КРАТКИЙ ОЧЕРК СОВРЕМЕННОГО ПАРИЖА.

Г. Вудфолл, печатник, Патерностер-роу.

КРАТКИЙ ОЧЕРК СОВРЕМЕННОГО ПАРИЖА;

ИЛИ ПИСЬМА ОБ ОБЩЕСТВЕ, НРАВАХ, ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТЯХ И РАЗВЛЕЧЕНИЯХ В ЭТОЙ СТОЛИЦЕ,

НАПИСАННЫЕ В ТЕЧЕНИЕ ПОСЛЕДНИХ ДВУХ МЕСЯЦЕВ 1801 ГОДА И ПЕРВЫХ ПЯТИ МЕСЯЦЕВ 1802 ГОДА.

ДЖ. Г. ЛЕМЕСТРА, ЭСКВАЙРА.

ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ.

J’ai voulu voir Paris; les fastes de l’histoire

Célébrant ses plaisirs, et consacrent sa gloire.

Voltaire.

Nous avons vu Trajan, Titus et Marc Aurele,

Quitter le beau séjour de la gloire immortelle,

Pour venir en secret s’amuser à Paris.

Quelque bien qu’on puisse être, on veut changer de place;

C’est pourquoi les anglois sortent de leur pays.

L’esprit est inquiet, et de tout il se lasse;

Souvent un bien heureux s’ennuie en Paradis.

Idem.

ЛОНДОН. ОТПЕЧАТАНО ДЛЯ Дж. ДЖОНСОНА, НА КЛАДБИЩЕ СВЯТОГО ПАВЛА; 1803.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

В июне 1801 года, когда война между Англией и Францией еще продолжалась, я получил разрешение его величества посетить последнюю страну, чтобы подтвердить свои права на наследство, оставленное мне в Париже. Также требовался французский паспорт; и возникли такие трудности, что, несмотря на неоднократные обращения по этому поводу к г-ну Отто, документ еще не прибыл, когда первого октября чрезвычайный бюллетень возвестил радостную весть о подписании предварительных мирных статей. Ревность французского правительства утихла вместе с войной; и через три дня после ее окончания я получил долгожданный паспорт.

Будучи одним из первых англичан, прибывших во Францию после войны, полной столь беспрецедентных событий, я решил вести дневник своих действий. Цель, которая поначалу побудила меня к этому, состояла просто в том, чтобы удовлетворить любопытство близкого друга, который, покидая Англию, поручил мне при любой возможности пересылать ему подробные отчеты о современной Франции. С этой начатой переписки я делал регулярные копии; и, просматривая материалы, которые мне удалось собрать, я впоследствии подумал, что некоторые из этих писем могут стать не совсем неинтересными для публики, если придать им менее спорную форму и освободить от множества мелких происшествий, которые они изначально содержали и которые касались лично либо моего друга, либо меня самого. Из этой коллекции я, соответственно, отобрал следующие письма. Я предлагаю их своим читателям не как глубокий взгляд на общество и нравы, а как грубый пейзаж, нарисованный неумелой рукой неопытного художника. Если набросок понравится, заслуга будет не в исполнении, а в предмете; если он не удастся, вина будет в карандаше, а не в точности рисовальщика.

Избавиться, насколько это возможно, от всяких предрассудков было долгом, который я строго старался выполнить; однако я опасаюсь, что таков эффект ранней привычки, что многие следы национальных пристрастий все же будут обнаружены. Я прошу позволения, в качестве проверки против ошибок такого рода, которые я мог совершить невольно, напомнить моему читателю, что наблюдения, представленные сейчас перед ним, принадлежат человеку, привыкшему к английским мнениям, английскому обществу и английским нравам. Судя о другой стране, иностранец не может не проводить сравнение между тем, что он знал дома, и тем, что видит за границей. При этом пристрастие, которое он естественно питает к своим собственным обычаям, может привести его к тому, чтобы осудить как недостатки то, что может быть просто отклонением от первых. Что таков общий уклон человеческого разума, я полностью осознаю, и не могу льстить себя надеждой, что мой избежал его. Это соображение должно служить моим оправданием перед французами, если я иногда буду казаться суровым; и то же самое должно удержать моих соотечественников от слишком безоговорочного доверия моим суждениям там, где мне выпадет несчастье осуждать. Моя рука верно нарисовала то, что видел мой глаз; но зрение может быть желчным, и в этом случае картина будет неточной.

В заключение — поскольку цель этой работы состоит просто в описании внутреннего положения французской столицы, все религиозные и политические дискуссии будут опущены. Причины, события и последствия революции, не имеющей аналогов в истории, я оставляю более способным и опытным писателям. Указать иностранцам на наиболее интересные объекты в Париже, предоставить некоторую предварительную информацию тем, кто собирается туда отправиться, и представить тем, кому другие занятия мешают предпринять путешествие, отчет о развлечениях, праздниках, зданиях и образе жизни в этой метрополии — вот задача, которую я взял на себя, задача, которая, при всей своей сравнительной скромности, не является ни бесполезной, ни маловажной. Если бы она попала в другие руки, публика почувствовала бы истинность этого замечания. Как есть, я боюсь, они легко обнаружат, что предмет заслуживал более способного пера.

АВТОР.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ.

Первое издание этой работы появилось анонимно. Его быстрая продажа и благоприятный прием, оказанный «Краткому очерку», побуждают автора, в знак уважения и благодарности снисходительной публике, поставить свое имя на этом втором оттиске. Делая это, он просит позволения извиниться за типографские ошибки, обнаруженные в первом издании, которые он может исправить в настоящем выпуске только с помощью списка опечаток. Эти ошибки, возможно, будут прощены, когда станет известно, что автор находился в самой отдаленной части Италии во время первой публикации и что большинство листов, составляющих настоящий оттиск, были отпечатаны до его возвращения.

Читая следующие страницы, публика также будет иметь любезность помнить период, в который они были написаны. Когда автор говорит о Бонапарте, он говорит о нем в другие дни. В мае 1802 года, когда эти письма были завершены, Первый консул был избранным первым магистратом Франции, объявленным другом Англии и признанным умиротворителем Европы. В то время он еще не ниспроверг форму правления, которую торжественно поклялся поддерживать, приняв на себя пожизненно бразды правления. Он еще не нарушил тогда законы наций и права свободного, добродетельного и независимого народа путем покорения Швейцарии. Он еще не оскорбил тогда его Величество и британскую нацию в лице нашего посла. Он еще не осмелился тогда просить об изменениях в самых ценных и чистейших частях нашей превосходной конституции, и не уронил достоинство своего характера разговором, который сразу выдал его тщеславие, безрассудство и безграничное честолюбие. Одним словом, лавры Маренго еще не увяли. Он был тогда великим человеком. Не спрашивая, что он есть сейчас, можно позволить себе применить к нему то, что Вергилий сказал о троянском герое после его поражения:

—Heu quantum mutatus ab illo

Hectore, qui redit exuvias indutus Achillis!

Аппер-Сеймур-стрит, 21 сентября 1803 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

LETTER I.

Reflections on landing at Calais.—Custom house officers,
 municipality, commissaires, Dessein’s, theatre.—Montreuil.—L’hôtel
 d’Angleterre at Amiens.—Chantilly.—State of
 the roads.—Difficulty of getting lodgings at Paris.—M.
 Peregaux.
p. 1.

LETTER II.

The palace and gardens of the Thuilleries.—The Louvre.—The
 musée central des arts, or picture gallery.—Maria
 Cosway.—Gallery of antiquities.—Apollo Belvidere.—Laocoon.—List
 of pictures.
p. 10.

LETTER III.

The fête of the 18th of brumaire in honour of the preliminaries,
 and of the anniversary of the consular government.—Apathy
 of the people.—Fireworks.—Accident
 which happened to an english gentleman.—Postscript.—The
 death of the gentleman last named.
p. 40.

LETTER IV.

State of society at Paris.—The three sets, l’ancienne noblesse,
 the governmental class, and les parvenus ou nouveaux riches.—Description
 of a house belonging to one of the latter.
p. 53.

LETTER V.

Opening of the legislative body.—Election of the president.—Lord
 Cornwallis.—Reflections of the people in the
 gallery.
p. 63.

LETTER VI.

The abbé Sicard, and the institution in behalf of the deaf
 and dumb.—His favourite pupil, Massieu.—Examination
 of a young woman, who had become deaf at six years
 old.—Reflections on the establishment.
p. 69.

LETTER VII.

A thé or evening party.—French remarks on Shakspeare
 and Mr. Fox.—Dullness and pedantry of parisian society.
p. 74.

LETTER VIII.

Bonaparte.—The monthly review or parade in the court of
 the Thuilleries.
p. 81.

LETTER IX.

The tribunate.—Speech of Portalis on presenting the code
 civil in the corps législatif.—Debate in the tribunate on
 the same subject.
p. 87.

LETTER X.

Bal des étrangers, (a public subscription ball).—Thinness
 of the ladies’ dresses.
p. 92.

LETTER XI.

New year’s day.—The Palais royal.
p. 98.

LETTER XII.

L’institution des travaux des aveugles, or establishment for
 the support and employment of the blind.—Their different
 occupations.—The plate glass manufactory.—Description
 of another meeting at the hospital of the deaf and dumb.—Massieu
 taught galvanism and stenography.
p. 103.

LETTER XIII.

The young savage, or wild boy of Aveyron.—His history.—The
 state in which he was found, and the means used to
 restore him to the use of his senses.—The success with
 which these efforts have been attended.
p. 109.

LETTER XIV.

Detailed account of all the theatres or spectacles.
p. 116.

LETTER XV.

The play of Henry IV, read by le Texier.
p. 133.

LETTER XVI.

Party at a fournisseur’s.—Ball at a ci-devant noble’s.
p. 137.

LETTER XVII.

A play acted for the first time, called “Edouard en Ecosse,” the
 hero of which was the english pretender, full of royalist
 sentiments, performed twice, and highly applauded; “God
 save the King,” played on the French stage; plot of the
 play, which was forbidden on the third day.
p. 146.

LETTER XVIII.

The carnival.—Masks in all the streets.—Account of the
 different characters, processions, &c.—Masqued ball at
 the opera house.
p. 152.

LETTER XIX.

Bonaparte’s audience.—His address to the english gentlemen
 presented to him.—First appearance, this season, of Vestris.—Madame
 de St—l’s concert.
p. 158.

LETTER XX.

The antichamber of the Musée Central, now filled with an
 additional collection of fine pictures.—Account of the
 wonderful recovery of some chefs-d’œuvre.—List of pictures
 in this room.
p. 166.

LETTER XXI.

Bois de Boulogne.—Account of that promenade.—Order of
 the police against english footmen wearing laced cocked
 hats.—Cannon fired in honour of the definitive treaty.—Illuminations
 in the evening.—Little effect produced at
 Paris by the peace.
p. 175.

LETTER XXII.

The palais du Luxembourg.—Théâtre d’Odéon.—The pantheon
 or St. Généviève.—Tombs of Rousseau and Voltaire.
p. 181.

LETTER XXIII.

Concordat with the Pope ratified by the legislative body
 after an eloquent speech by Lucien Bonaparte.—Madame
 Bonaparte’s first drawing room.—Appearance of Dehayes
 at the opera, after a long absence.
p. 188.

LETTER XXIV.

Versailles.—St. Cloud.—Sèvre.—Petit Trianon.—Specimen
 of an extravagant bill.—Curious trial.—St. Germain.—Malmaison.—Waterworks
 of Marly.
p. 192.

LETTER XXV.

Long Champ, account of that annual promenade, date of
 its origin, and of the great preparations made this year for
 attending it.—The bustle and gayety which it produced at
 Paris.
p. 205.

LETTER XXVI.

Te Deum sung at Notre Dame, in honour of the peace and
 the reestablishment of religion.—Military insolence.—Account
 of the ceremony.—Illuminations in the evening.—Indifference
 of the people.
p. 213.

LETTER XXVII.

Palais de Justice.—Account of the different tribunals or
 courts of law.
p. 222.

LETTER XXVIII.

The gardens and walks of Paris.
p. 227.

LETTER XXIX.

The manufactory of Gobelins, the observatory, les Enfans
 trouvés, Champ de Mars, les Invalides, and the
 temple of Mars, containing the colours taken from different
 nations, and the tomb of Turenne.—Le Musée des
 Monumens françois, or collection of monuments.—List of
 the most esteemed of these.—Note to this letter contains
 the account of a dinner at the first consul’s.
p. 235.

LETTER XXX.

General account of literary establishments at Paris.—National
 library.—Manuscripts.—Memoirs of his own times,
 by Lewis XIV.—Fac simile of a love letter of Henry IV.—Cabinet
 of medals.—Cabinet of engravings, &c.—Library
 of the Pantheon.—Mazarine library.—Library of the Institute.
 Libraries of the senate, the legislative body, and
 tribunate.—The Lycées, now called les Athénées.—Admirable
 lectures given at one of them.—Professors Fourcroy,
 Cuvier, and la Harpe.—L’Institute national.—Jardin
 national des Plantes.—Collection of birds, plants, fossils,
 and insects, in the house attached to the Jardin des
 Plantes.—Cabinet de l’École des Mines, à l’Hôtel des
 Monnoies.—Great opportunities afforded at Paris of cultivating
 science and literature in all their various branches.
p. 249.

LETTER XXXI.

Calculation and estimate of expenses at Paris.—List of
 hôtels, traiteurs, &c.
p. 266.

LETTER XXXII.

General view of Paris, principally taken as compared with
 London.
p. 282.

КРАТКИЙ ОЧЕРК СОВРЕМЕННОГО ПАРИЖА.

ПИСЬМО I.

Размышления по прибытии в Кале. — Таможенные чиновники, муниципалитет, комиссары, отель Дессена, театр. — Монтрёй. — Отель д’Англетер в Амьене. — Шантийи. — Состояние дорог. — Трудность получения жилья в Париже. — Г-н Перего.

Paris, october the 30th, 1801 (4 brumaire, an 10.)

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Наконец, прибыв в этот знаменитый город, я выполняю свое обещание начать переписку, которая с моей стороны в будущем будет строго ограничена достопримечательностями этого места. Поскольку я был в Париже всего три часа, я не буду в этом первом письме говорить ни о чем, кроме своего путешествия. 26 октября я покинул «Йорк хаус» в Дувре (где Пейн по-прежнему является вежливым хозяином); и, сев в час дня на нейтральное судно, которое я был вынужден нанять, так как ни одному английскому пакетботу еще не было позволено входить в порты Франции, я оказался после безопасного и приятного перехода в четыре часа на континенте. Хотя я и раньше пересекал пролив, причем так же быстро, я был поражен чудесной и почти магической переменой ситуации, которую произвело это короткое путешествие. Встав в свой обычный час, я позавтракал и прогулялся по улицам Дувра, окруженный английскими лицами и английскими обычаями. Солнце еще не зашло, а я уже был в чужой стране, и эта страна так недавно была врагом моей, и местом столь необычайных и разноцветных событий. Я сменил монархическое правительство на республиканское. Я видел другой народ, другие одежды и другие лица, и я подчинялся другим законам и другим обычаям.

Как только судно вошло в порт Кале, на борт поднялись два таможенных чиновника в военной форме (ибо каждый государственный служащий здесь носит полковой мундир); и, записав имена пассажиров, один из них удалился, чтобы доложить в муниципалитет, в то время как другой остался, чтобы не допустить нашего высадки до возвращения своего товарища. Тем временем мол, или пристань, был переполнен зрителями, большая часть которых были военными разных рангов и разного рода. Они, казалось, были очень развлечены, разглядывая наряды дам и осматривая кузов моей кареты, которая висела на палубе корабля; в то время как мы были в равной степени развлечены большими усами гренадеров, деревянными башмаками крестьян и плотными чепцами гризеток.

Наконец, господин из таможни вернулся. Нам было позволено коснуться территории республики; и, ведомые стражей из буржуа (которые по своей одежде скорее напоминали оборванный полк Теренция, чем прославленных воинов Франции), мы направились в таможню, из таможни в муниципалитет, а из муниципалитета к комиссару.

После прохождения досмотров в каждом из этих учреждений, сдачи наших паспортов и передачи наших карманных книжек и писем (которые были возвращены на следующий день), нам наконец позволили удалиться в нашу гостиницу, а оборванная стража, сопровождавшая нас с корабля, была предварительно распущена. В шесть часов я сел за отличный обед в знаменитой гостинице, которую раньше держал Дессен, а теперь его племянник Кийяк, очень почтенный человек, который встретил меня при высадке и с величайшей вежливостью и вниманием взял на себя заботу о моей карете, багаже и т. д. Я хотел было отправиться на следующее утро в Париж, но мне сообщили, что это невозможно, так как, хотя я и привез с собой паспорт от г-на Талейрана, его необходимо было обменять на паспорт мэра Кале, который не мог быть доставлен до позднего вечера следующего дня. Я, соответственно, провел вторник в этом городе, что дало мне возможность посетить театр, который все еще находится у Дессена. Насколько я помню, в здании со времен войны нет никаких изменений; и, судя по темноте в зале, я склонен думать, что даже покраска не менялась. Актеры не очень хороши, но лучше, чем большинство наших провинциальных исполнителей в Англии. Зал был полон, а публика хорошо одета. Короче говоря, это развлечение можно считать очень приятным ресурсом для путешественников, задержанных в Кале либо встречными ветрами, либо задержками в выдаче паспортов.

В среду утром миссис — и я отправились на почтовых лошадях. Мы нашли дороги очень плохими, особенно возле Булони; и если бы наш экипаж не был особенно удобным, мы бы очень сильно пострадали от усталости в пути. Необходимо добавить, что многочисленные рабочие были заняты во всех частях дорог их ремонтом и исправлением. Вероятно, поэтому до следующего лета сообщение между двумя главными городами Европы будет восстановлено до прежнего совершенства. В настоящее время дороги скорее имеют вид ведущих к какой-то заброшенной деревне, чем к столице великой нации. Почтовые лошади активны и хорошо накормлены, их кучера вежливы, а расходы умеренны [1].

Хотя мы выехали из Кале на рассвете и не останавливались ни на завтрак, ни на обед, мы не добрались до Монтрёя, где собирались заночевать в первую ночь, до заката. Здесь мы нашли отличные условия в гостинице, прославленной Стерном. Дом, правда, ничем не примечателен с точки зрения внешнего вида; и в этом отношении полностью отличается от большинства французских отелей: но если удобные кровати, превосходно хорошая кухня и улыбчивое внимание двух очень хорошеньких девушек, которые работают официантками, являются какими-то привлекательными чертами, я могу смело указать на эту гостиницу как на ту, в которой моим соотечественникам будет правильно остановиться.

Из Монтрёя мы отправились на следующий день через прекрасную местность и по плохим дорогам в Амьен. Культивация казалась хорошей, и в деревнях, через которые мы проезжали, крестьяне были хорошо одеты. В городах число нищих было таким же большим, как и раньше. На каждой почтовой станции нас окружали старики, слепые и калеки; некоторые из них, не довольствуясь выкрикиванием своих жалоб, буквально взбирались на рессоры кареты и просовывали лица в окна, чтобы более эффективно привлечь наше внимание.

Официанты, почтальоны и хозяева были везде удивительно вежливы и все выражали свою радость, видя снова среди них «les milords Anglais», под каким титулом они не забыли называть и соответственно облагать налогом всех английских путешественников. Люди кажутся мне не только вежливыми, но и почтительными, и бесконечно более, чем до революции. Причина ясна: старое дворянство относилось к своим подчиненным с такой степенью фамильярности, которая порождала у последних манеру говорить, которая для английского уха казалась крайне оскорбительной, но которую французы допускали, потому что могли пресечь ее по своему желанию. Потеря своего ранга теперь вынудила высшие классы требовать уважения дистанцией в манерах, что, конечно, вызвало подобное поведение у людей, стоящих ниже их.

В Амьене мы подъехали к «l’hôtel d’Angleterre», где были великолепно и жалко размещены. Прекрасные комнаты, превосходно обставленные; окна и двери, которые не защищали ни от дождя, ни от ветра; плохие камины и еще худший ужин составили полную картину французской гостиницы, и окраска экстравагантных счетов не была пропущена.

Измученные холодом и голодом, мы покинули Амьен на рассвете в пятницу утром; и после путешествия по местности, красота которой возрастала с каждым шагом вместе с возрастающей плохостью дорог, мы наконец достигли Шантийи, не мало довольные тем, что избежали опасности сломать шею. На почтовой станции, которая представляет собой новую гостиницу, построенную после революции, прямо напротив парка бывшего замка, мы нашли хорошие кровати и комфортный ужин, приготовленный благодаря любезному вниманию некоторых английских друзей, которые опередили нас в пути.

На следующее утро (30-го) мы посетили руины этого некогда великолепного места. Если у нас часто были причины во время нашего путешествия оплакивать разрушительные последствия того ошибочного духа, притворной философии и притворного патриотизма, которые сровняли с землей церкви и загородные дома, руины которых напоминали нам в каждой деревне о злодеяниях, совершенных во время революции; мы предавались этим размышлениям с двойной силой и двойным сожалением, осматривая то, что когда-то было дворцом Шантийи. Главное здание полностью снесено; но маленький замок и великолепное здание конюшни все еще остаются. Последнее было спасено по приказу нынешнего правительства, которое запретило его продажу; и хозяйка гостиницы со слезами на глазах сообщила мне, что если бы Бонапарт был во главе государственных дел шестью месяцами раньше, дворец также был бы спасен от разрушения. Этот необыкновенный человек посетил Шантийи после продажи, но до сноса здания. Он услышал, что покупатель приказал его снести — он выразил свое сожаление; но в то время у него не было средств предотвратить то, о чем он искренне сожалел.

Конюшни, хотя и не пострадали, запущены и грязны. В них в настоящее время находится кавалерийский полк. Леса также были сильно прорежены; сада больше не существует, и в целом Шантийи представляет собой скорее картину увядшего величия, чем действительной красоты.

Покидая это некогда знаменитое место, мы нашли прекрасную мощеную дорогу до самого Парижа. Регулярная аллея холмов, богатая местность, виноградники, виллы и экипажи всех видов, которые мы встречали, возвещали о приближении к столице, у ворот которой мы оказались в два часа.

Здесь, как и в Булони, нас очень вежливо попросили предъявить паспорта, которые тут же вернули. Это были единственные прерывания или досмотры, которые мы испытали за все время нашего путешествия. Экипажи не останавливают, как раньше, в каждом городе для обыска на предмет контрабандных товаров, но, в качестве компенсации, шлагбаумов много, и они дороги. Гостиницы почти такие же дорогие, как в Англии; и теперь не менее необходимо, чем при старом режиме, договариваться заранее, прежде чем лошадей выпрягут из кареты. Если этого не сделать, злоупотребления и споры обязательно возникнут.

По прибытии в Париж я объехал несколько отелей, прежде чем смог хоть как-то устроиться. Сейчас я размещен ужасно и боюсь, судя по тому, что уже видел и слышал, что мне придется потратить значительную часть драгоценного времени, прежде чем я получу такие апартаменты, как хочу. Хорошие комнаты очень редки, многие меблированные комнаты были лишены обстановки во время революции, а те, что остались, почти заполнены иностранцами, которые после мира хлынули сюда в огромном количестве со всех стран мира.

Лица, намеревающиеся посетить Париж, должны написать за несколько дней своим корреспондентам, если они желают быть комфортно размещенными по прибытии.

Прощай, мой друг. Я теперь дал тебе полный отчет о своем путешествии. Я ничего не говорю о Париже или его жителях, так как единственный человек, которого я пока видел, — это г-н Перего, мой банкир. Его новое достоинство сенатора не внесло никаких изменений в его поведение. Он так же вежлив и любезен, как и всегда.

Как только я увижу что-нибудь, достойное сообщения, я напишу снова. Тем временем я прощаюсь. И

Ваш и т. д.

ПИСЬМО II.

Дворец и сады Тюильри. — Лувр. — Центральный музей искусств, или картинная галерея. — Мария Козуэй. — Галерея древностей. — Аполлон Бельведерский. — Лаокоон. — Список картин.

Paris, november the 6th, 1801 (15 brumaire, an 10.)

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Приведя в своем последнем письме подробности моего путешествия, я перейду в этом к рассказу о том, что я уже видел в Париже. Первыми объектами любопытства, к которым направились мои шаги, были, конечно, Тюильри и Лувр. О саде первого трудно сказать что-либо в это неблагоприятное время года. Он, однако, кажется, претерпел лишь небольшие изменения и получил дополнительное украшение в виде нескольких статуй, которые разбросаны по территории. Замок или дворец Тюильри также неизменен в той своей части, которая выходит на сад, но вид главного фасада (я имею в виду тот, что обращен к Карусели) значительно улучшился и стал поразительно великолепным. Он обещает стать еще более таковым, когда все запланированные улучшения будут завершены. Когда я в последний раз посещал Париж, множество небольших домов окружали дворец и, казалось, скрывали его от нескромного взгляда вульгарной толпы. Большая часть этих домов уже снесена, и галерея Лувра, больше не скрытая от глаз, образует великолепную сторону просторного двора, через который приближаются к дворцу и в котором первый консул проводит смотр своих войск 15-го числа каждого месяца. Этот двор отделен от улицы красивой железной решеткой, четыре ворот которой украшены знаменитыми лошадьми, взятыми из Венеции, и птицами (я полагаю, петухами), которых, в подражание римским орлам, французская республика приняла в качестве своего отличительного символа. Проем уже расширен до улицы Сен-Никез. Дома сносятся ежедневно, и я понимаю, что намерение нынешнего правительства — расчистить все оставшиеся препятствия, которые отделяют дворец Лувра от дворца Тюильри. Когда этот великий план будет полностью выполнен, резиденция первого консула значительно превзойдет по великолепии все дворцы Европы.

В Лувре расположен музей, или Центральный музей искусств. Эта превосходная коллекция, без исключения лучшая в мире, занимает зал, которому нет равных, покрывающий пространство, по крайней мере равное четверти английской мили. Прихожая [2] к этой обширной галерее в настоящее время заполнена современной выставкой картин, которые, будучи посредственными сами по себе, становятся еще более презренными из-за невольного, хотя, возможно, и несправедливого сравнения, к которому невольно приходишь между художниками наших времен и нашими предками. Отличный портрет в полный рост мадам Бонапарт и прекрасная миниатюра отца и сына работы Изабе были единственными объектами, которые привлекли мое внимание. Мое нетерпение вскоре понесло меня вперед. Наконец я оказался в великолепном зале, о котором я упоминал ранее, стены которого покрыты, насколько хватает глаз, возвышеннейшими усилиями человеческого искусства. Как редко реальность приближается к призраку разгоряченного воображения, когда уму долго обещали удовольствие, когда фантазия одела его во все свои лучшие цвета! На этот раз я не был разочарован. Я ожидал, правда, высокого удовлетворения. Я составил себе возвышенное представление об объектах, которые собирался посетить, однако удовлетворение, которое я испытал, превзошло, далеко превзошло то, что, как я полагал, возможно для силы зрения; и я не верил, что рука человека способна достичь той степени совершенства, которую я теперь созерцал. Некоторое время я был потерян в изумлении, я не знал, на чем остановить свой восхищенный взгляд. Каталог, который предложил мне один из служителей и который, как я позже обнаружил, составлен с большой ясностью и точностью, вывел меня из этого приятного мечтания и придал некоторый порядок ходу моих мыслей. Расположение коллекции восхитительно.

После просмотра шедевров Лесюэра, Лебрена, Никола Пуссена и трех Ванлоо я полагал, что уже видел предельные усилия искусства, и даже при этом предположении был готов признать, что мои самые высокие представления о силе живописи не дотягивают до того, что представили эти образцы. Подумайте о моем удивлении, когда, глядя в свой каталог, я обнаружил, что еще не перешел границы французской школы. Изумленный и восхищенный, я пошел дальше. Фламандские, голландские и немецкие мастера занимают второй раздел. Среди них я созерцал изысканные работы Ван Дейка, Ганса Гольбейна, Пауля Поттера, Рембрандта, Тенирса и Рубенса. Возвышенными, как были первые объекты, которые требовали моего восхищения, даже они были превзойдены последними. И я еще не видел вершины искусства. Очарованный фантазией и исполнением всех фламандских художников, я был особенно доволен прекрасным пастбищем работы Пауля Поттера, каждый объект которого кажется живым на холсте.

Несколько шагов привели бы меня к виду чудес Италии, чтобы увидеть которые так много моих соотечественников пересекли Альпы; однако я был настолько очарован объектами, уже находившимися передо мной, что потребовалась вся настойчивость моих спутников, чтобы убедить меня продолжить. Я был вскоре вознагражден за эту временную жертву, созерцая почти сверхъестественные работы Корреджо, Караваджо, Карраччи, Доменикино, Гвидо, Леонардо да Винчи, Паоло Веронезе, Рафаэля и Тициана. Я обнаружил, что то, что я видел раньше, было лишь звеньями в великой цепи совершенства, которая теперь была завершена. Если среди этих моделей искусства вы хотите, чтобы я назвал какую-то конкретную картину, я бы отдал предпочтение «Причастию святого Иеронима» работы Доменикино, которая по выразительности, колориту, чувству и разнообразию кажется мне обладающей всеми красотами вместе взятыми.

Прежде чем я оставлю предмет, столь интересный во всех отношениях, я должен упомянуть, что это собрание шедевров прежних времен уже начинает подавать обещание улучшения вкуса современных художников. Я видел художников обоих полов, занятых снятием копий с самых знаменитых сюжетов; и поскольку любопытство побудило меня наблюдать за некоторыми из этих незаконченных попыток, я обнаружил с бесконечным удовольствием, что фигуры и даже лица самых поразительных объектов были в нескольких случаях успешно имитированы. Действительно, почти невозможно, чтобы изучение таких непревзойденных работ преследовалось без значительной пользы для индивидуума и улучшения искусства. Мне кажется весьма вероятным, что, при содействии великих возможностей и преимуществ, которые предоставляет эта галерея, живопись в течение двадцати лет восстановит весь свой прежний блеск.

Английская леди [3], которая давно и вполне заслуженно пользуется значительной долей общественного признания, сейчас занята копированием главных картин в музее; и с ее рисунков должны быть опубликованы гравюры, предложения о которых уже распространяются в Париже. Если она выполнит свой план так хорошо, как можно ожидать от ее известных талантов, коллекция станет весьма ценной и интересной не только для тех, кто видел оригиналы, но также и для тех, кто не имел такого преимущества.

Музей, как и каждое другое учреждение такого рода в этом городе, ведется на принципах либеральности, поистине почетных для правительства и нации. Галерея открыта для иностранцев и художников каждый день в году; но для публики — только один или два раза в неделю. Никакая плата или вознаграждение не требуется, не ожидается и не принимается никем из служителей; и изысканное удовольствие от созерцания этих возвышенных картин, за которое, действительно, было бы трудно установить какую-либо адекватную цену, наслаждается бесплатно [4].

Галерея древностей, содержащая статуи, бюсты и барельефы, находится непосредственно под галереей картин. Она разделена на зал времен года, зал знаменитых мужей, зал римлян, зал Лаокоона, зал Аполлона и зал Муз.

Если бы я попытался дать отчет обо всех этих статуях, мое письмо никогда бы не закончилось. Поэтому я упомяну только те, которыми остальные, сколь бы превосходны они ни были, делаются мелкими и презренными в сравнении с ними. Я имею в виду Аполлона Бельведерского и Лаокоона [5]. Эти шедевры человеческой изобретательности также настолько хорошо известны и были так хорошо описаны, что я ограничу свои замечания их нынешним состоянием и нынешним положением. Аполлон, кажется, не получил никаких повреждений от путешествия и имеет такие же права, как и всегда, на превосходство, которое на протяжении стольких веков ему отдавалось. Если бы я не боялся показаться самонадеянным, намекая на какой-либо дефект в статуе, считающейся столь совершенной, я бы сказал, что лодыжки были несколько толстоваты по отношению к остальной части ноги и к общей легкости фигуры. Я бы скрыл свою критику, если бы друг, на суждение и знания которого я могу положиться, не заверил меня, что это возражение не ново и что многие знатоки подозревали, что ноги являются современными.

Не имея счастья видеть эту чудесную статую в Италии, я не могу провести сравнение между местом, где она раньше стояла, и тем, которое она занимает в настоящее время. Я определенно думаю, что сейчас она видна не в самом выгодном свете. Зал недостаточно высок или велик для этой цели, и слишком много статуй сгружено вместе. — Аполлон Бельведерский стоит между Венерой Арльской и другой женской фигурой, внутри огороженного пространства небольших размеров. Каталог дает следующую историю:

«№ 145. АПОЛЛОН ПИФИЙСКИЙ, НАЗЫВАЕМЫЙ АПОЛЛОНОМ БЕЛЬВЕДЕРСКИМ.

(После описания статуи и предмета).

«Эта статуя, самая возвышенная из тех, что время сохранило для нас, была найдена к концу пятнадцатого века в Капо-д’Анцио, в двенадцати лье от Рима, на берегу моря, в руинах античного Анция, города, прославленного как своим храмом Фортуны, так и загородными домами, которые императоры воздвигли там в соперничестве друг с другом и украсили редчайшими шедеврами искусства. Юлий II, будучи еще только кардиналом, приобрел эту статую и велел поместить ее сначала во дворце, где он жил возле церкви Санти-Апостоли. Но вскоре после того, как он достиг понтификата, он велел перевезти ее в Бельведер Ватикана, где она в течение трех веков вызывала восхищение вселенной, когда герой, ведомый победой, пришел, чтобы извлечь ее оттуда, чтобы отвезти и закрепить навсегда на берегах Сены...

«Имя автора этого неподражаемого шедевра совершенно неизвестно. Правое предплечье и левая рука, которых недоставало, были восстановлены Джованни Анджело да Монторсоли, скульптором, учеником Микеланджело».

ПЕРЕВОД.

«ПИФИЙСКИЙ АПОЛЛОН.

НАЗЫВАЕМЫЙ «АПОЛЛОНОМ БЕЛЬВЕДЕРСКИМ».

«Эта статуя, самая возвышенная из тех, что время сохранило, была найдена к концу пятнадцатого века в Капо-д’Анцио, в двенадцати лье от Рима, на морском берегу, возле руин древнего Анция, города, не менее знаменитого своим храмом Фортуны, чем элегантными загородными домами, которые разные императоры, соревнуясь друг с другом, построили там и украсили всеми редчайшими произведениями искусства. Юлий II, будучи еще только кардиналом, купил эту статую и поместил ее сначала во дворце, где он жил, возле церкви Святых Апостолов. Когда он стал верховным понтификом, он приказал перевезти ее в Бельведер Ватикана, где она в течение трех веков вызывала восхищение вселенной. Герой, ведомый победой, извлек ее из Ватикана; и, перевезя ее на берега Сены, закрепил ее там навсегда...

«Имя художника, создавшего этот неподражаемый шедевр, неизвестно. Правая рука и левая кисть, которых недоставало, были восстановлены скульптором Джованни Анджело да Монторсоли, учеником Микеланджело».

Я надеюсь, мой друг, вы восхищаетесь скромностью, с которой заявлено, что Аполлон навсегда закреплен на берегах Сены! — После необычной судьбы, которую испытала эта статуя, потребовалась вся та счастливая уверенность, с которой французы решают самые трудные вопросы в свою пользу, чтобы сделать столь смелое утверждение. Аполлон пролежал две тысячи лет под руинами Анция и все же сохранил свою красоту. Он был извлечен оттуда, помещен в Ватикан и, получив там в течение трех веков аплодисменты человечества, перевезен через Альпы и виден в Париже во всей своей первоначальной симметрии. Если суждено этой несравненной фигуре следовать за приливом удачи и менять свое местопребывание с переменами империи и превратностями человеческих дел, кто решит, где она может быть найдена в следующий раз? Если бы Юлию II, когда он помещал Аполлона в Ватикан, сказали, что триста лет спустя французский воин прикрепит его к своей колеснице победы, въезжая в город Париж, имел бы даже сам папа достаточно веры, чтобы поверить в такое пророчество? После этого никакое предположение не становится невероятным. Кто знает, что эта знаменитая статуя не будет через несколько веков обнаружена на замерзших равнинах Сибири или в жгучих песках Египта?

Сюжет Лаокоона столь патетичен, а исполнение столь восхитительно, что группа, которую он представляет, является, как хорошо замечает каталог, образцом одновременно композиции, искусства и чувства. Ниже приводится исторический отчет об этой статуе:

«Она была найдена в 1506 году, при понтификате Юлия II, в Риме на Эсквилинском холме, в руинах дворца Тита, примыкающего к его термам. Плиний, который говорил о ней с восхищением, видел ее в том же самом месте. Именно этому писателю мы обязаны знанием трех искусных скульпторов-родосцев, которые ее исполнили, их звали Агесандр, Полидор и Атенодор. Агесандр был, вероятно, отцом двух других, они процветали в первом веке вульгарной эры. Группа состоит из пяти блоков, столь искусно соединенных, что Плиний считал ее состоящей из одного. Правая рука отца и две руки детей отсутствуют. Без сомнения, однажды их исполнят в мраморе. Но временно их заменили руками, отлитыми по группе из гипса, восстановленной Жерардоном, которую можно увидеть в зале школы живописи».

ПЕРЕВОД.

«Она была найдена в 1506 году, при понтификате Юлия II, в Риме на Эсквилинском холме, в руинах дворца Тита, возле его терм, или горячих бань. Плиний, который говорит об этой статуе с восхищением, видел ее в том же самом месте. Именно этому писателю мы обязаны знанием трех искусных скульпторов с Родоса, которые исполнили этот шедевр. Их имена были Агесандр, Полидор и Атенодор. Вероятно, что первый из них был отцом двух других. Они процветали в течение первого века общей эры. Группа состоит из пяти кусков мрамора, соединенных столь мастерским образом, что Плиний думал, что все целое — из одного. Правая рука отца и две руки детей отсутствуют. Они, без сомнения, будут исполнены в будущем в мраморе; тем временем недостаток восполнен руками, отлитыми по группе из парижского гипса, работой Жерардона, которую можно увидеть в зале школы живописи».

Прощаясь с галереей статуй, я должен, возможно, в ответ на несколько запросов, которые были сделаны мне в письмах из Англии, упомянуть, что Геркулес Фарнезский и Венера Медицейская не находятся в коллекции. Британский офицер, недавно вернувшийся из Египта через Италию, говорит мне, что обе эти статуи в настоящее время находятся на острове Сицилия. Они находятся во владении короля Неаполя, который держит их запертыми в ящиках и отказывает в разрешении даже своим величайшим фаворитам видеть их.

Прощайте.

ПОСТСКРИПТУМ.

Я добавляю, ради удовлетворения любопытства тех ваших друзей, которые являются знатоками и желают знать, где могут быть найдены их любимые картины, список картин самых знаменитых мастеров, находящихся сейчас в Лувре.

FRENCH SCHOOL.

CHARLES LE BRUN.

No.
9.
The Courage of Mutius Scævola.

10.
The Death of Cato.

11.
Portrait of Charles le Brun, taken in his youth, by himself.

12.
St. Stephen stoned.

13.
The Magdalen at the Pharisee’s.

14.
Jesus asleep, or Silence.

15.
The Benedicite.

16.
The Cross surrounded with Angels.

17.
The Defeat of Porus.

18.
The Tent of Darius.

19.
The Entry of Alexander into Babylon.

20.
The Death of Meleager, king of Calydon.

21.
The Conquest of Franche-Compté.—(The sketch from which le Brun drew the celebrated picture, in the great gallery at Versailles.)

22.
The Nativity.

NICHOLAS POUSSIN.

No.
67.
The Martyrdom of St. Erasmus, the Bishop.

68.
The Philistines attacked with the Plague.

69.
The Rape of the Sabines.

70.
The Fall of Manna in the Desert.

71.
Time makes Truth triumph.

72.
The Last Supper.

73.
St. Francis Xavier in India.

74.
St. John Baptising in the river Jordan.

75.
Rebecca and Eliezer.

76.
Diogenes throwing away his Cup.

77.
The Judgment of Solomon.

78.
The Blind Men of Jericho.

79.
Portrait of Poussin, taken by himself.

80.
The Adultress.

81.
The Death of Sapphira.

82.
Winter, or the Deluge.

83.
The Death of Eurydice.

84.
The Holy Family.

85.
The Assumption of the Virgin.

RESTOUT.

