта. Но я не вижу оснований ограничивать использование этих терминов случаями, в которых вывод делается в формах и с предосторожностями, требуемыми научной корректностью. Для идеи науки существенным является прямое признание и отчетливое понимание общих законов как таковых: но девять десятых выводов, сделанных из опыта в ходе практической жизни, делаются без какого-либо такого признания: это прямые выводы из известных случаев к случаю, предполагаемому как сходный. Я пытался показать, что это не только столь же законная операция, но и по существу та же самая операция, что и восхождение от известных случаев к общему положению; за исключением того, что последний процесс имеет одну большую гарантию правильности, которой не обладает первый. В науке вывод должен обязательно проходить через промежуточную стадию общего положения, потому что науке нужны ее выводы для записи, а не для мгновенного использования. Но выводы, сделанные для руководства практическими делами людьми, которые часто были бы совершенно неспособны выразить в безупречных терминах соответствующие обобщения, могут и часто демонстрируют интеллектуальные способности, вполне равные любым, которые когда-либо проявлялись в науке: и если эти выводы не являются индуктивными, то что они такое? Ограничение, наложенное на термин д-ром Уэвеллом, кажется совершенно произвольным; оно не оправдано никаким фундаментальным различием между тем, что он включает, и тем, что он желает исключить, и не санкционировано употреблением, по крайней мере со времен Рида и Стюарта, главных законодателей (насколько это касается английского языка) современной метафизической терминологии.

[2] См. выше, стр. 214.

[3] Novum Organum Renovatum, стр. 72, 73.

[4] Novum Organum Renovatum, стр. 32.

[5] Курс позитивной философии, том ii, стр. 202.