No.
88.
Alpheus and Arethusa.

LE SUEUR (EUSTACHE.)

No.
98.
The Preaching of St. Paul at Ephesus.

99.
The Descent from the Cross.

100.
The Celebration of Mass by St. Martir.

101.
St. Gervais and St. Protais.

102.
Clio, the Muse of History.

Euterpe, the Muse of Music.

Thalia, the Muse of Comedy.

103.
Calliope, the Muse of Epic Poetry.

104.
Urania, the Muse of Astronomy.

105.
Terpsichore, the Muse of Dancing.

106.
Melpomene, the Muse of Tragedy.

Erato, the Muse of Lyric Poetry.

Polyhymnia, the Muse of Eloquence.

VAN LOO (CARLO.)

No.
115.
Æneas and Anchises.

116.
The Marriage of the Virgin.

VAN LOO (JOHN BAPTISTE.)

No.
117.
Diana and Endymion.

VAN LOO (LOUIS MICHAEL.)

No.
118.
The Picture of Carlo van Loo, the historical painter.

DUTCH, FLEMISH, AND GERMAN SCHOOL.

CHAMPAGNE (PHILIP OF.)

No.
212.
The Archbishop of Milan, St. Ambrose.

213.
The carrying the Bodies of St. Gervais and St. Protais, from the spot where they were found, to the cathedral of Milan, by order of the Archbishop.

214.
A dead Christ extended on the Bier.

215.
The Supper.

216.
The Nuns.

217.
Philip of Champagne, painted by himself, in 1668, at the age of 66 years.

CLAISSENS (ANTONY.)

No.
218.
The Judgment of Cambyses.

219.
Cambyses orders an unjust Judge to be flayed alive, directing his skin to be turned into a cover for the bench of his successor.

DURER (ALBERT)

No.
249.
The Portrait of a Geometrician.

250.
The Portrait of a Musician.

251.
A Crucifix.

DYCK (ANTONY VAN.)

No.
252.
Christ lying dead in the Arms of the Virgin: near him are St. Magdalen and St. John.

253.
St. Augustin in a Swoon.

254.
Charles the First, king of England.—(A delightful picture.)

255.
The Mother of Pity.

256.
Francis of Moncade, Marquis d’Aylonne, governor of the Netherlands for Philip the Fourth.—This man was both a warrior and an historian.

257.
St. Martin cutting his Cloak, in order to give half of it to a poor Man.—(This is one of the most interesting pictures in the whole collection.)

258.
Antony van Dyck.

259.
Comte de Luck, holding an orange in his hand.

260.
Half-length Picture of a Man, with his hand on his breast.

261.
The Picture of a Man in Black.

262.
The Ex-voto and the Virgin.

263.
Jesus carrying his Cross.

264.
The Portraits of Charles the First, Elector Palatine, and Prince Robert his Brother, both in military dresses.

265.
The Portrait of a Man on Foot, holding his daughter, who is on horseback, by the hand.

266.
The Portrait of a Lady and her Son.

267.
The half-length Portrait of a Man of 37, having a glove on his left hand.

268.
Half-length Portrait of a young Woman, with a fan of feathers in her hand.

269.
John Richardot (president of the privy council of the Netherlands), one of the negotiators sent by the king of Spain to Vervins—died in 1609.

270.
Portrait, in the shape of a bust, of a Man in a black Cloak.

271.
Venus soliciting from Vulcan Arms for Æneas.

272.
The taking down from the Cross, a sketch.

DYCK (PHILIP VAN) CALLED THE LITTLE VAN DYCK, PUPIL OF ARNOLD BOONEN.

No.
270.
B. Sarah presenting Agar to Abraham.

271.
B. Agar repudiated by Abraham, at the instigation of Sarah.

272.
B. Judith giving to her Maid the Head of Holophernes.

273.
A Woman at her Toilet.

274.
A young Woman playing on the Guitar.

GYZEN (PETER.)

No.
295.
A Village Holiday.—(A very laughable picture.)

HOLBEIN (HANS OR JOHN) PUPIL OF JOHN HOLBEIN, HIS FATHER.

No.
313.
The Portrait of a Man, with a black Cat.

314.
Thomas Moore (lord chancellor of England) beheaded by order of Henry VIII.

315.
The Portrait of a young Man carrying a Hawk.

316.
The Sacrifice of Abraham.

317.
A young Woman in a Necklace of Pearls, and a red Jacket.

318.
Erasmus.

319.
A young Woman with a yellow Veil.

320.
Robert Cheeseman, at the age of 48, with a Hawk.

321.
Master Nicholas Kratzer, astronomer of Henry VIII of England.

322.
The Archbishop of Canterbury, painted in 1528, at the age of 70.

323.
Ann of Cleves, wife of Henry VIII of England.—(Henry the eighth married her on seeing this picture, but repudiated her six months after, finding that her beauty by no means equalled that which had been given her by the painter.)

324.
The Portrait, in miniature, of Erasmus.

PAUL POTTER.

No.
446.
Landscape, with Cattle.—(This is the picture in which I particularly admired the exact and wonderful imitation of Nature.)

447.
A Meadow.

448.
A Meadow watered by a River, in which animals are drinking and men bathing.—(This is a charming picture.)

449.
Oxen and Pigs in a Pasture, near a cottage.

450.
Two Horses at a Trough, near the door of a public house. A man brings them water.

451.
A Field.—In the front, three cows are standing under an oak; and, on the left, an ox with white and black spots.

REMBRANDT (VAN RYN PAUL.)

No.
455.
The Head of a Man, with a hat ornamented with black feathers.

456.
Portrait of Rembrandt in his youth, taken by himself.

457.
The Head of a Woman, dressed in long ear-rings, and a fur cloak.

458.
The good Samaritan.

459.
The Head of an old Man with a long beard, who is also bald.

460.
A Jewish Bride.

461.
The Head of a young Man with a black cap, and a golden chain round his neck.

462.
The meditating Philosopher.

463.
The contemplating Philosopher.

464.
Small Head of a Man, dressed in a straw bonnet.

465.
The Family of a Joiner.

466.
Tobias and Family prostrate before the angel Raphael, who disappears from their sight, after making himself known.

467.
Susannah at the Bath.

468.
The Pilgrims of Emans, and the breaking of Bread.

469.
The Presentation of Jesus in the Temple.

470.
St. Matthew, the Evangelist.

471.
The Portrait of Rembrandt, in a more advanced period of life than that of 456.

472.
Venus and Cupid.

473.
An old Man at his Meditations.

RUBENS (PETER PAUL.)

No.
479.
The Education of Mary of Medici.

480.
The Lying in of Mary of Medici.

His celebrated picture of the Assumption has lately been put up in the Musée.

481.
The Happiness of Peace.

508.
Adriana de Perès, wife of Nicholas Rockox, married in 1589, died in 1619.

509.
The Crucifixion of St. Peter.

510.
Christ on the Cross, between the two Thieves, at the moment when the centurion wounds him in the side.

511.
The Last Supper.

512.
The Adoration of the Kings, larger than life.

513.
St. Roch interceding for the Persons afflicted with the Plague.

514.
St. Roch fed by his Dog.

N. B. I particularly recommend these last six pictures to your
 attention. They are more than commonly beautiful.

515.
St. Roch cured of the Plague by an Angel.

516.
Christ dead in the Arms of his Father.

517.
The Adoration of the Wise Men.—(An admirable picture.)

518.
The Beheading of St. John the Baptist.

519.
St. John the Evangelist thrown into a Copper of boiling Oil.

520.
The Portrait of a Woman, dressed in a hat, and, holding a bunch of roses in her hand.

521.
Another Portrait of a Woman in black, her head uncovered, and her hands crossed.

522.
The Nativity of our Saviour, a sketch.

523.
The Resurrection of Christ, a sketch.

524.
Lot and his Family leaving Sodom, led by an Angel.

525.
The Virgin and the Infant Jesus, surrounded with Innocents. This is called the Virgin and the Angels.

526.
The Kernesse, or Village Holiday.—(A very curious picture.)

527.
The Descent from the Cross.

528.
The Miraculous Draught of Fishes.

529.
The Apostles finding in the Mouth of a Fish, the Piece of Money necessary for the Payment of the Tribute.

530.
The Angel, making the Young Tobias angle for the Fish, the gall of which was to restore his Father’s sight.

531.
The Portrait of a Princess, who appears to be Elizabeth of Bourbon, Daughter of Henry the IVth, and Wife of Philip, King of Spain.

532.
The Triumph of Pomona.

533.
Venus and Adonis.

534.
A View of Malines.

535.
A View of Cadiz.

TENIERS (THE YOUNGER DAVID.)

No.
575.
The Smoker.

576.
The Grinder.

577.
Country people dancing to the sound of the Bagpipe.

578.
The Works of Charity.

579.
The Village Wedding.

580.
The Preparations for a Repast.

581.
Peter’s Denial of our Saviour.

582.
A Landscape.

583.
The inside of an Ale-house, with Persons playing at Cards.

584.
The Prodigal Son at Table, with his Mistresses.—(In this picture Teniers is supposed to have drawn himself and his Family.)

585.
Hern shooting.

586.
The Alchymist in his Laboratory.

587.
An old Man’s Head in a Fur Dress and Bonnet.

588.
The inside of an Ale-house.

TENIERS (THE ELDER DAVID.)

No.
589.
A Man playing on a Bagpipe.

ITALIAN SCHOOL.

GIO BENEDETTO CASTIGLIONE (CALLED AT GENOA, IL GRECHETTO, AND IN FRANCE, THE BENDETTE.)

No.
689.
The Nativity.

690.
The Money-sellers driven from the Temple.

691.
Melchisedec, King of Salem, offering Bread and Wine to Abraham.

692.
A Woman carrying a Vase on her head, an old Man, and an African with a Turban on his head holding a copper plate.

693.
In the middle of a Court a Woman carrying a Copper Vessel, and an Ass loaded with Kitchen Furniture.

694.
Jacob leaves Mesopotamia, in order to see his Father in Canaan.

695.
Bacchanalians and Satyrs resting, and playing on different Instruments.

ALBANI (FRANCESCO.)

No.
660.
The Birth of the Virgin.

661.
Mystic Vision of the Cross.

662.
Diana and Acteon.

663.
The Holy Family.

664.
The Rest in Egypt.

665.
The Rest in Egypt.

666.
St. Francis praying before a Crucifix.

667.
God the Father in his Glory.

668.
Adam and Eve.

669.
The Annunciation of the Virgin.

670.
The Annunciation of the Virgin.

671.
Our Saviour appearing to Mary Magdalen.

672.
The Baptism of Jesus in the Waters of Jordan.

673.
The preaching of St. John in the Desert.

674.
Apollo at the House of Admetus, King of Thessaly.

675.
The Triumph of Cybele.

676.
Fire.

677.
Air.

678.
Water.

679.
Earth.

680.
} The Loves and Graces at the Toilet of Venus.

681.

682.

683.

684.
Apollo and Daphne.

685.
Salmacis and Hermaphroditus.

THE CARRACCI.

The four Elements by the three Carracci, that is to say,

No.
703.
Earth, by Lodovico Carracci.

704.
Water, by Lodovico Carracci.

705.
Fire, by Agostino Carracci,

706.
Air, by Annibale Carracci.

CARRACCI (AGOSTINO.)

No.
707.
The Assumption of the Virgin.

708.
St. Cæcilia and St. Marguerite.

709.
The Communion of St. Jerom.

710.
Hercules in his Cradle, strangling the Serpents.

CARRACCI (LODOVICO.)

No.
711.
The Virgin, St. Francis, and St. Joseph.

712.
St. Hyacinth, to whom the Virgin appears.

713.
The vocation of St. Matthew.

714.
St. John baptizing Christ.

715.
The Annunciation of the Virgin.

716.
The Nativity of Jesus Christ.

717.
The Virgin and the Infant Jesus.

CARRACCI (ANTONIO, NATURAL SON OF AGOSTINO CARRACCI.)

No.
718.
The Deluge.

CARRACCI (ANNIBALE.)

No.
719.
The Mother of Pity.

720.
St. Luke, St. Catherine, and the Virgin.

721.
Christ lying dead on the Knees of the Virgin.

722.
The Birth of the Virgin.

723.
The Resurrection of Jesus Christ.

724.
The Resurrection of Jesus Christ,

725.
Jesus asleep. This picture is commonly called, the Silence of Carracci.

726.
Fishing.

727.
Hunting.

728.
The Nativity of Jesus Christ.

729.
The Nativity of Jesus Christ.

730.
Christ laid in his Tomb.

731.
The Portrait of a learned Man.

732.
The Annunciation of the Virgin.

733.
Diana and Calisto.

734.
The Martyrdom of St. Stephen.

735.
The Martyrdom of St. Stephen.

736.
A Concert on the Water.

737.
The Preaching of St. John in the Desert.

738.
The Annunciation of the Virgin.

739.
The Assumption of the Virgin.

740.
A Hermit meditating.

741.
The Sacrifice of Abraham. A Landscape.

742.
The Death of Absalom. A Landscape.

CARAVAGGIO (MICHAEL ANGELO AMERIGI, CALLED THE CARAVAGGE.)

No.
743.
The Death of the Virgin.

744.
Christ carried to the Grave.

745.
Adolphus and Vignacourt.

746.
A young Gipsy telling a young Man’s Fortune.

747.
St. John the Baptist.

748.
Wandering Musicians singing at the close of Evening, and at the Corner of the Street, an Anthem to the Virgin.

N.B. It is doubtful whether this was the work of Caravaggio, or of one of his pupils.

CAVEDONE (JAMES.)

No.
749.
St. Eloi and St. Petronius.

750.
St. Cæcilia singing the praises of the Lord.

CORREGIO (ANTONY ALLEGRI, CALLED THE CORREGE.)

No.
753.
The Virgin, the Infant Jesus, the Magdalen, and St. Jerom.

754.
The Rest in Egypt.

755.
Antiope asleep.

756.
The Marriage of St. Catherine.

757.
The taking down from the Cross.

758.
The Martyrdom of St. Placidus and St. Flavia.

759.
The Infant St. John.

760.
A Head of Christ crowned with Thorns.

DOMENICHINO (DOMENICO ZAMPIEN, CALLED IN FRANCE THE DOMENIQUEZ.)

No.
763.
The Communion of St. Jerom.—(N.B. This admirable picture appears to me the best in the collection.)

764.
The Rosary protected by the Virgin.

765.
The Martyrdom of St. Agnes.

766.
David playing on the Harp.

767.
Rinaldo and Armida.

768.
Æneas saving his Father Anchises from the Ruins of Troy.

769.
St. Cæcilia.

770.
The Concert.

771.
The Virgin and St. Antony of Padua.

772.
The Virgin taking Water from a River with a Shell.

773.
Timoclea before Alexander.

774.
A Landscape.

775.
A Landscape.

776.
A Landscape.

777.
God cursing Adam and Eve.

778.
The Ecstacy of St. Paul.

779.
The Triumph of Love.

FERRARI (GANDERTIO.)

No.
784.
St. Paul the Apostle.

785.
The Nativity of Jesus Christ.

GUIDO (RENI, CALLED IN FRANCE THE GUIDE.)

No.
797.
The Crucifixion of St. Peter.

798.
Christ giving the Keys to St. Peter.

799.
St. Jerom, St. Thomas, and the Virgin.

800.
Fortune.

801.
David holding the Head of the Giant Goliah.

802.
The Virgin, the Infant Jesus, and St. John kissing his Feet.

803.
The Virgin holding the Infant Jesus asleep on her Knees.

804.
The Union of Design and Colouring.

805.
St. John the Baptist in the Desert.

806.
The Magdalen.

807.
The Magdalen.

808.
St. Sebastian.

809.
The Samaritan Woman.

810.
Christ in the Garden of Olives.

811.
Christ on the Cross, and the Magdalen.

812.
A Head of Christ crowned with Thorns.

813.
Hercules killing the Hydra.

814.
The Battle of Hercules and Achelöus.

815.
The taking away of Dejanira by Nessus.

816.
Hercules on the Funeral Pile.

817.
The Mother of Pity, with the Saints who protected the City of Bologna.

818.
St. Roch in his Prison.

819.
The Massacre of the Innocents.

820.
The Angelic Salutation.

821.
The Purification of the Virgin.

822.
The Sleep of the Infant Jesus.

823.
The eternal Father.

824.
St. John in the Wilderness.

825.
The Rest in Egypt.

826.
St. John.

827.
The carrying away of Helen.

GUERCINO (GIO FRANCESCO BARBIERI, CALLED THE GUERCHIN.)

No.
829.
The Picture of Guerchini, painted by himself.

830.
The Magician Circe.

831.
Jesus Christ giving the Keys to St. Peter.

832.
The Martyrdom of St. Peter the Apostle.

833.
The Resurrection of Lazarus.

834.
The Infant Jesus, holding the Hand of his Mother, gives his benediction.

835.
The Incredulity of St. Thomas.

836.
The Vision of St. Jerom.

837.
Amnon and Thamar.

838.
St. Theresa and Jesus Christ.

839.
The Circumcision of Christ.

840.
The beheading of St. John and St. Paul, under the Reign of the Emperor Julian, called the Apostate.

841.
The Vision of St. Bruno.

842.
The Saints Protectors of the Town of Modena.

843.
The Virgin appearing to St. Jerom.

844.
St. Peter at his Prayers.

845.
St. Paul holding the Sword with which he is about to be put to Death.

846.
St. Francis and St. Benoit.

847.
St. William and St. Felix.

848.
The Marriage of St. Catherine.

849.
Herod’s Daughter receiving the Head of St. John the Baptist.

850.
Christ appearing to the Virgin.

851.
Conclusion of the Battle between the Romans and Sabines.

LANFRANCO (GIOVANNI LANFRANCO, CALLED THE LANFRANC.)

No.
854.
Agar in the Desert.

855.
The parting of St. Peter and St. Paul.

856.
St. Bartholomew the Apostle.

857.
St. Peter imploring the Pardon of his Master.

857.
B. St. Peter deploring his Faults.

858.
The crowning of the Virgin.

THE FOLLOWING ARE FROM THE ROMAN, FLORENTINE, AND VENETIAN SCHOOLS.

ALEXANDER VERONESE.

No.
910.
The Adultress.

LEONARDO DA VINCI.

No.
921.
The holy family accompanied by St. Michael, St. Elizabeth, and St. John holding a Sheep.

922.
The Virgin holding the Infant Jesus.

923.
The Picture of Madame Lise.

924.
The Picture of a Woman in black.

PAUL VERONESE.

No.
927.
The Marriage of St. Catherine.

RAPHAEL.

No.
931.
The Infant Jesus caressing St. John.

932.
St. Michael subduing the Devil.

933.
St. Michael combating Monsters. An allegorical painting.

934.
St. George.

935.
The Virgin, St. John, and the Infant Jesus asleep. (Commonly called the Silence of the Virgin.)

936.
The Vision of Ezekiel.

937.
A young Man reflecting.

938.
A young Man about fifteen or sixteen Years old.

To which pictures of Raphael has lately been added his celebrated one of the Holy Family.

TITIAN (TIZIANO VECELLI.)

No.
940.
The crowning with Thorns.

941.
Christ carried to the Tomb.

942.
Portrait of a Man in black.

943.
Portrait of a Man in black.

ПИСЬМО III.

Праздник 18 брюмера в честь предварительных условий мира и годовщины консульского правительства. — Апатия народа. — Фейерверк. — Несчастный случай, произошедший с английским джентльменом. — Постскриптум. Смерть джентльмена, названного последним.

Paris, november the 10th, 1801 (19 brumaire.)

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Попытавшись в своем последнем письме описать объекты, которые особенно привлекли мое внимание по моему первому прибытию, я постараюсь в этом удовлетворить любопытство, которое вы естественно почувствуете относительно великолепного праздника, отпразднованного вчера в честь мира с Англией и годовщины консульского правительства.

Можно сказать, что торжества начались накануне вечером; так как были даны пушечные залпы, а театры открыты для публики, за единственным исключением итальянской оперы, где также было представлено музыкальное произведение, слова которого были в честь этого события. Я очень хотел присутствовать на одном из представлений, данных бесплатно для народа; но меня отговорили от этого советом некоторых французских друзей, которые заверили меня, что попытка будет сопряжена со значительной опасностью. Поэтому я довольствовался посещением единственного зрелища [6], где принимались деньги.

Труппа итальянских актеров обычно занимает театр Фавар, но в настоящее время выступает в очень красивом маленьком театре, принадлежащем «la Société olympique», расположенном на улице, которая раньше была известна как «la rue de Chante Reine»; но которая в честь Бонапарта (который жил там, будучи частным лицом) теперь называется «la rue de la Victoire».

Вход в этот театр поразительно элегантен и нов, состоя из круглой площади, посреди которой находится газон. Здание хорошо пропорционально; а люстра, которой оно блестяще освещено, чрезвычайно красива. Музыка казалась хорошей; но исполнительницы полагались исключительно на прелести своих голосов; ибо я не помню, чтобы видел на какой-либо другой сцене такое собрание уродливых женщин, как это. Аудитория состояла из лучшего общества Парижа; и я имел удовольствие видеть там мадам Бонапарт, которая сидела в ложе у сцены, в сопровождении мадемуазель Богарне, ее дочери, и мадам Леклерк, сестры консула. Говорили, что Бонапарт также присутствовал, но, находясь в закрытой ложе, его нельзя было заметить.

Мадам, насколько я могу судить с расстояния, с которого я ее видел, имеет мягкое, приятное лицо, которое повсеместно признается точным отражением ее характера. Ее фигура элегантна, а внешний вид в целом очень похож на вид английской женщины из высшего общества.

Мадемуазель Богарне [7] — светлая девушка шестнадцати или семнадцати лет, и, не будучи поразительно красивой, она чрезвычайно интересна. Ее манеры скромны; а платье простое и со вкусом. Мадам Леклерк [8] — очень хорошенькая маленькая женщина, и ею очень восхищаются в Париже.

Простите это отступление, к которому меня привело упоминание подготовительных торжеств накануне вечером. Я перехожу к самому празднику. 18 брюмера, этот долгожданный день, начался в тучах дождя. Парижане были в отчаянии. Все предсказывали, что огромные приготовления, которые были сделаны для этого юбилея, будут потрачены впустую; что иллюминация не удастся; короче говоря, что все это будет «неудачным делом» [9].

Те, кто отважился выйти на улицы, несмотря на потоки дождя, слышали со всех сторон: «Какая плохая погода! Какое несчастье! Действительно, это ужасно — это кошмар. Праздник был бы таким красивым, если бы этот дьявольский дождь не пошел» [10].

Утро прошло без малейших надежд на лучшую погоду и во взаимных соболезнованиях по поводу потери прекрасного зрелища, которое было обещано на этот день. Торжества должны были начаться в четыре часа. Около трех погода внезапно изменилась, облака рассеялись, небо стало ясным. Случилось так, что это произошло точно в тот момент, когда первый консул появился в окне дворца, и все согласились, что благоприятная перемена была произведена исключительно благодаря удаче Бонапарта [11].

Действительно, не без некоторого основания этот предрассудок поддерживается публикой и что Бонапарт не раз апеллировал к своей удаче. Велики и выдающиеся таланты этого необыкновенного человека, они не более примечательны, чем та удивительная цепь счастливых обстоятельств, которые неизменно сопровождали его прогресс по жизни. Обладая первыми, без последних, он, вероятно, стал бы выдающейся личностью, но никогда не смог бы достичь той вершины величия, где он в настоящее время так надежно восседает.

Я возвращаюсь к своему предмету. Сигналом к началу праздника был отлет воздушного шара, в котором господин и мадам Гарнерен поднялись в половине пятого через ясное небо, которое больше не несло никаких следов бурной погоды утра. После того как шар достиг определенной высоты, был спущен парашют, и живое животное, которое он содержал, достигло земли в безопасности. Мне посчастливилось обедать в этот день с семьей [12], которая проживает в том, что сначала называлось «Гард-мебль», затем «площадь Людовика XV», некоторое время место стольких законных убийств под названием «площадь Революции», а теперь именуется в честь нынешнего правительства «площадью Согласия». Поскольку главные торжества должны были состояться в этом месте, я не мог быть лучше расположен. Мы обедали в задней комнате; и за короткое время, которое мы провели за столом (ибо французский обед редко превышает час), лампы были зажжены. Никогда не забуду великолепное зрелище, которое, казалось, было почти произведено магией и которое ворвалось к нам по возвращении в салон (или гостиную), окна которого открывают обширный вид на площадь Согласия, мост Людовика XVI, дворец или госпиталь Инвалидов, Тюильри, дворец Законодательного корпуса, ранее называвшийся «Бурбонским», реку и несколько зданий в предместье Сен-Жермен. Все эти поразительные объекты были теперь одним пламенем света. Мои глаза были настолько ослеплены сценой, которая представилась, что прошло некоторое время, прежде чем я смог получить отчетливый вид каждой отдельной красоты. Общественные здания, которые я назвал, все из которых являются прекраснейшей архитектуры, покрытые бесчисленными лампами, расположенными с величайшим вкусом, и которые, будучи разной высоты, казались возвышающимися одна над другой; и величественные купола, великолепно освещенные и распространяющие пламя света, насколько хватало глаз, образовали в целом вид, который можно представить, но который нельзя описать. Я едва оправился от удивления и восхищения, которые произвело это зрелище, когда пантомима, призванная изобразить ужасы войны и счастье мира, началась под колоннадой, где мне посчастливилось сидеть.

Должен признаться, что этот фарс показался мне нелепым и совершенно недостойным как великой нации, устроившей этот праздник, так и важного события, которое он был призван ознаменовать. Имитация сражений, падающие башни, раненые герои, черти с факелами, аллегорические эмблемы Раздора и т. д., за которыми последовали рога изобилия, танцующие крестьяне, триумфальные колесницы и, наконец, освещенный храм мира, воздвигнутый на руинах храма войны, — вот что составило основное зрелище. Думаю, вы согласитесь со мной, что подобное зрелище больше подошло бы для сцены лондонского «Сэдлерс-Уэллс» или парижского «Амбю-Комик», нежели для главного события великого национального торжества. Как ни проста эта мысль, она, по-видимому, не пришла в голову никому из французских зрителей, и самые мудрые из них взирали без отвращения, почти с восхищением, на то, что вместо увековечения важнейшего события, которое Европа видела за многие годы, в глазах разума казалось лишь подходящим для развлечения дряхлой старости или младенческой простоты.

Если пантомима и не заслуживала особой похвалы, то это единственное исключение; и я могу с полной искренностью заверить вас, что все остальные части праздника были поистине великолепны. Поскольку в тот вечер движение экипажей было запрещено (похвальная мера предосторожности, принимаемая в Париже по всем подобным случаям), а фейерверк должен был состояться на реке, на некотором расстоянии от дома, где я обедал, мне пришлось добираться пешком через огромную толпу, заполнившую площадь Согласия, аллеи Тюильри, мосты, улицы и т. д. И все же порядок соблюдался настолько строго, а люди были настолько спокойны, что, в сопровождении жены и одного джентльмена, я пробрался, полагаю, сквозь почти миллионную толпу без малейшего происшествия и, безусловно, без большей давки, чем та, что ежедневно случается на частном светском балу в Лондоне. Что больше всего поразило меня в тот день, так это мертвое спокойствие, царившее среди зрителей. Они смотрели, прогуливались и, казалось, были довольны представленными зрелищами, однако ни криков триумфа, ни возгласов радости, выражающих общественное удовлетворение, не было слышно. Апатия, царящая в этой стране по отношению ко всем общественным событиям и сменившая лихорадку народной ярости, поразительно заметна во всех случаях, но нигде так, как в этом.

Во время прогулки я прошел через сад Тюильри. Аллеи были блестяще украшены рядами фонарей, подвешенных на специально сооруженных для этого рамах; сам дворец, если это возможно, выглядел еще более блистательно. Все это напоминало заколдованный замок. Из дома на набережной Вольтера я с большим удобством наблюдал за фейерверком; привыкшему лишь к тем, что устраивают в Англии, он показался мне необычайно красивым. Больше всего в этом представлении меня поразила задумка, благодаря которой огонь, казалось, поднимался прямо из воды; остроумная и изящная идея, с помощью которой изобретатель, вероятно, хотел аллегорически изобразить через соединение противоборствующих стихий примирение двух наций, всегда бывших соперницами и так долго враждовавшими друг с другом. На реке был сооружен храм торговли и маленькие лодки с вымпелами разных стран. Все это я считаю вторым актом пантомимы, показанной на площади Согласия, которую я уже позволил себе осудить. И то, и другое английскому глазу показалось незначительным, если не нелепым.

Фейерверк показался мне совершенным, насколько это возможно; однако среди окружавших меня людей выражалось некоторое недовольство тем, что так называемый «букет», которым он должен был завершиться, не был показан. Это разочарование одни приписывали неумелости устроителя, а другие — распоряжению правительства, вызванному опасением за соседние здания.

Я не берусь судить этот важный вопрос, но должен сказать: если парижане остались недовольны сегодняшним развлечением, то они должны быть очень неразумны в своей тяге к зрелищам.

Я вернулся домой около одиннадцати вечера, очень довольный увиденным; и хотя нам с миссис — снова пришлось пробираться через эту огромную толпу, никто из нас не испытал ни малейшего вреда или грубости.

Я надеялся, что смогу добавить, будто день прошел без малейшего происшествия, но, к несчастью, только что получил печальное известие: мистер —, английский джентльмен, упал со строительных лесов, где он расположился, чтобы посмотреть фейерверк, и ранен так ужасно, что надежды на его выздоровление крайне малы.

Насколько я понимаю, несчастный случай произошел совсем рядом с Тюильри, и первый консул с похвальной гуманностью направил всю необходимую помощь нашему несчастному соотечественнику, которого сейчас лечат врач и хирург, состоящие при семье Бонапарта. Я горячо надеюсь, что их мастерство и забота увенчаются успехом, но мне сказали, что они сами на это не рассчитывают.

Прощайте, мой дорогой друг. Мне жаль посылать вам столь несовершенный отчет об одном из самых прекрасных зрелищ, когда-либо виденных в Европе, но я не мастер описывать, и то, что я попытался сделать по этому случаю, было бы не под силу самому искусному перу.

Искренне ваш и т. д.

ПОСТСКРИПТУМ.

Несчастный мистер —, упомянутый в этом письме, три недели мучился в агонии и в конце концов скончался на руках у молодой и прекрасной жены, сопровождавшей его в этом злополучном путешествии (единственной целью которого было посещение праздника, имевшего для него столь трагический финал), которая с образцовым терпением и неустанной заботой ухаживала за ним во время болезни и, приняв его последний вздох, сама перевезла его останки на родину. К несчастью этой бедной и любезной женщины, у нее не было в Париже ни друзей, ни даже знакомых; и при выполнении тех тягостных и святых обязанностей, о которых я упоминал, ее единственным помощником был мистер Перего, ее банкир, который, как мне сказали, оказывал ей всяческое утешение, какое только мог. Хотя я не был знаком с этой дамой, ее история произвела на меня глубокое впечатление, и несколько дней я не мог избавиться от охватившей меня меланхолии.

ПИСЬМО IV.

Состояние общества в Париже. — Три круга: бывшее дворянство, правительственный класс и «les parvenus ou nouveaux riches» (выскочки или новые богачи). — Описание дома, принадлежащего одному из последних.

Paris, november the 19th, 1801 (28th brumaire.)

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Два моих последних письма были заполнены описаниями картин, статуй, пантомим и празднеств. В этом я буду говорить с вами только о людях и нравах.

Посещая Париж после революции, которая произвела столь необычайные изменения в законах, обычаях и мнениях народа, я ожидал найти столь же значительные перемены в состоянии общества. Большие перемены, безусловно, произошли, но они иного характера, чем я предвидел. Одна остроумная английская леди сказала мне на днях: «Когда я приехала в Париж, я ожидала встретить философов в каждом обществе и слышать обсуждение только самых важных тем. Увы! Как же я была разочарована!» Что касается меня, то я не питал подобных иллюзий, но, безусловно, полагал, что политические события, в которых каждый человек был вынужден так или иначе принять участие, приучили умы людей к такому разнообразию мнений, что все темы будут обсуждаться свободно и что, каковы бы ни были взгляды индивида, его будут выслушивать с терпимостью.

Леди, о которой я упоминал, ошиблась не больше моего. Нет страны под солнцем, где в разговорах допускалось бы меньше свободы. Я не хочу сказать, что правительство контролирует или вмешивается в то, что происходит в частном обществе; напротив, я не раз слышал в компаниях замечания в адрес лиц, облеченных властью, которые даже в Англии сочли бы подстрекательскими: но я жалуюсь на то, что в каждом кругу существует определенное кредо или набор мнений, от которых, если кто-то из присутствующих осмелится отклониться, его сочтут «de mauvaise compagnie» (невоспитанным человеком). Эти мнения не ограничиваются делами Франции, но распространяются и на дела Англии; и в тех обществах, куда я попадал, меня не раз подозревали в якобинстве за то, что я не присоединялся к филиппикам против мистера Фокса или к панегирикам лорду Гренвиллю.

Что касается общества, то мне кажется, что в Париже существуют три больших деления, или основных класса. Первый, по древности и, возможно, все еще по общественному мнению (ибо, несмотря на все законы, семейные предрассудки во Франции сильны как никогда), — это бывшее дворянство, которое почти полностью отделяет себя от других классов и живет вместе в домах тех своих представителей, которые еще достаточно богаты, чтобы устраивать собрания. Второй, который я назову правительственным кругом, состоит из министров, государственных советников, послов, сенаторов, законодателей, трибунов и т. д. — короче говоря, из всех конституционных властей. Третий класс — это то, что гордость первого называет «выскочками или новыми богачами»; он состоит из самых состоятельных лиц, ныне живущих во Франции; из людей, которые, воспользовавшись сложившимися обстоятельствами, обогатились во время общего краха частных состояний и государственного кредита. Армейские подряды, национальные имущества и спекуляции с фондами предоставили средства, с помощью которых многие из этих лиц накопили огромные состояния; но несколько уважаемых купцов, банкиров и других коммерсантов несправедливо смешивают с ними, и под общим названием «поставщиков» подвергают всеобщему презрению.

Первый класс все еще состоятелен, если говорить о нем как о группе, хотя немногие из них индивидуально обладают большими доходами. Выдающееся лицо, связанное с правительством, которому были специально поручены важнейшие государственные акты, уверяет меня, что старые владельцы все еще удерживают две трети земельных владений Франции; хотя вследствие тяжелых налогов, наложенных на них во время Революции, потери их лесов, феодальных прав и государственных должностей, которые стали почти наследственными в их семьях (не говоря уже о нынешнем законе о наследовании, по которому все дети наследуют поровну), их доходы, хотя и в разной степени, во всех случаях значительно уменьшились.

Некоторые из старого дворянства, несмотря на свои несчастья, все еще живут с немалым блеском и имеют «хорошо обставленные» дома, в которых устраивают балы и приемы. Самые выдающиеся из них — мадам ла — де —, и мадам —, каждая из которых устраивает собрания раз в неделю. Бывшая графиня, принадлежащая к этому обществу, попросила разрешения представить в эти дома одну английскую леди, о которой достаточно сказать, что, хотя она и не была высокого ранга, она была безупречна во всех отношениях: в происхождении, характере, состоянии, внешности и положении в обществе. Думаю, вы будете так же удивлены и возмущены, как и я, когда я добавлю, что в этой великой милости было отказано в обоих случаях. Причина, названная для этого странного отсутствия гостеприимства, побудила меня упомянуть этот факт. Упомянутая леди, привыкшая к высшим кругам в своей собственной стране и обнаружившая впервые в этой стране «свободы и равенства» ту смиренную дистанцию, на которой жена простолюдина должна созерцать целомудренные и ученые празднества аристократии, не могла не выразить своего удивления, если не гнева, французской подруге, которая обращалась с просьбой. «Я очень огорчена, — ответила графиня! — но, по правде говоря, с эмигрантами в Лондоне обращались с такой малой добротой, я имею в виду джентльменов и дам (ибо к вашему правительству претензий нет), что невозможно убедить их родственников принимать англичан у себя — право, я в отчаянии».

Я не хочу думать, что это общее мнение всех эмигрантов. Я знаю, что среди них есть люди чести, благородных чувств и достойного поведения; и я слышал, как некоторые из них говорили, как подобает, о гостеприимстве, которое они испытали в Англии: но если есть те, кто пытается отделить британское правительство от жителей страны, я должен просить их напомнить, что именно английский народ из своих карманов выделил те деньги, на которые они поддерживались в своих несчастьях; и что, к счастью для нас, наше правительство устроено так, что если бы народный голос не санкционировал похвальную гуманность правительства, даже мистер Питт не смог бы оказать им ту помощь, которую они во всех случаях получали от Англии. Что касается их приема частными лицами в Великобритании, я должен заметить, что те из эмигрантов, кто облагораживал бедность (в которую они были жестоко брошены) своим достойным поведением, находили в целом, если не повсеместно, то уважение, на которое их ужасный жизненный крах и почетное трудолюбие давали им полное право. Те же, кто искал в нищенстве, азартных играх или назойливых просьбах нечестное и ненадежное существование, не должны жаловаться на исключение из общества, которое было вызвано исключительно непристойностью их собственного поведения. Надеюсь, жалобы на английское гостеприимство исходят от последней категории; если так, то здравомыслящие и либеральные французы будут знать, как оценить их свидетельства. Если же от первых — но я не буду строить гипотезу, которая выглядела бы как сомнение в благодарности людей, чья прошлая жизнь дает им право на уважение.

Прошу прощения за это отступление, в которое я был невольно вовлечен, и возвращаюсь к обществам Парижа.

Второй класс, который я называю правительственным, наиболее вежлив к иностранцам. Второй консул устраивает блестящий прием каждую неделю; и у каждого из министров есть день, в который все иностранцы могут быть представлены своими соответствующими министрами после того, как они были представлены в Тюильри.

Лебрен, третий консул, часто дает обеды; и английские гости, которые были приглашены, уверяют меня, что они особенно приятны. Он человек больших литературных познаний, и разговор за его столом обычно принимает возвышенный оборот.

Министерские собрания переполнены; но дома большие, обслуживание хорошее, а мундиры конституционных властей и парадные костюмы послов придают этим встречам блеск, которым не обладают никакие другие в Париже.

Третий класс — я имею в виду «выскочек» — если и не самый элегантный или самый уважаемый, то, по крайней мере, самый роскошный. Ничто не может сравниться с блеском лиц этого круга. Мебель в их домах, наряды их жен, их стол, их серебро, их виллы, короче говоря, все «прелести» жизни — все в высшем стиле восточного великолепия.

Чтобы дать вам некоторое представление об их образе жизни, я опишу вам дом мадам —, который я вчера получил разрешение осмотреть в ее отсутствие.

Дом расположен на улице, ведущей от бульвара, и к нему ведет прекрасный двор значительной длины. Задняя часть дома выходит в очень красивый сад, устроенный в английском стиле. Раньше это была резиденция государственного министра.

Гостиная и столовая еще не были закончены. Подготовленная для них мебель была богатой. Я не нашел ее особенно красивой, но спальня и ванная комната превосходили по роскоши все, что я когда-либо видел или даже осмеливался вообразить. Балдахин кровати был из тончайшего муслина, покрывало из розового атласа, рама из прекрасного красного дерева, поддерживаемая золотыми фигурами античных форм. Ступени, ведущие к этому восхитительному ложу, были покрыты красным бархатом, украшенным с каждой стороны искусственными цветами с сильным ароматом. С одной стороны на пьедестале стояла мраморная статуя Молчания с такой надписью:

«TUTATUR SOMNOS ET AMORES CONSCIA LECTI» (Сознающая ложе, она охраняет сны и любовь).