[6] Д-р Уэвелл в своем ответе оспаривает проведенное здесь различие и утверждает, что не только разные описания, но и разные объяснения явления могут быть истинными. О трех теориях относительно движений небесных тел он говорит («Философия открытия», стр. 231): «Несомненно, все эти объяснения могут быть истинными и согласующимися друг с другом, и были бы таковыми, если бы каждое из них было прослежено так, чтобы показать, каким образом оно может быть приведено в соответствие с фактами. И это, в действительности, в значительной мере было сделано. Учение о том, что небесные тела движутся вихрями, было успешно модифицировано, так что оно пришло к совпадению в своих результатах с учением об обратно-квадратичной центростремительной силе... Когда эта точка была достигнута, вихрь был лишь механизмом, хорошо или плохо придуманным для создания такой центростремительной силы, и поэтому не противоречил учению о центростремительной силе. Сам Ньютон, по-видимому, не был против объяснения гравитации импульсом. Настолько неверно, что если одна теория истинна, то другая должна быть ложной. Попытка объяснить гравитацию импульсом потоков частиц, текущих через вселенную во всех направлениях, которую я упомянул в «Философии», настолько далека от того, чтобы быть несовместимой с ньютоновской теорией, что она полностью основана на ней. И даже в отношении учения о том, что небесные тела движутся благодаря присущей им добродетели; если бы это учение поддерживалось каким-либо таким образом, что оно приводилось бы в соответствие с фактами, законы этой присущей добродетели должны были бы быть определены; и тогда было бы обнаружено, что добродетель имела отношение к центральному телу; и таким образом, «присущая добродетель» должна была бы совпасть по своему эффекту с ньютоновской силой; и тогда два объяснения согласились бы, за исключением того, что касалось слова «присущая». И если такая часть более ранней теории, как это слово «присущая», оказывается несостоятельной, она, конечно, отвергается при переходе к более поздним и более точным теориям, в индукциях такого рода, так же как и в том, что г-н Милль называет описаниями. Поэтому в различии, которое г-н Милль пытается провести между описаниями, подобными закону Кеплера об эллиптических орбитах, и другими примерами индукции, по-прежнему не обнаруживается никакой обоснованности».
Если бы учение о вихрях означало не то, что вихри существуют, а только то, что планеты движутся таким же образом, как если бы их крутили вихри; если бы гипотеза была лишь способом представления фактов, а не попыткой их обосновать; если бы, короче говоря, это было только описанием, оно, несомненно, было бы совместимо с ньютоновской теорией. Однако вихри были не просто вспомогательным средством для осмысления движений планет, а предполагаемым физическим агентом, активно их подталкивающим; материальным фактом, который мог быть истинным или неистинным, но не мог быть одновременно и истинным, и неистинным. Согласно теории Декарта, это было истиной, согласно теории Ньютона — нет. Д-р Уэвелл, вероятно, имеет в виду, что, поскольку фразы «центростремительная» и «движущая сила» не провозглашают природу, а только направление сил, ньютоновская теория не противоречит абсолютно никакой гипотезе, которая может быть сформулирована относительно способа их производства. Ньютоновская теория, рассматриваемая как простое описание планетарных движений, не противоречит; но ньютоновская теория как их объяснение — противоречит. Ибо в чем состоит объяснение? В приписывании этих движений общему закону, который действует между всеми частицами материи, и в отождествлении этого с законом, по которому тела падают на землю. Если планеты удерживаются на своих орбитах силой, которая притягивает частицы, составляющие их, к каждой другой частице материи в солнечной системе, то они не удерживаются на этих орбитах импульсивной силой определенных потоков материи, которые кружат их. Одно объяснение абсолютно исключает другое. Либо планеты не движутся вихрями, либо они не движутся по закону, общему для всей материи. Невозможно, чтобы оба мнения были истинными. С таким же успехом можно было бы сказать, что нет противоречия между утверждениями, что человек умер, потому что кто-то его убил, и что он умер естественной смертью.
Таким образом, теория о том, что планеты движутся благодаря силе, присущей их небесной природе, несовместима с двумя другими: либо с теорией о том, что они движутся посредством вихрей, либо с той, которая рассматривает их движение как результат свойства, общего для них, Земли и всех земных тел. Д-р Уэвелл утверждает, что теория присущей силы согласуется с теорией Ньютона, если опустить слово «присущая», что, конечно, было бы сделано (по его словам), если бы она «оказалась несостоятельной». Но опустите это слово, и где останется теория? Слово «присущая» и есть сама теория. Когда оно опущено, не остается ничего, кроме того, что небесные тела движутся «благодаря силе», т. е. благодаря некоему могуществу, или в силу своей небесной природы, что прямо противоречит доктрине о том, что земные тела падают согласно тому же закону.
Если д-р Уэвелл еще не удовлетворен, любой другой предмет послужит столь же хорошим средством для проверки его доктрины. Он вряд ли скажет, что нет противоречия между эмиссионной теорией и волновой теорией света; или что могут существовать одновременно и одно, и два электричества; или что гипотеза о возникновении высших органических форм путем развития из низших и предположение об отдельных и последовательных актах творения вполне совместимы; или что теория о том, что вулканы питаются от центрального огня, и доктрины, приписывающие их химическому действию на сравнительно небольшой глубине под поверхностью Земли, согласуются друг с другом и все верны в той мере, в какой они простираются.
Если разные объяснения одного и того же факта не могут быть оба верными, то, безусловно, еще менее могут быть верными разные предсказания. Д-р Уэвелл спорит (по каким основаниям, здесь нет необходимости рассматривать) с примером, который я выбрал по этому пункту, и считает возражение против иллюстрации достаточным ответом на теорию. Примеры, не подверженные его возражению, легко найти, если положение о том, что противоречащие друг другу предсказания не могут быть оба верными, можно прояснить какими-либо примерами. Предположим, что явление — это вновь открытая комета, и один астроном предсказывает ее возвращение раз в 300 лет, а другой — раз в 400: могут ли они оба быть правы? Когда Колумб предсказал, что, постоянно плывя на запад, он со временем вернется в точку, из которой отправился, в то время как другие утверждали, что он никогда не сможет сделать это, иначе как повернув назад, были ли и он, и его оппоненты истинными пророками? Были ли предсказания, которые пророчили чудеса железных дорог и пароходов, и те, которые утверждали, что Атлантику никогда нельзя будет пересечь с помощью паровой навигации, а железнодорожный состав нельзя будет разогнать до десяти миль в час, оба (по словам д-ра Уэвелла) «верными и согласующимися друг с другом»?
Д-р Уэвелл не видит различия между отстаиванием противоречивых мнений по вопросу факта и просто использованием различных аналогий для облегчения понимания одного и того же факта. Случай различных индукций относится к первому классу, случай различных описаний — ко второму.

[7] Phil. of Discov. стр. 256.

[8] Essays on the Pursuit of Truth.