С другой стороны — очень высокая золотая подставка для свечи или лампы. Прекрасное зеркало занимало одну сторону кровати, и в нем отражалось другое, расположенное в изголовье, и третье — на противоположной стороне комнаты. Стены были обиты красным деревом, отделаны золотыми бордюрами и кое-где стеклом. Все в отличном вкусе. Примыкающая ванная комната была столь же роскошна. Ванна, когда не используется, превращается в диван, обитый кашемиром с золотой каймой: и весь этот кабинет так же хорош, как и спальня. За этой комнатой находится спальня месье, простая, аккуратная и непритязательная; а с другой стороны — маленькая гардеробная, обтянутая зеленым шелком и выходящая в сад, где мадам сидит, когда развлекается рисованием. В заключение скажу, что «любовь», которую «охраняет Молчание» и свидетельницей которой является это пафийское ложе, — это любовь января и мая; ибо жене двадцать (величайшая красавица Парижа), а мужу немного меньше шестидесяти.

Я сделал свое письмо непростительно длинным, и все же моя тема не исчерпана. Однако я остановлюсь на данный момент, лишь прося вашего разрешения, когда представится возможность, добавить такие подробности, которые я смогу собрать относительно различных обществ, о которых я упоминал. Прежде чем закончить, я должен, пожалуй, упомянуть, что генералы встречаются как во втором, так и в третьем классах, но редко в первом. Младшие офицеры в обществе не смешиваются, по крайней мере, я еще не встречал ни одного в компании.

Прощайте.

ПИСЬМО V.

Открытие законодательного корпуса. — Выборы президента. — Лорд Корнуоллис. — Размышления людей на галерее.

Paris, november the 23d, 1801 (2 frimaire).

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Вчера, первого фримера, в день, когда по нынешней конституции законодательный корпус и трибунат начинают свою сессию, я решил присутствовать на открытии первого.

Поскольку я не был знаком ни с кем из членов, мне пришлось с помощью серебряного билета искать доступа в одну из галерей, отведенных для публики. Законодательный корпус проводит свои заседания в прекрасном дворце, который сейчас носит его имя, но более известен под своим прежним названием — Пале-Бурбон. Он расположен в предместье Сен-Жермен, прямо напротив моста Людовика XVI и напротив Елисейских полей. Зал, в котором собираются члены, — это очень красивое помещение, где во время Директории заседал Совет пятисот. Он большой, восьмиугольной формы и был бы идеально приспособлен для своей цели, если бы его чрезмерная высота и сводчатый потолок не мешали отчетливо слышать даже самый сильный голос. Чтобы исправить этот недостаток, на некоторых частях стены подвешено зеленое сукно; но эта мера лишь немного уменьшает зло. Первое, что привлекло мое внимание, — это военный парад, под который члены входили в зал, и полковой костюм, в который они были одеты. Барабаны и флейты возвестили об их приближении; и почетный караул (ибо и Законодательный корпус, и Трибунат имеют каждый по полку) предшествовал им. Члены носят мундир из синего сукна, расшитый золотом, трехцветный кушак, гусарские сапоги и треугольную шляпу, также обшитую золотом. Английскому глазу они больше напоминали морских офицеров, чем законодателей. Заседание открыл министр внутренних дел, который, поднявшись на трибуну, в короткой речи поздравил Законодательный корпус с началом сессии в момент, когда восстановление мира со всем миром подтвердило победы и завершило счастье республики. Затем старейший член занял кресло и объявил собрание законно конституированным. Далее они приступили к выборам президента. Были назначены счетчики для проверки голосов, которые подавались следующим образом: имена членов зачитывались в алфавитном порядке, и каждый по очереди опускал письменный листок с именем выбранного им лица в одну из четырех ваз, расставленных на столе для этой цели. Когда все члены проголосовали, четыре вазы были перенесены на столько же разных столов, и каждая была проверена равным числом счетчиков. Они подсчитали голоса и передали результат временному президенту, который, сравнив их, объявил, что Дюпюи, получив абсолютное большинство в 133 голоса, должным образом избран. Первый покинул кресло, в которое немедленно был препровожден второй. Заняв кресло, Дюпюи приказал отправить послания консулам и Трибунату, извещая их, что Законодательный корпус окончательно сформирован и готов принять посланников правительства. Затем он вынул из кармана письменный листок и прочитал речь, в которой поздравил собрание со счастливыми предзнаменованиями, под которыми оно начало свою сессию. Едва он закончил, как звук барабана и флейты возвестил о прибытии трех государственных советников с посланием от правительства. Им предшествовали пристава в испанских шляпах с тремя перьями разных цветов, а сами они были одеты в свои парадные костюмы из алого сукна, расшитые шелком того же цвета. Один из них поднялся на трибуну и прочитал короткую речь, объявляя о том, что сделали консулы и что они предлагают сделать еще. Он поздравил законодателей с миром и напомнил членам, что теперь, когда война окончена, они могут посвятить все свое время счастью и спокойствию народа. Он закончил комплиментами в адрес собрания за поведение, которого они придерживались на своей последней сессии, и которое, по его словам, они, несомненно, продолжат в той, что началась сейчас. Президент в ответ заверил его, что законодательный корпус будет во всех случаях готов содействовать взглядам правительства в продвижении славы, мира и счастья нации.

Затем государственные советники удалились, и президент зачитал протокол заседаний и назначений Охранительного сената, а также несколько писем; некоторые от членов с извинениями за неявку; другие с прошениями об отставке; и некоторые от авторов, преподносящих книги, альманахи и т. д. законодательному органу. Название одного посвящения немало позабавило меня. Оно было адресовано: «Законодательному корпусу, первому консулу и мадам Бонапарт». Мы можем сделать вывод, что автор был одновременно республиканцем и придворным. Несоответствия часто примиряются во Франции.

После того как эти письма были зачитаны, заседание было закрыто. Австрийский, английский, шведский и другие послы присутствовали в ложе, отведенной для их использования. Почтенный вид и военный мундир лорда Корнуоллиса восхитили парижан; и мое национальное тщеславие было немало польщено благоприятным сравнением, которое люди вокруг меня проводили между его светлостью и другими иностранными министрами. «Да, да, этот высокий — лорд Корнуоллис. У него хороший вид. У него военная выправка. Он служил, не правда ли, месье? Это галантный человек, посмотрите на этого маленького рядом, какая разница! какая плохая осанка и т. д.»

Я действительно верю, что по всем статьям у нас есть основания быть довольными выбором, который наше правительство сделало в отношении благородного маркиза. В то время как внешне он удовлетворяет любопытство французов и гордость англичан, он своей респектабельностью характера, достоинством поведения и известной умеренностью принципов дает самый верный залог миролюбивых намерений государя, которого он столь достойно представляет.

Прежде чем закончить этот длинный отчет, я должен с сожалением упомянуть, что люди на галерее, где я сидел, говорили с самым суверенным презрением о законодательном корпусе. «Они хорошо делают, — сказал один человек, намекая на сапоги, которые составляют часть их костюма, — что носят сапоги. Это дорожный костюм — они не останутся здесь надолго». — «Мы платим им 10 000 франков, — сказал другой, — за то, чтобы они ничего не делали, я удивлен, что Бонапарт не избавится от этих людей». — «Я вполне верю, — крикнул третий, обращаясь ко мне, — что у вашего посла доход больше, чем у всех этих молодчиков вместе взятых. Без их законодательского жалованья они бы умерли с голоду».

В мои планы не входит вдаваться в политические темы, иначе странная легкомысленность этих замечаний привела бы к некоторым весьма серьезным размышлениям. Я привожу вам эту болтовню «суверенного народа» лишь как характеристику французов и нынешнего порядка государственных дел.

Искренне ваш и т. д.

ПИСЬМО VI.

Аббат Сикар и учреждение для глухонемых. — Его любимый ученик, Массье. — Экзамен молодой женщины, оглохшей в шесть лет. — Размышления об этом заведении.

Paris, december the 1st, 1801 (10 frimaire.)

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Сегодня утром я получил такое высокое интеллектуальное наслаждение, что не могу не сообщить вам подробности без промедления, в надежде, пока мой ум сильно впечатлен предметом, передать вам хотя бы слабое представление о том удовольствии, которое я получил.

Я не буду сейчас говорить вам о великолепных зданиях, славных памятниках человеческой изобретательности, прославленных героях или блестящих праздниках. То, что я видел сегодня, заинтересовало меня, и я уверен, заинтересовало бы вас гораздо больше, чем все подобные объекты вместе взятые; я имею в виду институт глухонемых (это гуманное заведение для обучения глухонемых), впервые основанное под попечением аббата де л'Эпе и ныне руководимое его достойным преемником, аббатом Сикаром.

Получив пригласительные билеты на внеочередное собрание, которое состоялось сегодня утром, я охотно воспользовался этой возможностью и в десять часов отправился на улицу Сен-Жак, где в бывшем монастыре располагается это благотворительное заведение. Здесь я обнаружил большое собрание уважаемых лиц, которые с удовольствием и вниманием слушали простой, ясный и непринужденный способ, которым аббат Сикар объяснял свой метод предоставления глухонемым средств для выражения своих мыслей. «Как иностранцев, — сказал он, — незнакомых с языком страны, которую они посещают, невежды считают глупыми и невежественными, так и глухонемых часто считают идиотами, потому что они лишены одного чувства. Нет, — продолжал он, — они не идиоты; у них есть идеи, как и у вас, и им нужен только орган, чтобы их выразить». Затем он перешел к утверждению, что в большинстве систем образования детей учат сначала говорить, а потом, иногда, думать; тогда как в его плане он начал с того, что сначала учил своих учеников думать, а затем приступал к обучению их тому, как выразить то, что они так обдумали.

Чтобы проиллюстрировать как свой план, так и свой успех, он проэкзаменовал Массье, своего любимого и самого способного ученика, молодого человека лет двадцати или двадцати пяти. Как только аббат выражал жестами какую-либо конкретную страсть, Массье мгновенно писал слово, соответствующее этому чувству, а затем объяснял значение написанного слова с живостью действий и разнообразием выражения лица, чего я никогда раньше не видел ни у одного человека. Затем он с большой скоростью написал на стене цепочку идей, с помощью которой аббат Сикар регулярно продвигает своих учеников от выражения простой мысли к мысли более важной. Так, начав со слова «voir» (видеть), он закончил, продвигаясь регулярными шагами, словом «examiner» (исследовать); начав с «idéer» (слово, созданное Массье, но отвечающее «avoir idée» или «иметь идею»), он закончил словом «approfondir» (вникать); и начав с «vouloir» (хотеть), он закончил словом «brûler» (гореть страстью). Массье с удивительным огнем выражал значение каждой прогрессирующей страсти в изменениях своего лица, которое, когда оно оживлено, необычайно прекрасно.

В ходе этого собрания аббат Сикар также впервые проэкзаменовал молодую женщину, которой сейчас восемнадцать лет, которая в шесть лет стала полностью глухой и которая теперь могла произносить только те слова, которые выучила в том нежном возрасте, многие из которых она все еще произносила несовершенно, как это свойственно детям. Он начал с того, что показал нам записку или счет из прачечной, в котором эта девушка нарисовала свои платья, юбки и т. д. в соответствии с различными формами этих предметов. Массье затем, по указанию аббата, нарисовал на стене разные вещи общего пользования; к некоторым из них она применила их правильные названия, некоторые она не знала, а другие произносила неправильно. Последний дефект месье Сикар немедленно устранил, произнеся слово сам, обучая ее знаками двигать губами, как он, дуя на руку и касаясь некоторых конкретных волокон руки. Я не могу удовлетворительно объяснить эту операцию; но, пожалуй, будет достаточно заметить, что аббат не раз говорил: «такими-то движениями я произведу такие-то звуки»; и что, как только девушка имитировала сделанные им движения, она артикулировала слова, как он и обещал ранее.

Чем больше я видел это заведение, тем больше я был восхищен. Присутствовало сорок или пятьдесят детей, которые, родившись глухонемыми, были благодаря удивительному мастерству и неустанной заботе почтенного аббата возвращены обществу, счастью и самим себе. Они сидели в разных частях комнаты и разговаривали друг с другом, хотя и на самом большом расстоянии, с помощью пальцев, которые были в постоянном движении. У них был вид людей, наслаждающихся хорошим здоровьем, бодростью и живостью.

В доме глухонемых есть все виды мастерских, мануфактур и школ, и заведение полностью содержится за счет правительства. Массье, как я слышал, проявил сильные признаки гениальности и даже написал несколько очень красивых стихов.

Как восхитительно это учреждение! Как почетно для изобретательности и сердца человека! Вернуть ко всем радостям жизни и к достоинству разумных существ несчастных созданий, обреченных капризом Природы на невыразимые чувства и неисправимое невежество, — это, пожалуй, самое высокое и самое гордое усилие человеческой изобретательности.

Из всего, что я видел в Париже, это для меня самое интересное зрелище. Другие объекты поражают воображение, но этот трогает сердце. Прощайте, мой дорогой сэр, ночь уже глубока; но я не мог положить голову на подушку, пока не попытался сообщить вам, как сильно я был доволен этим восхитительным и филантропическим учреждением.

Искренне ваш и т. д.

ПИСЬМО VII.

«Thé» или вечерняя вечеринка. — Французские замечания о Шекспире и мистере Фоксе. — Скука и педантизм парижского общества.

Paris, december 3d, 1801 (3 frimaire.)

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Я только что получил ваше последнее письмо, и поскольку вы жалуетесь, что я недостаточно подробен в своих описаниях частного общества, я постараюсь удовлетворить ваше любопытство, дав правдивый отчет о собрании, или «thé», как его здесь называют, на которое я был приглашен несколько вечеров назад.

Леди, в чьем доме было дано это развлечение, принадлежала к старому двору; но, оставшись во Франции в течение всей революции, она сохранила свое имущество. Я подъехал к ее отелю около восьми вечера и, пройдя через темную и грязную прихожую, в которой ее слуги и слуги ее гостей сидели очень тихо, пока я проходил, не двигаясь со своих мест, я нашел дорогу, не без труда, в «салон», или гостиную. В этой комнате, стены которой несли слабый отпечаток того, что их красили в белый цвет лет тридцать назад, и на которых все еще можно было обнаружить разбитые остатки потускневшего золота, я заметил у камина хозяйку дома. Она наполовину поднялась со своего места, когда я подошел, и после короткого «bon jour monsieur» продолжила шепотом серьезный разговор, в котором она была занята со старым джентльменом, который, как я узнал позже, был бывшим герцогом, недавно вернувшимся из эмиграции. Поскольку я был предоставлен полностью самому себе (ибо меня никому не представили), у меня было достаточно времени, чтобы осмотреть все вокруг. Комната, мрачная сама по себе, была сделана еще более таковой патентованной лампой, подвешенной посередине, которая была единственным светом, который я заметил, и которая просто отвечала цели сделать «тьму видимой».

Собралось около двадцати или тридцати человек разного возраста и пола. Наслышанный о французской веселости, я был поражен меланхоличными лицами, которые видел вокруг, и общей глупостью этой вечеринки. В одном углу был поставлен вистовый стол, за которым две бывшие графини, член старой Французской академии и бывший финансист спорили из-за су. Вокруг камина стояли два ряда кресел, в которых дамы, не занятые картами, сидели в грозном величии. Двое или трое молодых людей, одетых в английском стиле, с нелепым добавлением огромных шейных платков, серег и полудюжины нижних жилетов, слонялись по середине комнаты и время от времени бросали взгляд на свои любимые персоны в соседнем зеркале. Камин был монополизирован группой ревностных спорщиков, которые, повернувшись спиной к компании и разговаривая все вместе, образовали отдельную группу, или, скорее, дискуссионное общество вокруг дымохода. По громкости их голосов и ярости жестов я предположил, что они обсуждают какой-то великий национальный вопрос, и, ожидая получить много полезных сведений, слушал со всем болезненным вниманием крайнего любопытства. Я вскоре обнаружил, к своему немалому удивлению, что не судьба нации, а точность выражения возбуждала их рвение. Аббат Делиль, по-видимому, в недавно опубликованном стихотворении использовал эту фразу:

“Je n’entends que silence, je ne vois que la nuit[30].”

Возможно ли «слышать тишину» и «видеть ночь» — вот был великий предмет спора: и метафизические различия, тонкие определения и педантичные замечания, которые вызвал этот вопрос, сформировали любопытный образец французского характера. Некоторые из дам присоединились к дебатам; и я не знаю, до какой высоты они могли бы дойти, если бы прибытие чая не прервало ораторов и не остановило разговор темой, более приятной для общего вкуса.

В двенадцать часов напиток, который я упомянул, который французы считают нездоровым во все времена, и который даже англичане боятся принимать в столь поздний час, был поставлен у камина на большой стол, окруженный пирожными, кремами, заварными кремами, большой супницей с супом и чашей пунша; компания столпилась вокруг стола и помогала себе угощениями, которые он содержал. Когда церемония была закончена, те, кто не вернулся к карточным столам, вступили в разговор; и поскольку литературные темы все еще были любимой темой, молодой человек с напыщенной манерой и торжественным тоном голоса сказал, обращаясь ко мне: «Правда ли, сэр, что есть англичане, настолько ослепленные национальными предрассудками, что предпочитают вашего причудливого Шекспира нашему божественному Расину?» Пытаясь избежать дискуссии, которую, как я знал, создаст ответ, который я был склонен дать, я ограничился замечанием, что Шекспир и Расин — такие разные авторы, что сравнивать их абсурдно. «С таким же успехом, — сказал я, — вы могли бы провести сходство между красотами Швейцарии и красотами Версаля». — «Правильное сравнение, — парировал первый оратор, — было бы между Версалем и бесплодной пустошью, на которой несколько красивых растений могли быть случайно разбросаны капризной рукой природы». Весь круг присоединился к триумфу, который, как полагал мой антагонист, он одержал, и я тщетно пытался пересказать и перевести некоторые из поразительных отрывков Шекспира. Хотя все осуждали нашего «вдохновленного небесами поэта», я вскоре понял, что немногие когда-либо читали, и никто не понимал возвышенного произведения, которое они брались критиковать.

«Говоря об английских авторах, — крикнул член бывшей Французской академии, — вспоминаешь английских ораторов. Я вижу по отчету Шатобриана об Англии, что причина ухода мистера Фокса из парламента была наконец обнаружена; и что она возникла из-за того, что его умственные способности были ослаблены эффектом чрезмерного пьянства. Этому, я полагаю, нужно приписать его недавнюю неоправданную атаку на дом Бурбонов».

Пораженный этим необычайным утверждением, я взял на себя смелость заверить джентльмена, что таланты мистера Фокса так же совершенны, как и всегда, и что его последняя речь была одним из лучших усилий человеческого разума. «Pardonnez (простите), — крикнул академик. — Мистер Фокс никогда не умел рассуждать. Он был, правда, когда-то прекрасным декламатором, но что касается силы аргументации, он ею никогда не обладал». Я был достаточно нелеп, чтобы бороться с этим абсурдным мнением и заверить его, что нет англичанина (каковы бы ни были его политические взгляды), который не засвидетельствовал бы удивительные аргументационные таланты этого необычайного человека.

Я говорил тщетно, вся компания присоединилась к академику, который в ответ на все сказал: «Это мистер Питт умеет рассуждать, но что касается мистера Фокса, он красиво декламирует, вот и весь его талант. Вы позволите мне знать! — принимая вид большого достоинства, — потому что это я переводил его речи». Сказав это, он отвернулся, и вскоре после этого компания разошлась.

Могу ли я привести вам более сильный пример вкуса и справедливости, с которыми французы судят о достоинствах наших авторов и общественных деятелей?

Если Шекспир не поэт, а мистер Фокс не оратор, где нам искать примеры совершенства?

Так обстоит дело с каждым предметом в этой стране. Французы полагают, что они понимают английские книги и английскую политику гораздо лучше нас; и это не первый урок, который я получил. Мне часто противоречили по конституционным, а также литературным вопросам; и я всегда обнаруживал, что компания поддерживала не мнение туземца, чьи местные знания заслуживали некоторого доверия, а смелое утверждение своего соотечественника, которому обычно верили и аплодировали пропорционально экстравагантности и сингулярности доктрины, которую он излагал.

Я забыл упомянуть, что, поскольку замечания мистера Фокса о старом правительстве были восприняты как большое оскорбление, один джентльмен приложил много усилий, чтобы убедить меня, что «l’ancien régime» (старый режим) был самой свободной конституцией под солнцем. Вы не удивитесь, услышав, что он не сделал меня сторонником своего мнения, и что я заверил его: если таково свободное правительство, я надеюсь, что пройдет долгое, очень долгое время, прежде чем Англия будет им обладать.

Это вечернее развлечение в целом дало мне очень неблагоприятное мнение как о французском обществе, французском вкусе, так и о французской галантности. Не было ни веселья, ни общего разговора, и почти никакого общения между мужчинами и женщинами. Что касается миссис —, она была предоставлена беспрепятственному наслаждению своими собственными мыслями, ибо никто не взял на себя труд обратиться к ней. Ее английский наряд, однако, не избежал критики дам; и мое произношение было в равной степени источником развлечения для джентльменов. Я лишь добавлю, что если это образец французского общества, я могу получить много информации в Париже; но я, безусловно, получу мало удовольствия от своего путешествия.

Искренне ваш и т. д.

ПИСЬМО VIII.

Бонапарт. — Ежемесячный смотр или парад во дворе Тюильри.

Париж, 6 декабря 1801 года (15 фримера).

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Мое любопытство наконец удовлетворено. Я видел Бонапарта. Вы легко поймете, какое удовольствие я испытал сегодня, впервые увидев этого необычайного человека, от чьих единоличных усилий судьба Франции, а во многих отношениях и Европы, некоторое время зависела.

Мне посчастливилось получить места в одних из апартаментов Дюрока, губернатора дворца, из окон которых я наблюдал за смотром в самых выгодных условиях. Невозможно описать то нетерпение, с которым мы ожидали появления Бонапарта. Госпожа — верно заметила, что у нее разболелись глаза от долгого ожидания.

Как только двор Тюильри (то есть площадка, огороженная железными решетками, рядом с Каруселью) заполнился различными полками, которые выстроились с удивительным мастерством и без малейшей сумятицы, несмотря на ограниченное отведенное им пространство, генералы спешились, поднялись по лестнице во дворец и, после некоторой задержки, проводили Бонапарта к выходу. Он мгновенно вскочил на своего белого коня, ожидавшего его у ворот, и начал смотр. Поскольку он несколько раз проезжал мимо окна, у которого я сидел, у меня было достаточно времени, чтобы рассмотреть его лицо, фигуру, одежду и манеры. Цвет лица у него необычайно землистый, выражение лица выразительное, но суровое, фигура небольшая, но хорошо сложенная, а весь его облик, подобно уму, который в нем заключен, своеобразен и примечателен. Если бы я был вынужден сравнить его с кем-либо, я бы назвал актера Кембла. Хотя Бонапарт гораздо меньше ростом и менее красив, чем этот почтенный артист, в строении черт лица и в общем выражении есть сильное сходство. Однако в облике первого консула есть такая оригинальность, что, не увидев его, трудно составить представление о его внешности. Портрет Бонапарта на смотре, выставленный некоторое время назад на Пикадилли, и бюст из севрского фарфора, который очень распространен в Париже и, вероятно, стал столь же обычным в Лондоне, — это лучшие изображения, которые я видел. Что касается одежды, то он был в парадном мундире своей должности, то есть в алом бархатном камзоле, богато расшитом золотом; к этому он добавил кожаные кюлоты, жокейские сапоги и небольшую простую треуголку, единственным украшением которой была национальная кокарда. Его волосы без пудры были коротко подстрижены на затылке.

Объехав ряды и приняв приветствия офицеров, он проследовал мимо каждого полка, знамена которых склонялись по мере его приближения. Затем он встал в центре плаца, и его генералы и адъютанты, образовав вокруг него группу, раздали почетные сабли и ружья тем офицерам и солдатам, которые заслужили их в различных кампаниях. Бертье, соратник его побед, а ныне военный министр, по одному подносил эти предметы Бонапарту, который, прочитав выгравированную на каждом надпись, повествующую о подвиге, за который она была заслужена, собственноручно вручал соответствующие знаки отличия. После окончания этой церемонии различные полки прошли мимо первого консула, и капитан каждой роты или эскадрона салютовал ему при прохождении. Кавалерия шла полным галопом и, приближаясь к нему, останавливалась с удивительной четкостью. На этом смотр завершился. Затем он вместе со своими офицерами направился к дворцовым воротам, спешился и удалился в свои апартаменты, сопровождаемый генералами и сильным отрядом солдат.

Зрелище в целом было чрезвычайно блестящим. Окна дворца, галереи Лувра и всех прилегающих домов были заполнены элегантно одетыми дамами, а железные ворота, отделяющие двор от дворца, были окружены народом. Я ничего не скажу о дисциплине войск, так как не являюсь военным и, следовательно, мало знаком с такими материями. Я расскажу лишь о том, что бросилось в глаза. Консульская гвардия — это самые статные мужчины, которых я когда-либо видел, почти все они не ниже шести футов ростом, и, если верить сообщениям лиц, связанных с правительством, каждый человек в этом корпусе обязан своим положением долгой службе или выдающимся актом доблести. Их форма — длинный мундир из тонкого синего сукна с белыми лацканами и красной окантовкой, с желтой пуговицей, на которой написано «garde des consuls». Они носят белые жилеты и кюлоты, а также меховую шапку с позолоченной пластиной, на которой видна та же надпись, что и на пуговицах. «La garde consulaire à cheval», или конная консульская гвардия, носит ту же форму, что и пешая гвардия этой службы. Драгуны одеты в зеленое, с каской, с которой свисает большая коса из волос.

Несколько линейных полков, участвовавших в смотре, были высоко отмечены во время войны, особенно знаменитая полубригада, которая, как говорят, при Маренго спасла жизнь Бонапарту, когда в пылу битвы он подверг себя почти верной гибели. Эти полки были плохо одеты, люди были небольшого роста, и весь их вид, по сравнению с консульской гвардией, был далеко не благоприятным. «Гиды», которыми командовал молодой Богарне (сын мадам Бонапарт), были очень элегантно одеты в алые гусарские мундиры и восседали на светло-гнедых лошадях с великолепной сбруей. В целом лошади кавалерии были весьма посредственными, за исключением одного прекрасного полка вороных, которым командовал Луи Бонапарт, третий брат консула.

Как только Бонапарт покинул плац, полки начали отходить через разные ворота в том же хорошем порядке, в каком прибыли, и хотя на параде было почти десять тысяч человек, менее чем через четверть часа не осталось ни одного.

Генералы носят синие мундиры, богато расшитые, с трехцветными шарфами. Адъютанты — очень красивые молодые люди, одетые в синие куртки, длинные панталоны и гусарские плащи, почти сплошь покрытые золотом. Среди них я заметил Лористона, который доставил предварительную ратификацию в Лондон, и молодого Лебрена, сына третьего консула, который в битве при Маренго проявил необычайную доблесть и принял на руки несчастного и храброго Дезе. Я не прошу прощения за длину этого письма, ибо, зная, что вы желали получить подробный отчет о консульских смотрах, я намеренно был как можно более точен. Эти смотры регулярно проводятся 15-го числа каждого месяца по республиканскому календарю.

Прощайте!

ПИСЬМО IX.

Трибунат. — Речь Порталиса при представлении Гражданского кодекса в Законодательном корпусе. — Дебаты в Трибунате по тому же предмету.

Париж, 20 декабря 1801 года (29 фримера).

ДОРОГОЙ СЭР,

Сегодня утром я отправился в Трибунат, который проводит свои заседания в бывшем Пале-Рояле, чтобы послушать обсуждение предложенного проекта гражданских законов. Это напоминает мне, что по странному и необъяснимому упущению я ни в одном из своих писем не упомянул речь, которую знаменитый Порталис произнес 24-го числа прошлого месяца, представляя эту меру Законодательному корпусу, и которую мне посчастливилось слышать. Чтобы исправить свою небрежность, я начну свое письмо с упоминания того, что произошло по тому случаю, и закончу его дебатами, которые состоялись сегодня по тому же вопросу в Трибунате.

Порталис — человек серьезной, почтенной наружности, лет пятидесяти, настолько близорукий, что почти слеп. Как только он поднялся на трибуну, воцарилась полная тишина, и законодатели, казалось, слушали с тем глубоким вниманием, которое уделяется лишь тем, от кого мы ожидаем либо развлечения, либо наставления. Что касается меня, то я получил и то, и другое от его выступления; и я не припомню, чтобы до сих пор был так доволен публичным оратором во Франции. Он говорил чуть более полутора часов без записок и без колебаний. Он точно объяснил принципы и основные положения кодекса, который ему было поручено представить законодательному органу; и, будучи ясным и понятным в каждой части своей речи, он часто был чрезвычайно красноречив. Его главной целью, как он выразился, было «воспользоваться просвещением нашего времени, но не опережать его». Он особо рекомендовал систему законов, соответствующую законам других наций, которая должна укрепить узы брака и безопасность семейного счастья. Среди многих сильных выражений, которыми изобиловала его речь, я отметил следующее: «Чтобы любить весь мир, можно сказать, нужно прежде всего любить свое отечество, но тот, кто начнет с любви ко всему миру, закончит тем, что не будет любить ни одной страны. Философия выполнила свой долг, теперь ваш черед, граждане-законодатели, выполнить свой. Философия начинает приносить счастье людям, но именно законодательство завершает его и т. д.». Законодательный орган распорядился напечатать его речь и объявил перерыв.

Сегодня этот важный вопрос обсуждался в Трибунате; и должен признаться, что ожидания, которые я возлагал, были немало разочарованы. Я, правда, не льстил себя мыслью услышать Фокса, Питта, Шеридана или Мирабо; но я полагал, что среди членов единственного совещательного собрания, ныне существующего во Франции, найдется несколько человек, способных обсудить со смыслом, аргументами и широким кругозором меру, столь важную не только для нынешнего счастья страны, но и для счастья самых отдаленных потомков. Было бы слишком самонадеянно говорить, что в Трибунате нет таких людей. Напротив, я знаю, что есть члены с очень глубокими знаниями, большим гением и либеральными принципами. Мне, однако, простят замечание, что талант, проявленный по этому случаю, отнюдь не соответствовал достоинству обсуждаемого предмета и не был достоин собрания, в котором он обсуждался. Пять или шесть членов записались для выступления, и каждый был выслушан в свою очередь. Ничто не могло быть скучнее этих речей; каждая из них была прочитана с бумажки. Из-за такой манеры говорить возникло весьма нелепое обстоятельство. Поскольку каждая из речей была подготовлена заранее, в них не было ссылок на аргументы, использованные в дебатах; и сторонники, и противники меры одинаково игнорировали и оставляли без ответа замечания тех, кто выступал до них. Меня немало позабавила самоуверенность одного из этих ораторов, который обнаружил, что если они не восстановят «закон об иностранцах», англичане могут скупить все леса Франции и таким образом одним ударом лишить правительство кораблей, а народ — топлива.

Единственная приличная речь, произнесенная по этому случаю, принадлежала знаменитому Буасси д’Англа, который привел несколько очень веских доводов против предложенного проекта. Говоря об Англии, он назвал климат «этим мрачным и влажным климатом».

Это выражение может быть применимо; но, судя по сырой и туманной погоде, которая в течение некоторого времени преобладает в Париже, я склонен думать, что оно не является исключительно описательным для Великобритании.

После этих вялых и скучных дебатов, больше напоминавших нудное повторение школьных упражнений, чем речи великого народного собрания, мера была отвергнута подавляющим большинством голосов.

Я не буду делать никаких замечаний по поводу этого решения, так как это неизбежно привело бы к политической дискуссии, которой я очень стремлюсь избежать.

Трибуны, числом всего сто человек, заседают в небольшом зале, предназначенном для их использования. Там есть галерея, которая, судя по образцу красноречия, проявленному в этот день, меня не удивило, оказалась почти пустой. Трибуны носят форму из синего сукна, расшитую серебром, гусарские сапоги, также отороченные серебром, белые жилеты, синие панталоны и трехцветный шарф. Они также начинают и заканчивают свои заседания с воинскими почестями.

Я и т. д.

ПИСЬМО X.

Бал иностранцев (публичный бал по подписке). — Чрезмерная открытость женских нарядов.

Paris, december 27th, 1801 (6th nivôse).

ДОРОГОЙ СЭР,

Вчера вечером я был на публичном балу, устроенном клубом или обществом под названием «Салон иностранцев». Это заведение, созданное по образцу наших подписных домов в Англии и недавно открытое в красивом особняке на улице Гранж-Бательер, окна которого выходят на бульвар. Оно состоит из французов, принимаемых путем голосования, и иностранцев всех наций. Последние принимаются (будучи представленными членом клуба) при уплате ежегодного взноса в пять луидоров. Дом красиво обставлен и состоит из нескольких больших комнат, которые открыты каждое утро и вечер для пользования подписчиками. Помимо обычных игр, в которые играют в подобных заведениях, там есть отличный бильярдный стол и комната, оборудованная для чтения, где можно найти периодические издания и все газеты — французские, немецкие и английские. Именно последнее обстоятельство побудило меня подписаться; и именно здесь я обычно заканчиваю свою прогулку и развлекаюсь полчаса, просматривая ежедневные издания.

Клуб или общество, вероятно, чтобы заручиться поддержкой и интересом прекрасного пола, без чего ничего нельзя сделать во Франции или, по правде говоря, где-либо еще, устраивает бал примерно раз в десять дней, и именно на одном из таких собраний я присутствовал вчера вечером.

В двенадцать часов мы с госпожой — поехали в «Салон иностранцев» (ибо ни один бал не начинается раньше), и вереница карет была настолько длинной, что мы почти час добирались до дверей. Не могу не воспользоваться этой возможностью, чтобы похвалить восхитительный порядок, поддерживаемый полицией во всех подобных случаях в Париже. Хотя из-за того, что несколько улиц сходятся на бульваре, толпа была огромной, не было ни малейшего происшествия, ни даже малейшей сумятицы. Лестница, по которой мы поднимались, была элегантно украшена апельсиновыми и другими искусственными деревьями. Когда мы вошли в переднюю комнату, там уже собралось так много людей, что мы не без труда пробрались в салон, или гостиную. Никогда не забуду своего удивления, когда, оглядевшись вокруг, я увидел наряды, или, скорее, наготу дам. Я много слышал о непристойности, в которой некоторые женщины были виновны в отношении костюма в Париже, и уже видел образцы тонкости их одежды; но до этого вечера я думал, что это лишь слабость немногих. Теперь я видел по меньшей мере двести женщин разного возраста и разного положения в обществе, все они без сдержанности и прикрас выставляли напоказ прелести, которые они получили от природы, имитировали с помощью искусства или верили, что обладают ими с помощью льстивой фантазии. Молодые и старые, красивые и уродливые, блондинки и брюнетки — все расточительно выставляли на всеобщее обозрение те прелести, которые добродетельная женщина скрывает из соображений скромности, а чувственный человек — из соображений осмотрительности. Пышная шестнадцатилетняя девушка, новобрачная и престарелая мать многочисленного семейства — все были одинаково обнажены. Обнаженные шеи, обнаженные спины и их формы, едва скрытые прозрачной юбкой, не оставляли ничего для воображения.

Вы, возможно, подумаете, что я рисую преувеличенную картину; но могу заверить вас честью правдивого человека, что таков был костюм по меньшей мере двух третей дам, присутствовавших на этом балу. Головные уборы, классически имитирующие античные статуи, были элегантны; а количество бриллиантов, жемчуга и других драгоценных камней — поразительно блестящим. Там было много красивых женщин; но их красота была однообразной. «Embonpoint» (полнота) и вздернутый носик характеризовали их всех. Я тщетно искал те грациозные фигуры и те греческие лица, которые так часто составляют украшение английского собрания. Среди самых знаменитых красавиц мне указали на мадам Р—, молодую жену состоятельного банкира; мадам В—, итальянку, очень модную в Париже, и знаменитую мадам Тальен. Думаю, первая примечательна скорее своеобразием своего наряда (ее голова была украшена «à la cochoise», то есть так, как укладывают волосы крестьянки определенной провинции), своей крайней белизной и опущенным взглядом, нежели какой-то необычайной красотой. Мадам В— — красивая смуглая женщина «определенного возраста», с прекрасными глазами и статной фигурой. Мадам Тальен, несмотря на свою великую славу, имеет, по моему мнению, скорее приятное лицо и очаровательную улыбку, чем чрезмерно поразительные черты. Она светла, как самые светлые из наших соотечественниц; ее шея прекрасна; а ее лицо, мягкое и добродушное, говорят, является истинным отражением ее души. И все же, несмотря на эти преимущества, я бы никогда не обнаружил в ней правящую красавицу Парижа. Она тоже уже не в первом цвете молодости. Танцы были: котильон (который они называют «la contredanse») и вальс. В первом дамы проявили то решительное превосходство, которым обладают французы в искусстве танца. Что касается вальса, я был поражен той пристойностью, с которой этот весьма непристойный танец исполнялся молодыми парижанами, которые, обнимая за талию обнаженных женщин в зале, все же имели достаточно самообладания, чтобы не шокировать ни своих партнерш, ни общество, не совершая ни малейшей непристойности. Я выразил свое удивление пожилой даме по поводу этого необычайного воздержания. «Поверьте мне, месье, — ответила она, — что наши молодые люди смотрят на все это с самым совершенным безразличием».

Какой урок преподносит это замечание прекрасному полу всех сортов! Та женщина не менее лишена кокетства и искусства повелевать чувствами мужчин, чем всякого принципа приличия, которая бездумно выставляет на всеобщее обозрение мимолетного любопытства те прелести, которые ценны лишь до тех пор, пока их созерцание является исключительной привилегией любимого человека.

Распутник, если поначалу он смотрит с восхищением, вскоре перестает заботиться о том, что может видеть каждый глаз; и апатия, соединенная с презрением, — вот чувство, которое сменяет страсть.

Возвращаюсь к балу. Толпа становилась все больше и больше, и жара была чрезмерной; но сцена в целом была оживленной и забавной.

Один француз «старого режима», услышав, как я выражаю свое удивление костюмом дам, заверил меня, что, за исключением иностранцев, в зале не было ни одной женщины «хорошего общества». Этот термин «bonne compagnie» используется так часто и объясняется так редко, что я действительно не знаю, имел ли он в виду, что там не было ни одной женщины старого двора, или что там не было ни одной добродетельной женщины. Если он имел в виду первое, это лишь доказывало, что эти балы не посещаются дворянством; если второе, то он был гораздо строже в своем замечании, чем я. Я лишь жаловался на то, что дамы непристойно одеты; он утверждал, что они распутны. Во всяком случае, один порок ведет так быстро к другому, что трудно было ошибиться.

Зал был хорошо освещен; музыка превосходна, а бал, состоящий из всех различных классов общества, был весьма интересен для иностранца. Там присутствовало много англичан; большинство послов и многие другие выдающиеся личности.

Я вернулся домой около трех часов утра.

Прощайте.

ПИСЬМО XI.

Новый год. — Пале-Рояль.

Paris, January the 1st, 1802 (11 nivôse.)

ДОРОГОЙ СЭР,

Люди всех наций с такой нежной привязанностью держатся за свои старые обычаи, что почти невозможно искоренить даже самые пустяковые из них силой закона. Я отметил сильное доказательство этого сегодня. В стародавние времена во Франции было принято праздновать Новый год, делая подарки в виде сладостей, безделушек и других подобных предметов близким родственникам и особым друзьям.

Несмотря на республиканский альманах и использование его во всех публичных актах, газетах и т. д., согласно которому год начинается с вандемьера, соответствующего нашему 23 сентября, 1 января по-прежнему считается единственным днем, заслуживающим этих почестей. Пале-Рояль, как его повсеместно называют (несмотря на его первое революционное и уже устаревшее название «Сад Равенства» и нынешнее конституционное «Дворец Трибуната»), был переполнен сегодня утром людьми всех классов, которые вскоре рассеялись по различным лавкам, чтобы купить эти маленькие ежегодные подарки, или «этьенны», как их называют на языке страны. Ювелиры соревновались друг с другом, выставляя в своих витринах весь вкус, моду и великолепие своих избранных товаров; и бриллиантовые кольца, жемчужные медальоны и янтарные ожерелья предлагали галантности элегантные, но дорогие способы засвидетельствовать свой пыл. Модистки выставляли свои лучшие кружева, самые кричащие цвета и самые экстравагантные узоры; а кондитеры, с лентами у дверей, украшенными тортами внутри, надушенными конфетами и любовными девизами, вскоре нашли способы заполнить свои соответствующие лавки.