[9] В первом издании здесь была добавлена примечание, содержащее некоторую критику того, как архиепископ Уэйтли понимает отношение между силлогизмом и индукцией. В последующем выпуске своей «Логики» архиепископ ответил на эту критику, что побудило меня отменить часть примечания, включив остальное в текст. В еще более позднем издании архиепископ отмечает с тоном, близким к неодобрению, что возражения, «несомненно, из-за того, что они были полностью опровергнуты и признаны несостоятельными, были молчаливо подавлены», и что поэтому он мог показаться некоторым своим читателям сражающимся с тенью. По поводу этого последнего пункта архиепископу не стоит беспокоиться. Его читатели, осмелюсь сказать, полностью поверят его простому утверждению о том, что возражения действительно были сделаны.
Но поскольку он, по-видимому, считает, что то, что он называет подавлением возражений, не должно было быть сделано «молчаливо», я теперь нарушаю это молчание и точно излагаю, что именно я подавил и почему. Я подавил только то, что можно было рассматривать как личную критику архиепископа. Я приписал ему то, что он не задал себе определенного вопроса. Я обнаружил, что он задал себе этот вопрос и мог дать на него ответ, согласующийся с его собственной теорией. Я также, в рамках скобок, рискнул сделать некоторые замечания о некоторых общих характеристиках архиепископа Уэйтли как философа. Эти замечания, хотя их тон, надеюсь, не был ни неуважительным, ни высокомерным, я почувствовал при пересмотре, что вряд ли имел право делать; тем более, когда пример, который я рассматривал как иллюстрацию к ним, не смог, как я теперь видел, их подтвердить. Реальный вопрос, лежащий в основе всего спора, — разный взгляд, который мы имеем на функцию большей посылки, — остается точно там, где он был; и я был настолько далек от мысли, что мое мнение было «полностью опровергнуто» и было «несостоятельным», что в том же издании, в котором я отменил примечание, я не только подкрепил мнение дальнейшими аргументами, но и ответил (хотя и не называя его) на аргументы архиепископа.
За то, что я не сделал этого заявления раньше, я не считаю нужным извиняться. Придавать очень большое значение своим малейшим высказываниям значило бы считать формальное отречение необходимым каждый раз, когда совершаешь ошибку. И заслуженная слава архиепископа Уэйтли не настолько хрупка, чтобы требовать, чтобы, отзывая легкую критику в его адрес, я был обязан принести публичное извинение за то, что сделал ее.

[10] Но хотя условием правильности всякой индукции является единообразие хода природы, не является необходимым условием, чтобы это единообразие пронизывало всю природу. Достаточно, чтобы оно пронизывало тот конкретный класс явлений, к которому относится индукция. Индукция относительно движения планет или свойств магнита не была бы порочной, даже если бы мы предположили, что ветер и погода — игру случая, при условии, что предполагается, что астрономические и магнитные явления находятся под властью общих законов. Иначе ранний опыт человечества покоился бы на очень слабом фундаменте; ибо в младенчестве науки нельзя было знать, что все явления регулярны в своем ходе.
Также было бы неправильно сказать, что каждая индукция, посредством которой мы выводим какую-либо истину, подразумевает общий факт единообразия как заранее известный, даже в отношении рода затрагиваемых явлений. Она подразумевает либо то, что этот общий факт уже известен, либо то, что мы можем теперь узнать его: как заключение «Герцог Веллингтон смертен», сделанное из примеров А, Б и В, подразумевает либо то, что мы уже заключили, что все люди смертны, либо то, что мы теперь имеем право сделать это из тех же доказательств. Огромное количество путаницы и паралогизмов относительно оснований индукции было бы рассеяно, если бы мы имели в виду эти простые соображения.

[11] См. ниже, гл. xxi.

[12] См. ниже, гл. xxi, xxii.

[13] Д-р Уэвелл (Phil. of Discov. стр. 246) не позволит называть эти и подобные ошибочные суждения индукциями; поскольку такие суеверные представления «не были собраны из фактов путем поиска закона их возникновения, а были внушены воображением о гневе высших сил, проявленном такими отклонениями от обычного хода природы». Я полагаю, что вопрос заключается не в том, каким образом эти понятия были впервые внушены, а в том, какими доказательствами они, время от времени, считались обоснованными. Если бы верующие в эти ошибочные мнения были поставлены на защиту, они сослались бы на опыт: на комету, которая предшествовала убийству Юлия Цезаря, или на оракулы и другие пророчества, которые, как известно, сбылись. Именно такими апелляциями к фактам все аналогичные суеверия, даже в наши дни, пытаются оправдать себя; предполагаемое доказательство опыта необходимо для их удержания в уме. Я вполне признаю, что влияние таких совпадений не было бы тем, чем оно является, если бы сила не придавалась ему предшествующим предположением; но это не является особенностью таких случаев; предвзятые представления о вероятности составляют часть объяснения многих других случаев веры на основе недостаточных доказательств. Априорная предвзятость не мешает ошибочному мнению искренне рассматриваться как законный вывод из опыта; хотя она ненадлежащим образом предрасполагает ум к такой интерпретации опыта.
Столько в защиту рода примеров, против которых возражали. Но было бы легко привести примеры, одинаково подходящие для этой цели и в которых вообще не замешана никакая предшествующая предвзятость. «В течение многих веков», — говорит архиепископ Уэйтли, — «все фермеры и садоводы были твердо убеждены — и убеждены в том, что знают это по опыту, — что урожай никогда не будет хорошим, если семена не посеяны во время растущей луны». Это была индукция, но плохая индукция: точно так же, как порочный силлогизм — это рассуждение, но плохое рассуждение.

[14] Утверждение о том, что любое и каждое из условий явления может быть и является, в некоторых случаях и для некоторых целей, называемым причиной, было оспорено интеллигентным рецензентом этой работы в Prospective Review (предшественнике справедливо уважаемого National Review), который утверждает, что «мы всегда применяем слово "причина" скорее к тому элементу в предшествующих событиях, который проявляет силу и который стремился бы во все времена произвести тот же или похожий эффект, который при определенных условиях он произвел бы на самом деле». И он говорит, что «каждый почувствовал бы» выражение, что причиной удивления было то, что часовой покинул свой пост, неправильным; но что «приманку или силу, которая выманила его с поста, можно было бы так назвать, потому что, делая это, она устранила сопротивляющуюся силу, которая предотвратила бы удивление». Я не могу думать, что было бы неправильно сказать, что событие произошло потому, что часовой отсутствовал, и все же правильно сказать, что оно произошло потому, что его подкупили отсутствовать. Поскольку единственным прямым эффектом взятки было его отсутствие, взятку можно было бы назвать отдаленной причиной удивления только при предположении, что отсутствие было непосредственной причиной; и мне не кажется, что кто-либо (у кого нет теории для поддержки) использовал бы одно выражение и отверг бы другое.
Рецензент отмечает, что когда человек умирает от яда, наличие у него телесных органов является необходимым условием, но никто никогда не назвал бы это причиной. Я признаю этот факт; но я полагаю, что причина в том, что случай никогда не мог бы возникнуть для такого разговора; ибо когда в неточности обыденной речи мы склонны говорить о каком-то одном условии явления как о его причине, условие, о котором так говорят, всегда является тем, о котором, по крайней мере, возможно, что слушатель может потребовать информации. Наличие телесных органов — это известное условие, и дать его в качестве ответа, когда спрашивают причину смерти человека, не предоставило бы искомой информации. Как только возникнет сомнение в том, что у него есть телесные органы, или что его сравнивают с каким-то существом, у которого их нет, можно представить случаи, в которых можно было бы сказать, что наличие их было причиной его смерти. Если бы Фауст и Мефистофель вместе приняли яд, можно было бы сказать, что Фауст умер, потому что он был человеком и имел тело, в то время как Мефистофель выжил, потому что он был духом.
По той же причине никто (как отмечает рецензент) «не называет причиной прыжка мышцы или сухожилия тела, хотя они являются необходимыми условиями; ни причиной самопожертвования — знание, которое было для него необходимо; ни причиной написания книги — то, что у человека есть время на это, что является необходимым условием». Эти условия (помимо того, что они являются предшествующими состояниями, а не непосредственными предшествующими событиями, и поэтому никогда не являются условиями в самой близкой видимой близости к эффекту) все настолько очевидно подразумеваются, что едва ли возможно существование той необходимости настаивать на них, которая одна дает повод говорить об одном условии, как если бы оно было причиной. Везде, где эта необходимость существует в отношении какого-то одного условия и не существует в отношении любого другого, я полагаю, что согласуется с употреблением, когда не преследуется научная точность, применять имя «причина» к этому одному условию. Если единственное условие, которое можно предположить неизвестным, является отрицательным условием, то отрицательное условие может быть названо причиной. Можно было бы сказать, что человек умер из-за отсутствия медицинской помощи: хотя вряд ли это было бы сказано, если бы человек уже не считался больным, и чтобы указать, что именно это отрицательное обстоятельство сделало болезнь фатальной, а не слабость его конституции или первоначальная вирулентность болезни. Можно было бы сказать, что человек утонул, потому что не умел плавать; положительное условие, а именно то, что он упал в воду, уже подразумевается в слове «утонул». И здесь позвольте мне заметить, что его падение в воду является в этом случае единственным положительным условием: все условия, не включенные прямо или фактически в это (например, что он не умел плавать, что никто не помог ему и так далее), являются отрицательными. Тем не менее, если бы просто сказали, что причиной смерти человека было падение в воду, возникло бы такое же чувство неуместности выражения, как если бы сказали, что причиной была его неспособность плавать; потому что, хотя одно условие положительное, а другое отрицательное, чувствовалось бы, что ни одно из них не было достаточным без другого для производства смерти.
Что касается утверждения, что ничто не называется причиной, кроме элемента, который проявляет активную силу; я откладываю вопрос о значении активной силы и, принимая фразу в ее популярном смысле, возвращаюсь к предыдущему примеру и спрашиваю: было бы более согласно обычаю сказать, что человек упал, потому что его нога соскользнула при подъеме по лестнице, или что он упал из-за своего веса? ибо его вес, а не движение его ноги, был активной силой, которая определила его падение. Если человек, гуляющий в морозный день, споткнулся и упал, можно было бы сказать, что он споткнулся, потому что земля была скользкой, или потому что он был недостаточно осторожен; но немногие люди, я полагаю, сказали бы, что он споткнулся, потому что шел. Тем не менее, единственной активной силой была та, которую он проявлял при ходьбе: другие были просто отрицательными условиями; но они оказались единственными, которые было необходимо указать; ибо он шел, скорее всего, точно так же, как обычно, и отрицательные условия составили всю разницу. Опять же, если бы человека спросили, почему армия Ксеркса победила армию Леонида, он, вероятно, сказал бы, потому что их было в тысячу раз больше; но я не думаю, что он сказал бы, что это потому, что они сражались, хотя это был элемент активной силы. Заимствуя другой пример, использованный г-ном Гровом и г-ном Баденом Пауэллом, открытие шлюзов называют причиной потока воды; однако активная сила проявляется самой водой, а открытие шлюзов лишь обеспечивает отрицательное условие. Рецензент добавляет: «есть некоторые условия абсолютно пассивные, и все же абсолютно необходимые для физических явлений, а именно отношения пространства и времени; и к ним никто никогда не применяет слово "причина", не будучи немедленно остановленным теми, кто его слышит». Даже с этим утверждением я вынужден не согласиться. Немногие люди почувствовали бы неуместность сказать (например), что секрет стал известен, потому что о нем говорили, когда А. Б. был в пределах слышимости; что является условием пространства: или что причина, почему одно из двух конкретных деревьев выше другого, заключается в том, что оно было дольше посажено; что является условием времени.