Что за необыкновенное место — Пале-Рояль! Ничего подобного нет ни в одном городе Европы. Помню, как один английский эпикуреец однажды заметил: «что как только наступит мир, он подарит себе счастье провести шесть недель в Пале-Рояле, ни разу не выходя за его ворота». Конечно, если человек довольствуется чувственными удовольствиями, нет ни одного, которое он не мог бы удовлетворить в стенах этого здания. Рестораторы, или таверны, где обеды подаются от десяти су до двух луидоров за персону. Кофейни, где за три пенса бездельник может провести весь день, играя в шахматы, обсуждая политику или читая газеты. Игорные дома, где человек удовольствий, рискуя всем, что ему дороже всего в жизни, покупает тревожные чувства, которые возбуждают страх и надежда, и где «шевалье д’эндустри» (авантюрист) находит позорные средства для бесчестного существования. Портные, галантерейщики, серебряных дел мастера и часовщики предлагают любое разнообразие одежды, украшений и механизмов. Книжные лавки видны в каждом углу, где «homme de lettres» (литератор) находит своих любимых авторов, романтическая барышня — свои романы, а политик — свои памфлеты. Оптики, где завсегдатай зрелищ покупает свой театральный бинокль, а философ — свой телескоп. Толпы несчастных, а иногда и прелестных женщин бросают вызов вниманию прохожих любым разнообразием нарядов и, предлагая слишком легкий пир для распутников и стариков, наполняют каждый мыслящий ум жалостью и печалью. Таковы объекты, которые представляет Пале-Рояль. Должен добавить, что пока подвалы заполнены второсортными рестораторами, или закусочными, где постоянно играют музыкальные группы, часто одетые в театральные костюмы; верхние комнаты заняты игорными компаниями, кабинетами интриг и кофейнями. Последние имеют любое разнообразие декораций; некоторые расписаны под Альпы, а другие покрыты стеклом, отражающим в каждом направлении разную комнату. Игорных столов множество; и меня уверяют, что на лестнице, спускающейся из одного из них, есть ломбард, где иногда случается, что разорившийся игрок, потеряв содержимое своего кошелька, закладывает ради последней и отчаянной попытки свои часы, пряжки, а иногда и камзол. С полученным авансом он возвращается и, если преуспеет, выкупает при уходе заложенные предметы. Если он проиграет, пистолет или река заканчивают его жалкие дни. Таково следствие игры, и таковы сцены, которые представляет это распутное место.

Здания, которые раньше заполняли центр, теперь снесены, и эта часть действительно является садом, который многие посещают для прогулок. На каждом конце есть ледники и разбросаны стулья, на которых парижане сидят рядами и пьют лимонад и другие прохладительные напитки. Пространство под аркадами, не занятое лавками, как и прежде, заполнено в любое время дня и большую часть ночи фигурами всех описаний, людьми всех классов и, я мог бы добавить, всех наций мира.

«Театр Монтансье» все еще находится в Пале-Рояле, помимо многих театров поменьше. Кукольные представления, карлики, великаны, шарлатаны-врачи, крикливые газетчики и тихие продавцы пасквилей, которые шепотом предлагают вам непристойные и запрещенные публикации, завершают каталог разноцветных диковинок, которые представляет это место.

Прощайте. Я не смею добавить размышления, которые естественно вызвал бы столь своеобразный уголок. Если бы я это сделал, едва ли хватило бы целого тома.

Прощайте.

ПИСЬМО XII.

Учреждение для слепых, или заведение для поддержки и трудоустройства слепых. — Их различные занятия. — Мануфактура листового стекла. — Описание другой встречи в больнице для глухонемых. — Массье обучают гальванизму и стенографии.

Paris, January the 16th, 1802 (26 nivôse.)

ДОРОГОЙ СЭР,

Сегодня я отправился посмотреть заведение, созданное для защиты и обучения слепых. Оно называется «Учреждение для слепых» и расположено в предместье Сент-Антуан, недалеко от бывшей Бастилии. Именно здесь людей, пораженных величайшим из всех человеческих бедствий — потерей зрения, обучают средствам получения комфортного существования, занятия часами, которые в противном случае были бы мучительно утомительными, и становления полезными для общества.

На «сеансе», или публичном собрании, на котором я присутствовал сегодня утром, я видел несколько человек — мужчин, женщин и детей, либо слепых от рождения, либо ослепших в результате болезни, — которые теперь способны читать, писать, считать, печатать и исполнять музыку на различных инструментах. Способ, которым они читают, заключается в ощупывании букв, специально выпуклых на картоне; и они делали это с такой быстротой, что было трудно, слушая их, обнаружить их несчастье. Что меня особенно поразило, так это изобретательность слепой женщины, которая научила читать своего ребенка, младенца около пяти лет, не страдающего этим недугом.

В здании работает стальная мануфактура, в которой слепые вращают колесо; они также делают кнуты, письменные приборы, кошельки и бумажные игрушки всех видов, которые продаются для их личного заработка. Есть также пресс, или печатная машина, в которой весь процесс выполняется слепыми; и мне сказали, что книги, изданные ими, более чем необычайно правильны. Женщины вяжут, шьют и выполняют другие виды рукоделия; и все они либо поют, либо играют на каком-нибудь инструменте. Они дали нам своего рода концерт, который, если и не был очень хорош, по крайней мере доказал, что они понимают принципы музыки. Мне почти стыдно упоминать, что мое удовольствие от наблюдения за этим поистине филантропическим заведением было немало уменьшено ужасным видом слепых, так как глаза многих, будучи не закрытыми, представляли весьма отталкивающее зрелище. Я знал, конечно, что они не осознают этого дефекта и что я должен быть удовлетворен учреждением, которое, делая их счастливыми и полезными, полностью выполнило свою цель. С истинностью этого размышления мой разум полностью согласился; однако, «вопреки мне», мои чувства восставали при виде человеческих существ, оставленных столь несовершенными рукой Природы или столь обезображенных болезнью.

Покинув «слепых», мы поехали на большую мануфактуру листового стекла, которая находится по соседству. Это знаменитое заведение сильно пострадало во время революции, но сейчас ежедневно восстанавливает свое былое процветание. В настоящее время занято шестьсот человек, и я видел зеркала, подготавливаемые различных и обширных размеров. Операция по заливке ртути на стекло, благодаря которой оно приобретает свои отражающие свойства, была выполнена перед нами; и мы были очень восхищены быстротой и аккуратностью, проявленными в процессе.

Поскольку я начал это письмо с учреждения в пользу слепых, я думаю, что не могу сделать ничего лучше, чем закончить его, снова поговорив с вами о глухонемых. С момента моего первого письма на эту тему я посетил две необычные встречи «глухонемых», результат которых я сейчас вам сообщу.

Массье, глухонемой молодой человек, о чьих превосходных талантах и достижениях я дал вам столь благоприятный отчет, предстал в выгодном свете на одной из них, где он получил, впервые, урок «гальванизма». Как только аббат Сикар написал на грифельной доске: «Гальванизм — это название, данное способу электричества вследствие того, что он был открыт Гальвани, итальянским врачом», Массье с жадностью схватил карандаш и написал в ответ: «Я видел слово гальванизм в одной из газет и, не зная, что оно означает, искал объяснение в словаре Академии. Не найдя его там, я пришел к выводу, что оно взято от собственного имени. Затем мне пришло в голову, что это новое лекарство, открытое человеком, чье имя оно носит; и что, возможно, с помощью этого специфического средства изобретатель мог бы вылечить глухонемых, как наш господин Иисус Христос».

Никогда не забуду оживления, которое озарило лицо Массье, пока он быстро писал эти слова, или любопытного и тревожного внимания, с которым он следил за объяснением, данным ему впоследствии о гальванизме. В ходе лекции он показал своими вопросами и ответами, что прекрасно знаком с общими принципами электричества; и легкость, с которой он уловил доктрину гальванизма, была поистине поразительной. Я уверен, что вы будете поражены, как и я, своеобразием его мысли о том, что гальванизм может привести к исцелению глухонемых. Как любезно Природа вложила в наши умы склонность лелеять надежду, даже на самом слабом основании! Именно это придает вкус всем нашим занятиям, поддерживает нас в болезни, в скорби и в печали; и ни один человек действительно не перестает быть счастливым, пока не перестает надеяться.

Я не знал в то время того, что узнал с тех пор и что, если это правда, делает обстоятельство еще более необычным — я имею в виду, что некоторые глухонемые люди были действительно возвращены к чувствам слуха и речи силой гальванизма. Говорят, что это произошло в какой-то части Германии, я полагаю, в Вене; но я привожу это только как слух.

На второй встрече я видел, как Массье обучали, также впервые, стенографии, или искусству скорописи. После того как общие принципы были изложены в письменных инструкциях учителя, назначенного дать ему этот урок, аббат Сикар попросил Массье определить искусство, которое только что было ему объяснено. Он немедленно написал в ответ, выражая величайшую радость на своем лице: «Это искусство писать так же быстро, как говорить. Стенография идет как олень или лошадь, но обычное письмо — как вол».

Перед тем как покинуть дом глухонемых, я навестил мальчика, называемого дикарем из Аверона. Но предмет достаточно интересен, чтобы заслужить отдельное письмо; поэтому я на время прощаюсь и посвящу свое следующее описание этого ребенка.

Я и т. д.

ПИСЬМО XIII.

Юный дикарь, или дикий мальчик из Аверона. — Его история. — Состояние, в котором он был найден, и средства, использованные для возвращения его к использованию своих чувств. — Успех, с которым увенчались эти усилия.

Paris, January the 17th, 1801 (27 nivôse.)

ДОРОГОЙ СЭР,

Я возобновляю в этом письме тему, обещанную в моем последнем.

Ребенок, столь хорошо известный в Европе под именем «le jeune sauvage d’Aveyron», или «юный дикарь из Аверона», был найден в лесу с таким названием в возрасте одиннадцати или двенадцати лет тремя охотниками, которые некоторое время назад видели того же мальчика на расстоянии. Он искал желуди и коренья, которые составляли его основную пищу, когда они заметили его: и в момент поимки он попытался скрыться, взобравшись на соседнее дерево. Его принесли в хижину; но через неделю он сбежал от женщины, на попечение которой был вверен, и скрылся в горах. Здесь он бродил, подвергаясь жесточайшему зимнему холоду, не имея ничего, кроме рваной рубашки, прячась по ночам в самых уединенных местах, а днем приближаясь к соседним деревням. После того как он вел некоторое время эту бродячую жизнь, он по своей воле пришел в жилой дом, расположенный в кантоне Сен-Сернен. Здесь его схватили, охраняли и заботились о нем в течение трех дней, а затем перевезли сначала в больницу Сен-Африк, а затем в Родез, где он содержался несколько месяцев. В каждом из этих мест, где, конечно, он был предметом многих интересных наблюдений, он был найден диким и нетерпимым к контролю. Он был в постоянном движении и в каждое мгновение, казалось, искал возможности сбежать. По приказу министра внутренних дел он был доставлен в Париж в конце 8-го года республики (около двух лет назад) под присмотром бедного, но почтенного старика, который так привязался к нему в пути, что пролил слезы при расставании с ним и, уходя, заявил, что если его когда-нибудь бросят, он усыновит его как своего ребенка.

Врач Пинель, осмотру которого мальчик был подвергнут первым, сообщил, что органы чувств у этого несчастного ребенка были доведены из-за отсутствия использования до такого состояния слабости, что в этом отношении он был ниже нескольких домашних животных. Его глаза, не фиксируясь и без выражения, дико блуждали с одного объекта на другой, неспособные отличить ближайшие предметы от самых отдаленных. Его орган слуха был одинаково нечувствителен к самому громкому шуму или самой мягкой гармонии. Сила голоса была снижена до такой степени, что он не мог издавать равномерный и гортанный звук. Обоняние было настолько мало упражняемо, что он принимал с одинаковым безразличием аромат самых изысканных духов или зловоние грязной постели, на которой лежал. В заключение, чувство осязания было ограничено чисто механическими функциями захвата тел.

Что касается его интеллектуальных способностей, тот же врач заявил, что он неспособен к вниманию (за исключением объектов его непосредственных потребностей) и, следовательно, неспособен также ко всем тем операциям, которые создаются вниманием. Лишенный памяти, суждения и силы воображения, и настолько ограниченный даже в идеях, относящихся к его потребностям, что он еще не научился открывать дверь или влезать на стул, чтобы достать те объекты пищи, которые держали выше его досягаемости. Фактически, лишенный всяких средств общения, не имея ни выражения, ни намерения в движениях своего тела, переходя внезапно и без всякой предполагаемой причины от мрака апатии к самым неумеренным приступам смеха. Нечувствительный ко всякого рода моральным привязанностям, его проницательность была лишь расчетом обжорства; его удовольствие — приятным ощущением органов вкуса; его чувство — способностью производить некоторые бессвязные идеи, относящиеся к его потребностям — одним словом, все его существование казалось чисто животным.

М. Пинель впоследствии сравнил «дикаря из Аверона» с детьми, рожденными или ставшими необратимо идиотами; и он был склонен заключить, что этот несчастный ребенок, обреченный на неизлечимое зло, не был восприимчив ни к социальности, ни к обучению; но он выразил это мнение с немалым сомнением.

Доктор Итар, врач национального учреждения глухонемых, из чьей интересной брошюры я взял этот отчет, хотя и был поражен точностью картины, нарисованной доктором Пинелем, и справедливостью его замечаний, не хотел соглашаться с неблагоприятным выводом, которым тот закончил свой отчет. Основывая свои надежды сначала на сомнительной причине его предполагаемого идиотизма, а затем на возможности излечения, он гуманно решил сделать образование этого покинутого ребенка своим особым изучением. Это образование, или моральное лечение, он начал на общих принципах, изложенных докторами Уиллисом и Крайтоном, а также самим профессором Пинелем, хотя он не мог апеллировать к каким-либо конкретным предписаниям, так как ни один такой случай не был предусмотрен в их работах. Он полагал, что у него есть пять главных целей для достижения.

1-е. Привязать его к социальной жизни, сделав эту жизнь более приятной, чем та, которую он вел сейчас, и особенно сделав ее более аналогичной жизни, которую он недавно покинул.

2-е. Возродить чувствительность его нервов самыми острыми стимулами, а иногда и возбуждением самых живых привязанностей ума.

3-е. Расширить сферу его идей, давая ему новые потребности и увеличивая его связь с окружающими объектами.

4-е. Привести его к использованию речи, вовлекая в использование силу подражания властным законом необходимости.

5-е. Упражнять в течение некоторого времени на объектах его физических потребностей самые простые операции его ума, а оттуда вести его к объектам обучения.

Доктор Итар затем полностью объясняет методы, которые он предпринял для достижения этих важных целей, в которых, благодаря неустанной заботе, гуманному обращению и помощи мадам Герен (женщины, под чью защиту, как няни, был вверен ребенок), он преуспел настолько, что больше не питает никаких сомнений в своем окончательном успехе. Для меня невозможно в рамках письма вдаваться в детали, приведенные по этому предмету. Поэтому я ограничусь переводом наблюдений, которыми доктор Итар завершает отчет.

«Можно с уверенностью заключить, — говорит он, — из моих наблюдений, что ребенок, известный под именем дикаря из Аверона, одарен свободным использованием всех своих чувств; что он дает постоянные доказательства внимания, воспоминания и памяти; что он может сравнивать, различать и судить — одним словом, что он может применять все способности своего понимания к объектам, относящимся к его обучению. Необходимо отметить, как существенный момент, что эти счастливые изменения произошли в короткий срок девяти месяцев, и притом у субъекта, который считался неспособным к вниманию. Отсюда мы можем справедливо заключить, что его образование возможно, если оно еще не стало достоверным, благодаря успеху, уже полученному, независимо от того, который может быть естественно ожидаем от помощи времени, которое в своем постоянном неизменном течении, кажется, дает детству всю ту силу и мощь раскрытия себя, которую оно отнимает у человека на закате жизни».

Я должен, пожалуй, упомянуть, что этот несчастный ребенок, которому было дано имя «Виктор», потому что он легко прислушивался к звукам, составляющим это имя, уже произнес слово «lait», молоко; что он научился складывать буквы, которые составляют это слово; и что он регулярно делает это, когда хочет пить, беря также в руку маленькую чашку, чтобы получить свой любимый напиток. Доктор Итар заверил меня, что не питает сомнений в том, что он в конечном итоге заговорит.

Он теплый, страстный, благодарный, и он уже дал сильные доказательства своей привязанности к своей няне, мадам Герен. Его внешность не очень примечательна, но лицо мягкое. Его лицо было порезано в нескольких местах. Он еще не может использовать какие-либо два чувства одновременно; и чтобы позволить ему слышать, необходимо завязать ему глаза. Когда он сердится, он издает звук, похожий на рычание собаки. Он теперь одет как другой мальчик; но мне сказали, что прошло много времени, прежде чем они смогли убедить его вынести стеснение одежды. Я заметил, что пока мы были в комнате, он постоянно держал глаз на двери и что желание сбежать еще не покинуло его.

В заключение, кажется, что у него есть метка на шее, которая доказывает почти с уверенностью, что на его жизнь покушались в младенчестве. Злосчастный плод незаконной любви, он был, вероятно, сначала ранен дрожащей рукой неестественной матери; а затем, под предположением, что он мертв, брошен в лес, где он так долго блуждал и был наконец обнаружен.

Если вы чувствуете такой же интерес, как и я, к этому предмету, вы легко простите многословие моего письма. Я лишь сожалею, что не могу прислать вам более совершенный отчет.

Я и т. д.

ПИСЬМО XIV.

Подробный отчет обо всех театрах или зрелищах.

Paris, january 21st, 1802 (1 Pluviôse).

ДОРОГОЙ СЭР,

Вы, несомненно, были удивлены, что я ни в одном из своих писем не говорил о театрах, или зрелищах, как их называют в Париже. Я намеренно опустил это, пока у меня не было возможности увидеть большую часть тех, которые сейчас в моде, чтобы я мог представить их все вам в одном обзоре.

«Французский театр республики», ранее называвшийся «Театром короля», расположенный на улице де ла Луа, бывшей улице Ришелье, заслуженно занимает первое место. Именно здесь постоянно ставят трагедии Расина, Корнеля и Вольтера, а также лучшие комедии французской сцены. Самые прославленные исполнители в трагическом жанре — это Тальма и Лафон среди мужчин; и мадам Пети (иначе называемая мадемуазель Ванхов), мадемуазель Вольне и мадемуазель Бургуэн среди женщин. У Тальма и Лафона есть свои поклонники, и в обществе ведутся споры о том, кому из них принадлежит пальма первенства. То же самое можно сказать и об актрисах. В одних кругах мадам Пети превозносят как исполнительницу с необычайным талантом, значительно превосходящую своих соперниц; в других любимицей является мадемуазель Вольне; а в последнее время мадемуазель Бургуэн оспаривает победу у обеих. Пожалуй, иностранцу самонадеянно судить о предмете, по поводу которого мнения самих местных жителей разделились. Скажу лишь, что моему английскому слуху громогласная декламация, свойственная всем французским трагикам, кажется ужасно неприятной. Должен добавить, что я не раз принимал их бурную жестикуляцию за напыщенность, а вечное движение черт лица — за гримасничанье. Сделав это чистосердечное признание, я не заслуживаю и не ожидаю доверия к суждению, которое собираюсь высказать. Я считаю Тальма менее плохим, чем Лафон, но такова разница в национальных вкусах, что я уверен: ни одного из них не потерпели бы на английской сцене. Я придерживаюсь того же мнения о мадам Пети и мадемуазель Вольне, хотя последняя, на мой взгляд, бесконечно превосходит первую. Что касается мадемуазель Бургуэн, то ее большая заслуга в том, что она естественна; и именно по этой причине, полагаю, в нескольких здешних газетах ее обвиняют в холодности и безликости. Несколько вечеров назад я видел, как она исполняла «Заиру», и не припомню, чтобы когда-либо получал больше удовольствия. Это красивая шестнадцатилетняя девушка с прекрасным выразительным лицом и изящной грациозной фигурой. Ее голос чист и отчетлив, манеры просты и непринужденны, а передача различных страстей сильна и впечатляюща, без «выхода за рамки скромности природы». Ее наряд был элегантно прост, а поведение — поистине безупречно. После спектакля «Заиру» вызывали снова и снова (это высший комплимент, который можно сделать исполнителю в Париже), и долгое время ее не могли уговорить выйти. Наконец занавес поднялся, и Тальма вывел ее, «все еще не желающую», к публике. Казалось, она была искренне смущена громом аплодисментов, которыми ее встретили, и убежала со сцены, как только уважение к публике позволило ей это сделать.

Если у мадемуазель Бургуэн хватит здравого смысла помнить, что этот ранний успех можно закрепить только непрестанным трудом, и если у нее хватит мужества игнорировать нелепую критику французских журналов (в которых ей ежедневно советуют больше жестикулировать, говорить более громким голосом и т. д., короче говоря, отбросить счастливую естественность, которая и составляет ее достоинство), то весьма вероятно, что через несколько лет она может стать первой трагической актрисой Европы.

Если, говоря в целом, я не в восторге от французских трагиков, то придерживаюсь совершенно иного мнения об их комических актерах. В этом жанре, полагаю, их сцена значительно превосходит нашу. Знаменитая мадемуазель Конта, которая столько лет была любимицей публики, все еще здесь. Она сохранила все свое актерское мастерство и многое из своей красоты. Моле по-прежнему восхитителен, а Дезанкур и Дюгазон в своих амплуа не имеют себе равных. Флёри также бесподобен, и всякий, кто видел его в роли Фридриха II в «Двух пажах», видел самое совершенное исполнение, которое когда-либо представляла какая-либо сцена. Мадемуазель Мезерай и Марс (младшая) также превосходные актрисы, а Сен-Фаль во многих ролях заслуживает того, чтобы считаться весьма достойным актером.

В «Философе, женатом по неволе», в «Старом холостяке» и многих других комедиях, а также в фарсах «Две пажи» и «Круг» (в которых играют большинство этих выдающихся актеров) я иногда забывал, что нахожусь в театре, и верил, что вижу перед собой персонажей, которых они изображают. В «Аббате де л’Эпе» (который был так хорошо переведен на английский) Монвель заслуженно получает громкие аплодисменты за превосходную и естественную манеру, в которой он представляет филантропа-аббата. Как интересна эта пьеса! Те, кто видел, как я, «Институт глухонемых», смотрят ее с двойным удовольствием. Все кажется настоящей сценой, и аббат Сикар так восхитительно последовал примеру своего гуманного предшественника, что душа последнего словно ожила в первом; и, глядя на пьесу, мы забываем, что аббата де л’Эпе больше нет.

Французский театр, хотя это и очень большое здание, всегда полон, когда выступают хорошие актеры. Вы, возможно, удивитесь, когда я добавлю, что пьесы Мольера, как я обнаружил, ставятся не так хорошо, как я ожидал. Несколько вечеров назад я присутствовал на представлении «Тартюфа», и, хотя все роли были распределены превосходно, я смертельно устал еще до того, как опустился занавес. Я не раз слышал, как публика освистывала некоторые его фарсы, полагая, что это современные пьесы; и, по правде говоря, на сцене они не то, чем кажутся при чтении. Я не могу определить, то ли изменение нравов привело к тому, что мы больше не находим вкуса в сатире на пороки, которых больше не существует; то ли метр, которым написаны эти пьесы, утомляет слух; то ли грубый юмор, который они призваны вызывать, слишком вульгарен для современного вкуса. Возможно, это происходит оттого, что вкус испорчен, ибо Вольтер давно сказал:

“Vous parlez de Molière, oh son regne est passé,

Le siècle est bien plus fin, notre scène épurée,

Du vrai beau qu’on cherchoit est enfin décorée[45].”

Не претендуя на то, чтобы решать, плохо мое суждение или хорошо, могу лишь сказать, что ни разу еще не получил удовольствия от исполнения пьес Мольера; и если судить по полупустому залу в одних случаях и необычному шуму в других, парижане разделяют мое мнение. Даже «Мещанин во дворянстве» вынужден прибегать к помощи танцев, и с этой поддержкой собирает лишь посредственную аудиторию.

Завершая свой рассказ о «Французском театре», я должен сказать несколько слов об их труппе и удобствах. Все зрелища здесь теряют много от своего эффекта из-за небрежной одежды, в которой принято посещать театры, за исключением премьер новых пьес, когда дамы считают своим долгом появиться «в парадных костюмах». В обычных случаях туалет дам составляют шляпки или утренние чепцы, шали и цветные платья, а джентльменов — сапоги, круглые шляпы и сюртуки. Восковые свечи не используются вовсе, и одного одинокого паникадила с (как мы называем в Англии) патентными лампами хватает на все здание: это бросает тусклый и унылый свет на лица зрителей и на вид зала в целом. В самом деле, ничто не может быть менее оживленным, чем французский театр. «Галерея», которая, конечно, заполнена менее состоятельной публикой, занимает ту часть здания, которая в Англии образует передние и боковые ложи, а ложи внизу находятся за галереей. «Первый ярус» находится непосредственно над ними, соответствуя по высоте нашим зеленым ложам; но они считаются главными местами и, соответственно, самыми дорогими.

Выше есть еще четыре яруса лож, которые под соответствующими названиями 2-го, 3-го, 4-го и 5-го ярусов снижаются в цене по мере подъема. Ложу можно забронировать заранее, выкупив все места, число которых варьируется от трех до восьми; и когда это сделано, никто не имеет права приходить туда без разрешения тех, кем она нанята; и нет необходимости, как в Лондоне, приходить до окончания первого акта. Ложа на весь вечер является частной собственностью. Справедливости ради стоит добавить, что если французские театры менее веселые, чем английские, то они бесконечно более упорядочены; и я не припомню, чтобы видел что-то похожее на спор или беспорядки на каком-либо из зрелищ. Женщины определенного рода также не предлагают свои услуги (за единственным исключением одного театра, который я назову позже), как в Ковент-Гардене и Друри-Лейн, и, по правде говоря, их редко можно увидеть в больших театрах. Цена каждого билета на лучшие места составляет шесть ливров двенадцать су, что в точности соответствует пяти шиллингам шести пенсам наших денег. Ложа у сцены, украшенная алым сукном с богатой вышивкой, зарезервирована для семьи первого консула; но он обычно занимает маленькую «зарешеченную ложу», или затененную ложу, в которой его не видно, непосредственно под большой, в которой часто сидит мадам Бонапарт.

Следующий театр, который я упомяну, — это «Опера», или «Театр республики и искусств», под каковым последним названием он ежедневно рекламируется, но никогда не называется.

Англичанин, только что прибывший в Париж, будет сильно разочарован, если, отправляясь в оперу, ожидает найти то сияние красоты, тот поразительный вид и то блестящее собрание знати и модных людей, к которым он привык в Хеймаркете. Знаток и «любитель нежных звуков» с таким же отвращением отвернется от представления, в котором жалкая напыщенность французской композиции занимает место лучшей итальянской музыки. Но для тех, кто довольствуется пышным зрелищем, грациозной позой и необычайной ловкостью, этот театр доставляет удовольствие, безусловно, не имеющее себе равных. Балеты в этом отношении заслуживают всей своей славы; и опера, в дополнение к лучшим фигуранткам в Европе и самым поразительным декорациям, может похвастаться несколькими весьма выдающимися танцорами, не считая Вестриса, Деэ или мадемуазель Шамруа, о которых я, вероятно, еще буду иметь случай говорить; но которые, хотя и ангажированы, в этом сезоне еще не появлялись. Самая выдающаяся танцовщица в настоящее время — мадемуазель Клотильда, почти гигантская красавица, которая к большой силе и необычайному росту соединяет много грации, ловкости и знания своей профессии. Ее фигура хорошо сложена, стан величественен, а лицо выразительно. Следующей за ней по репутации является мадам Гардель, которая заслуженно пользуется большой любовью парижской публики; а мадам Вестрис, мадам Шевиньи и многие другие всегда принимаются с немалыми аплодисментами. Если французский балет имеет решительное преимущество перед английским, то оно проистекает из большого искусства и аккуратности, с которыми они умудряются заполнять сцену. Не редкость увидеть в процессиях или танцах, требующих пышности, двести человек, собранных одновременно, и все они настолько великолепно вышколены, что все проходит с величайшей регулярностью. Лэ — единственный певец, который пользуется чем-то вроде популярности; и знатоки музыки уверяют меня, что его голос необычайно хорош.

Что касается публики, то мне остается лишь отослать вас к замечаниям, которые я уже сделал по поводу «Французского театра». В моде быть, если возможно, еще менее нарядными в опере, чем на любом другом зрелище; и ложи (очень немногие из которых нанимаются на год) находятся точно в таком же положении, как и в театре Французской комедии. Цена несколько выше.

Освещение столь же дефектно; короче говоря, все развлечение заключается в танцах; которые, несмотря на необычайную степень совершенства, до которой они доведены, на мой взгляд, не окупают в достаточной мере скуку от прослушивания хриплых криков отвратительных певцов и усталости от того, что три или четыре часа заперт в жарком и мрачном театре. Я никогда не посещаю этот театр, не чувствуя правдивости замечания лорда Честерфилда, который справедливо заметил, что, отправляясь в оперу, он всегда оставлял свой здравый смысл у дверей вместе со своей полгинеей. Я не могу не воспользоваться этой возможностью, чтобы упомянуть одну своеобразную черту французского характера. Несмотря на легкомыслие, в котором их, возможно, не без оснований обвиняют; и несмотря на их страсть к разговорам, которая, я полагаю, также бесспорна, на их зрелищах царит самое торжественное молчание; и если кто-то во время самого длинного и скучного представления осмелится заговорить, пусть даже шепотом, его немедленно призывают к порядку. Боюсь, что театр в Хеймаркете вскоре потерял бы половину своих подписчиков, если бы такое правило было введено в Лондоне, даже если бы повод был Банти или даже Биллингтон. Ложа у сцены этого театра, также украшенная и вышитая, сохраняется для использования первым консулом.

Следующий театр, который я упомяну, — это «Комическая опера на улице Фейдо». Здание элегантно, и, хотя меньше двух других, все же достаточно просторно. Оно имеет круглую форму, поддерживается коринфскими колоннами и красиво декорировано. Именно здесь исполняются комические оперы и небольшие пьесы, в которых смешаны диалог и музыка. Певцы очень хороши, а актеры достойны уважения. «Калиф Багдадский», «Дом на продажу» и «Безумие» — это спектакли, которые привлекали наибольшие толпы этой зимой. Мадемуазель Филлис — главная исполнительница. Это очень хорошая женщина с отличным голосом и элегантной фигурой.

«Фейдо», как его обычно называют, часто посещается модниками Парижа, и многими предпочитается даже большим театрам. «Водевиль» — это чрезвычайно хорошенький маленький театр, где ставятся короткие живые пьесы, оживленные песнями, каждая из которых имеет эпиграмматический оборот. Знаменитые авторы, выдающиеся общественные деятели и временные события часто становятся темами этих пьес. Философ из «Ферне» хорошо представлен в одной из них под названием «Вольтер», как и «Флориан», «Гесснер», «Скаррон» и т. д. в пьесах, названных их именами. Когда лорд Корнуоллис почтил этот маленький театр своим присутствием, немедленно были спеты куплеты в честь мира; а недавно здесь ставился фарс под названием «Французский художник в Лондоне», в котором отдается очень лестный комплимент английскому характеру. Мадам Анри — героиня «Водевиля». Она хорошая актриса и одна из самых красивых женщин, которых я пока видел во Франции.

«Театр Лувуа» больше, чем «Водевиль», но меньше, чем «Фейдо». Здесь ставятся пьесы в основном в двух или трех актах; но иногда исполняют и более длинные произведения. Несколько вечеров назад я видел в этом театре комедию, взятую из «Тома Джонса» Филдинга. Это была сентиментальная драма, и не плохо написанная, и не плохо сыгранная; но нелепое использование следующего выражения: «Том, мой дорогой Том», посреди очень патетической сцены, произвело на мои мышцы такое действие, что я не мог вернуть себе серьезность до конца вечера. Кстати, французы имеют необычайную склонность делать ошибки при переводе и принятии наших английских обращений. В серьезной драме или в романе, взятом из нашего языка, вульгаризм обращения к молодой леди «мисс» сохраняется во французском; и нелепая манера, в которой произносится это слово, в сочетании с грубой фамильярностью выражения, часто разрушает эффект самых удачно задуманных пассажей. Таким же образом «миссис» вместо того, чтобы быть переведенным как «мадам», пишется «мистрисс»; и если упоминается «лорд Уильям» или «лорд Чарльз», он обязательно будет назван на следующей странице «шевалье баронетом» и т. д. Уважаемый старый дворецкий получает детское имя «Дик», героиня — «мисс Пегги», а прославленный воин — «сэр Джек» или «адмирал Билли». Возвращаюсь к своей теме. Актеры «Лувуа» довольно хороши; театр размером примерно с наш маленький театр в Хеймаркете, и пьесы, представленные здесь, часто занимательны.

«Театр на улице Фавар», куда недавно переехала «Опера-буффа», или Итальянская опера, из «Олимпийского зала», — это красивое здание, ложи которого гораздо оживленнее, чем в других театрах, поскольку они открыты. В большинстве театров Парижа ложи разделены перегородкой с каждой стороны, как деление частных лож в Лондоне. В «Фаваре» этого нет, и эффект благоприятен для вида театра; публика не скрыта от глаз, как в других «зрелищах». Мадам Болла недавно появилась на этой сцене и вызвала значительную степень общественного любопытства. Ею обычно очень восхищаются; и когда объявляется ее имя, зал обязательно полон. Музыка превосходна, оркестр хорошо подобран, а некоторые актеры необычайно хороши. «Опера-буффа» особенно покровительствуется мадам Бонапарт, у которой здесь есть ложа, и она редко пропускает возможность посетить ее, когда исполняется какая-нибудь любимая пьеса. Говорят, что первый консул также неравнодушен к этому театру.

Помимо шести главных театров, которые я уже перечислил и которые не только наиболее посещаемы, но и наиболее центральны, будучи все расположены на улице де ла Луа или рядом с ней, есть несколько других, разбросанных по городу, которые полны каждый вечер. Здания многих из них красивы, а игра актеров далеко не посредственна.

«Театр Монтансье» в Пале-Рояле посвящен маленьким фарсам и тому роду комедии, который скорее вызывает непроизвольный смех, чем претендует на улыбку серьезного одобрения. Ошибки шутовского слуги, проделки Скапена или карикатура на какую-нибудь господствующую моду, а время от времени и сентиментальная пьеса в одном акте (ибо «сентимент» — это порядок дня в Париже) составляют тот вид развлечения, который обычно предлагается в этом театре. В этом театре есть фойе, как их называют, в которых дамы «Пале-Рояля» бродят свободно, как в Ковент-Гардене и Друри-Лейн. По этой причине «Монтансье» не очень часто посещается порядочными женщинами; хотя время от времени входит в моду даже для первых дам города устраивать компании и ходить туда.

«Театр Мольера», как он назывался до прошлой недели, когда он принял, не знаю почему, название «Национальный и иностранный театр», расположен на улице Сен-Дени. Это очень элегантный маленький театр, и задние стенки лож покрыты стеклом, благодаря чему публика отражается и удваивается со всех сторон. Несколько вечеров назад я видел здесь «Английского Ловеласа, или Юность Ришелье», отличную комедию, которая, к моему большому удивлению, была очень хорошо исполнена актерами этого театра.

«Амбигю-Комик» в самой отдаленной части бульвара, недалеко от бывшей Бастилии, очень посещаем из-за своих пышных процессий. Пьеса под названием «Суд Соломона» была настолько чрезвычайно популярна, что было очень трудно достать место, когда она исполнялась. После нескольких безуспешных попыток мне удалось вчера вечером получить вход; и должен признаться, что я был сильно разочарован. Театр маленький и грязный; а сцена слишком ограничена для представлений, которые на ней даются, чтобы произвести какой-либо эффект. «Суд Соломона», несмотря на свою большую славу, показался мне очень утомительным, скучным, неинтересным куском мишурного парада.

«Театр юных артистов» также находится на бульваре, совсем рядом с «Амбигю-Комик». Зал, отведенный для этой цели, хотя и мал, но опрятен и красиво декорирован. Здесь я видел пантомиму в пяти актах; героем которой был знаменитый «Кот в сапогах», или «le Chat botté», как его называют французы. Нужно ли добавлять, что я был полностью «утомлен». Актеры — действительно юные начинающие, или «юные артисты»; и я боюсь, судя по многообещающему виду трех или четырех исполнительниц (ни одной из которых не было больше шестнадцати лет), что этот театр — питомник для других мест, помимо театров.

«Театр Маре» я еще не посещал; но мне говорят, что здание элегантно. Отряд из труппы, которую я уже упоминал как играющую в «Театре Мольера», выступает в этом театре.

Существуют также «Театр Гайети» на улице Тионвиль, «Театр юных учеников» и «Театр без претензий» на бульваре. Я их не видел; но слышал, что они точно по такому же плану и в таком же состоянии, как «Театр Амбигю-Комик».

Помимо этих многочисленных театров, есть несколько представлений верховой езды по плану Астлея; и есть также очень любопытный оптический обман, называемый «Фантасмагория Робертсона». Последнее очень стоит посмотреть. После осмотра в наружной комнате различных электрических машин, механических изобретений и других диковинок вас ведут в темное помещение, в котором, как предполагается, появляются призраки выдающихся личностей. Это устроено чрезвычайно хорошо; и принцип оптических обманов проиллюстрирован и ясно объяснен. Человек по имени Фицджеймс также выступает как чревовещатель; и после того, как он бросает свой голос в разные части комнаты, он заявляет, что способность делать это — не природный дар, а просто приобретенная привычка варьировать звук голоса. Тот же человек дает самую восхитительную имитацию собрания якобинского клуба; и, слушая его, вы действительно воображаете, что демагоги тех кровавых дней все еще произносят речи со всей абсурдностью и безумием, которые их характеризовали. В дополнение к развлечениям, которые я указал, есть бесчисленные кукольные театры, светские театры, фокусники, акробаты, бои диких зверей, жонглеры, канатоходцы и шарлатаны.

Дав вам этот общий очерк зрелищ Парижа, я в своих будущих письмах буду упоминать только такие отдельные представления, которые по своему достоинству или популярности могут заслужить ваше внимание.

Я и т. д.

ПИСЬМО XV.

Пьеса «Генрих IV», прочитанная Ле Тексье.

Paris, february 10, 1802 (21 pluviôse).

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Сегодня вечером я ходил слушать Ле Тексье, столь хорошо известного в Лондоне, который читал «Охоту Генриха IV». Репутация чтеца и необычность присутствия на чтении комедии во Французской республике, слава которой ранее зависела от привязанности народа к делу монархии и, в частности, к дому Бурбонов, привлекли необычную толпу, и мне стоило большого труда получить вход. Зал Лебрена на улице де Клери, в котором обычно проводятся абонементные концерты, был местом, отведенным для этой цели; и хотя комната чрезвычайно велика, она вскоре была заполнена в каждом углу. Скамейки были через несколько минут заняты, и многим пришлось стоять во время всего представления. Ле Тексье, к моему великому изумлению, казался очень смущенным. Хотя он привык столько лет выступать перед публикой, он испытывал весь ужас начинающего. Не знаю, возник ли его страх от многочисленной аудитории, которую он видел собранной, от каких-либо опасений, которые он мог испытывать относительно вмешательства полиции, или от критики, которую он ожидал от французов, которые, будучи более сведущими в языке, на котором он собирался читать, чем те, к кому он привык обращаться, могли быть менее снисходительны. Из какой бы причины ни возникли его страхи, они были очень заметны. Его рука дрожала, пот катился с его лба, голос дрожал, и в некоторых сценах он забывал важные пассажи. Несправедливо выносить какое-либо суждение о человеке в таких обстоятельствах, поэтому я лишь замечу, что с сожалением видел, что, хотя ему много аплодировали, им мало восхищались. Что касается меня, то я часто был так сильно развлечен и восхищен его чтениями в Англии, что был разочарован больше обычного.