[15] Есть несколько исключений; ибо есть некоторые свойства объектов, которые кажутся чисто превентивными; как свойство непрозрачных тел, посредством которого они перехватывают прохождение света. Это, насколько мы способны понять, представляется примером не одной причины, противодействующей другой по тому же закону, по которому она производит свои собственные эффекты, а агентности, которая проявляет себя не иначе, как в поражении эффектов другой агентности. Если бы мы знали, от каких других отношений к свету или от каких особенностей структуры зависит непрозрачность, мы могли бы обнаружить, что это лишь кажущееся, а не реальное исключение из общего положения в тексте. В любом случае это не должно влиять на практическое применение. Формула, которая включает все отрицательные условия эффекта в единственном условии отсутствия противодействующих причин, не нарушается такими случаями, как этот; хотя, если бы все противодействующие агентности были такого описания, не было бы никакой цели в использовании формулы, поскольку нам все равно пришлось бы перечислять специально отрицательные условия каждого явления, вместо того чтобы рассматривать их как неявно содержащиеся в положительных законах различных других агентностей в природе.

[16] Я подразумеваю под этим выражением конечные законы природы (какими бы они ни были), в отличие от производных законов и от расположений. Суточное вращение Земли (например) не является частью конституции вещей, потому что ничто не может быть так названо, что могло бы быть прекращено или изменено естественными причинами.

[17] Я использую слова «прямая линия» для краткости и простоты. В действительности рассматриваемая линия не является точно прямой, ибо из-за эффекта рефракции мы фактически видим солнце в течение короткого интервала, в течение которого непрозрачная масса Земли находится на прямой линии между солнцем и нашими глазами; таким образом, реализуя, хотя и в ограниченной степени, желанный дезидератум видеть за углом.

[18] Second Burnett Prize Essay, автор Principal Tulloch, стр. 25.

[19] Letters on the Philosophy of the Human Mind, Первая серия, стр. 219.

[20] Essays, стр. 206-208.

[21] К универсальности, которую человечество согласно приписывает закону причинности, есть одна претензия на исключение, один спорный случай — случай человеческой воли; определения которой большой класс метафизиков не желает рассматривать как следующие за причинами, называемыми мотивами, согласно столь же строгим законам, как те, которые, по их мнению, существуют в мире простой материи. Этот спорный пункт подвергнется специальному рассмотрению, когда мы перейдем к рассмотрению логики моральных наук (Книга vi. гл. 2). Тем временем я могу заметить, что эти метафизики, которые, надо заметить, основывают главную часть своего возражения на предполагаемом отвращении рассматриваемой доктрины к нашему сознанию, кажутся мне ошибающимися в том факте, против которого свидетельствует сознание. Что действительно противоречит сознанию, они, я думаю, при строгом самоанализе обнаружили бы, — это применение к человеческим действиям и волеизъявлениям идей, вовлеченных в обычное использование термина «необходимость»; с чем я согласен с ними в возражении. Но если бы они рассмотрели, что, говоря, что действия человека необходимо следуют из его характера, все, что действительно имеется в виду (ибо ничего больше не имеется в виду ни в каком случае причинности), — это то, что он неизменно действует в соответствии со своим характером, и что любой, кто полностью знал бы его характер, определенно предсказал бы, как он будет действовать в любом предполагаемом случае; они, вероятно, не нашли бы эту доктрину ни противоречащей их опыту, ни отталкивающей их чувства. И ничего больше этого не утверждает никто, кроме азиатского фаталиста.

[22] Lectures on Metaphysics, том ii. Лекция xxxix. стр. 391-2.
Я сожалею, что не могу призвать авторитет сэра Уильяма Гамильтона в пользу моих собственных мнений о причинности, как могу против конкретной теории, с которой я сейчас борюсь. Но у этого острого мыслителя есть теория причинности, присущая только ему, которая еще никогда, насколько мне известно, не была аналитически исследована, но которая, я осмелюсь думать, допускает столь же полное опровержение, как и любая из ложных или недостаточных психологических теорий, которые усеивают землю в таком количестве под его мощной метафизической косой. (С тех пор исследовано и оспорено в шестнадцатой главе «An Examination of Sir William Hamilton's Philosophy»).

[23] Если только мы не будем считать таковым следующее утверждение одного из авторов, цитируемых в тексте: «В случае умственного усилия результат, который должен быть достигнут, заранее обдуман или медитирован, и поэтому известен априори, или до опыта». — (Bowen's Lowell Lectures on the Application of Metaphysical and Ethical Science to the Evidence of Religion, Бостон, 1849.) Это просто означает, что когда мы желаем чего-то, у нас есть идея об этом. Но иметь идею о том, что мы хотим, чтобы произошло, не подразумевает пророческого знания о том, что это произойдет. Возможно, скажут, что в первый раз, когда мы проявили свою волю, когда у нас, конечно, не было опыта ни одной из сил, пребывающих в нас, мы, тем не менее, уже должны были знать, что обладаем ими, поскольку мы не можем желать того, что не считаем в своей власти. Но невозможность, возможно, только в словах, а не в фактах; ибо мы можем желать того, что не знаем, находится ли в нашей власти; и обнаружив по опыту, что наши тела движутся согласно нашему желанию, мы можем тогда, и только тогда, перейти в более сложное психическое состояние, которое называется волей.
В конце концов, даже если бы у нас было инстинктивное знание о том, что наши действия последуют за нашей волей, это, как отмечает Браун, ничего не доказало бы относительно природы причинности. Наше знание, предшествующее опыту, о том, что за предшествующим последует определенное последующее, не доказало бы, что отношение между ними — это нечто большее, чем предшествование и следование.

[24] Reid's Essays on the Active Powers, Эссе iv. гл. 3.

[25] Prospective Review за февраль 1850 года.

[26] См. выше, стр. 270, примечание.

[27] Westminster Review за октябрь 1855 года.

[28] См. всю доктрину у Аристотеля de Animâ: где θρεπτικὴ ψυχὴ рассматривается как в точности эквивалентная θρεπτικὴ δύναμις.

[29] Заслуживает внимания, что части природы, которые Аристотель рассматривает как представляющие доказательство замысла, — это единообразия: явления в той мере, в какой они сводимы к закону. Τύχη и τὸ αὐτομάτον удовлетворяют его как объяснения переменного элемента в явлениях, но их происхождение согласно фиксированному правилу может, по его концепциям, быть объяснено только разумной волей. Обычная, или то, что можно назвать инстинктивной, религиозная интерпретация природы противоположна этому. События, в которых люди спонтанно видят руку сверхъестественного существа, — это те, которые, как они думают, не могут быть сведены к физическому закону. То, что они могут отчетливо связать с физическими причинами, и особенно то, что они могут предсказать, хотя, конечно, приписывается Автору Природы, если они уже признают такого автора, могло бы, как они думают, возникать из слепой фатальности, и в любом случае не кажется им несущим так очевидно печать божественной воли. И это различие было поддержано выдающимися писателями по естественной теологии, в частности д-ром Чалмерсом: который считает, что хотя замысел присутствует везде, неотразимое доказательство его следует искать не в законах природы, а в расположениях, т. е. в той части природы, в которой невозможно проследить никакой закон. Несколько свойств мертвой материи могли бы, как он думает, мыслимо объяснить регулярную и неизменную последовательность эффектов и причин; но то, что различные виды материи были так расположены, чтобы способствовать благотворным целям, — это то, что он рассматривает как доказательство Божественного Провидения. Г-н Баден Пауэлл в своем эссе под названием «Philosophy of Creation» вернулся к точке зрения Аристотеля и древних и энергично подтверждает доктрину о том, что указанием на замысел во вселенной являются не специальные адаптации, а единообразие и закон, будучи доказательствами разума, а не то, что кажется нам обеспечением для наших нужд. Хотя я отказываюсь выражать здесь какое-либо мнение по этому vexata quæstio, я не должен упоминать том г-на Пауэлла без признательности, причитающейся философскому духу, который пронизывает в целом три эссе, составляющие его, формируя в случае одного из них («Unity of Worlds») почетный контраст с другими диссертациями, насколько они попали в мое поле зрения, которые появились с обеих сторон этого спора.