«Охота Генриха IV», кажется, не утратила своей популярности; ибо, несмотря на очень несовершенную манеру, в которой она была прочитана, самые безграничные аплодисменты свидетельствовали об одобрении публики при чтении тех пассажей, которые раньше были у всех на устах. Человек, не знакомый с Парижем, был бы склонен сделать вывод из того, что происходило сегодня вечером, что все французы — роялисты. Но следует помнить, что, во-первых, большая часть собравшихся по этому случаю была привлечена туда своими личными чувствами; во-вторых, что все новое, неважно что, обязательно будет хорошо принято; и, наконец, что Генрих IV, помимо того, что был любимцем дам всех партий, в начале революции считался своего рода популярным персонажем, которого даже самые яростные демократы выставляли на всеобщее восхищение. Он был также военным героем; и, в конце концов, нет ничего более ценимого во Франции, чем воинская доблесть. Возможно, именно эта часть его характера побудила генерала Моро посетить чтение пьесы, предметом которой был столь прославленный воин.

Этот знаменитый генерал сидел в галерее с дамой, обладающей значительными талантами, в компании которой я позже ужинал. Дама, о которой идет речь, развлекала компанию живым рассказом о остротах, блестящих мыслях и удачных выражениях своего воинственного спутника; но поскольку мадам особенно славится богатством своей фантазии; и поскольку, несмотря на его несомненные заслуги как солдата, никто никогда раньше не слышал о разговорных талантах Моро: было всеобще признано, что генерал немало обязан своим благоприятным свидетельством воображению своей прекрасной рассказчицы.

Вернемся к Ле Тексье. Его пьеса закончилась без каких-либо прерываний; и хотя слова «да здравствует король» были опущены, песня «да здравствует Генрих IV» была повторена и встречена с энтузиазмом публикой.

Прощайте. Какая странная нация — французы! Чем больше я их вижу, тем труднее мне обнаружить их истинные чувства. Я скорее склонен думать, что у них вообще нет никаких определенных политических мнений; и что их страсти, мода дня или случайное настроение момента делают их в одно время суровыми и мечтательными республиканцами; затем горячими роялистами; а в другое — тихими, покорными, бездумными орудиями правящей власти, какой бы она ни была. Но я не должен позволять себе вдаваться в такие темы: поэтому я прощаюсь и говорю вам на данный момент,

Прощайте.

ПИСЬМО XVI.

Вечеринка у поставщика. — Бал у бывшего дворянина.

Paris, february the 15th, 1802 (25 pluviôse).

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Я получил приглашение провести вчерашний вечер в доме человека, который, как предполагается, составил очень большое состояние в качестве «поставщика», или армейского подрядчика; и чья жена — одна из «элегантных дам» нового круга. Поэтому я посылаю вам правдивый отчет, как описание того класса общества, которому дано имя «новые богачи».

Красивая парадная дверь вела к хорошо освещенной и элегантной лестнице, по которой мы подошли к салону, где сидели мадам — и несколько друзей, которые обедали с ней. Поскольку среди очень немногих домов, которые я посещаю в Париже, большая часть принадлежит «старому режиму», я настолько привык к темным комнатам, старой мебели и мрачным портьерам, что был совершенно поражен великолепием квартиры, в которую меня теперь ввели. Элегантный жирандоль из граненого стекла, сделанный с величайшим вкусом и наполненный бесчисленными восковыми свечами, придавал комнате такой оживленный вид, что на несколько мгновений я вообразил себя в Лондоне. Стулья были сделаны с классической уместностью в античных формах, а цвета были хорошо подобраны. Ковер (роскошь, не часто встречающаяся в этом городе) был тончайшей брюссельской мануфактуры; а стены были украшены рисунками по плану Эшара. Мы были приняты с большой вежливостью хозяйкой дома, которая является красивой женщиной и которая, каково бы ни было ее первоначальное положение, в настоящее время грациозна в своих манерах, высокообразованна и хорошо знакома с литературой своей страны.

Месье был не очень красив и не особенно блестящ; но он был очень любезен и не без гордости показывал нам анфиладу комнат, примыкавших к салону, которые все, как и последний, были великолепно освещены.

Комната рядом с той, в которой нас приняли, была покрыта картинами, изображающими морское сражение; и надпись внизу доказывала, что они принадлежали несчастному Людовику XVI. Большой стол на когтистых ножках был помещен в центре комнаты; и наш хозяин, хотя и хороший республиканец, не забыл сообщить нам, что он стоил ему большой суммы денег; будучи взят из Тюильри, где он долгое время был в пользовании Марии-Антуанетты. Рядом была спальня, которая была особенно великолепна. Балдахин из индийского муслина, настолько тонкого, что он казался сеткой, к которому была добавлена богатая вышивка золотом. Подставка этого элегантного ложа была из красного дерева, украшенная античными фигурами, правильно вырезанными. Будуар, который примыкал, почти превосходил по роскоши будуар мадам —, уже описанный в предыдущем письме. Диван был из малинового бархата, обшитого серебром; а стороны и верх этого маленького «сокровища» были полностью покрыты тончайшими зеркалами. За будуаром была еще одна спальня, обставленная другим образом, но с таким же вкусом и такой же экстравагантностью. Компания состояла из пяти или шести дам, которые были, пожалуй, более дорого, чем правильно одеты, двух министров и нескольких иностранных гостей. Выдающийся музыкант играл на клавесине; и аккомпанировал мадам — и одной из ее подруг, которые обе пели очень мило.

Вечер был бы приятным, если бы не было степени формальности, которая для меня была не малой досадой. Около двенадцати часов был объявлен ужин; который был подан на первом этаже, в маленькой столовой, которая также была элегантно обставлена. Ужин был хорош, а слуги, которые прислуживали, были внимательны.

Я видел сегодня вечером впервые генерала Бертье. Это маленький человек, просто одетый, с коротко стриженными волосами. Его лицо выразительно, когда он говорит; но фигура миниатюрна, а вид отнюдь не военный. Он чрезвычайно вежлив, джентльменски любезен и обходителен. Мне говорят, что он по рождению «дворянин»; и по его манерам легко увидеть, что он должен был провести раннюю часть своей жизни в хорошем обществе.

После того, как я дал вам этот отчет о вечеринке в одном из новых домов, вы, возможно, не будете недовольны, если я закончу свое письмо кратким описанием бала, данного человеком, ранее очень высокого ранга и все еще значительного состояния.

Прихожая, через которую всегда необходимо проходить на французском собрании, — довольно отвратительное зрелище. Слуги, по-разному занятые, некоторые играющие в карты, некоторые спящие, а другие критикующие одежду тех, кто проходит мимо них, не пытаются встать, и даже слуги дома редко утруждают себя движением при прибытии гостей своего хозяина. Если камердинер рядом, компания объявляется; если нет, им позволяют найти путь в квартиру тех, кого они посещают. На балу, о котором я сейчас говорю, в дополнение к прихожей, отведенной для использования, которое я упомянул, вторая гостиная была заполнена горничными, модистками и портнихами, которым доброта нашей хозяйки позволила сидеть там, чтобы они могли посмотреть на танцы и узнать моду. Я заметил, что некоторые из этих субреток направляли свое внимание не только на женскую часть компании.

Пройдя через эти комнаты, мы оказались наконец в салоне, который был чрезвычайно хорошо освещен патентными лампами. Они широко используются в Париже и почти повсеместно заменены воском. Масло, используемое здесь, менее неприятно, чем то, которое покупается в Лондоне; и когда в комнате размещено достаточное количество отражателей (что не очень часто бывает), она становится очень блестящей; но жара всегда гнетущая.

Компания, собравшаяся по этому случаю, была вся из старого дворянства; и ни один «новый богач», ни один человек, связанный с правительством, и очень немногие иностранцы не были допущены загрязнить эту квинтэссенцию «хорошего общества». Я заметил много тех лиц, которые я помнил в Лондоне среди эмигрантов знатного происхождения; и хозяйка дома не забыла перечислить семьи герцогов, графов, маркизов, маршалов и т. д., которые составляли ее общество. Справедливости ради стоит заметить, что дамы (будь то из естественного чувства приличия, из привычек, приобретенных во время их пребывания в чужих странах, или из желания отличить себя от своих плебейских сограждан, я не стану пытаться выяснить) бесконечно более корректны в своей одежде, чем дамы любого другого круга в Париже. Я видел здесь несколько элегантных женщин, которые были со вкусом, не будучи непристойными; и хотя, возможно, собралось сто человек (что считается очень большой вечеринкой в этом городе), была только одна женщина, о которой можно было сказать, что она была слишком либеральна в демонстрации своих прелестей; и она была предметом общего разговора и общего осуждения.

Бал начался с двух котильонов, или французских деревенских танцев, которые были очень грациозно исполнены восемью джентльменами и дамами, соревновавшимися друг с другом в мастерстве и активности. Остальная часть компании сидела на скамейках, которые были расставлены в градации у стены. Затем был сыгран вальс; около пятнадцати пар встали; и джентльмены, положив руки вокруг талий своих партнерш, двигались по комнате по кругу, в то время как молодые люди, не занятые так, образовали группу и заполнили центр. Воздух, соответствующий этому танцу, чрезвычайно красив, и фигуры дам видны с большой выгодой. Тем не менее, несмотря на тихую, уважительную манеру парижан, я все еще должен оставаться при мнении Вертера: что ни одна скромная женщина не должна танцевать вальс, если ее партнер не является либо ее мужем, либо ее братом.

После короткого интервала я заметил вереницу молодых людей, сгрудившихся вместе и образующих линию. Я с удивлением узнал, что это была подготовка к английскому танцу; и что джентльмены занимали места для своих партнерш. Хотя галантность, я полагаю, является причиной этого способа определения старшинства, это чрезвычайно опасно; и дамы Парижа должны, подобно нашим прекрасным соотечественницам, взять на себя труд самим уладить столь важный вопрос. Одна или две дуэли уже имели место этой зимой из-за споров, вызванных рвением, с которым эти «благородные рыцари» боролись за почести приоритета; и зло будет ежедневно увеличиваться, если этот способ занимания мест будет продолжен.

Вальсы и котильоны чередовались в течение остальной части вечера. Около двух часов утра был объявлен ужин. Стол, не будучи достаточно большим, чтобы предоставить места для всей компании, был занят исключительно дамами. Угощение состояло из супов, горячих блюд, овощей, фруктов и выпечки; после чего, в качестве смены, появились два больших блюда, одно из тюрбо, а другое из лосося. Это для английского глаза казалось очень странным; но я слышу, что все хорошие французские ужины заканчиваются рыбой.

После ужина бал возобновился и продолжался до шести часов утра. Подводя итоги событий вечера, я заметил, что, хотя женщины были красивы, компания элегантна в своей одежде и благовоспитанна в своих манерах; хотя музыка была восхитительна, а угощения обильны и хороши; все же чего-то не хватало; я имею в виду ту веселость сердца и тот поток духа, которыми, по всем рассказам, французы обладали ранее.

Дамы танцевали до совершенства; но они, казалось, делали это скорее для триумфа, чем для развлечения; и любой незнакомец, внезапно вошедший в комнату, предположил бы, что видит перед собой учениц оперного театра, а не дочерей гордого дворянства. Танцы — это, действительно, скорее наука, чем развлечение в Париже; и в то время как те, кто был занят, казалось, изучали каждый шаг и делали все свои движения по правилам, наблюдатели смотрели и критиковали с тем же профессиональным вниманием. Разговоров почти не было: громкий смех, непроизвольная дань радости, не был слышен; ни невинный лепет доверчивой, счастливой юности. Я не знаю, следует ли приписывать эту полную перемену характера тяжелым несчастьям, которые испытали высшие классы, или какой-то другой причине; но, безусловно, ничто не является более устаревшим, чем французская живость. Я провел сейчас более трех месяцев в Париже; и еще не видел среди его жителей ни одного примера безграничного веселья. Когда мне случается быть в английских, американских или других иностранных компаниях, я всегда удивляюсь веселью и радости окружающих меня людей.

Прежде чем закончить свое письмо, я должен, пожалуй, упомянуть, что видел на этой вечеринке знаменитого Костюшко, чьи героические усилия в деле польской свободы сделали его столь справедливо знаменитым. Я счастлив сказать, что он полностью оправился от своей раны и что у него больше нет никаких следов хромоты. Он сейчас не в расцвете или цвете юности; но его глаз прекрасно выразителен. Я уверен, Лафатер, увидев его, сказал бы: «Этот глаз — глаз поэта, гения или патриота». У меня не было удовольствия быть представленным ему, и поэтому могу говорить вам только о его внешности.

Я и т. д.

ПИСЬМО XVII.

Пьеса, поставленная впервые, под названием «Эдуард в Шотландии», герой которой — английский претендент, полная роялистских настроений, исполненная дважды и высоко оцененная; «Боже, храни короля», сыгранная на французской сцене; сюжет пьесы, которая была запрещена на третий день.

Paris, feb. 21, 1802 (2 ventose.)

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Три вечера назад я ходил смотреть первое представление новой пьесы под названием «Эдуард в Шотландии». Тема, конечно, была прибытие на остров Скай английского претендента и его бегство оттуда. Применения, которые, вероятно, могли быть сделаны к нынешнему положению Франции, привлекли огромную толпу. Я пришел рано во «Французский театр» и мне посчастливилось получить место. Если до того, как поднялся занавес, я был поражен необычностью своего положения как британского подданного, собирающегося увидеть на сцене Французской республики пьесу, основанную на такой теме, мое удивление возросло, когда началось представление. Я вскоре понял, что все достоинство пьесы зависело от интереса, который несчастный принц, изгнанный с престола своих предков, был призван вызвать в умах публики; и если таков был замысел автора, он был более чем обычно успешен. Пассажи в пользу королевской власти, и особенно те, которые выражали жалость к изгнанным, были встречены аплодисментами с невыразимой теплотой. Диалог был хорошо написан и так искусно сформулирован, что любому человеку, каковы бы ни были его политические взгляды, было трудно не присоединиться к состраданию судьбе Эдуарда. История была проста, и, насколько я могу проследить ее по памяти, я изложу ее вам.

Юный претендент, после того как был разбит своими врагами и покинут друзьями, находит убежище, переодетый крестьянином, на острове Скай. Проведя три дня без пищи, он гоним нуждой в дом, дверь которого находит открытой. Здесь, истощенный усталостью и голодом, он засыпает. В этой ситуации его обнаруживает леди Атол (хозяйка особняка), жена губернатора острова и особая любимица короля Георга. Он просыпается и, после интересного диалога, признается, кто он такой. Затем он просит у леди Атол «немного хлеба для сына того, кто когда-то был ее сувереном». Долго разрываемая между чувствами человечности и чувствами долга и благодарности, леди Атол не может устоять перед этим последним патетическим призывом и, снабдив его некоторым подкреплением, решает защитить его. В разгар этой сцены прибывает Аргайл, который уполномочен британским правительством схватить претендента, и, видя Эдуарда, выражает некоторое подозрение. Чтобы устранить его, леди Атол, с тем присутствием духа, которым женщины часто обладают в таких трудных случаях, объявляет, что человек, которого он сейчас видит в одежде крестьянина, — ее муж, лорд Атол (которого Аргайл никогда не видел), и который, потерпев кораблекрушение, только что прибыл в этом жалком положении. Аргайл верит истории и, отдав свои комплименты предполагаемому губернатору, оставляет его, чтобы тот мог принять тот отдых, в котором, как он заключает, он должен нуждаться после несчастного случая, который он испытал.

Эдвард впоследствии появляется в костюме лорда Атола и в этом качестве вынужден председательствовать на ужине, на который ранее были приглашены Аргайл и несколько других английских офицеров. Один из последних, ярый партизан и грубый солдат, предлагает тост: «Смерть всем врагам Георга». Эдвард, после яростной внутренней борьбы, бросает свой бокал и, вставая из-за стола, восклицает: «Я не буду пить за смерть кого бы то ни было».

После этой сцены, которая стала очень интересной для англичан благодаря тому, что на французской сцене исполнялся наш гимн «Боже, храни короля», а для всей публики — благодаря последней фразе, встреченной бурными аплодисментами, прибывает настоящий лорд Атол. В этой дилемме мужество леди Атол не покидает ее. Она делает знаки мужу, который раскрывает правду, и, вспомнив, что Эдвард однажды спас ему жизнь в Риме от руки убийцы, решает избавить его от опасности нынешнего положения. Соответственно, он притворяется, что признается Аргайлу в том, что, приняв имя Атола, он (Атол) обманул его и что именно он является претендентом, которого тот ищет. Таким образом, в этом качестве Атол оказывается арестован, а тем временем Эдвард, ведомый верным дворецким леди Атол, совершает побег на лодке. Затем все раскрывается, и по прибытии герцога Камберлендского Атол получает помилование за этот благочестивый обман, причем герцог заявляет, что убежден: сам король в подобных обстоятельствах поступил бы точно так же.

Существует своего рода побочная сюжетная линия или эпизод, в котором знаменитая мисс Мюррей появляется как сестра Атола, но ее персонаж не имеет существенного значения для общего сюжета пьесы. Аргайл, влюбленный в нее, просит ее руки у Эдварда (пока тот выдает себя за лорда Атола), и это ставит его в еще одну дилемму, из которой он также спасается благодаря присутствию духа леди Атол. Мадемуазель Конта играла леди Атол просто восхитительно, а роль Эдварда была исполнена весьма интересно и естественно Сен-Фалем, который бесконечно превзошел самого себя в отведенном ему образе.

Из этого несовершенного описания вы, по крайней мере, сможете заметить, какие поводы давались как в сценах, так и в диалогах для таких применений, которые друзья монархии не преминули сделать и которые были встречены с таким пылом, равного которому я никогда не видел ни в Англии, ни во Франции.

Что за странный народ эти французы? Неужели я вижу ту самую нацию, которая предала смерти Людовика XVI и которая с такой дерзкой отвагой противилась возвращению дома Бурбонов, проливает слезы над подобной историей и с энтузиазмом поддерживает чувства этой пьесы, основанной не только на привязанности к монархии, но и на принципах неотъемлемого права? И снова, неужели я вижу тех же людей, которые несколько лет назад позволяли своим лучшим и достойнейшим гражданам, сколь бы невиновными они ни были, падать толпами под топором гильотины и по кивку презренного мелкого тирана; я спрашиваю, неужели я вижу тех же людей, которые сочувствуют страданиям низложенного принца и громко аплодируют чувству, справедливо провозглашающему, что желать смерти кому-либо — это низкий, немужественный и противоестественный поступок? Но я выхожу за рамки своей компетенции. Я возвращаюсь к пьесе. Ее принимали со все возрастающим восхищением с каждой строкой, а когда наконец опустился занавес, аплодисменты усилились и продолжались несколько минут без перерыва.

Вызвали автора, и им оказался один из актеров театра, который, словно все виды противоречий должны были быть примирены по этому случаю, ранее был ярым якобинцем.

Пьесу сыграли второй раз, опустив «Боже, храни короля» и фразу о тосте; а сегодня ее наконец запретили.

Роялисты чрезвычайно раздражены этим запретом, но как можно было допустить в республике представление, каждое слово которого выражало уважение к королевской власти и жалость к изгнанному семейству?

В Англии, где, слава Богу, свобода менее скована, чем в этой стране, и где наши представления о правительстве более тверды, допустили бы мы на нашей сцене пьесу, рекомендующую республиканские доктрины? Ответ очевиден. Я считаю, что это правильный способ судить о любом вопросе. Рассматривая его в этом свете, я думаю, что если у консулов и был какой-то промах, то лишь в том, что они позволили играть «Эдварда». Запретив его, они лишь выполнили свой долг.

Я и т. д.

ПИСЬМО XVIII.

Карнавал. — Маски на всех улицах. — Описание различных персонажей, процессий и т. д. — Маскарадный бал в оперном театре.

Paris, february the 25th, 1802 (6 ventose).

ДОРОГОЙ СЭР,

Улицы Парижа с минувшего воскресенья представляют весьма необычное зрелище для глаз англичанина. Начался карнавал; и народ, которому нынешнее правительство разрешило вернуться ко всем своим старым привычкам, празднует это время года с той веселостью, причудливостью и эксцентричностью, которые в католических странах уже давно стало своего рода религиозным долгом проявлять по таким случаям. С шести утра до полуночи главные улицы переполнены масками всех видов; и в то время как одни довольствуются тем, что демонстрируют свое веселье и свои наряды пешком, другие ездят верхом в сопровождении слуг, также в костюмах, а некоторые сидят в экипажах всех видов. Короче говоря, Париж превратился в одну непрерывную сцену празднества, и трудно пройти по главным проспектам города из-за огромных толп необычных фигур, которые напирают со всех сторон и привлекают внимание зрителей. Арлекины, Коломбины, франты, аббаты, юристы и монахи встречаются повсюду; и пока они циркулируют отдельными группами, мамелюки, турки и индейские дикари, правильно одетые, хорошо сидящие в седле и сопровождаемые музыкальными оркестрами, движутся многочисленными отрядами. Эти и пестрые группы масок всех видов, заполняющие внутренности, крыши и все части наемных экипажей, ландо, кабриолетов и немецких фургонов, образуют длинные процессии на бульваре, на улице Сент-Оноре и в окрестностях Пале-Рояля; в то время как последние, Тюильри и Елисейские поля заполнены пешеходами и разноцветными острословами, которые, нападая друг на друга с красноречием рыночных торговок, немало забавляют окружающую толпу.

Трудно передать представление о зрелищности, разнообразии и эксцентричности нарядов. В необычайных процессиях, о которых я уже упоминал, использовалось несколько красивых экипажей, запряженных очень часто четырьмя, иногда шестью, а в более чем одном случае и восемью лошадьми. Демонстрировались карикатуры всех сортов; и любопытно было видеть костюмы монахов, монахинь, разодетых маркизов, напудренных аббатов и прелатов в митрах, появляющихся в качестве маскарадных нарядов на тех улицах, где двенадцать лет назад те же самые одежды вызывали серьезное уважение у каждого.

Люди проявили немало веселья во многих гротескных фигурах, которые они приняли; и мне особенно понравился один малый, который, подражая нашей английской гравюре, был одет как монах и буквально нес на спине молодую девушку, заключенную в сноп соломы, с такими словами, написанными на его ноше: «Провизия для монастыря». Помимо бесчисленных Ев, прекрасных Венер и девиц с красивыми ногами, одетых мальчиками, у Дианы было немало прекрасных представительниц, облаченных в телесного цвета панталоны и грациозно взгромоздившихся на край козел экипажа, обнимающих одной рукой Геркулеса, а другой — Адониса. Думаю, вы оцените, как и я, восхитительный выбор такого наряда и такой позы для богини Скромности. Моральное поведение каждой дамы было, несомненно, не менее подходящим, чем ее внешний вид, к тому персонажу, которого она приняла.

Это развлечение продолжается уже несколько дней и, как мне говорят, продлится еще по меньшей мере десять. Трудно установить, как основная масса народа, которая одна только и принимает участие в этих забавах, может позволить себе и потерю времени, и расходы, которые неизбежно влекут за собой наряды, экипажи и т. д. Действительно, ходят слухи, что правительство оплачивает все расходы и что главные персонажи наняты, чтобы развлекать толпу; но один почтенный джентльмен, который был тесно связан с министром полиции при старом режиме, уверяет меня, что то же самое говорили и в то время; и что ничего не было более ложного, хотя маски тогда были столь же великолепны и многочисленны, как и сейчас. Я полагаю, что истина заключается просто в том, что французы настолько любят удовольствия, развлечения и зрелища всех видов, что нет такой жертвы, на которую они не пошли бы, чтобы иметь возможность предаться этой излюбленной страсти. Парижанин будет шесть дней обедать салатом, чтобы на седьмой пойти на бал или в театр; и я не сомневаюсь, что императоры, халифы и янычары, которых я видел сегодня в таком восточном великолепии, многие из них все еще, как добрые христиане, начали умерщвлять плоть еще до начала Великого поста. Эта необходимая трезвость в сочетании с правилами полиции, которые восхитительны, предотвращает любые беспорядки или буйства на улицах; и, несмотря на рои праздных маскарадников, которые бродят в настоящее время по этому великому городу, я еще не слышал ни об одном несчастном случае или о малейшем нарушении спокойствия.

Карнавал празднуется таким же образом высшими классами по вечерам; и каждую ночь в оперном театре проходит маскарад. Я был там вчера и наблюдал больше веселья среди собравшихся, чем когда-либо видел во Франции. Партер, соединенный со сценой, дал большое пространство, которое было полностью заполнено. Джентльмены обычно не носят масок, и их фигуры скрыты лишь домино. Одна из привилегий дам — скрывать свои лица и нападать, оставаясь неузнанными, на франтов из числа своих знакомых. Этот обычай отнимает у маскарада часть его великолепия, так как очень немногие люди причудливо одеты, и почти все заняты поисками приключений. И разговор был не живее, чем по таким случаям в Англии: небольшое число лиц, которые претендовали на то, чтобы принять образы, полагались на свои костюмы, а не на остроумие, для поддержания своих ролей. Там были «английские жокеи», которые никогда не слышали о Ньюмаркете и не могли говорить ни на каком языке, кроме французского; надменные доны, которые не могли ответить на вопрос по-испански; актеры, которые не могли повторить ни одной строки ни Расина, ни Корнеля, ни Вольтера; беи Египта, которые не знали течения Нила; гранды, которые впервые услышали, что вино запрещено Кораном; и монахи, которые не знали, к какому ордену они принадлежат. И все же, несмотря на эти маленькие недостатки, вечер был оживленным; и хотя не было никакой формы, не было и никаких беспорядков.

Какие бы непристойности ни происходили в частном порядке, ничто неприличное не оскорбляло общественный взор; не появлялось пьяных людей; ни одна женщина не была оскорблена, и ни один спокойный, безобидный человек не был втянут в ссору.

Это, действительно, великая и поразительная характеристика общественного места во Франции, что его можно посещать в безопасности; и если парижские зрелища менее занимательны, чем лондонские, то первые, по крайней мере, обладают тем отрицательным достоинством, что не подвергают тех, кто их посещает, буйству, грубости или неудобствам.

Я и т. д.

ПИСЬМО XIX.

Аудиенция у Бонапарта. — Его обращение к английским джентльменам, представленным ему. — Первое появление Вестриса в этом сезоне. — Концерт мадам де Сталь.

Париж, 7 марта 1801 года (16 вантоза).

ДОРОГОЙ СЭР,

Я провел вчера очень занятой и очень интересный день. 15-го числа каждого месяца первый консул после смотра (церемонию которого я описал в предыдущем письме) дает аудиенцию послам и иностранцам, иными словами, проводит свой двор. Поскольку я очень хотел иметь возможность увидеть Бонапарта в частной комнате и поговорить с ним — а он, каковы бы ни были его политические достоинства или недостатки, бесспорно, является одним из самых необыкновенных людей, которых когда-либо порождал мир, — я попросил г-на Джексона, британского посланника, оказать мне любезность представить меня. Мое имя было соответствующим образом передано министру иностранных дел, и в три часа я отправился во дворец Тюильри, где в небольшой комнате на первом этаже, называемой «Зал послов», иностранные посланники и их соотечественники ждут, пока первый консул не будет готов их принять. Шоколад, лимонад, шербет и ликеры подавались в изобилии; и после интервала почти в час двери распахнулись, и мы поднялись по большой лестнице дворца, которая была выстроена гренадерами, стоявшими с ружьями на караул на каждой ступени. В прихожей был офицерский караул, который салютовал нам при прохождении; и, пройдя через четыре или пять очень больших комнат, в каждой из которых по обе стороны стоял ряд солдат, мы, наконец, оказались в том, что в Англии назвали бы тронным залом. Здесь, в великолепном салоне, стоял Бонапарт между Камбасересом, вторым консулом, и Лебреном, третьим. Все трое были одеты в свои парадные костюмы из алого бархата, богато расшитые золотом. Генералы, сенаторы и государственные советники, окружавшие Бонапарта, удалились по нашему прибытии, и мгновенно образовался круг, причем иностранцы разных наций выстроились позади своих соответствующих посланников. Имперский посол стоял по правую руку от первого консула; рядом с ним был помещен г-н Джексон; а слева я заметил маркиза Луккезини, прусского посланника, и наследного принца Оранского, которого он представил в этот день. В знак комплимента последнему Бонапарт, вопреки своей обычной практике, начал аудиенцию с этой стороны. Он некоторое время говорил с сыном низложенного статхаудера и, казалось, стремился сделать его положение (неловкое и необычайное, каким оно было) как можно менее болезненным; но мне показалось, что я могу заметить на лице этого достойного молодого человека взгляд, который доказывал, что эти усилия, хотя и были хорошо продуманы, оказались безрезультатными. Проходя мимо каждого иностранного посланника, первый консул принимал лиц соответствующих наций с большой легкостью и достоинством. Когда дошла очередь до г-на Джексона, были представлены шестнадцать англичан; и после того, как Бонапарт поговорил с пятью или шестью из нас, он сказал с улыбкой, которая присуща только ему и которая меняет выражение лица, обычно суровое, на выражение великой мягкости: «Я очарован видеть здесь так много англичан. Надеюсь, наш союз будет долговечным. Мы — две самые могущественные и самые цивилизованные нации Европы. Мы должны объединиться, чтобы развивать искусства, науки, литературу, наконец, чтобы сделать счастливым человеческий род».

Г-н Джексон не ответил, и, конечно, никто другой не мог ничего сказать. Первый консул говорил с каждым человеком вежливо и интересовался, к каким полкам принадлежат те, кто был представлен в форме. Он особо выделил полковника Грэма, офицера больших заслуг на нашей службе, который как в Италии, так и в Сирии противостоял армиям Франции, когда ими командовал лично Бонапарт. Обойдя круг, он во второй раз заговорил с этим джентльменом и сделал такой же комплимент наследному принцу Оранскому. Затем аудиенция завершилась, и мы спустились с теми же церемониями, что и при входе, в «Зал послов», где ожидали наши экипажи.

Все было проведено с большим достоинством; и люди, привыкшие к дворам, все соглашаются, что аудиенция у первого консула — одна из самых великолепных вещей в своем роде в Европе. Помпа военного парада, которым она сопровождается, красота дворца, красивые мундиры и внушительные фигуры солдат, разнообразие мундиров, которые носят офицеры разных наций, элегантность вкуса, проявленная некоторыми иностранцами (ибо каждый, кто не в форме, одет в парадное платье старого двора), великолепные звезды, ленты и ордена других, и, прежде всего, знаменитость Бонапарта, объединяют так много обстоятельств в ее пользу, что вы не удивитесь суждению, которое человеку, давно не видевшему Парижа, может показаться необычайным. Что касается первого консула, то он так же превосходен в мелочах, как и в великих делах; и, если бы он родился сувереном, он не мог бы исполнять эту часть своего долга с большей легкостью, достоинством и приличием. Он также очень находчив в поиске тем для разговора и поводов для любезности. Вчера он дал тому доказательство; которое, хотя я и не слышал сам, я рискну сообщить на веру человека, на которого могу положиться. Когда был представлен прусский адъютант (чье имя я забыл), Бонапарт спросил: «Где служил ваш генерал в последний раз?» Офицер ответил: «В кампании против Франции». — «Прошу у вас тысячи извинений, — добавил консул, — но это так противоречит обычному порядку вещей (так неестественно), видеть пруссаков и французов противостоящими друг другу, что это обстоятельство полностью ускользнуло от меня».

Прежде чем закончить свой отчет об аудиенции, я должен упомянуть, что ее вполне можно назвать двором; ибо она сопровождается не только всеми атрибутами зрелищности, парада, формы и этикета, но также той лестью и подобострастным вниманием, которые когда-то были исключительной привилегией королевской власти. Я видел самых гордых дворян иностранных дворов, украшенных всеми атрибутами рыцарства, смиренно склоняющих тело и с тревогой ищущих улыбки того самого человека, которого еще несколько лет, нет, несколько месяцев назад они заклеймили бы именами мятежника, якобинца и узурпатора; но кредо придворных — меняться вместе с «существующими обстоятельствами», и те, чьи интриги против Бонапарта были наиболее активными, теперь являются его самыми подобострастными сикофантами. Но довольно замечаний, которые ведут к политике.

Англичан, которые были представлены сразу после заключения мира, пригласили на обед; но из-за большого, я полагаю, нашего числа, эта милость вчера не была нам оказана. Я очень сожалею, что пропустил это развлечение, так как мне говорят, что оно было поразительно великолепным.

Вечером я пошел посмотреть зрелище, бесконечно более интересное, согласно французским представлениям, хотя, конечно, не согласно моим. Я имею в виду первое появление в этом сезоне Вестриса и мадемуазель Шамеро. В Париже это было делом большой важности, и ложи заказывали за недели вперед. Миссис — посчастливилось достать одну; и поэтому я увидел представление («Гекуба» и «Парижский балет») с большим преимуществом. Вестрис, безусловно, не утратил ни капли своего мастерства и заслуживает, как и всегда, той знаменитости, которая давно является его достоянием; но я не мог не испытать отвращения от грома аплодисментов, которые встретили его появление. Невозможно, действительно, довести до совершенства возвышенное искусство танца; но как презренно расточать похвалы великой нации на усилия чисто телесного мастерства! Если, как справедливо замечает д-р Джонсон, «гирлянды, причитающиеся великим благодетелям человечества, не должны увядать на челе тех, кто может похвастаться лишь мелкими услугами и легкими добродетелями», то тем более они не должны украшать голову того, чьи величайшие притязания на благодарность публики — это гибкость его тела или грация его шагов.

Мадемуазель Шамеро, ученица и любимица Вестриса, танцевала восхитительно и почти разделила популярность своего покровителя.

Бонапарт присутствовал и впервые сидел в своей государственной или открытой ложе. Его встретили теплыми и всеобщими аплодисментами; но я краснею, добавляя, что они были не больше тех, которые уже получил «быстроногий» Вестрис. Неужели возможно, чтобы парижане вознаграждали одними и теми же почестями заслуги своих великих государственных деятелей и усилия своих любимых танцоров?

Из оперы я отправился на ужин и концерт, устроенный в честь принца Оранского у знаменитой мадам де Сталь. Ее дом — один из самых приятных в Париже и один из немногих, где иностранцев принимают с добротой и гостеприимством. Мне не посчастливилось быть частью ее обеденных обществ; но мне говорят, что они вполне заслуживают славы предоставления «пира разума и потока остроумия». Ее вечерние собрания, на нескольких из которых я присутствовал, — самые оживленные и лучше всего организованные из тех, что я видел в этом городе.

Самых выдающихся общественных деятелей, всех выдающихся иностранцев и большинство правящих красавиц Парижа всегда можно встретить в ее доме. Ее вечеринки, к тому же, так восхитительно организованы, что каждый делает именно то, что хочет; и незнакомец обязательно будет развлечен либо отличной музыкой, либо картами, либо, что лучше того и другого, разговором с хозяйкой дома.

Прощайте. Это письмо уже такое длинное, что я не буду извиняться за резкое окончание.

ПИСЬМО XX.

Прихожая Центрального музея, ныне заполненная дополнительной коллекцией прекрасных картин. — Отчет о чудесном спасении некоторых шедевров. — Список картин в этом зале.

Paris, march the 20th, 1802 (29 ventose.)

ДОРОГОЙ СЭР,

Я ходил сегодня утром в картинную галерею (или Центральный музей искусств) и был очень приятно удивлен, обнаружив, что прихожая, которая по моему первому прибытии в Париж была заполнена жалкой современной выставкой, теперь содержит некоторые из шедевров первых мастеров.

Эти картины, вывезенные из Венеции, Флоренции, Турина и Фолиньо, были недавно расставлены и помещены в этом зале. Предисловие к дополнительному каталогу, опубликованному по этому случаю, сообщает нам, что лица, которым поручено управление Музеем, стремясь увеличить удовольствие публики и способствовать развитию искусств, регулярно выставляли по мере их поступления картины, собранные в Болонье, Ченто, Модене, Парме, Пьяченце, Риме, Венеции, Флоренции и Турине. Но среди них были такие, которые находились в состоянии такого распада, что невозможно было поместить их в Лувр, не подвергая почти верной опасности их разрушения. Администраторы, следовательно, очень мудро решили принять все возможные меры для спасения этих возвышенных усилий искусства живописи от той полной гибели, в которую они стремительно погружались. Их рвение и их настойчивость увенчались успехом, бесконечно большим, чем они могли ожидать.

Из отчета, представленного Национальному институту Морво, Венсаном и Тоне, следует, что знаменитая картина Рафаэля, называемая «Мадонна с донатором» (la Vierge au Donataire), найденная в Фолиньо, была в таком состоянии распада из-за сырости места, где она долго хранилась, что лица, нанятые французским правительством, сильно сомневались в возможности ее перевозки в Париж. Приняв все меры предосторожности, которые мог подсказать их опыт, чтобы предотвратить опасность, которую они предвидели, они распорядились о перевозке; но они чувствовали в то же время, что не могут выставить этот шедевр во Франции, пока не сменят основу с дерева, на котором она была первоначально написана и которое стало совершенно гнилым.

«Мученичество святого Петра Доминиканца», почитаемое одним из шедевров искусства живописи и лучшей работой, когда-либо вышедшей из-под кисти Тициана, также, когда его нашли в церкви святых Иоанна и Павла в Венеции, было написано на дереве, причем панель была необычайно толстой. Ее большие размеры вынудили комиссаров приказать транспортировать ее морем в Марсель. Поскольку фрегат «Фаворитка», на борту которого она была погружена, попал в шторм во время перехода, ящик, содержавший ее, подвергся воздействию влаги, и сырость проникла к картине. Обнаружить ее красоты стало уже невозможно; и единственным средством спасения картины было снятие ее с дерева и перенос на холст. Эта операция, как и предыдущая, ставшая в последнем случае еще более трудной из-за необычайного размера картины, была выполнена гражданином Аквеном с удивительным мастерством, большим талантом и исключительным успехом. Процесс, который проходил под наблюдением комитета Национального института, приведен в каталоге.

Оба этих превосходных образца живописи теперь восстановлены во всем своем блеске и во всем своем первоначальном совершенстве; и принципы, на основе которых была осуществлена эта перестановка, настолько просты, что больше нечего опасаться подобных несчастных случаев.

Предисловие продолжает утверждать, что эта новая выставка объединяет самые почитаемые произведения флорентийской, венецианской и римской школ. Некоторые из дворца Питти во Флоренции, некоторые из Турина. Представлены образцы работ художников, неизвестных в Париже, а возможно, и во многих частях Европы. Таковы «Охотники» Сен-Жана де Сен-Жана; «Дева, младенец Иисус и младенец Иоанн» Лоренцо Саббатини; и «Ecce Homo» Чиголи; к чему добавлена ценная картина с различными животными Я. Веникса, недавно купленная министром внутренних дел на распродаже Пайе и Коклера и присоединенная к коллекции Центрального музея, который, как справедливо отмечает каталог, станет самым великолепным в Европе, если такие приобретения будут делаться из тех произведений, которых еще не хватает для его завершения. Я закончу этот отчет упоминанием картин знаменитых мастеров.

PAUL VERONESE.

No.
44.
“Les Nôces de Canna,” or the Marriage in
 Cana, by Paul Veronese, is a large picture,
 in which he has introduced all the dresses and
 extraordinary characters of the age in which he
 lived. It is one of the four cenes, or feasts, and
 was exhibited in the refectory of the monks of St.
 George the great, at Venice. The artist received
 for this interesting picture only 90 ducats, or
 675 livres tournois.—The second cene is called
 “le Repas,” or the Repast at Simon’s, and was
 in the refectory of the friars of St. Sebastian, at
 Venice. It is now in the Musée.—The third is
 the Repast at Levi’s, which forms the number 45
 in this collection; and the fourth, in which Paul
 Veronese paints our Saviour at the Pharisee’s,
 has long been at Versailles, in the Salon d’Hercule,
 having been given to Lewis XIV by the
 republic of Venice. “Ainsi,” says the catalogue,
 in the style of french gasconade, “graces
 au génie de la Victoire, la publique aura bientôt
 la jouissance de voir ces quatre magnifique compositions
 réunis dans le Musée Central[53].”