[30] По словам Фонтенеля, другого знаменитого картезианца, «les philosophes aussi bien que le peuple avaient cru que l'âme et le corps agissaient réellement et physiquement l'un sur l'autre. Descartes vint, qui prouva que leur nature ne permettait point cette sorte de communication véritable, et qu'ils n'en pouvaient avoir qu'une apparente, dont Dieu était le Médiateur». — Œuvres de Fontenelle, изд. 1767, том v. стр. 534.

[31] Я опускаю для простоты учет эффекта, в этом последнем случае, уменьшения давления, в уменьшении потока воды через сток; что очевидно никоим образом не влияет на истинность или применимость принципа, поскольку, когда две причины действуют одновременно, условия этого уменьшения давления не возникают.

[32] Если только, конечно, последующее было порождено не предшествующим, а средствами, использованными для производства предшествующего. Поскольку, однако, эти средства находятся в нашей власти, существует постольку вероятность, что они также достаточно в пределах нашего знания, чтобы позволить нам судить, может ли это быть так или нет.

[33] Discourse on the Study of Natural Philosophy, стр. 179.

[34] Этим размышлением, как и многими другими моими научными иллюстрациями, я обязан профессору Бэйну из Абердина, который с тех пор, в своих глубоких трактатах под названием «The Senses and the Intellect» и «The Emotions and the Will», довел аналитическое исследование психических явлений согласно методам физической науки до самой продвинутой точки, которой оно еще достигло, и достойно вписал свое имя среди последовательных строителей здания, к которому Хартли, Браун и Джеймс Милль каждый внесли свою часть.

[35] Этот взгляд на необходимое сосуществование противоположных возбуждений включает большое расширение первоначальной доктрины двух электричеств. Ранние теоретики предполагали, что, когда янтарь терли, янтарь становился положительным, а трущий предмет — отрицательным в той же степени; но им никогда не приходило в голову предположить, что существование заряда янтаря зависело от противоположного заряда в телах, с которыми янтарь соприкасался, в то время как существование отрицательного заряда на трущем предмете было в равной степени зависимо от противоположного состояния поверхностей, которые могли случайно оказаться перед ним; что, фактически, в случае электрического возбуждения трением четыре заряда были минимумом, который мог существовать. Но это двойное электрическое действие существенно подразумевается в объяснении, ныне повсеместно принятом в отношении явлений обычной электрической машины.

[36] Стр. 159-162.

[37] См. ниже, книга iv. гл. ii. Об абстракции.

[38] Я должен, однако, заметить, что этот пример, который, кажется, идет вразрез с утверждением, которое мы сделали о сравнительной неприменимости метода различия к случаям чистого наблюдения, на самом деле является одним из тех исключений, которые, согласно пословице, подтверждают общее правило. Ибо в этом случае, в котором Природа в своем эксперименте, кажется, имитировала тип экспериментов, сделанных человеком, она преуспела только в производстве подобия самых несовершенных экспериментов человека; а именно тех, в которых, хотя он преуспевает в производстве явления, он делает это, используя сложные средства, которые он не способен идеально проанализировать, и поэтому не может сформировать достаточного суждения, какая часть эффектов может быть обусловлена не предполагаемой причиной, а какой-то неизвестной агентностью средств, которыми эта причина была произведена. В естественном эксперименте, о котором мы говорим, средством было очищение от полога облаков; и мы, конечно, не знаем достаточно, в чем состоит этот процесс или от чего он зависит, чтобы быть уверенными априори, что он не мог воздействовать на осаждение росы независимо от какого-либо термометрического эффекта на поверхности Земли. Даже, следовательно, в случае, столь благоприятном для экспериментальных талантов Природы, ее эксперимент имеет малую ценность, кроме как в подтверждение заключения, уже достигнутого другими средствами.

[39] В своей последующей работе, Outlines of Astronomy (§ 570), сэр Джон Гершель предлагает другое возможное объяснение ускорения обращения кометы.