No.
45.
Is the Repast at Levi’s, mentioned above.

46.
Is the Virgin, St. Jerom, and other saints.—One
 of his best pictures, taken from the convent of
 St. Zacharia, at Venice.

47.
The Martyrdom of St. George, taken from the principal
 altar of the church of St. George, at Venice,
 esteemed the finest work which Paul Veronese
 left in his own country. The Musée has the
 same work in little.

48.
Jupiter thundering against Crimes. Taken from
 the ducal palace at Venice, where it was placed
 in the hall of the council of ten. The crimes
 described in the picture are, Forgery, Exaction,
 and Treason, which were the subjects specially
 entrusted to this dreadful tribunal, whose judgments
 were without appeal. Paul Veronese
 executed this work after a journey to Rome.
 He pretended to have copied, and connoisseurs
 pretend to discover, figures imitated from the
 antique.

49.
Christ carrying his Cross.—This valuable picture
 painted on wood, comes from the old collection
 of the kings of France.

50.
The Crucifixion of our Saviour.—This also comes
 from the royal collection.

No.
51.
The Pilgrims of Emmaus, taken from Versailles.

PORDENONE.

No.
54.
St. Laurence, Justiniani, and other saints. Taken
 from the church of Madona del Orto, at Venice.
 Reckoned one of Pordenone’s best works. His
 name appears on it, written thus, “Joannes Antoninus
 Portapanaensis.”

RAPHAEL.

No.
55.
“La Vierge au Donataire,” or the Virgin with the
 Donor.—I have before mentioned the wonderful
 manner in which this picture has been recovered.

56.
Jesus Christ, the Virgin, St. John, St. Paul, and
 St. Catherine.—This picture, painted on wood,
 comes from St. Paolo, at Parma.

57.
The Portrait of Raphael and his Fencing-master,
 taken by himself. Painted on cloth, and brought
 from Versailles.

58.
The Portrait of Count Balthasar Castiglione. Painted
 on cloth, and brought from Versailles.

59.
The Portrait of Cardinal Inghirami. Painted on
 cloth. Taken from the palace of Pitti, at Florence.

60.
Portrait of pope Julius II. Painted on wood. Also
 from the palace of Pitti.

RUBENS.

No.
61.
Grotius, Justus Lipsius, Rubens, and his Brother.
 A picture of the great painter, and his nearest
 and most illustrious friends.

62.
The carrying of the Cross.—This picture, painted
 on cloth, comes from the abbey of Affingham,
 near Alost, in Holland.

No.
63.
Christ thundering against Heresy. Painted on cloth.
 Taken from the church of the Jacobins, at Antwerp.

64.
The Assumption of the Virgin. Painted on cloth.
 Taken from the church of the Carmes des Chaux,
 at Brussels.

ANDREA SACCHI.

No.
65.
St. Romuald.—This picture comes from the church
 of the Camadules of St. Romuald, at Rome, where
 it was placed above the principal altar. It was
 long esteemed one of the four best pictures at
 Rome.

SALVATOR ROSA.

No.
60.
The Ghost of Samuel.—This picture, brought from
 Versailles, is on cloth.

TINTORET.

No.
67.
Saint Mark freeing a Slave. From the fraternity
 of St. Marco, at Venice. One of the best pieces
 of Tintoret, and one of the three to which he
 affixed his name, in this manner, “Jacomo
 Tintor, F.”

68.
St. Agnes bringing to Life the Son of a Prefect, at
 Rome. Taken from the church of la Madona
 del Orto, at Venice.

TITIAN.

No.
69.
The Martyrdom of St. Peter, the Dominican.—The
 wonderful recovery of this precious picture I
 have before mentioned. It is now in high preservation.
 The colours are rich, and the whole
 perfect.

No.
70.
The Portrait of the Marquis del Guasto.—This picture
 is painted on cloth, and was in the old collection.

71.
The Virgin, the infant Jesus, St. John, and St. Agnes.
 From the old collection.

72.
The Holy Family, called the Virgin with the Rabbit.
 From the old collection.

73.
The Pilgrims of Emmaus.—This picture, painted on
 cloth, was brought from Versailles.

74.
Titian and his Mistress.—This valuable picture comes
 from the old collection.

75.
The Picture of a man. From the old collection.

76.
The Portrait of Cardinal Hippolytus de Medici, in
 a military dress. From the palace of Pitti.

VAN DYCK.

No.
84.
Francis de Moncade, Marquis d’Aytone, on cloth.
 From the palace of prince Braschi, at Rome.

LEONARDI DA VINCI.

No.
37.
The Virgin and St. Ann, on wood. From the old
 collection.

GUERCINO (GIO FRANCESCO BARBIERI.)

No.
33.
St. Petronelle. The chef-d’œuvre of Guerchini.
 Taken from the pontifical palace, at mount Cavallo,
 at Rome, where it ornamented the chapel
 called Pauline.

L. CARRACCI.

No.
19.
The carrying away the Body of the Virgin.

20.
The Apostles at the Sepulchre.—These two pictures
 came from Placenza, where they were seen in
 the cathedral. Painted in 1608, when Carracci
 was far advanced in life.

“The Transfiguration,” by Raphael, is undergoing
 the same process as the pictures mentioned in
 the beginning of this letter; and will, probably,
 when this is finished, obtain all its former celebrity.

Я не буду извиняться за этот длинный отчет; ибо, зная ваше любопытство к живописи и общий вкус к таким предметам в Англии, я счел своим непременным долгом дать вам полные подробности этой новой выставки, которая, хотя и в меньшем масштабе, возможно, превосходит по своей реальной ценности большую коллекцию.

Прощайте. Чем больше я вижу Музей, тем больше я восхищаюсь. Я часто пользуюсь гостеприимной привилегией, предоставленной иностранцам, и прихожу сюда в те дни, когда публика не допускается. У меня тогда есть двойное преимущество: смотреть, не прерываясь шумом толпы, и видеть множество художников обоих полов (некоторых профессионалов, некоторых любителей), которые заняты копированием самых почитаемых произведений.

Я считаю несомненным, что столь благоприятная возможность скоро возродит во всем своем древнем великолепии искусство живописи, которое в течение нескольких последних лет, несомненно, находилось в упадке.

Я и т. д.

ПИСЬМО XXI.

Булонский лес. — Описание этого места для прогулок. — Приказ полиции против английских лакеев, носящих галунные треуголки. — Пушечные выстрелы в честь окончательного договора. — Иллюминации вечером. — Незначительный эффект, произведенный миром в Париже.

Paris, march the 26th, 1802 (5 germinal).

ДОРОГОЙ СЭР,

У нас несколько дней стоит восхитительная погода; и парижане воспользовались ею наилучшим образом, проводя по несколько часов в «Булонском лесу», который в некотором отношении соответствует нашему Гайд-парку. С трех до шести часов Елисейские поля, через которые проходит дорога, ведущая к этому излюбленному месту, и все прилегающие улицы были переполнены всю эту неделю экипажами всех описаний. Берлины, колесницы, кабриолеты, гиги, экипажи, социобли и т. д. Все это в сочетании с бесчисленными всадниками и пешеходами придает всему городу оживленный вид.

Булонский лес находится примерно в полутора милях от площади Согласия; а проспект и застава, ведущие к нему, образуют один из самых поразительных въездов в Париж. Сам лес был когда-то очень хорош; но в один из неистовых моментов революционного насилия большая часть деревьев была по приказу тогдашнего правительства вырублена на топливо. Это, однако, все еще очень приятное убежище; и хотя лес не так хорошо украшен, как когда-то, он все же необычайно уединенный и романтичный для места, столь близкого к столице. К нему ведут ворота, где из-за напирающих толп часто приходится ждать, прежде чем можно будет пройти. Очередь экипажей заполняет центр дороги, по бокам которой джентльмены и дамы верхом вынуждены выстраиваться, так как нет отдельного места для всадников. Под деревьями, справа, модно гулять или сидеть на стульях, которые расставлены там для этой цели; в то время как мороженое, апельсины, цветы, фрукты и лимонад предлагаются людьми, которые делают своим делом обслуживать здесь и которые весьма назойливы. Здесь красавицы Парижа появляются во всем своем блеске, не одетые в деревенские соломенные шляпки и белоснежные утренние платья, какие носят наши прекрасные соотечественницы в Кенсингтонских садах; и которые, будучи эмблемой их умов, чистых и простых, являются самыми подходящими украшениями, которые они могли бы принять. Дамы Парижа презирают такие скромные прелести; и в эффектных шелках, вышитых муслинах, жемчужных ожерельях, кружевных чепцах и прозрачных юбках бросают вызов вниманию прохожих. «Алебастровые яблоки», как описывает их Вольтер, так же мало скрыты, как и на балах, о которых я упоминал; и у недоброжелателей есть прекрасная возможность определить при дневном свете, обязаны ли они своей белизной природе или искусству. Облаченные таким образом, многие из них появляются в открытых экипажах, в то время как другие отдыхают на стульях или слоняются по аллее, сопровождаемые своими обутыми франтами, которые к английским кожаным бриджам и сапогам и коротко стриженным волосам иногда добавляют пару серег или щегольскую военную треуголку, когда солнце светит во всем своем полуденном зное.

Смешение английской и французской моды, действительно, очень любопытно в Париже; и всякий раз, когда француз хочет быть полностью «на английский манер», он обычно умудряется выглядеть смешным. Всадники сидят на шеях своих лошадей и выворачивают носки, подражая нашей манере езды; а конюхи, которые сопровождают их, которых они называют «жокеями», одеты как наши почтальоны; то есть в короткие жилеты, богато расшитые золотом и серебром, с шапочкой, украшенной таким же образом, и без всякого сюртука. Лошади, в общем говоря, очень плохие, очень плохо вычищены и еще хуже управляются. Есть уже несколько красивых английских экипажей, прибывших сюда, и французские каретники копируют наши моды насколько возможно; но они пока еще далеко позади. Обычный поток транспортных средств очень посредственный. Самый красивый экипаж из Лондона теряет здесь много своей элегантности из-за небрежной манеры, в которой его наверняка содержит французский кучер; из-за хвоста последнего, который очень трудно убедить его отрезать; и из-за облезлых лошадей, обычно поставляемых наемщиками. Кстати, несколько дней назад произошел очень нелепый случай. Всем иностранцам разрешено (несмотря на республиканский запрет для туземцев) иметь гербы на своих экипажах и использовать свои обычные ливреи: конечно, многие англичане позволили своим слугам носить треуголки с золотым галуном. Поверите ли вы, что правительство опасалось, что эти шляпы будут приняты за знаки отличия, данные для выделения конституционных властей; и что на этом основании они были запрещены специальным приказом полиции, изданным с надлежащей торжественностью? Такова простая истина. Французские генералы, эти прославленные и выдающиеся воины, опасаются, что английских лакеев примут за них. Какая странная мелочность в великих умах.

«Неужели в небесных душах столько гнева?» Я не могу не воскликнуть вместе с лордом Честерфилдом: «Увы, бедная человеческая природа!»

Прошу прощения за это отступление. Я возвращаюсь к Булонскому лесу; когда день погожий, прогулка очень оживленная; и гротескные фигуры, порожденные противоестественным союзом французского щегольства и английской простоты, служат для того, чтобы отличить его от всего остального в своем роде в Европе. Возвращаясь сегодня из этой пестрой сцены в четыре часа, я услышал звук пушек: вскоре после этого я узнал с невыразимой радостью, что новость о подписании окончательного договора только что прибыла. Счастливый день, который дарует мир всему миру; пусть тебя долго помнят, и пусть пройдет много-много лет, прежде чем у тебя появится преемник! В шесть часов весь фасад Тюильри, его сад, Дом инвалидов и отель морского министра были (как по волшебству) великолепно иллюминированы. Мне прискорбно добавить, что это важное известие не произвело никакого эффекта в Париже. О нем едва ли упоминали в обществе, и я весь вечер ходил вокруг, любуясь вкусом, с которым были освещены общественные здания, и от всей души разделяя удовлетворение, которое их вызвало, не встретив ни одной группы французских зрителей. Безразличие — «порядок дня»; и я действительно верю, что никакой предмет любого рода не смог бы оживить парижан или вывести их из той глупой апатии, в которую они впали по вопросу политики. Если «зрелища» потеряли свою привлекательность, то тщетно пробовать любой другой метод; ибо это «пенаты» жителей этого великого города. Я надеюсь и верю, что мир будет встречен в Англии совсем иначе. Все добрые люди объединятся в радости по поводу окончания войны, которая, была ли она «справедливой и необходимой», как утверждают некоторые, или безрассудно предпринятой, как представляют другие, сопровождалась такой необычной тратой государственных денег, личного счастья и человеческой крови.

Я искренне поздравляю вас, мой дорогой сэр, с этим, самым счастливым событием, которое Англия знала за многие годы.

Я остаюсь и т. д.

ПИСЬМО XXII.

Люксембургский дворец. — Театр Одеон. — Пантеон или церковь Святой Женевьевы. — Гробницы Руссо и Вольтера.

Paris, april the 1st, 1802 (11 germinal).

ДОРОГОЙ СЭР,

Я ходил вчера посмотреть Люксембургский дворец, ныне отведенный для нужд консервативного сената, первоначально резиденцию месье, брата короля; а впоследствии — исполнительной директории. Здание сейчас проходит капитальный ремонт. Поэтому невозможно судить о нем должным образом в его нынешнем состоянии. Грандиозный фасад, или передняя часть, остается неизменным и поразительно великолепен. Я рассматривал его с особым удовольствием; так как колледж в Оксфорде, где я провел одни из самых счастливых дней моей жизни и к которому я до сих пор имею честь принадлежать, был построен по модели этого знаменитого дворца. Это обстоятельство вызвало столько интересных воспоминаний, что я с трудом оторвался от ворот Люксембурга. Мне говорят, что предполагаемые изменения должны быть сделаны в большом и расширенном масштабе; и что каждый член сената должен иметь здесь отдельный дом или просторную квартиру. Сады также должны получить все возможное улучшение. Несколько рабочих уже были заняты выполнением этого проекта; но все это еще слишком несовершенно, чтобы дать представление о том, чем оно может стать в конечном итоге. Я не видел ничего, кроме наполовину сформированных гравийных дорожек, формальных аллей деревьев и приготовлений к круглому бассейну стоячей воды. Местность, действительно, слишком окружена домами, чтобы когда-либо стать тем, что мы назвали бы в Англии прекрасным садом.

Великолепный театр, называемый «Французский театр Одеон», который раньше стоял рядом с Люксембургом и который был одним из самых великолепных зданий такого рода в Европе, был несколько лет назад полностью сожжен дотла в течение сорока восьми часов. Ничего не осталось, кроме каменного фасада, который огонь не смог уничтожить и который до сих пор служит для украшения этой части города.

Находясь по соседству со Святой Женевьевой, ныне называемой «Пантеоном», я приказал своему кучеру ехать туда.

Святая Женевьева выглядит почти в том же состоянии, в каком я видел ее одиннадцать лет назад; то есть совершенно незаконченной. Хотя интерьер все еще далек от достижения той точки совершенства, которая предполагалась в первоначальном плане, он даже в своем нынешнем положении очень красив. Что касается экстерьера, то он поразительно великолепен. Двадцать две коринфские колонны образуют портик; восемнадцать из них имеют высоту 54 фута. Сверху есть купол, где предполагалось поместить фигуру Славы высотой 28 футов; но этот план так и не был осуществлен. На краю этого купола есть галерея, поднятая на 166 французских футов от поверхности земли, откуда мы наслаждались самым обширным видом на Париж. Это лучшая точка, с которой можно увидеть город: и, так как здесь нет, как в Лондоне, того вида тумана, который поднимается от угольных пожаров, вид был непрерывным. Я ясно различал с этого места все общественные здания; и почти каждый частный дом в Париже. Это, короче говоря, своего рода настоящая панорама. Подъем на галерею необычайно легкий, по лестнице из каменных ступеней, хорошо освещенной и содержащейся в таком порядке, что я не видел таких чистых лестниц с тех пор, как стал жителем этого великого города. На фасаде, который совсем не пострадал во время революции, над главным портиком крупными буквами написаны следующие слова.

«ВЕЛИКИМ ЛЮДЯМ — ПРИЗНАТЕЛЬНОЕ ОТЕЧЕСТВО».

По лесам, возведенным в разных частях церкви, я был склонен полагать, что были отданы приказы о немедленном завершении первоначального плана. Поэтому я спросил своего проводника, когда, по его мнению, все будет закончено. Он пожал плечами и сказал: «Этот вопрос нужно задать правительству. Вероятно, церковь будет закончена, когда у правительства будет так много денег, что оно не будет знать, как распорядиться ими иначе». Боюсь, это откладывание «на неопределенный срок».

Купол и украшения лестницы выполнены с той степенью тонкости, элегантности и тщательности, которые были бы похвальны на табакерке; и все здание можно рассматривать как образец хорошего вкуса и мастерского исполнения.

Напомним, что это было место, в котором в начале революции предлагалось путем захоронения в его склепах даровать бессмертие таким людям, которые своими талантами, своими добродетелями или своим мужеством заслужили признание республики. Эта идея, как и многие другие, возникшие во время пыла народного энтузиазма, хотя и великолепная в теории, вскоре стала очень сомнительной на практике. За почести погребения в Пантеоне друзья умерших общественных деятелей боролись с тем же рвением, какое они сами проявляли при жизни в погоне за объектами своих амбиций; и так как заслуга, которая давала право индивидууму на предлагаемую награду, зависела исключительно от капризной оценки тех, кто оказывался у власти во время его смерти; самые прославленные и самые презренные персонажи; добродетельные и коррумпированные; герой и трус; человек талантов и невежественный якобинец; просвещенный друг человечества и кровожадный децемвир — получали в свою очередь почести Пантеона. Из этого странного злоупотребления вскоре возникло другое, которое, хотя и проистекало из лучшего побуждения, было столь же непристойным. Кости тех, кого осуждала победившая партия, вытаскивали из гробницы, в которую их поместили с такой помпой и парадом, возможно, всего год назад, и выбрасывали, как туши собак, на соседнюю навозную кучу. Стыдясь того, что поместили останки печально известного Марата рядом с останками Вольтера и Руссо, революционные демагоги могут привести некоторое оправдание этому сильному, но непристойному свидетельству запоздалого раскаяния; но ученый и друг гения услышат с сожалением, что прах красноречивого Мирабо, который (каковы бы ни были его политические ошибки) обладал незаурядными талантами как оратор и писатель, испытал подобное унижение. Если его честность была недостаточно очевидна, чтобы дать ему право на гробницу среди благодетелей своей страны, то, когда она была однажды воздвигнута, его литературные заслуги должны были спасти ее от разрушения.

Чтобы предотвратить повторение обстоятельств, столь мало почетных для французского имени, был наконец принят декрет об очистке всех памятников, воздвигнутых в Пантеоне, за исключением памятников Вольтера и Руссо. Их я решил посетить. Мы соответственно спустились в склепы, которые представляют собой аккуратные, чистые, хорошо освещенные каменные помещения, где мы нашли гробницы этих знаменитых людей. На гробнице Руссо написаны только следующие слова:

«Здесь покоится человек природы и истины»; и рука с факелом поднимается из гробницы с такой надписью: «Он освещал мир даже из могилы».

На памятнике Вольтера на одной стороне написана следующая эпитафия.

«Тени Вольтера, Национальное собрание постановило 30 мая 1791 года, что он заслужил почести, причитающиеся великим людям».

На второй стороне.

«Поэт, историк, философ, он расширил человеческий дух и научил его, что он должен быть свободным».

На третьей стороне.

«Он защищал Каласа, Сервена, Де ла Бара и Мон-Балли».

На четвертой стороне.

«Он боролся с атеистами и фанатиками. Он внушал терпимость. Он требовал прав человека против чудовища феодализма».

Останки этих выдающихся людей покоятся в гробницах, которые я описал. Руссо был перевезен из сада в Эрменонвиле, где его тень отдыхала в любимом уединении под покровительством дружбы; а сердце Вольтера, которое несколько лет, согласно его желанию, оставалось среди тех, кого он любил в Фернее, было извлечено из прежнего места упокоения и перенесено в эту более пышную, но менее спокойную гробницу.

Искренне ваш и т. д.

ПИСЬМО XXIII.

Конкордат с Папой, ратифицированный законодательным корпусом после красноречивой речи Люсьена Бонапарта. — Первый прием у мадам Бонапарт. — Появление Деэ в опере после долгого отсутствия.

Париж, 10 апреля 1802 г. (20 жерминаля).

ДОРОГОЙ СЭР,

В прошлый четверг законодательный корпус после речи Люсьена Бонапарта, брата консула, который в качестве оратора трибуната весьма красноречиво защищал эту излюбленную меру правительства, подавляющим большинством голосов ратифицировал и одобрил конкордат с Папой. Таким образом, восстановление религии решено. Я не присутствовал при этом событии, но люди, способные судить, уверяют меня, что Люсьен говорил удивительно хорошо и что его речь была лучшей из тех, что слышали во Франции со времен Мирабо. Поскольку она, разумеется, появится в «Монитере», я не стану пытаться копировать те несовершенные изложения, которые уже ходят по рукам.

В тот же день мадам Бонапарт впервые устроила нечто вроде двора: иными словами, префект дворца, соответствующий нашему обер-церемониймейстеру, разослал приглашения, в которых говорилось, что мадам Бонапарт в три часа примет жен иностранных министров и «знатных иностранцев» (des étrangers de marque); дамы, желавшие быть представленными, в назначенное время сопровождали своих послов во дворец Тюильри. Поскольку миссис — была в их числе, вы можете положиться на рассказ, который я вам сейчас отправлю. Дамы были без фижм и кружевных накодок, но в остальном одеты так же, как были бы одеты в Сент-Джеймском дворце. Их принимала жена префекта дворца в апартаментах, отведенных для мадам Бонапарт. Вскоре после этого появились она сама и первый консул. Затем образовался круг, и консул прошел по нему. Проходя мимо, он вежливо разговаривал с каждой дамой. Мадам Бонапарт проделала ту же церемонию, а затем села, предложив гостям последовать ее примеру. Она снова беседовала с теми, кто оказался рядом с ней, а через несколько минут встала, сделала реверанс, поблагодарила дам за оказанную ей честь и удалилась. Я понял, что она вела себя с большим достоинством. Ее манеры были простыми, непринужденными и естественными. Она была вежлива со всеми и особенно любезна с англичанами. Ее апартаменты на первом этаже с видом на Тюильри невелики, но обставлены с элегантностью и значительным вкусом. Ее лакеи были великолепно одеты в зеленые ливреи с золотым галуном; они, как и камердинеры, ожидавшие в прихожей, были особенно вежливы, почтительны и внимательны. Иностранных мужчин, за исключением послов и принца Оранского, не было, но предполагается, что вскоре она будет устраивать приемы для представления иностранцев, желающих быть введенными в общество.

Я закончу это письмо кратким рассказом об опере, откуда только что вернулся. Зал был необычайно переполнен из-за первого в этом сезоне выступления танцовщика Деэ. Этот любимый публикой артист, отсутствовавший более года из-за падения, которое все это время не позволяло ему заниматься своей профессией, был встречен со всеми возможными почестями. По этому случаю был поставлен балет под названием «Возвращение Зефира», и легкий, нежный Зефир был встречен громкими и продолжительными аплодисментами. Его силы еще не полностью восстановились, но легко заметить, что он не новичок в искусстве танца. Его па безупречны и, возможно, не уступают па Вестриса, но в плане грации сравнение бесконечно в пользу последнего.

Говорят, что во времена Робеспьера Деэ был осужден за попытку эмигрировать в Англию. Он был приговорен к гильотине, но впоследствии помилован при условии, что будет в течение всего сезона танцевать без вознаграждения перед «суверенным народом». Таким образом, ловкость танцовщика добилась того милосердия, в котором было отказано невинности юности, сединам старости, чистоте добродетели, прелести красоты и достоинству таланта. После такого примера силы, которой он обладает, искусство танца, безусловно, должно быть причислено во Франции, если не в других странах, к числу свободных и полезных наук.

Искренне ваш и т. д.

ПИСЬМО XXIV.

Версаль. — Сен-Клу. — Севр. — Малый Трианон. — Образец экстравагантного счета. — Любопытный судебный процесс. — Сен-Жермен. — Мальмезон. — Водопровод Марли.

Paris, april 13th, 1802 (24 germinal).

ДОРОГОЙ СЭР,

Вчера я ездил с небольшой группой английских друзей в Версаль и только что вернулся. Сажусь, чтобы изложить вам подробности нашей маленькой поездки.

Мы остановились в Сен-Клу, который расположен примерно на полпути, чтобы осмотреть этот любимый дворец несчастного Людовика XVI, который еще долго будет знаменит в истории из-за необычайного заседания совета пятисот, состоявшегося там в оранжерее, что привело к установлению нынешнего консульского правительства.

Сен-Клу подвергается капитальному ремонту перед тем, как в нем поселится Бонапарт. Поэтому трудно составить верное представление о том, чем он был раньше или чем может стать. Не думаю, что он когда-либо был очень масштабным. Галерея, которая сохранилась до сих пор, — это прекрасный зал, а из большого окна, которым она заканчивается, открывается обширный вид. Стены украшены несколькими превосходными картинами (полагаю, работы Лебрена). Часовня сейчас находится в беспорядке, и я не стал осматривать картины, которые в ней содержатся. Сад был запущен и никогда не мог быть ни очень обширным, ни очень красивым. Формальные аллеи и правильные ряды деревьев составляют все его достоинство. Что касается знаменитых фонтанов или каскадов, то они до сих пор в хорошем состоянии; и парижане в определенный день каждого года приезжают сюда пышной процессией, чтобы насладиться этим любимым зрелищем. Я видел лишь неподвижных каменных драконов, Нептунов, лягушек, лебедей и грифонов, из пастей которых извергаются эти искусственные водопады. По крайней мере в таком состоянии фонтан представляет собой довольно неприятное украшение сада, который должен объединять все красоты природы и презирать любые другие.

Следующим объектом после Сен-Клу, который привлек наше внимание, была знаменитая мануфактура в Севре. Прекрасный фарфор, носящий имя этого города, продолжает производиться здесь под непосредственным покровительством правительства. Мы посетили магазин и осмотрели несколько залов, из которых он состоит. Во всех них стояли столы, покрытые образцами местного фарфора, но не могу сказать, что они оправдали мои ожидания. Они были не такими разнообразными и не такими великолепными, как можно было бы ожидать от главного склада столь известной мануфактуры. Вероятно, положение, в котором находилась Франция во время революции, не давало достаточного количества покупателей, чтобы побудить управляющих хранить у себя значительное количество дорогих изделий. Там было несколько бюстов Бонапарта разных размеров, все из которых были поразительно похожи. Были также большие и маленькие бюсты Вольтера, Франклина и Руссо.

Оттуда мы направились в Версаль и поехали к Рамбрану, который считается главной гостиницей; но, обнаружив по прибытии, что лучшие номера заняты, мы изменили наш план и направились в Малый Трианон в парке, который, будучи некогда любимым убежищем Марии-Антуанетты, в ходе странных метаморфоз, которые претерпели вещи, как и люди во Франции, стал обычной гостиницей.

Заказав обед в небольшой комнате, некогда знаменитой как роскошный будуар злополучной королевы, мы отправились осматривать достопримечательности Версаля. Парк лишился некоторых деревьев и был запущен. В остальном он не сильно изменился. Оранжерея до сих пор сохраняет всю свою красоту в неизменном виде. Мы гуляли по длинным аллеям апельсиновых деревьев, все из которых находятся в отличном состоянии и имеют густую листву. Садовник заверил нас, что некоторые из тех, что имеют очень большие размеры, были посажены еще в правление Франциска I.

Затем мы посетили личную библиотеку бывших королей Франции, расположенную в отдельном здании в городе. В самом здании нет ничего особенного, но над дверями библиотеки были очень красивые картины с изображением различных столиц Европы. Здесь нам показали очень красивую коллекцию иллюминированных картин, изображающих пышные празднества и турниры, устроенные великолепным Людовиком XIV.

Оттуда наш гид хотел отвести нас на национальную мануфактуру огнестрельного оружия, которая работает в этом городе с большой активностью; но, увидев много общепризнанно превосходных работ того же рода в Англии, мы отказались от посещения и сразу направились во дворец. Это великолепное здание совсем не пострадало во время революции; хотя из-за того, что оно заброшено и необитаемо, оно приобрело своего рода мрачность, которая принудительно напоминает о несчастьях его последних владельцев и о бренности человеческого величия. Великолепная мебель, которая когда-то находилась в апартаментах, была вывезена; но стены не лишены украшений, ибо дворец, будучи превращенным (вероятно, с целью сохранения от народного насилия) в центральный музей, или склад произведений искусства, теперь обладает несколькими ценными картинами и несколькими превосходными статуями. Среди первых я отметил несколько хороших работ Клода Лоррена и два прекрасных портрета кисти Венсана. На одном из них был изображен Генрих IV Французский, а на другом — знаменитый президент Моле. Последний изображен в своих парламентских одеждах, героически подставляющим грудь насилию толпы и исполняющим свой долг, невозмутимый перед направленными на него кинжалами. Кажется, вы слышите, как он восклицает, как гласит история: «Велика дистанция от руки убийцы до сердца честного человека».

Мы прошли через обширную анфиладу комнат, которые, будучи некогда местом веселья, блеска, роскоши и королевского великолепия, теперь являются обителью одиночества и памятником павшего величия.

Нет необходимости излагать множество размышлений, которые вызвало это место. Мы не преминули посетить апартаменты, которые занимал несчастный Людовик XVI 6 октября и в которых укрылась Мария-Антуанетта. Нам также показали балконное окно (ныне заделанное), где эта добродетельная и злополучная принцесса, мадам Елизавета, с поистине героическим великодушием появилась, когда потребовали королеву, и, будучи принятой за нее, добровольно подвергла себя всей жестокости разъяренной толпы.

Мы также видели оперный театр, построенный для свадьбы Людовика XVI, когда он был дофином, и который во время последнего правления использовался иногда как театр, а иногда как бальный зал. Помещение до сих пор в идеальном состоянии, но декорации и убранство были убраны.

Покидая дворец, мы посетили несколько фонтанов, но не смогли осмотреть сад так подробно, как нам хотелось бы, из-за того, что нас застал сильный ливень.

Водопровод и увеселительные сады, по-видимому, были сильно запущены.

Мы обедали в Малом Трианоне и там же ночевали. Комната, которая досталась мне, была той, которую когда-то занимал несчастный Людовик, и к ключу от двери была прикреплена бирка, на которой еще можно было разобрать, хотя и наполовину стертые, слова: «appartement du roi».

Запросив сегодня утром счет, мы обнаружили, что у этой маленькой гостиницы (бывшей королевской резиденции) два владельца, один из которых сдает апартаменты, а другой поставляет стол в качестве «ресторатора». К расценкам последнего у нас не было претензий, но требование первого было настолько смехотворно завышенным, что я сохранил счет как диковинку, копию которой я прилагаю.

Малый Трианон, проживание.

Francs.

Trois appartemens de maître
36

Bougie
6

Bois
9

Quatre lits de domestique
12

Total
63

Пытаясь примирить нас с этим экстравагантным счетом, хозяйка дома прислала к нам свою дочь, очень хорошенькую девушку, со счетом. Наша галантность, однако, не подавила наш разум, и мы решили сопротивляться требованию. Поскольку наша хозяйка с негодованием отказалась от половины суммы, которую мы предложили как вполне достаточную, мистер — и я направились в Версаль в поисках мирового судьи. После того как нас отправили к двум или трем судьям, которые сказали нам, что это не входит в их юрисдикцию, мы наконец в жалком жилье и в неприметном доме нашли магистрата округа. Его одежда и внешний вид были не лучше его жилища, и из-за этих обстоятельств мы были далеки от ожидания той справедливости, которую в итоге получили.

Выслушав наше дело, он выдал повестку, требующую явки домовладельца, и, разумеется, приостановил свое решение до прибытия другой стороны. Пока наш слуга, который понес повестку, отправился ее исполнять, мы присутствовали при любопытном судебном процессе, предметом которого было небольшое количество, полагаю, кварта, уксуса. Ответчицей была грубая мужеподобная женщина, по крайней мере шестидесяти лет, которая, исчерпав весь свой запас красноречия, разразилась слезами и заговорила о слабом, беззащитном положении несчастной вдовы. Истцом был грязный, неприятного вида малый со свидетелем не лучшего вида. Все они говорили одновременно, и судье, вместо того чтобы умерить их пыл, было трудно добиться того, чтобы выслушали его самого. После часовой перепалки и после того, как они поклялись и опровергли клятвы по одному и тому же факту, они ушли, так и не решив дело окончательно.

Что меня очень позабавило, так это то, что эти спорщики в середине своих речей поворачивались к моему другу и ко мне и, казалось, стремились каждый в свою очередь убедить нас своим красноречием в справедливости своих дел; хотя мы были не только посторонними в этом деле, но и не знали законов, на основании которых должен был решаться этот важный вопрос.

Когда прибыла наша добрая хозяйка, был представлен ее счет; и судья, заявив, насколько завышенным он его считает, она оправдывалась по трем пунктам.

1-е. Что мы не договорились заранее; и, следовательно, она имела право требовать все, что ей угодно.

2-е. Что она платит большую арендную плату «нации»; и что поэтому «нация» должна позволить ей взимать с гостей большую плату за проживание.

3-е. Что «посол русского императора», останавливавшийся в ее доме всего неделю назад и не возражавший против платы в два луидора за кровать, должен был заставить «английских милордов» счесть ее нынешнее требование чрезвычайно разумным.

Несмотря на эту весьма искусную защиту, судья сказал ей, что закон не позволит ей «обдирать иностранцев», и весьма справедливо постановил, что мы должны заплатить 36 франков вместо 63. Мадам с большим негодованием приняла назначенную ей сумму и ушла в ярости, заявив, что в будущем никто не будет ночевать в Малом Трианоне, если не обязуется заранее платить цену, которую «его превосходительство посол всех Россий» счел столь разумной.

Так завершился наш суд, который я подробно описал как характерный для того, чего следует ожидать в гостиницах Франции, если путешественники не договорятся заранее; а также как почетное доказательство того, что правосудие, хотя и не облаченное в горностай, отправляется честно. Уходя, я был немало удивлен, обнаружив, что не нужно платить никаких судебных издержек и что даже повестка была выдана бесплатно.

В Англии, где мы обладаем столь восхитительной системой законов, насколько же уменьшаются ее преимущества из-за расходов, сопутствующих каждому процессу! Ибо, как однажды хорошо заметил один выдающийся общественный деятель, хотя храм правосудия открыт для всех, он подобен лондонской таверне: только любимцы фортуны осмеливаются приблизиться к его порогу.

Возвращаясь в нашу гостиницу, мы проезжали мимо королевских конюшен, которые до сих пор содержатся и заполнены лошадьми. Сейчас они отведены для использования офицерами армии, которые приезжают сюда для обучения верховой езде и используют для этой цели бывшую школу верховой езды короля. Лошади показались, по крайней мере английскому глазу, очень посредственными. Мы видели здесь также нескольких арабов, недавно прибывших из Египта. Они чрезвычайно просты, поджары и неуклюжи; но конюх заверил нас, когда его спросили, быстры ли они: «Да, месье, как птицы». Бесполезно было возражать против внешнего вида, когда мы узнали, что эти животные обладают талантом летать. Если, согласно старой жокейской фразе, «у хорошей лошади не может быть плохой масти», то, безусловно, ни одна лошадь, которая летает, не может быть уродливой.

Перед отъездом из Версаля мы посетили сад Малого Трианона, который арендует наша честная хозяйка и который можно увидеть, заплатив небольшую сумму за билет у ворот. Он содержится в сносном порядке и до сих пор имеет сильные следы того хорошего вкуса, с которым он был изначально создан. Это действительно, а не номинально английский сад; и даже на нашем счастливом острове он считался бы так красиво разбитым, насколько это позволяла его небольшая площадь.

Маленький театр, построенный королевой, расположенный в пределах этих земель, до сих пор существует и не понес никаких потерь, за исключением красивых зеркал, которыми ложи были некогда великолепно освещены. Последним объектом, к которому нас привели в Версале, был «Большой Трианон», это любимое место Людовика XVI. Это элегантное здание также не повреждено; и прекрасные мраморные колонны, образующие вход, вызвали наше восхищение. Нищета, в которую впали жители города в результате революции, поразительно очевидна. В каждом углу нас окружали полуголодные и полураздетые нищие, чьи назойливые просьбы были весьма утомительны.

Возвращаясь в Париж, мы поехали дорогой через Сен-Жермен. Старый замок все еще стоит, но его внешний вид был настолько мрачным, что у нас не возникло желания посетить интерьер. Если французский монарх намеревался сделать комплимент претенденту, предоставив ему дворец, максимально напоминающий Сент-Джеймсский, то его выбор был восхитителен. Вид с террасы красив, но отнюдь не так обширен и не так богат, как я ожидал, судя по его известности.

Продолжая наш путь, мы увидели знаменитые водопроводы Марли, которые сохранились во всем своем совершенстве. Мы также проезжали мимо знаменитого акведука и Мальмезона, частной резиденции первого консула. Последняя не имеет ничего особенного, что отличало бы ее. Это просто дом умеренных размеров, расположенный недалеко от реки, но настолько низко, что из него не может открываться очень обширный вид. Я слышал, что территория хорошо спланирована, а мебель в доме объединяет все, что мог бы заказать вкус или позволить роскошь. Мы прибыли в Париж около шести часов; и моим первым делом после обеда было написать вам этот отчет, так как я знаю, что Версаль и его окрестности входят в число объектов, вызывающих английское любопытство.

Искренне ваш и т. д.

ПИСЬМО XXV.

Лоншан, рассказ об этом ежегодном гулянье, дата его происхождения и о больших приготовлениях, сделанных в этом году для его посещения. — Суета и веселье, которые оно вызвало в Париже.

Париж, 16 апреля 1802 г. (27 жерминаля).

ДОРОГОЙ СЭР,

Весь Париж оживлен последние три дня. Можете ли вы угадать причину? Возможно, вы вообразите, что жители, пробудившись от состояния летаргии, в которое они были погружены некоторое время назад, начинают проявлять искренние, но запоздалые признаки радости по поводу восстановления внутреннего порядка и внешнего мира. Вовсе нет, мой добрый друг. Причиной столь всеобщего проявления зрелищ и веселья является тема, гораздо более интересная для парижан. Знайте же, что начался «Лоншан»! Теперь я должен, подобно другим ученым комментаторам, объяснить свое объяснение.

«Лоншан» — это название деревни, расположенной по другую сторону Булонского леса, о котором я упоминал вам в предыдущем письме. В этой деревне находилось аббатство, или церковь; и один из святых отцов несколько сотен лет назад обладал голосом такой необычайной сладости, что, когда служилась торжественная месса, толпы парижан стекались, чтобы послушать его. Его популярность не ограничивалась низшим классом, и дворянство разделяло любопытство публики. Мода ездить в Лоншан распространялась так быстро, что вскоре стало обычным делом видеть целые вереницы великолепных карет у дверей монастыря. Дорога в эту деревню стала любимым местом для верховой езды, и тщеславие вскоре обнаружило, что она предоставляет отличную возможность продемонстрировать все разнообразие нарядов и всю пышность экипажей. В течение нескольких лет стало устоявшимся обычаем в этот конкретный период года совершать в течение трех дней не смиренное паломничество, а пышную процессию в Лоншан. О мессе и певце вскоре забыли, но гулянье продолжалось и с каждым годом увеличивалось в великолепии парада. Чтобы появиться по этому случаю с подобающим величием, надменный, но часто стесненный в средствах дворянин месяцами заранее лишал себя обычных удобств. Соперничать с «дамами из хорошего общества» в богатстве нарядов, в роскоши экипажей и блеске бриллиантов было главной целью восхитительных красавиц оперного театра; и средством для этого была цена тех улыбок, которыми иногда позволялось наслаждаться богатому прелату или состоятельному финансисту. Буржуа и их жены появлялись в своих скромных кабриолетах, но первые надевали свои воскресные наряды, а вторые были нагружены всей мишурой, которую им удавалось собрать в течение года. Простолюдины, или «чернь» (как их тогда презрительно называли), были не менее привязаны к этой процессии; и, рискуя быть раздавленными, они толпились и завершали зрелище, некоторые одетые в рваные мундиры, некоторые в выцветших шелковых кафтанах и оборванных вышитых жилетах, а другие в париках с косичками и деревянных башмаках.

Таков был обычай во времена «старого режима». Развлечения французов исчезли вместе с их старыми политическими институтами, и, «страшно сказать», Лоншан долгое время не соблюдался.

Робеспьер, а после него директоры запрещали все, что имело хоть малейшее сходство с обычаями прежних времен; но когда Бонапарт пришел к власти, система была мгновенно изменена, и народ, предоставленный самому себе, жадно вернулся ко всем своим прежним развлечениям. «Лоншан» был в их числе; и с 18 брюмера он постепенно восстанавливает свое былое великолепие. В этом году, благодаря восстановлению мира и наплыву иностранцев, ожидалось, что он будет прекраснее, чем когда-либо; и в течение последних нескольких недель велись огромные приготовления. Модистки мучили свою фантазию, чтобы изобрести новые фасоны; портнихи проводили целые ночи без сна, выполняя полученные заказы; каретники старались со всем искусством своего ремесла и всем тщеславием своей страны подражать каретам англичан; лошадей выписывали со всех концов света; полки портных были заняты изготовлением кафтанов для щеголей, амазонок для дам и галунных курток для их грумов; вереницы сапог можно было видеть болтающимися на спинах носильщиков в каждом квартале города; седла были так же востребованы, как если бы замышлялся большой военный проект с помощью кавалерии; и меня с уверенностью уверяли, что по этому случаю было заказано не менее трех тысяч пар кожаных кюлот.

В результате этих активных приготовлений и того, что «Лоншан» уже несколько недель был предметом разговоров гораздо больше, чем мир или восстановление религии, я ожидал, по крайней мере, очень блестящего зрелища. Должен сказать, я был разочарован. Единственное, что мне очень понравилось, — это суета, которую он вызвал в городе, и веселье, которое оживило лица парижан. В течение трех дней каждое транспортное средство в форме кареты и каждое животное, претендующее на звание лошади, было притянуто к использованию и стало частью процессии. Около двух часов военный караул был выставлен в начале Елисейских полей для поддержания порядка (ибо здесь ничего не делается без солдат); и с этого часа до некоторого времени после заката толпа постепенно увеличивалась. В три часа вереница карет тянулась от площади Согласия до Булонского леса; и, конечно, были частые остановки даже в начале гулянья. Дорога, не занятая таким образом, была заполнена всадниками всех рангов, а аллея по обе стороны была так же заполнена пешеходами. Было несколько элегантных английских экипажей, хорошо оснащенных, и другие, испорченные жалким видом слуг или крайней скверностью лошадей. Французские каретники в одном или двух случаях успешно имитировали лондонские фасоны, но, вообще говоря, попытка лишь доказала огромное расстояние, существующее между двумя странами в искусстве конструирования карет.

Вперемешку с «экипажами на английский манер или подлинно английскими» можно было увидеть старомодные берлины, семейные кареты и вышедшие из употребления кабриолеты всех описаний. Фаэтоны, гиги, кюрики и виски завершали процессию. Среди всадников было видно несколько вернувшихся эмигрантов, которые так хорошо скопировали одежду наших молодых людей из высшего общества, что их можно было принять за щеголей с Бонд-стрит; но большинство (несмотря на их кожаные кюлоты и сапоги, их синие сюртуки и шляпы с высокой тульей) выдавали подделку нелепым добавлением серег, цветных воротников или остроносой обуви. Дамы появились во всем разнообразии одежды. Некоторые, решившиеся быть собственными кучерами, приняли опрятный и подобающий наряд «амазонки», или костюм для верховой езды. Другие, украшая и скрывая как можно меньше прелести своей фигуры, блистали во всем великолепии своих вечерних нарядов. Вышитые платья, кружевные чепцы и эффектные тюрбаны иногда демонстрировались из окон наемных карет; и грязный багги нередко имел честь везти трех или четырех девиц, чей костюм был бы не чужд первой героине сцены. Невозможно описать или передать малейшее представление о гротескных фигурах, которые появились по этому случаю; и, несмотря на хлопоты и расходы, которым подвергли себя так много людей покупкой новых карет, новых ливрей, новых лошадей, новых платьев и, последнее, но не менее важное, новых кожаных кюлот, все это показалось мне лишь жалким зрелищем, скучным развлечением.

Движение в медленной процессии на другую сторону Булонского леса в течение пяти или шести часов составляло все удовольствие этого хваленого праздника. Конечно, были некоторые элегантные кареты и некоторые красивые лошади; но их число было слишком незначительным, чтобы компенсировать толпу тех, что были противоположного описания. Ничто не могло быть утомительнее, чем сидеть в одном из этих экипажей, так как они были вынуждены ежесекундно останавливаться из-за растянувшейся вереницы, которая увеличивалась с каждой минутой. Всадникам было не лучше, так как требовалась величайшая осторожность, чтобы не попасть под колеса карет; а что касается пешеходов, то они были почти погребены в облаке пыли.

Таково знаменитое гулянье в Лоншане, которое, хотя и является ежегодным праздником, кажется мне жалкой и ничтожной имитацией Гайд-парка в обычное воскресенье. И все же французы в восторге от своего развлечения; и, возвращаясь сегодня вечером, я слышал со всех сторон: «Какое прекрасное зрелище! Какие хорошенькие кареты! Какие великолепные лошади! Какой прекрасный наряд! Поистине, это очаровательно!»

Немало льстит тщеславию англичанина видеть, как быстро французы перенимают наши фасоны; и, несмотря на неловкую манеру, в которой их иногда копируют, такова общая склонность, что я не сомневаюсь, что в течение десяти лет (если мир продлится так долго) станет почти невозможно отличить по одежде уроженца Франции от уроженца Англии.

Дамы Парижа и Лондона, действительно, очень сильно различаются в своем туалете. Возможно, они могли бы взаимно улучшиться, наблюдая друг за другом; и в то время как первым было бы правильно уважать и имитировать скромность, с которой обычно одеты вторые, наши прекрасные соотечественницы могли бы также, без всякого ущерба для своей красоты или нарушения той деликатности, которая является их ярчайшим украшением, перенять часть того вкуса, элегантности и фантазии, которые часто можно увидеть в наряде хорошо воспитанной француженки.

Прощайте, мой дорогой сэр. Я сердечно устал от своей темы и боюсь, что вы тоже были ею утомлены некоторое время. Поэтому я прощаюсь с вами на данный момент.

Искренне ваш и т. д.

ПИСЬМО XXVI.

Te Deum, исполненный в Нотр-Дам в честь мира и восстановления религии. — Военная дерзость. — Описание церемонии. — Иллюминации вечером. — Безразличие народа.

Париж, 18 апреля 1802 г., Пасхальное воскресенье (28 жерминаля).

ДОРОГОЙ СЭР,

Сегодняшний день, вероятно, надолго запомнится в анналах Франции из-за провозглашения закона о «восстановлении культов», из-за окончательного мирного договора с Англией, ратификации которого были обменяны сегодня утром в Тюильри, и из-за «Te Deum», исполненного в Нотр-Дам в честь этих объединенных событий.

Я очень хотел присутствовать на церемонии, которая была сделана столь особенно интересной количеством любопытных сопутствующих обстоятельств, слишком очевидных, чтобы их детализировать. Не имея билета, я пришел в церковь в шесть часов утра, надеясь пробраться среди толпы в те места, которые не были отведены для установленных властей. Двери были закрыты; и около сотни человек, которые уже прибыли, стояли, окруженные своего рода барьером, который, казалось, был поставлен с целью предотвращения слишком большого давления при первом открытии ворот. Я встал к этому барьеру и надеялся получить доступ во втором отделении. Вскоре за мной последовала и окружила значительная толпа; и после того, как мы все оставались около двух часов в этом неудобном состоянии, прибыл отряд солдат и попытался мгновенно расчистить проход. Мы были уже так сжаты вместе, что было невозможно освободить место для военных, не теряя своих мест или не подвергаясь опасности удушья. Когда солдаты заметили, что, несмотря на удары, которые они без церемоний раздавали вокруг себя, люди не сразу уступили дорогу, они потеряли всякое терпение; и, не довольствуясь тем, что примкнули штыки, потребовали отряд кавалерии. Размахивание одними и страх перед другими вскоре разогнали толпу; но не раньше, чем некоторые были ранены, а многие сильно ушиблены.

Я не мог не размышлять с некоторой долей негодования об этой странной сцене. В Англии, при монархической форме правления, военным не позволено вмешиваться, кроме случаев явной опасности или фактического восстания; и даже тогда под командованием гражданского магистрата. Во Франции, где система называется «республиканской» и каждый человек считается составляющей частью суверенитета, народ, приходящий спокойно посмотреть на первое торжественное богослужение той религии, которая, как говорят, восстановлена в соответствии с их желаниями, изгоняется ударами и военной силой от дверей той церкви, в которой мир, свобода, равенство и добрый порядок вот-вот будут отпразднованы. Возможно, действительно, можно утверждать, что это была лишь необходимая мера предосторожности полиции и что целью охраны было предотвращение беспорядков и опасности, которым подверглась бы публика, не будучи так защищенной. Ответ прост. Если считалось необходимым поддерживать порядок с помощью военной силы, часовые должны были быть расставлены накануне вечером или на рассвете. Было добавлением оскорбления к жестокости позволить людям собраться и после потери нескольких часов и перенесения большой усталости разогнать их таким образом, как я описал.

Излишне говорить, что я вскоре оставил всякую надежду попасть в церковь и счел себя счастливым, сумев выбраться невредимым из когтей этих героев.

Уходя, я заметил в окне прилегающей больницы, почти напротив церкви, нескольких дам из моих знакомых, которые были так любезны, что предложили мне место рядом с ними, откуда я мог бы видеть процессию.

Я едва успел занять это положение, как билет на одно из привилегированных мест в церкви был передан мне человеком, который не хотел рисковать трудностями, с которыми, казалось, было сопряжено приближение к дверям. После того как меня посылали к разным воротам, я наконец нашел доступ к одним. Когда я добрался до галереи, она была настолько полностью заполнена, что я почувствовал себя вынужденным укрыться в оркестре. Оттуда меня снова прогнали солдаты; и в отчаянии я вернулся в галерею, где, стоя на спинке шаткого стула и имея перед собой по крайней мере двадцать рядов зрителей, я уловил, не без некоторого риска, очень несовершенный проблеск этой пышной церемонии.

То, чего я не видел сам, я расскажу со слов лиц, которые были более удачно расположены и в точности которых я знаю, что могу положиться.

Процессия началась с многочисленного эскорта различных полков. Среди них были особенно отмечены «гиды», корпус красивых молодых людей, одетых в гусарские мундиры и верхом на прекрасных лошадях, которые вызвали всеобщее восхищение. Следом за ними шли «жандармы», или «элитный полк», недавно сформированный. Это люди весьма представительного вида, в синих мундирах с желтыми лацканами, с которых свисают длинные эполеты. Они, как и пуговицы, серебряные, как и галун на их шляпах. Их лошади черные. Консульская гвардия и несколько линейных полков завершили военную кавалькаду. Государственные министры и дипломатический корпус следовали далее и образовали длинную вереницу карет. Кареты последних были запряжены каждая четырьмя лошадьми и украшены всеми гербами геральдической пышности. Кареты первых были без гербов; но все они были запряжены шестью лошадьми, а их слуги, одетые одинаково, носили великолепные ливреи, надетые впервые, желтого, золотого и красного цветов. Небольшой корпус мамелюков в их египетском костюме, некоторые из которых вели неоседланных арабов, и несколько адъютантов непосредственно предшествовали карете, в которой сидел Бонапарт в сопровождении двух других консулов. Его карета, новая по этому случаю, была просто элегантной и запряжена восемью очень красивыми лошадьми в богатой сбруе. Его слуги были в зеленых кафтанах и красных жилетах, на всех швах которых были ряды широкого золотого галуна. Консулы были встречены у дверей церкви архиепископом Парижским, который поместил над их головами балдахин.

Бонапарт с Камбасересом по правую руку и Лебреном по левую был проведен таким образом к трону, воздвигнутому у алтаря, под которым были поставлены их три кресла. Подобный трон находился напротив, на котором сидел кардинал-легат.

Епископы поклонились сначала алтарю, во-вторых консулу и, наконец, кардиналу. Это было отмечено публикой; так как при монархии представителю Папы было позволено принимать это почтение перед сувереном страны.

После того как духовенством была принесена присяга, установленная конкордатом, была немедленно отслужена торжественная месса.

По завершении этой церемонии господин де Буажелен, бывший архиепископ Эксский, недавно назначенный архиепископом Турским, взошел на кафедру и произнес речь, соответствующую случаю. Я очень сожалел, что расстояние, на котором я находился, было столь велико, что мне было невозможно услышать почтенного проповедника, который вызвал немалое любопытство своей необычной ситуацией. Это тот самый человек, который при «помазании», или коронации, Людовика XVI проповедовал перед этим несчастным монархом. Его проповедь, несомненно, будет опубликована в «Монитере», где у вас будет возможность ее увидеть.

Раньше по таким случаям было принято, чтобы епископ в начале своей речи обращался к королю. Подобная форма была соблюдена и сегодня, и выражение «сир» было заменено на «гражданин первый консул». После проповеди был пропет «Te Deum». Был задействован весь оркестр оперного театра, а Лаи и мадам Болла исполняли вокальные партии. Эффект был хорош, но сравнительно гораздо ниже наших музыкальных собраний в Вестминстерском аббатстве. Я слышал, как некоторые знатоки возражали против мелодии, как недостаточно серьезной или достойной для предмета, который она должна была прославлять. Поскольку я совершенно невежественен в музыке, я не могу судить о справедливости этой критики.

Церковь была невероятно полна. Проход был заполнен военными, различные мундиры которых производили великолепный эффект. Позади консулов сидели послы, министры и генералы. В ложе наверху, у входа в часовню, была помещена мадам Бонапарт в сопровождении своей дочери и нескольких других дам. С другой стороны была подобная ложа, отведенная для использования дам дипломатического корпуса.

Две галереи, или хоры, окружающие церковь, были разделены на оркестр для музыки, места для различных установленных властей и места для лиц, удостоенных билетов. В последних, конечно, можно было видеть всех лиц в Париже, наиболее выдающихся по положению, таланту или красоте. Общий вид был очень поразительным. Процессия вернулась с той же церемонией, с какой прибыла; и все улицы Парижа были выстроены зрителями.

Залп из шестидесяти пушек был слышен при отбытии первого консула из Тюильри; и его прибытие в церковь, и его возвращение во дворец были объявлены таким же образом.

Вечером дворец был великолепно иллюминирован. Каждая часть арок, образующих фасад со стороны сада, была покрыта лампами, и люстра из огней была подвешена с каждой из них. Сам сад был красиво, но менее ярко украшен, чем на празднике в честь прелиминариев.

Все общественные здания и офисы были также освещены; но единственной иллюминацией, достойной внимания, помимо тех, что я назвал, была иллюминация мистера Джексона, чрезвычайного посланника его величества. Ворота отеля Карамон, где он проживает, были полностью покрыты лампами разных цветов; эффект которых вызвал большое восхищение, так как в Париже этот способ украшения празднеств неизвестен. С правой стороны были буквы R. F. (Французская Республика), а с левой — G. R. (Георг Король).

Я забыл упомянуть, что Бонапарт был встречен бурными аплодисментами народа по пути в Нотр-Дам; и что мадам получила тот же комплимент, хотя она отправилась туда без всякого парада, в простой красивой карете и, казалось, скорее отклоняла, чем искала внимания публики.

Во время иллюминаций не было шума и, по правде говоря, никакого выражения радости. Очень мало людей было видно в Тюильри, хотя погода была хорошей, а день — воскресеньем. Чем больше я вижу французов, тем больше я удивлен и отвращен безразличием, которое они приобрели. Их тупость тем более неприятна, что она неестественна; и я не могу не восклицать каждый час вместе с Вольтером,

Que je plains un françois, quand il est sans gaieté;

Loin de son élément le pauvre homme est jetté[73].

Прощайте.

ПИСЬМО XXVII.

Дворец правосудия. — Описание различных трибуналов или судов.

Париж, 30 апреля 1802 г. (10 флореаля).

ДОРОГОЙ СЭР,

Сегодня утром я отправился во «Дворец правосудия», чтобы посетить различные трибуналы. Фасад этого здания производит внушительное впечатление. Красивая железная решетка с тремя воротами служит ограждением; пройдя через них, вы поднимаетесь по высокой каменной лестнице. Проходы к главному залу заполнены лавками самого разного рода, особенно книжными. Зал, или центральное помещение, довольно обширный, служит своего рода прихожей для различных судов. Я зашел в один из «трибуналов первой инстанции», в каждом из которых председательствуют три судьи. Они носят длинные полосатые воротники и черные сюртуки, поверх которых накинута мантия из черного шелка. Адвокаты выступают за своего рода барьером, но, за исключением черной одежды, не имеют никаких отличительных знаков или профессиональных атрибутов. Судьи выглядели серьезно и, хотя не казались людьми большого значения, вели себя пристойно и подобающе. Я присутствовал при рассмотрении некоторых дел, но они были недостаточно значительны, чтобы я мог составить какое-либо суждение о талантах адвокатов, которых теперь, в ходе общей смены названий, называют «официальными защитниками». Что касается их внешнего вида, то он не располагал к себе; и если бы не было несправедливо делать выводы лишь по внешности, я бы сказал, что французский адвокат и английский кажутся выходцами из совершенно разных слоев общества. Затем я посетил суд, который под названием «трибунал исправительной полиции» занимается расследованием и наказанием за мелкие правонарушения. Здесь я слушал дело человека, обвиняемого в том, что он заложил для личного пользования товары, принадлежавшие лавке, в которой он работал. Свидетели были допрошены в установленном порядке, после чего преступнику дали возможность спокойно защищаться. Поскольку он не мог привести в свое оправдание ничего, кроме бедности и необходимости содержать большую семью, судьи (ибо я не заметил присяжных) признали его виновным и приговорили, несмотря на то что он был старым рецидивистом, всего к шести месяцам тюремного заключения. Это судебное разбирательство удовлетворило мое любопытство относительно «исправительной полиции», и я отправился в главный, или верховный, суд республики, который называется «Кассационный трибунал». Здесь все выглядело более величественно. Помещение было высоким, места — возвышенными, а судьи (число которых было значительным) по своему облачению, манерам и языку казались вполне соответствующими важным функциям своей должности. Они были в черных и красных мантиях, в треуголках, обшитых золотым галуном. Ничто не может быть более почтенным, чем внешний вид этого суда; о ходе его заседаний я не смог составить никакого представления, так как судьи были заняты чтением бумаг, относящихся к чисто формальным вопросам. Полагаю, что этот трибунал в некотором смысле призван заменить Парижский парламент. Магистраты, насколько я мог судить по этому беглому визиту, кажутся людьми образованными, учеными и обладающими изысканными манерами.

Прежде чем покинуть Дворец правосудия, я заглянул в уголовный суд «департамента Сены». Подсудимый читал длинную письменную защиту, дослушать которую до конца у меня не хватило терпения. Зал был красивым, а разбирательство — упорядоченным и корректным. Я не увидел здесь ничего похожего на суд присяжных, хотя мне сказали, что все тяжкие преступления рассматриваются именно таким образом. Несколько дней назад в этом суде судили итальянца, обвиненного в убийстве. Я очень сожалею, что не присутствовал на процессе. Я узнал об этом только сегодня. Вчера он понес наказание на гильотине, будучи приведенным к эшафоту в красной рубашке — этот позор добавляется к приговору в случаях убийства. Должен отметить, в честь нынешних уголовных законов Франции, что это первый человек, приговоренный к смертной смерти за те шесть месяцев, что я провел в Париже.

Под «Дворцом правосудия» расположена та роковая тюрьма, называемая «Консьержери». Именно здесь кровожадный Робеспьер ежедневно запирал жертв своей безумной и неумолимой тирании, которые ожидали в ее мрачных стенах сигнала к смерти под оскорбительным и унизительным названием суда. Именно здесь знатность, красота, старость, философия, добродетель и патриотизм занимали места порока; и в казематы, предназначенные для самых отъявленных преступников, были брошены, наряду с множеством других невинных и достойных людей, ученый Кондорсе, изобретательный Лавуазье, почтенная мадам Ролан, достопочтенный Мальзерб и прекрасная, мужественная и некогда гордая королева Франции. Когда мне приходилось делать столь болезненные выводы, глядя на различные объекты, предстающие в Париже, я всегда находил утешение, оглядываясь вокруг и видя, как полностью исчезла эта система подозрительности, кровопролития и несправедливости. Те ужасы, столь позорные для Франции, происходили в момент национального безумия (если позволите так выразиться); и жители Парижа, которые совершали или, скорее, терпели сцены судебных убийств, ежедневно осквернявших улицы столицы, теперь, придя в себя, первыми оплакивают и проклинают их. Я убежден, что подобные преступления никогда больше не смогут проникнуть в просвещенную столицу этого великого, храброго и изобретательного народа.

С этой надеждой я закончу свое письмо — надеждой, в которой, я уверен, вы горячо и искренне присоединитесь ко мне.

Искренне ваш и т. д.

ПИСЬМО XXVIII.

Сады и прогулочные места Парижа.

Paris, may the 2d, 1802 (12 floréal).

ДОРОГОЙ СЭР,

Когда бы вы ни приехали в Париж, приезжайте в улыбающемся месяце мае. По прибытии сюда, в конце октября, я был в отвращении от грязи на улицах, слякоти в Тюильри, колей на бульварах и общего уныния города. Привыкший много двигаться, я не мог заставить себя целыми днями сидеть взаперти — либо в жаркой комнате, либо в тесном экипаже. Поэтому я продолжал ходить пешком, но, пока мои ноги были изрезаны на каждом шагу, я часто рисковал быть сбитым быстрым кабриолетом или раздавленным в лепешку под тяжелыми колесами перегруженной телеги. И меня не утешало в этом рискованном предприятии то, что я не встречал ни одного приятного в общении знакомого.

Парижане, у которых есть экипажи, никогда не думают о прогулках в суровые зимние дни, а те, у кого нет такого удобства, проводят большую часть дня дома. Чтобы сэкономить на фиакре, они, правда, иногда пользуются своими ногами, отправляясь к ресторатору, на зрелище, на бал или нанося один из тех бесчисленных визитов, в которых житель этого города проводит полжизни; но что касается физических упражнений для здоровья, то это никогда не входит в расчеты француза. Поэтому ничто не могло быть более унылым, чем улицы в ноябре, декабре и январе; и нельзя было бы придумать более сурового наказания для ежедневного убийства времени, совершаемого нашими бездельниками с Бонд-стрит, чем приговорить их к трехмесячному паломничеству в то время года по улицам Парижа.

Весна с ее прекрасной погодой изменила здесь облик всего; и человек, любящий движение, теперь может получить все преимущества, какие только пожелает.

Тюильри и Елисейские поля, которые зимой почти непроходимы, теперь предлагают отличные гравийные дорожки и восхитительную тень под длинными аллеями высоких деревьев. Здесь почти в любое время дня собираются толпы; и, помимо длинных рядов пешеходов, ряды стульев заняты дамами, поедающими мороженое, и политиками, читающими газеты.

Булонский лес предоставляет восхитительную возможность для верховой езды или поездок в экипажах, а также для длительных прогулок пешком.

Помимо этого, в разных частях города есть несколько восхитительных садов, открытых для публики. Бульвары, окружающие Париж со всех сторон, теперь предстают в самом выгодном свете.

Прогулочные дорожки в отличном состоянии, деревья в богатой листве; а количество фокусников, продавцов гравюр, шарлатанов-лекарей и всякого рода зрелищ, собранных здесь, а также толпы людей и экипажей, которые постоянно проходят мимо, делают их местом весьма любопытного и оживленного действия.

«Амо Шантийи», или Елисейские поля Бурбонов, совсем рядом с Елисейскими полями, имеет очень красивый, хотя и небольшой сад, куда за несколько су можно получить доступ. Именно отсюда я видел, как мадам Гарнерен около месяца назад поднялась на воздушном шаре, никем не сопровождаемая. День был прекрасный, и мы все были в восторге от мужества прекрасной героини, которая была первой женщиной, отважившейся в одиночку на такую экспедицию.

Она спустилась в нескольких лье от Парижа и ужинала в тот же вечер публично в Амо, где была встречена всеобщими и заслуженными аплодисментами.

Мне особенно нравится сад под названием «Муссо, или наслаждения Шартра», расположенный в предместье Сент-Оноре, в черте Парижа. Раньше он принадлежал герцогу Орлеанскому, но, будучи конфискованным вместе с остальной частью его огромного состояния, теперь является национальной собственностью и открыт каждый день для пользования публикой. Сад устроен в английском вкусе, открывает обширный вид и обладает всеми преимуществами и видом местности, находящейся на значительном расстоянии от столицы. Прекрасная зелень, деревья всех видов в самом пышном цвету, разнообразие цветов, чистое небо и птицы, щебечущие тысячи диких трелей, заставляют вас полностью забыть о городе; и все это кажется сказочной сценой, созданной волшебством.

Единственные вещи, которые здесь в дурном вкусе, — я имею в виду современные антики и подъемные мосты — теперь приходят в упадок, а искусственные руины с каждым днем становятся настоящими.

Салон, или дом, состоит из длинной галереи, но она была настолько запущена во время революции, что сейчас находится в весьма шатком и опасном состоянии. «Муссо» по-прежнему остается восхитительным местом и, должно быть, был таковым в высшей степени, когда содержался в надлежащем порядке. Я сильно сомневаюсь, что такой сад можно найти в черте любой другой столицы Европы.

Должен упомянуть, что, хотя город полностью скрыт в тенистых аллеях этого очаровательного убежища, один из лучших видов на Париж открывается с холмика с легким подъемом, расположенного в центре этих земель. У входа в сад есть ресторатор, где можно заказать обед; но его удобства (насколько можно судить по внешнему виду его жилища), я полагаю, не очень превосходны. Однако я слышал о больших и модных компаниях, которые обедали здесь. За прогулку по саду плата не взимается.

В дальнем конце Булонского леса, примерно в двух милях от Парижа, есть еще одно место такого рода, которое, когда бы вы ни приехали в Париж, я рекомендую вам посетить. Оно называется «Багатель» и раньше принадлежало графу д'Артуа, который, как говорят, построил дом и устроил сады в течение шести недель. Здание, которое сейчас является гостиницей или таверной, легкое и элегантное; а сад (за некоторыми исключениями) разбит с немалым вкусом. Рядом с домом открывается очень красивый и очень впечатляющий вид на мост Нёйи. Удобства здесь хорошие, и человек, любящий сельскую местность, не может провести прекрасный вечер более приятно, чем пообедав в «Багатели» и прогулявшись после этого по территории.

Прежде чем закончить описание садов Парижа, я должен упомянуть два, которые открываются в это время года в поздний час и обычно посещаются после оперы или других зрелищ; я имею в виду Фрескати и Тиволи.

Фрескати состоит из большого дома и небольшого сада, расположенного на бульваре. Ворота находятся в углу улицы де ла Луа. Апартаменты, элегантно расписанные итальянскими пейзажами, большие и многочисленные, великолепно освещаются каждый вечер. Сад был освещен вчера вечером, впервые в этом сезоне, и он так хорош, насколько позволяет его ограниченный размер. Модно приходить сюда около десяти часов; и развлечение состоит в прогулках, болтовне с друзьями, поедании мороженого и пирожных или питье чая, пунша или лимонада, продажа которых составляет всю прибыль хозяина, которому ничего не платят за вход. Фрескати, короче говоря, — это своего рода кофейня; и, несмотря на запах бренди, джина и рома, обычно преобладающий здесь, его посещают как дамы, так и джентльмены. Когда я впервые приехал сюда, я полагал, что эти дамы определенного сорта, но вскоре был разочарован; и, помимо того, что видел в этом месте самые почтенные семьи Парижа, был заверен одной бывшей графиней, чрезвычайно строгой в вопросах этикета, что «вся хорошая компания ходит туда». После этого авторитетного решения было бы самонадеянно сомневаться в приличии посещения Фрескати; и наши самые щепетильные соотечественницы могут, не опасаясь быть принятыми за «девиц» или «выскочек», наслаждаться этим странным и необычным развлечением.

Тиволи только что открылся на сезон. Я был там однажды. Это большой и красивый сад, расположенный на улице Сен-Лазар, в Шоссе-д'Антен. Он был освещен с большим вкусом; деревья высокие, и все это напоминало то, что, как я себе представляю, было нашим Воксхоллом, прежде чем его накрыли крышей.

Там был оркестр и танцы на платформе, возведенной для этой цели. Была также группа акробатов. Компания была не очень многочисленной и не очень светской; но ночь была не жаркой, а хорошая погода необходима, чтобы сделать это место приятным, так как там нет дома или укрытия любого рода. В июле или августе Тиволи должен быть восхитителен.

Я забыл упомянуть, что там были карусели (как их вульгарно называют в Англии), на которых взрослые люди очень серьезно развлекались. Я слышал на днях о дуэли, которая произошла из-за спора за одно из этих мест. Вы вряд ли поверите этому сообщению; однако я каждый день убеждаюсь, что нет ничего настолько нелепого, что может вообразить фантазия, чего бы на самом деле и часто не происходило в этом самом необыкновенном городе.

Дав вам этот краткий очерк развлечений «на свежем воздухе», я закончу, повторив свои рекомендации вам, когда бы вы ни приехали в Париж, приезжать весной. Зима, действительно, время для частного общества; но я по опыту убедился, что иностранцу так мало приходится ожидать в этом отношении, что гораздо мудрее выбрать сезон, когда бесконечное разнообразие развлечений и все прелести природы в их самых богатых и счастливых красках предлагают верный и постоянный источник удовольствия.

Искренне ваш и т. д.

ПИСЬМО XXIX.

Мануфактура «Гобеленов», обсерватория, «Найденыши», Марсово поле, Дом инвалидов и храм Марса, содержащий знамена, взятые у разных народов, и гробница Тюренна. — Музей французских памятников, или коллекция памятников. — Список наиболее почитаемых из них. — Примечание к этому письму содержит отчет об обеде у первого консула.

Paris, may the 5th, 1802 (15 floréal).

ДОРОГОЙ СЭР,

Поскольку мое пребывание в Париже подходит к концу, я посвятил последние три или четыре дня посещению тех достопримечательностей, которые до сих пор не успел осмотреть.

Мануфактура Гобеленов заслуживает всей своей славы. Цвета, дизайн и исполнение гобеленов, изготовленных здесь, равны произведениям тончайшей живописи. Мне показали несколько образцов, которые были необычайно красивы, особенно две части, одна из которых изображала убийство адмирала Колиньи, а другая — героическое поведение президента Моле, скопированное с картины в Версале, описание которой я уже приводил.

Сейчас здесь работают девяносто человек, многих из которых я видел за работой. Удивительно, с какой легкостью они, кажется, выполняют самые сложные задачи, но мне сказали, что искусство это не осваивается без большого времени и значительного внимания. Ученичество требует шести лет, и по крайней мере восемнадцать лет необходимы, чтобы стать мастером. Рабочие не заперты в стенах мануфактуры, как это было при монархии, но они находятся под постоянным «надзором полиции». Большинство работ, находящихся сейчас в производстве, были заказаны первым консулом и предназначены для украшения Сен-Клу и других общественных зданий.

От Гобеленов, расположенных в самой отдаленной части предместья Сен-Жермен, я проехал по новому бульвару к обсерватории. Я нашел здесь только несколько телескопов обычного размера, на которых с гордостью заметил почтенное имя «Доллонд» из Лондона. Мне сообщили, что готовится великолепный инструмент такого рода по плану Гершеля, который должен быть двадцать два фута длиной, с зеркалом из платины. Он должен перемещаться на платформе для проведения наблюдений с помощью машины, изобретенной для этой цели. Я поднялся на вершину здания, и вид оттуда, охватывающий весь Париж, грандиозен и поразителен.

Рядом с обсерваторией находится приют того гуманного учреждения, называемого «Найденыши», которое до сих пор содержится по старому филантропическому плану. Дети-сироты, лишившиеся родителей из-за смерти или брошенные ими, принимаются здесь без вопросов, рекомендаций или расследований и воспитываются с нежностью, хорошо кормятся, должным образом обучаются и, наконец, получают квалификацию для какого-либо ремесла или профессии, в которой они впоследствии размещаются за счет общества. Их младенчество проходит в здании, которое мне показали; в определенном возрасте их отправляют в деревню для пользы воздуха, а затем они возвращаются в главную больницу учреждения в Париже, где их образование завершается. Их число редко бывает меньше тысячи.

Я продолжу рассказывать о различных объектах, которые я недавно видел, в том же порядке, в котором я их посещал.

Марсово поле, где 14 июля 1790 года я присутствовал, когда несчастный Людовик XVI принял и повторил присягу на верность той конституции, которая была так скоро нарушена, до сих пор имеет остатки того огромного амфитеатра, созданного активностью и рвением парижан в течение четырнадцати дней и на котором сидело почти миллион человек. Я вспомнил все места, где находились главные власти в тот памятный день; и мне не нужно повторять бесчисленные размышления, которые были вызваны воспоминанием о необычайных и разноцветных событиях, произошедших с тех пор. Военная школа, которая сейчас является казармой для консульской конной гвардии, образует фасад и главное украшение Марсова поля, которое заканчивается с другой стороны рекой Сеной. Военная школа была построена в 1751 году по плану Габриэля. Она имеет красивый фасад и высокий купол с циферблатом и фигурами Времени и Астрономии.

Здание «Дома инвалидов» представляет собой один из самых поразительных объектов Парижа. Помимо красоты своей конструкции, красивого входа, четырех дворов, знаменитых часов, высокого купола и элегантных колонн, оно содержит в главном зале, или часовне, ныне называемой «Храм Марса», знамена, или знаки отличия, взятые во время войны республиканскими армиями у различных держав, противостоявших Франции. Эта красивая комната, по крайней мере сто футов длиной, выложена со всех сторон знаками триумфа, многие из которых несут, по своему потрепанному виду, самые убедительные доказательства того, что они не были получены без значительных трудностей. Среди бесчисленных знамен всех наций я с гордостью заметил, что было только два или три английских; и они, по своему размеру, принадлежали какому-то кораблю, возможно, торговому судну или тому военному кораблю, который после разделения славы Абукира был захвачен пятью французскими линейными кораблями после сопротивления, не менее почетного, чем его прежний успех. В центре этого просторного помещения, справа, в окружении трофеев своих преемников и соотечественников, помещена гробница Тюренна. Этот памятник был перенесен в Храм Марса нынешним правительством и помещен здесь с немалой помпой после того, как был спасен от ярости якобинского неистовства и сохранен заботами Ленуара в «Музее французских памятников».

Обстоятельство, которое я только что упомянул, естественно подводит меня к разговору о последнем названном учреждении, которое я посетил вчера во второй раз. По прибытии в Париж я отправился посмотреть Музей французских памятников; и, не будучи так поражен выставкой, как ожидал от ее великой славы, я намеренно отложил разговор о ней, пока у меня не появится возможность рассмотреть ее снова со всем вниманием, которого она заслуживала. После нескольких часов, проведенных в этом втором осмотре, я остаюсь при своем прежнем мнении, что место, в котором собраны эти памятники, бесконечно мало; что сад, призванный быть спокойным местом погребальных почестей и тихим убежищем ушедшего величия, находится в столь ограниченном масштабе, так окружен прилегающими домами и в целом так плохо устроен, что вместо представления модели

“Those deep solitudes ...

Where heav’nly pensive Contemplation dwells,

And ever musing Melancholy reigns,”

его легко можно было бы принять за рабочий двор скульптора или увеселительный сад безвкусного горожанина, украшенный Купидонами, Меркуриями и Фавнами.

Однако следует признать, что Ленуар, чьими заботами было создано это учреждение, заслуживает большой похвалы за мужество, с которым он спас многие драгоценные памятники, здесь хранящиеся, от варварской и неразборчивой ярости революционного вандализма, за настойчивость и внимание, которые отмечали его поведение при устройстве, и за план (успешный или нет, я не буду пытаться исследовать) представления полных и точных изображений искусства строительства в разные века. Среди бесчисленных гробниц, теснящихся в этой коллекции, каталог которой в большом формате продается у дверей, я заметил много гробниц большой красоты, вкуса и симметрии. Короли, поэты, красавицы, философы и художники, вырванные из могил, в которых на протяжении веков их останки спокойно покоились, не имели бы камня, чтобы увековечить свою прошлую славу, если бы это учреждение не существовало. Искусства также в большом долгу перед основателем за образцы скульптуры, многие из которых являются шедеврами, которые здесь видны во всем своем первоначальном совершенстве. Модели древних и кельтских зданий также добавлены к моделям французской архитектуры.

Любимый план Ленуара — иметь часовню для каждого века, украшенную всеми соответствующими декорациями и содержащую гробницы современников, — частично выполнен, и три или четыре века уже имеют свои соответствующие храмы, завершенные во вкусе времен, к которым они принадлежали. Эти часовни вызывали большое восхищение у людей, чьи знания в таких предметах дают им право на уважение; и поэтому было бы самонадеянно с моей стороны подавать голос несогласия. Мне, однако, простят замечание, что во всем устройстве чувствовалось своего рода шарлатанство, которое мешало мне испытать то чистое удовлетворение, которое я ожидал получить; и что, вопреки моему здравому смыслу, я чувствовал склонность смеяться, когда, возможно, должны были течь мои слезы.

Поскольку каждый должен радоваться сохранению этих памятников, независимо от того, какие мнения он может иметь об устройстве, я не могу не сожалеть, что они не помещены в месте, более достойном их содержания. С тех пор как восстановление религии устранило все препятствия, которые могли быть выдвинуты против такого проекта, не было бы достойно нынешнего правительства, решительно являющегося другом и покровителем искусств, приказать, чтобы все эти драгоценные образцы скульптуры стали украшением одной или нескольких главных церквей Парижа, нынешнее пустое состояние которых является дополнительным аргументом в пользу этой меры? Каким великолепием они не получили бы и не придали бы, будучи перенесенными либо в Нотр-Дам, Сен-Сюльпис или Сент-Женевьеву?

Чтобы удовлетворить любопытство, которое, как я знаю, вы испытываете к таким предметам, я внимательно осмотрел главные объекты и отметил в своем каталоге те, которые казались наиболее заслуживающими внимания. Ниже приводится список:

No.
5.
The tomb of Dagobert, with the figures of Nautilda
 his wife, and Clovis his son.

94.
The tomb of Lewis XII.

99.
The Monument, or sepulchral Chapel, of Francis
 the First, with Claude his wife.—(Destroyed in
 the revolution, and restored by le Noir.)

105.
Monument erected in honour of Ann of Montmorency.

111.
A group of Graces.

113.
Statue of Henry the Fourth of France, assassinated
 in 1610, clad in a military dress. The
 artist was Francavilla, or Francevelle, as he was
 otherwise called. The catalogue mentions, that
 judging from the body, found at St. Denys in
 1793, and which was yet perfect, one should
 suppose that this was a striking likeness.

115.
Statue of Claude Catherine de Clermont Tonnere.

121.
Statue in black marble, representing David after
 the death of Goliath, by Peter Francavilla, in
 1580.

146.
Monument erected in honour of Charles the Fifth,
 taken from St. Germain-des-Prés. His medallion,
 in bronze, is by John Cousin.

174.
The Mausoleum of the Cardinal de Richelieu,
 taken from the Sorbonne.—This celebrated group
 of figures, after a design by le Brun, was executed
 by Girardon, and considered as his chef-d’œuvre.

187.
The Mausoleum of Cardinal Mazarin, taken from
 the college of that name. This monument, of
 white marble, is the work of Coyzevox.

189.
Statue of Ann of Austria, taken from the Pont
 au Change. Executed by Guillain.

200.
Monument, erected to John Baptiste Colbert, the
 celebrated minister.

263.
Monument, in marble, erected to the memory of
 Charles le Brun, one of the most celebrated
 painters of the french school. Taken from St.
 Nicholas de Chardonnet.