[40] Discourse, стр. 156-8 и 171.

[41] Outlines of Astronomy, § 856.

[42] Philosophy of Discovery, стр. 263, 264.

[43] См. по этому пункту вторую главу настоящей Книги.

[44] См. выше, гл. vii. § 1.

[45] Кажется едва ли необходимым говорить, что слово «impinge» (сталкиваться), как общий термин для выражения столкновения сил, здесь используется как фигура речи, а не как выражение какой-либо теории относительно природы силы.

[46] Essays on some Unsettled Questions of Political Economy, Эссе V.

[47] См. мемуар Томаса Грэма, F.R.S., мастера Монетного двора, «On Liquid Diffusion Applied to Analysis», в Philosophical Transactions за 1862 год, перепечатанный в Journal of the Chemical Society, а также отдельно в виде брошюры.

[48] Старым обобщением в хирургии было то, что тугое бинтование имело тенденцию предотвращать или рассеивать местное воспаление. Эта последовательность, будучи в прогрессе физиологических знаний разрешена в более общие законы, привела к важному хирургическому изобретению, сделанному д-ром Арноттом, — лечению местного воспаления и опухолей посредством равномерного давления, создаваемого пузырем, частично наполненным воздухом. Давление, удерживая кровь от части, предотвращает воспаление или опухоль от питания: в случае воспаления оно удаляет стимул, который орган не способен принять; в случае опухолей, удерживая питательную жидкость, оно заставляет поглощение материи превышать поставку, и пораженная масса постепенно поглощается и исчезает.

[49] С тех пор признано и перепечатано в Miscellanies г-на Мартино.

[50] Dissertations and Discussions, том i., четвертая статья.

[51] Написано до возникновения новых взглядов относительно отношения тепла к механической силе; но подтверждено, а не опровергнуто ими.

КОНЕЦ ТОМА I.

ЛОНДОН: SAVILL, EDWARDS AND CO., ПЕЧАТНИКИ, ЧАНДОС-СТРИТ, КОВЕНТ-ГАРДЕН.

Примечания транскриптора

Орфографические нерегулярности, где не было очевидно предпочтительной версии, были оставлены как есть. Варианты включают: «alkalies» и «alkalis»; «apprise» и «apprize»; «coexistent» и «co-existent» (вместе с производными); «coextensive» и «co-extensive»; «e. g.» и «e.g.»; «encumbered» и «incumbered»; «formulæ» и «formulas»; «i. e.» и «i.e.»; «nonentity» и «non-entity»; «recal» и «recall» (и производные); «rectilinear» и «rectilineal»; «stopt» и «stopped».

Том I содержит «το ὄν», в то время как Том II пишет его «τὸ ὄν». Написания были оставлены как есть, в каждом случае.

Изменено «3» на «4» на странице xiii: «4. —и из описаний».

Вставлен пропущенный номер страницы, «167», для Главы VIII, раздела 7 на странице xiii.

Перемещена точка с запятой внутрь кавычек в примечании на странице 14: «the Science of the Formal Laws of Thought;».

Изменено «sub-divisions» на «subdivisions» на странице 59: «three subdivisions».

Изменено «pre-supposed» на «presupposed» на странице 75: «they are presupposed».

В примечании к странице 122 изменен греческий символ ипсилон с дасией и оксией на ипсилон с псили и оксией, делая транслитерацию «deuterai ousiai».

Изменено «he» на «be» на странице 189: «to which it may be reduced».

Изменено «cb.» на «ch.» в примечании на странице 227: «Theory of Reasoning, ch. iv.».

Изменено «reconcilable» на «reconcileable» на странице 240: «not easily reconcileable».

Сохранен дефис в «counter-acting» на странице 280. Обычно это пишется без дефиса, но этот случай находится в цитате.

Перемещена скобка, которая была после «to», перед него на странице 321: «(to return to a former example)».

Поставлено «i.e.» курсивом на странице 335: «i.e. by a power of some sort».

Изменено «paralyzed» на «paralysed» на странице 389: «nerves of motion were paralysed».

Примечание со страницы 396 ссылается на примечание на странице 270. Такого примечания нет. Намерение может состоять в том, чтобы сослаться на примечание на странице 268. Однако текст не был изменен.

Добавлена пропущенная «w» в «which» на странице 420: «which the progress of the inquiry».

Изменено «developes» на «develops» на странице 456: «the prime conductor develops».

Удалена дополнительная точка в конце примечания на странице 457: «Pp. 159-162.».

Добавлена пропущенная «l» к «essential» на странице 515: «an essential requisite».

Удалена лишняя открывающая кавычка перед «gum» на странице 532: «vegetable gum is not digested».