205.
A group of Figures in black marble, representing
 Francis Michael Letellier Marquis de Louvois, minister
 of state, who died in 1691.—This was the
 work of Girardon.

207.
This Monument, called la Pyramide, or the pillar
 of Longueville, was erected by Anne Généviève de
 Bourbon, duchess of Longueville, and was meant
 in honour both of the first and second duke of
 that name.

208.
This is a Monument formed by le Noir, from the
 ruins of that which formerly stood in la place
 des Victoires. He has placed on the pedestal a
 figure of Abundance and Equality.

210.
A colossal Statue, taken from les Invalides, representing
 Charlemagne. Executed by Coyzevox.

211.
A colossal Statue of Lewis the Eleventh, in black
 marble, executed by Couston. Taken from les
 Invalides.

214.
A Statue of Lewis the Fourteenth, in black marble,
 by Michel Anguier. The king is in a Roman dress.

218.
A much admired Statue, by Sarrasin, of St. Denys
 praying. Taken from the abbey of Montmartre.

220
or 449. This fine Monument, executed under the
 immediate orders and design of the celebrated
 architect Bullant, was taken from St. Martin, at
 Montmorency, and was erected in honour of Ann
 de Montmorency.

286.
The marble Bust of Lewis de Bourbon Condé, called
 the great Condé, from the chisel of Coyzevox.

384.
This is a modern Monument, in honour of modern
 events, and of living characters. It is the work
 of Foucon, and it is meant to represent, allegorically,
 the peace of Luneville, and to record the
 glory of Bonaparte.

448.
This is a beautiful Statue, in black marble, of
 Francis the First on his death bed. Two thousand
 modern goths, not content with mutilating
 this chef-d’œuvre, have ventured to record their
 barbarity in writing on the monument itself, or
 rather on what remains, their dishonoured names,
 several of which are still apparent. The convention,
 afterwards found it necessary to pass a law,
 condemning to ten years imprisonment, in chains,
 the mutilators or destroyers of the works of art.

The following are in the garden:

No.
467.
From the Chateau d’Anet, a beautiful group, representing
 Diana with a stag, accompanied by
 her dogs, Procyon and Sirius—supposed to be the
 work of John Gougeon, made for the fountain in
 the park of Diana of Poitiers, at Anet.

471.
Statue, in black marble, and on his knees, of
 Lewis II. Taken from the church of Notre Dame
 de Cléry, where it was dreadfully mutilated by
 the fury of the inhabitants. It was the work of
 Michael Bourdin, of Orleans, who, not satisfied
 with the price which he received for it, stole a
 silver lamp from the church, for which crime he
 was afterwards executed at Orleans.

507.
A sepulchral Urn, containing the ashes of the celebrated
 René Descartes, who died in Sweden, in the
 year 1650.

508.
The Tomb of Molière, containing the body of that
 celebrated dramatic writer. The following inscription
 appears:

«Мольер и Талия покоятся в этой гробнице».

The whole is surrounded with myrtles, roses,
 and cypress trees.

509.
The tomb of J. de la Fontaine, containing his body.

510.
This is a Monument with four fronts. It contains
 the busts of Molière, John la Fontaine, Boileau,
 and Racine, who were intimate friends, and
 sometimes lived together at Auteuil.

511.
The Tomb which, for some time, contained the
 mummy of Turenne, first preserved in the Musée
 de l’Histoire Naturelle, then removed to this spot,
 and lastly placed, as I have before observed, in the
 Temple of Mars.

555.
Sepulchral Urn, containing the ashes of the celebrated
 Boileau, with this inscription:

«Николя Буало находится в этой гробнице».

And above:

“Ainsi que mes chagrins, mes beaux jours sont passés,

Je ne sens plus l’aigreur de ma bile première,

Et laisse aux froids rimeurs, une libre carrière[81].”

Boileau, Epist. 5. à M. Guilléraques.

Существует, несомненно, помимо тех, что я перечислил, много гробниц, заслуживающих внимания; но я указал эти из-за известности художников или тех лиц, память о которых памятники должны были увековечить. Я посылаю вам очень несовершенный отчет, но это результат шестичасового визита, сделанного с немалой осторожностью и вниманием.

Каталог Ленуара, который, как я понимаю, сейчас переводится на английский язык, заканчивается любопытным отчетом о состоянии, в котором были найдены тела бывших королей Франции в Сен-Дени, когда в 1793 году национальный конвент, с диким пренебрежением к приличиям и с презрением к ушедшему величию, едва ли заслуживающим доверия, приказал, чтобы короли, принцы и другие великие люди, которые в течение пятнадцати сотен лет покоились в мире в Сен-Дени, были вытащены из своих гробниц, чтобы свинец, из которого были сделаны их гробы, был превращен в пули.

Вы будете удивлены, услышав, что знаменитый Тюренн, сохранившийся как мумия, был мгновенно узнан по сходству, которое он все еще имел со своими бюстами и картинами; а Генрих IV был еще настолько совершенен (хотя он умер в 1610 году), что ни одна черта не изменилась.

Этот отчет уже такой длины, что я не буду извиняться за то, что резко заканчиваю его.

Искренне ваш и т. д.

ПОСТСКРИПТУМ.

Возвращаясь сегодня домой в половине пятого вечера после осмотра некоторых достопримечательностей (о которых я упоминал в своем письме), мы обнаружили посланника, ожидающего с запиской из Тюильри. Это оказалось приглашение для миссис — от первого консула на обед в тот же день в пять часов. Она оделась как можно быстрее и поехала во дворец. Она только что вернулась; и из ее слов я посылаю вам следующий краткий отчет.

Прием был чрезвычайно элегантным, а зрелище — очень впечатляющим. Более двухсот человек сели за стол в великолепном зале. Компания состояла, помимо семьи Бонапарта, из министров, послов, нескольких генералов, сенаторов, государственных советников и других установленных властей. Число присутствующих женщин никоим образом не соответствовало числу мужчин и не превышало пятнадцати. Все английские дамы, которые были представлены мадам Бонапарт, были приглашены (хотя их мужья — нет) на это развлечение; но случилось так, что в Париже остались только двое.

Обед был подан полностью на серебре и севрском фарфоре, последний имел букву B на каждом блюде и каждой тарелке; а плато было покрыто мхом, из которого поднимались бесчисленные натуральные цветы, аромат которых наполнял всю комнату.

Первый консул и мадам Бонапарт вели себя очень непринужденно и очень любезно разговаривали с окружающими.

Слуг было много, они были великолепно одеты и очень внимательны. Обед длился более двух часов.

ПИСЬМО XXX.

Общий отчет о литературных учреждениях Парижа. — Национальная библиотека. — Рукописи. — Мемуары о своем времени Людовика XIV. — Факсимиле любовного письма Генриха IV. — Кабинет медалей. — Кабинет гравюр и т. д. — Библиотека Пантеона. — Библиотека Мазарини. — Библиотека Института. — Библиотеки сената, законодательного корпуса и трибуната. — Лицеи, ныне называемые Атеней. — Восхитительные лекции, читаемые в одном из них. — Профессора Фуркруа, Кювье и Лагарп. — «Национальный институт». — «Национальный сад растений». — Коллекция птиц, растений, окаменелостей и насекомых в доме, примыкающем к «Саду растений». — «Кабинет Горной школы в Монетном дворе». — Великие возможности, предоставляемые в Париже для развития науки и литературы во всех их различных отраслях.

Paris, may the 10th, 1802 (20 floréal.)

ДОРОГОЙ СЭР,

Я отложил разговор с вами о литературных учреждениях Парижа до тех пор, пока мое пребывание здесь не стало достаточно долгим, чтобы позволить мне высказать свое мнение с некоторой степенью уверенности.

Возможно, нет города в известном мире, который предоставлял бы такие благоприятные возможности для приобретения и развития знаний, как тот, из которого я сейчас пишу. В этом отношении существует равенство в лучшем смысле этого слова; и в то время как бедняк имеет лучшие библиотеки и самые обширные коллекции, открытые для его пользования без каких-либо затрат, тот, чьи обстоятельства умеренно легки, получает за ничтожную плату все возможные средства для дополнительного совершенствования.

Национальная библиотека, которая существовала во время монархии и была основана Карлом V, занимает большое здание на улице де ла Луа (бывшей Ришелье). Элегантная лестница, расписанная Пеллегрини, ведет в просторные апартаменты на втором этаже, которые занимают три стороны большого двора, через который вы входите, и которые содержат не менее трехсот тысяч печатных томов. Пять или шесть комнат, хорошо освещенных и хорошо проветриваемых, предлагают с каждой стороны лучшие книги по каждой науке и на каждом языке. Столы расставлены для удобства студентов, а внимательные библиотекари вежливо выдают работы, которые запрашиваются.

Во второй комнате находится любопытное произведение мастерства, называемое «Французский Парнас» Титона Дютийе, в котором различные поэты и писатели Франции представлены как взбирающиеся по крутому подъему этой трудной, но вдохновенной горы. На мой взгляд, оно заслуживает внимания скорее как образец национального вкуса и частного усердия, чем как произведение гения или красоты.

В третьем «салоне» находятся знаменитые глобусы, один небесный, другой земной, сделанные в 1683 году иезуитом Коронелли для кардинала д'Эстре. Они огромных размеров, но требуют новой росписи; так как, во-первых, они были сделаны до последних открытий, а во-вторых, цвета почти полностью стерлись от течения времени.

Эта восхитительная библиотека, которая также содержит коллекции медалей и другие диковинки, открыта для всех лиц, желающих посещать ее в качестве студентов, без каких-либо затрат, рекомендаций или одолжений, каждый день недели; но, чтобы работа этих людей не прерывалась, посещения тех, кто приходит только из любопытства, ограничены двумя днями из семи. Я с удовольствием увидел, что цель этого великолепного учреждения полностью достигнута. Сорок или пятьдесят молодых людей, глубоко погруженных в предмет своих исследований, сидели в разных частях комнаты и, казалось, с энтузиазмом предавались тем занятиям, которые щедрость их страны таким образом давала им возможность развивать.

Галерея рукописей (называемая галереей Мазарини) содержит тридцать тысяч томов, в основном по истории Франции, и более конкретно относящихся к фактам, которые имели место со времен правления Людовика XI, двадцать пять тысяч из которых на ученых или иностранных языках. Библиотекарь, чьим заботам доверены эти драгоценные бумаги, был знаком с джентльменом, который сопровождал меня, и благодаря его доброте мы видели несколько, которые обычно не выставляются.

Я был очень удивлен, обнаружив, написанные рукой Людовика XIV мемуары о своем времени, настолько точно записанные, что с очень небольшим трудом они могли бы быть подготовлены к печати. Я понимаю, что джентльмен, принадлежащий к библиотеке, начал эту полезную задачу и добился значительного прогресса, когда внезапная болезнь лишила его страну и литературный мир его услуг.

Меня немало развлекли любовные письма Генриха IV, которые находятся в идеальной сохранности, и некоторые из которых, я полагаю, были опубликованы. Ниже приводится факсимиле одного из них, которое особенно привлекло мое внимание:

“Mon cher cœur, nous venons de dyner

ceans, et sommes fort sous. Je

vous veyrré devant que partyre de Parys

vous cherryre non comme yl

faut, mes comme je pourre

Ce porteur me haste sy fort que

je ne vous puys fayre que ce

mot bonsoyr le cœur a moy je

te bese un mylyon de foys

8

ce XIIIIIme octobre
8
H
8

8

HENRY[83].”

Поскольку знаки внимания, которых, как считал галантный Генрих, заслуживала его возлюбленная, были ограничены числом в миллион, мы не можем не восхищаться благоразумием, с которым он, никогда не нарушавший своего слова, обещал засвидетельствовать свою привязанность не в соответствии с достоинствами дамы, а в соответствии с силами ее любовника.

Пять больших комнат на втором этаже содержат титулы и генеалогии частных семей, которые, хотя после революции частным лицам запрещено их хранить, здесь сохраняются, чтобы установить права на собственность и помочь исследованиям историков. Они содержатся в пяти тысячах коробок, или портфелей, и расположены и помечены с величайшей точностью.

Кабинет медалей украшен рисунками над дверями Буше; тремя большими картинами Натуара, представляющими Талию, Каллиопу и Терпсихору; тремя картинами Карла Ванлоо, представляющими Психею, ведомую Гименеем, изобретательницу флейты и трех покровителей Муз. Кабинет антиков, наверху, содержит бюсты, вазы, надписи, инструменты жертвоприношения и т. д., собранные знаменитым Келюсом.

Кабинет гравюр, который занимает то, что во Франции называется «антресоль», или этаж между первым и вторым, состоит из пяти тысяч томов, разделенных на двенадцать классов. Первый содержит скульпторов, архитекторов, инженеров и граверов, расположенных по школам. Второй — гравюры, эмблемы и устройства благочестия. Третий — греческие и римские басни и древности. Четвертый — медали, монеты и оружие. Пятый — общественные праздники, кавалькады и турниры. Шестой — искусства и математику. Седьмой — гравюры, относящиеся к романам и произведениям приятного чтения. Восьмой — естественную историю во всех ее отраслях. Девятый — географию. Десятый — планы и виды древних и современных зданий. Одиннадцатый — портреты лиц всех состояний, числом пятьдесят тысяч; и двенадцатый — коллекцию мод и костюмов почти каждой страны в мире, из портфеля Геньера. Говорят, что этот последний класс содержит самую обширную коллекцию, известную до сих пор, французских мод, со времен Хлодвига до нынешнего века. Большая часть листов раскрашена, некоторые на пергаменте, скопированы со стеклянных окон, с кусков гобелена и с фигур на гробницах. Картина короля Иоанна, являющаяся первым образцом французской живописи, находится в этой коллекции. Она хорошо сохранилась.

Я не должен заканчивать свой отчет о национальной библиотеке, не упомянув, что среди рукописей есть несколько на персидском, арабском и китайском языках.

Помимо «национальной библиотеки», есть библиотека Пантеона (или Сент-Женевьевы), состоящая из восьмидесяти тысяч томов и двух тысяч рукописей, открытая каждый день с десяти до двух часов.

Библиотека Мазарини (или «четырех наций») открыта каждый день с десяти до двух часов (кроме 5-го и 10-го числа каждого месяца) и содержит шестьдесят тысяч томов.

Библиотека «Института» открыта каждый день для членов и каждое 15-е число месяца для публики.

Законодательный орган, трибунат, сенат и другие установленные власти также имеют свои библиотеки.

В дополнение к этим источникам знаний существует несколько литературных учреждений, называемых, когда я впервые приехал сюда, «лицеями», но которые, вследствие того, что недавно созданные национальные колледжи приняли это название, изменили свои и приняли название «Атеней». Самый выдающийся из них, «Лицей» (или, согласно его новому названию, «Атеней»), «республиканский», был главным источником моего развлечения в Париже. Он состоит из ежегодных подписчиков, которые за умеренную сумму в четыре луидора пользуются всеми его преимуществами. Общество имеет большой этаж, или апартаменты, расположенные рядом с «Пале-Роялем» (на улице, названной его именем); и он открыт весь день для пользования подписчиками. Есть небольшая библиотека, куда поступают все периодические издания и газеты; и в то время как три или четыре комнаты отведены для разговоров, одна посвящена чтению, и там предписано и поддерживается глубокое молчание. В дополнение к этому есть отличная лекционная комната со всей необходимой аппаратурой для экспериментов, в которой самые способные люди Франции выступают в качестве профессоров. Предметом лекций, которые регулярно читаются, всегда дважды, а часто и трижды в течение дня, являются литература, науки и современные языки. Когда я добавлю, что Фуркруа берет на себя химический отдел, что Кювье читает по естественной истории, и что Лагарп, пока не был изгнан правительством, был профессором литературы, вы легко согласитесь, что ни одно учреждение не может быть лучше организовано. Кроме того, «Ассенфрац» читает очень хорошие лекции по сельскому хозяйству и исследованиям, связанным с этой наукой. «Сюэ» как анатом справедливо знаменит; и другие профессора в своих различных направлениях доказывают, что они хорошо квалифицированы для задач, возложенных на них. С «Фуркруа» и «Кювье» я был особенно восхищен; и невозможно, не услышав их, составить представление о ясности и красноречии, с которыми они объясняют предметы своих соответствующих отделов. Что касается «Лагарпа», должен признаться, я был немало разочарован. Из-за его великой славы и похвал, расточаемых ему в ранней жизни Вольтером, я ожидал, что буду одновременно доволен, просвещен и удивлен. В этих надеждах меня сильно обнадеживала манера, в которой о его лекциях говорили в Париже, и толпы, которые стекались в «Лицей», когда наступала его очередь занимать кафедру. Ужасным было мое разочарование, когда я, наконец, услышал его. Помпиньян, Ла Мотт, Фонтенель и некоторые другие авторы такого толка были предметами его дискурсов; и, начав с того, что сказал нам, что эти писатели либо полностью забыты, либо заслуживают того, чтобы быть таковыми, он продолжал целыми днями тащить их призраков перед своей аудиторией, которую он, казалось, превращал в «революционный трибунал» критики, и атаковать их память со всей теплотой и яростью «общественного обвинителя». Эти филиппики против мертвых и забытых авторов, заполненные длинными цитатами из работ, которые он высмеивал, пересыпанные нападками на те философские и политические принципы, сторонником которых он изначально был, и оживленные время от времени шуткой, а иногда и анекдотом, составляли всю ценность его лекций. Тем не менее члены «Лицея» слушали его с удивлением и восхищением; и всякий раз, когда он бросал свою книгу, оборачивался с видом самодовольства или наполнял свой стакан лимонадом из графина, всегда стоявшего рядом с ним, сигнал мгновенно подхватывался, и громкие и повторяющиеся аплодисменты гремели из каждого угла комнаты. Чтобы объяснить эту пристрастность, я должен повторить, что все в Париже управляется модой; и Лагарп, считающийся в целом самым выдающимся литературным человеком из ныне живущих, все, что слетало с его языка, было обязательно превосходным; и я не сомневаюсь, что если бы он довольствовался чтением статьи из одной из утренних газет, ему бы так же восхищались и так же горячо аплодировали.

«Лицей» в целом — самое превосходное учреждение; и, учитывая, что две лекции, а часто и три, читаются шесть дней в неделю, и что эти лекции включены в подписку, цена в четыре луидора очень умеренна.

Я не могу должным образом говорить об этом учреждении как о месте общества, так как я редко оставался там после окончания лекций; но мне сказали, что члены, вообще говоря, почтенные люди. Комнаты постоянно полны, и можно сказать, что некоторые люди почти проводят там свою жизнь, так как они почти никогда не отсутствуют, за исключением часа обеда. Я думаю, что не исключено, что много развлечения можно найти в разговорах членов; но я ограничиваю свою рекомендацию преимуществами, которые «Лицей» предоставляет как легкий источник полезных знаний.

«Национальный институт», это прославленное общество, пришедшее на смену «Французской академии», которое почитается как великое республиканское хранилище гения и знаний и в которое так настойчиво стремятся попасть как на родине, так и за рубежом, состоит из ста сорока четырех членов, проживающих в Париже, и двадцати четырех иностранных членов-корреспондентов. Оно разделено на три класса: физико-математические науки; моральные и политические науки; литература и изящные искусства. Каждый из этих классов, в свою очередь, подразделяется.

«Институт» проводит публичное заседание 15-го числа каждого месяца. Я присутствовал на одном из таких собраний; и мне стыдно признаться, что я с трудом удерживался от смеха. Общество проводит свои заседания в просторном зале дворца Лувр. Члены общества сидели в таком безмолвном, торжественном состоянии, каждый со своим пюпитром, книгами, чернилами и восковыми свечами перед собой, в то время как зачитывался скучный и неинтересный доклад, что их важность произвела на меня обратный эффект, и «malgré» мое уважение к этому учреждению и к тем, кто в нем состоит, мне стоило немалых усилий сохранить невозмутимое выражение лица и сдержать естественный порыв. Наконец, к моему счастью, Колен д’Арлевиль, талантливый драматург, поднялся на трибуну и прочитал нечто вроде надгробной речи, или панегирика, в память о недавно скончавшемся известном писателе. Простота манеры оратора, гармония его голоса и чувства, которые он проявил, оплакивая утрату и доказывая достоинства своего друга, очаровали всех слушателей; и, несмотря на напыщенные лица, окружавшие меня, я стал таким же меланхоличным, какими они хотели казаться серьезными. Члены «Национального института» носят мундир из синего сукна, богато расшитый шелком того же цвета.

«Национальный сад растений» [84], основанный изначально Бюффоном, является одним из самых интересных объектов в Париже. Натуралисты и любители ботаники имеют здесь все возможности для совершенствования в этих полезных науках и для удовлетворения самым полным образом своих излюбленных склонностей. Сам сад, который весьма обширен и доходит до реки, содержит все виды любопытных и экзотических растений. Имеется также оранжерея, наполненная такими деревьями, нежная природа которых не выносит холода северного климата.

Существует также зверинец, или коллекция животных, среди которых можно найти все виды свирепых, редких и иноземных четвероногих. По моему первому прибытию в Париж там было два слона разного размера, которые прожили несколько лет вместе в одном стойле. Они были весьма внушительных размеров, равных тем, чьи изображения иногда можно увидеть на лондонской сцене. Самец недавно умер, и Кювье должен произвести анатомирование тела и прочитать лекцию на эту тему. Самка в течение некоторого времени после смерти своего спутника проявляла явные признаки горя и поначалу даже отказывалась от всякой пищи. Здание, примыкающее к «Саду растений», наполнено драгоценной коллекцией диковинок естественной истории, должным образом упорядоченных и правильно названных. Несколько комнат заполнены этими ценными объектами; и мне говорят люди, сведущие в таких предметах, что очень мало чего не хватает, чтобы сделать это собрание полным. Чучела четвероногих [85], птицы, растения, окаменелости, рыбы и раковины предлагают всякого рода разнообразие; и даже невежественный человек находит здесь источник неизменного развлечения. Коллекция насекомых особенно любопытна и обширна. Полагаю, она считается лучшей в мире.

«Сад растений», как и любое другое национальное учреждение в Париже, можно посетить бесплатно, и он открыт для иностранцев каждый день, тогда как французов допускают только три или четыре раза в неделю. Невозможно слишком часто упоминать или слишком высоко ценить черту гостеприимства, столь поистине великолепную.

Кабинет «Горной школы» — это превосходное учреждение. Он расположен в главном здании, обращенном к набережной Монетного двора. Он был сформирован в 1778 году из коллекции, которую знаменитый минералог Лесаж собирал восемнадцать лет. Середина кабинета образует амфитеатр, способный вместить двести человек. Стеклянные витрины заключают в прекрасном порядке минералы всех видов и со всех частей света. Четыре других отдельных шкафа представляют модели механизмов. На лестнице, ведущей в галерею, находится бюст господина Лесажа, который был помещен туда в знак признательности его учеников. Сама галерея окружена шкафами, содержащими образцы продукции рудников, слишком многочисленные, чтобы разместить их вместе с теми, что находятся в первом горном кабинете. Внутреннее пространство кабинета имеет 45 футов в длину, 38 в ширину и 40 футов в высоту. Все англичане, видевшие «Горную школу», сходятся в том, что это одна из самых интересных достопримечательностей этой интересной столицы [86].

Помимо упомянутых мною крупных учреждений, существует множество других, перечисление которых было бы бесконечной задачей.

Существует также много «лицеев» или «атенеев», помимо тех, о которых я говорил. Имеются также частные лекции по подписке по всем предметам, многие из которых пользуются высокой репутацией, такие как лекции господина Шарля по натурфилософии, о превосходстве экспериментов и ясности изложения которого я слышу весьма благоприятные отзывы.

Английский, немецкий и итальянский языки преподаются профессорами в различных «лицеях» по частной подписке, а в других местах — за умеренную плату. Короче говоря, нет такого литературного занятия, которым человек в любых обстоятельствах не мог бы успешно заниматься в Париже.

Стойкость необходима, чтобы противостоять возможностям совершения преступлений, если человек беден, и поддаться искушениям удовольствий, если он богат. Огражденный от этих соответствующих зол, прилежный ученый, будь он покрыт лохмотьями или «одет каждый день в пурпур», может продвигаться на поприще словесности со всеми возможными преимуществами и с уверенностью в том, что в конце концов достигнет предельной цели своих желаний. Если во Франции и существует какое-либо равенство, то оно обнаруживается в источнике знаний, который буквально

“—In patriam populumque fluxit.”

В дополнение к уже упомянутым возможностям для литературного совершенствования, цены на книги умеренные; а «литературные кабинеты» предлагают в каждом квартале города и почти на каждой улице газеты, брошюры и периодические издания.

Париж, однако, не обладает большим количеством библиотек для чтения, и о тех немногих, что существуют, я не могу сказать ничего хорошего. Возможно, легкость, с которой можно ознакомиться с ценными трудами, и пустяковая цена, за которую покупаются современные издания, являются причинами этого недостатка. Тем не менее, это значительное удобство, которого не хватает в таком великом городе; и я думаю, что подобное заведение, организованное в широком и либеральном масштабе, было бы прибыльным и полезным предметом для спекуляции.

Я ничего не сказал о «Обществе изящной словесности», о «Медицинском обществе», о «Обществе просвещения» и т. д. Если бы я стал перечислять все полезные учреждения, как государственные, так и частные, связанные с литературой, мое письмо вскоре разрослось бы в том, и притом немалых размеров. Поэтому я завершу свой отчет наблюдением, что каковы бы ни были конкретные цели, к которым человек, склонный к учености, желает направить свое внимание, «quod petit hic est» (то, что он ищет, находится здесь), он найдет здесь все возможности, которые только может пожелать для занятий своей любимой наукой, с небольшими или вовсе без затрат и с большой пользой.

Я и т. д.

ПИСЬМО XXXI.

Расчет и смета расходов в Париже. — Список отелей, рестораторов и т. д.

Париж, 12 мая 1802 г. (22 флореаля).

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Вы знаете, как я не люблю мелкие детали хозяйственных расчетов, и поэтому простите меня за то, что я так долго откладывал разговор с вами о расходах и образе жизни в Париже. Я не забыл ваши вопросы и постараюсь в этом письме ответить на них как можно полнее. Вы, по крайней мере, извлечете одно преимущество из моей кажущейся небрежности: информация, которую я вам сейчас отправлю, дана не наспех, а является результатом опыта, накопленного за почти семь месяцев пребывания.

Люди, которые представляли Париж (говоря вульгарным языком) как дешевое место, либо были сами сильно обмануты, либо намеренно хотели ввести в заблуждение. Разница между стоимостью жизни в Лондоне и в Париже кажется мне бесконечно меньшей, чем принято считать. Действительно, французская семья при определенном доходе будет, по-видимому, поддерживать гораздо более элегантный образ жизни, чем английская в Лондоне; но я полагаю, что причина почти полностью кроется в превосходной экономии и организации первой, в системе бережливости, соблюдаемой внутри частных домов, и в постоянном и неизменном внимании к мелочам каждого расхода. Хотя стол парижанина, когда приглашены гости, изобилует всякого рода роскошью, у меня есть основания подозревать, что в обычных случаях «le bouilli» (отварное мясо) и «le vin ordinaire» (обычное вино) составляют его основную опору. Карета, которая была в семье двадцать или тридцать лет, пользуется всем уважением, подобающим ее древности, и редко или никогда не выбрасывается из-за старомодной формы или выцветшего цвета; а лошадей, используемых лишь время от времени, можно кормить сеном и соломой. Ливреи запрещены законом; поэтому слугам разрешается прислуживать в поношенной одежде, которую оставил их нынешний хозяин, или в той, которую они собрали на прежней службе.

Гостиные и «столовые» освещаются даже на самых больших собраниях маслом, а не воском; а передние и лестницы настолько темны, что найти дорогу в главную комнату, как правило, составляет трудность, если не опасность. Что касается отопления, то в обычных случаях считается достаточным один камин в спальне «мадам» или «месье», с добавлением «poële», или печи, которая устроена так, чтобы обогревать и столовую, и переднюю, в последней из которых всегда сидят слуги. Что касается одежды, то старый сюртук (или «верховой сюртук», как они его называют) часто носится дома джентльменами, а красавицы, которые вечером появляются с величайшим блеском, иногда проводят утро в пудреном халате, или «robe de chambre».

Такого же рода строгая экономия соблюдается и в их развлечениях. Семья знатного происхождения займет ложу «на втором ярусе» или «в бенуаре» [88], чтобы сэкономить несколько ливров; и я знал молодую леди с немалым состоянием, которая выразила страстное желание увидеть первое выступление Вестриса и которая, когда ей предложили место, отказалась от него, несмотря на всеобщую страсть к зрелищам и знаменитость этого артиста, когда узнала, что цена билета составляет девять франков (или семь шиллингов и шесть пенсов английскими). Я пустился в это объяснение, чтобы объяснить кажущиеся великолепными заведения людей со средним достатком, что в противном случае могло бы показаться противоречащим мнению, которое я собираюсь высказать и на которое уже намекал.

Повторяю, следовательно, что английская семья, обосновывающаяся здесь [89] с английскими идеями и английскими привычками, потратила бы очень немногим меньше, чем они потратили бы в Лондоне с аналогичным образом жизни.

Чтобы вы могли судить сами по этому вопросу, я упомяну цены на самые необходимые статьи расходов; некоторые из которых ниже, в то время как другие бесконечно выше.

Мясо намного дешевле, составляя всего одиннадцать или двенадцать су за фунт (или пять или шесть пенсов английскими).

Хлеб в настоящее время стоит почти одинаково в обеих странах.

Содержание лошадей обходится бесконечно дешевле в Париже, чем в Лондоне.

Птица дешевле; а вино лучшего сорта можно купить за нечто большее, чем мы платим за хороший портвейн.

С другой стороны, аренда жилья одинаково дорога, если не дороже. Мебель непомерно дорога; а одежда всех видов, как для мужчин, так и для женщин (за исключением только обуви и перчаток), несравненно дороже по цене и более затратна в своем роде.

Цена развлечений в первоклассных местах почти такая же в больших театрах Парижа, как и в лондонских; а поскольку зрелища посещаются в первом городе бесконечно чаще, чем во втором, в этой статье расходов в одной столице тратится гораздо больше, чем в другой.

Бакалея дороже, а топливо по крайней мере вдвое. Сопоставляя эти статьи расходов одну с другой, возможно, при экономии одиннадцать сотен фунтов в Париже могли бы купить столько же удобств, сколько двенадцать в Лондоне. Но я думаю, что даже эта разница щедро допущена.

Дав этот грубый расчет семейных расходов, я перейду к более подробному разговору о расходах иностранца или временного жителя. В этом пункте я могу быть более уверенным, имея опыт в качестве руководства.

Наемная карета и пара лошадей стоят от двадцати до двадцати двух луидоров в месяц, в зависимости от того, как вас обслуживают. Пару лошадей, без найма кареты, можно иметь за пятнадцать или шестнадцать луидоров в месяц. В обоих случаях кучеру платит владелец кареты; но первый ожидает пустяка в качестве знака вашего одобрения.

«Laquais de place» (лакей по найму) просит четыре, но возьмет три ливра (или полкроны английскими) в день.

Квартиры варьируются настолько бесконечно в цене, в зависимости от части города, где они расположены, от количества требуемых комнат, от высоты этажа и, прежде всего, от сделки, заключенной лицом, нуждающимся в них, что очень трудно установить что-либо похожее на средний показатель. Я скажу лишь в общем, что, по моему мнению, одинокий мужчина может быть хорошо устроен (по цене, соразмерной удобствам, которые он требует) от пяти до двенадцати луидоров в месяц; а семья из двух или трех человек, с таким же количеством слуг, от двенадцати до тридцати луидоров.

«Ресторатор» предоставит обед за шесть ливров (или пять шиллингов) с человека; но еда будет ни очень хорошей, ни очень обильной.

Вино лучшего качества, если брать его у «ресторатора» или хозяина отеля, будет стоить от пяти до шести ливров за бутылку. То же самое можно получить у виноторговца примерно за полцены. Я должен добавить, что здесь не ожидается, как в Англии, чтобы вино обязательно заказывалось у того, кто поставляет вам обед.

Цена стирки выше, чем в Лондоне; и английские дамы много жалуются на то, как она выполняется.

Топливо невероятно дорого. «Voie de bois», или воз дров, содержимое которого один камин потребит за десять дней, стоит около тридцати двух или тридцати трех ливров (что составляет около двадцати шести или двадцати семи шиллингов английскими).

Около девяти ливров (или семь шиллингов и шесть пенсов) платят за вход в первоклассные места за каждого человека в «Опере», в «Театре Фейдо» и в «Театре на улице Фавар»; в «Французском театре» шесть ливров двенадцать су (или пять шиллингов и шесть пенсов английскими), а в маленьких театрах — полкроны или три шиллинга. Я не могу назвать цены точно, так как они варьируются в зависимости от того, как вы идете в театр. При взятии ложи платится больше за каждый билет, чем то, что в противном случае платится просто за вход каждого человека у дверей.

Одежда очень дорогая. Простой сюртук из тончайшего сукна стоит от четырех до пяти с половиной луидоров, в зависимости от моды портного: и мне говорят, что дамский муслин по крайней мере в четыре раза дороже, чем в Лондоне.

Что касается жилья, то очень необходимо, чтобы те, кто намерен посетить Париж, сделали предварительные приготовления. Отелей не так много, как до революции; и трудность получить хорошее размещение гораздо больше, чем может себе представить любой, кто здесь не был. Также большое преимущество извлекается из положения незнакомцев, которые прибывают (неподготовленными) в один из этих домов с почтовыми лошадьми, кучера которых всегда нетерпеливы и очень часто дерзки, если вы задерживаете их долго при осмотре комнат или едете в несколько отелей, прежде чем устроитесь.

Чтобы вы и ваши друзья могли составить некоторое представление о достоинствах различных отелей и, соответственно, дать указания своим корреспондентам, я добавлю список и краткий отчет о самых знаменитых.

«Отель де Гранж Бательер, улица Гранж Бательер», в Шоссе д’Антен (где останавливался лорд Корнуоллис) — это большой и просторный дом, в котором много красивых квартир. Он также имеет преимущество прекрасного и обширного сада. Кажется, я слышал, что цены здесь довольно высоки. Расположение дома отличное; примыкает к бульвару, почти напротив «улицы де ла Луа (или де Ришелье)» и в той части города, которая сейчас считается самой модной.

«Отель де л’Эмпир», улица Черрути (бывший частный дом господина Лаборда, королевского банкира), очень часто посещается англичанами. Он, конечно, дорогой. Высокая репутация, которой пользуется этот отель, побудила меня поехать туда по моему первому прибытию. Я был очень разочарован. Я не нашел ни жилье хорошим, ни кухню очень превосходной. Главная квартира, безусловно, очень великолепна, цена которой девяносто луидоров в месяц; но другие комнаты не имеют ничего особенного, чтобы рекомендовать их. Всякого рода освежающие напитки находятся в доме и оплачиваются поштучно, как в отелях Лондона, и примерно по тем же ценам.

Этот дом также находится в «Шоссе д’Антен» и недалеко от «Отеля де Гранж Бательер».

На «улице де ла Луа» (или «де Ришелье») есть несколько отелей; но расположение, хотя и чрезвычайно центральное и удобное, имеет недостаток быть очень шумным. Верхняя часть улицы, возле бульвара, самая приятная; и в этом положении находятся «Отель де л’Эвроп» и «Отель дез Этранже». Они кажутся хорошими домами. Я ничего не знаю об их репутации.

«Отель д’Англетер, улица Фий-де-Сен-Тома», очень близко к «улице де ла Луа», был населен несколькими англичанами этой зимой. Говорят, что цены дорогие. Расположение удобное; но он шумный и окружен домами.

«Отель дез Этранже, улица Вивьен», очень близко к «улице де ла Луа» и «Пале-Роялю», также находится в центре города. Этот дом, как я слышал, более часто хвалят те, кто там останавливался, в отношении его цен, удобств и кухни, чем любой другой в Париже; но я не могу сказать, что мне нравится улица, где он стоит, которая и тесная, и грязная.

«Отель де Мирабо, улица де Элдер» находится на новой улице, возле бульвара. Кажется хорошим домом. Я не знаю его репутации.

Два отеля, расположение которых наиболее приятное, будучи оба возле бульвара, Тюильри и Елисейских полей, — это «Отель де Курланд, площадь Людовика XV (или де ла Конкорд)» и «Отель дез Этранже, улица Руаяль (или де ла Конкорд)». Первый является частью того прекрасного здания, «Гард-Мёбль», и стоит на самой красивой «площади» Парижа. Из окон открывается восхитительный вид на «площадь», мост, реку, Тюильри и Елисейские поля. Дом недавно обставлен и только недавно открыт. С сожалением должен добавить, что он состоит лишь из немногих квартир; но те, что есть, элегантны и просторны. Цены чрезвычайно высоки. С меня просили сорок луидоров в месяц за второй этаж.

Другой дом, я имею в виду «Отель дез Этранже, улица Руаяль (или де ла Конкорд)», стоящий на очень широкой улице, которая идет от бульвара к «площади Людовика XV», имеет равные преимущества в отношении соседства со всеми общественными прогулками, что и отель, о котором я говорил последним; но он не имеет такого же вида. Я вынужден также упомянуть, прожив два месяца в этом доме, что хозяин — очень наглый субъект, а его жена, если возможно, еще более дерзкая, чем он сам.

Есть три небольших отеля, называемых «Отель де Галль», «Отель дез Кенз-Вен» и «Отель де Карусель», все в непосредственной близости от дворца Тюильри, из каждого из которых открывается вид. Одинокий мужчина был бы приятно устроен в одном из них; но я не должен полагать, что в любом из них достаточно удобств для семьи, состоящей из нескольких человек.

В «Фобур Сен-Жермен» отели, ранее посещаемые англичанами, либо больше не существуют, либо потеряли свою репутацию. Те, которые имеют хоть какую-то репутацию в этой части города, по-видимому, являются «Отель де Ром, улица Сен-Доминик», где есть несколько красивых квартир, более примечательных своим размером, чем чистотой; и «Отель де Маренго» на той же улице и по соседству с первым. Жилье последнего хорошее; но некоторые мои друзья, которые жили там, много жаловались на неприятное состояние, в котором они нашли кровати. Оба эти отеля имеют хорошие сады.

«Отель де Карамон» на той же улице, принадлежащий бывшему графу того же имени, хотя и не является «меблированными комнатами», сдается в виде квартир, большая часть которых была занята сначала господином Джексоном, а затем господином Мерри. Комнаты восхитительны; но редко случается, чтобы какие-либо были свободны. Я забыл упомянуть, что на этой улице также есть небольшой отель под названием «Отель де Жюра», который хорошо обставлен и имеет красивый сад.

Дома, которые я перечислил, — это те, которые наиболее известны, лучше всего расположены и наиболее почитаемы. Помимо них, есть «Отель де Вобан», «Отель де Конгрэ» и «Отель де ла Гранд-Бретань», все расположены на «улице Сент-Оноре» и считаются респектабельными домами. Для тех также, кто не возражает быть окруженным суетой и шумом, «Отель де ла Шанселери» возле «Пале-Рояля» предложит хорошие удобства. Мне говорят, что квартиры там необычайно элегантны и чрезвычайно просторны [90].

К этому отчету я должен добавить отрицательную рекомендацию улицы Траверсьер, на которой есть несколько отелей и в которую также выходят окна некоторых домов на «улице де ла Луа». Постоянный рынок со всеми сопутствующими запахами делает дома на «улице Траверсьер» чрезвычайно неприятными; и та же причина затрудняет проезд, так что трудно в карете найти дорогу к любой двери на этой улице. Предостережение тем более необходимо, что кучера часто рекомендуют это место.

Есть некоторые возражения почти к каждому отелю; поэтому я не могу рекомендовать ни один из них; но если бы я снова посетил Париж, я думаю, я бы попробовал либо «Отель де Курланд, площадь Людовика XV», расположение которого несравненно; «Отель де Гранж Бательер», который по удобствам и размеру превосходит любой дом того же рода; или «Отель дез Этранже, улица Вивьен», о котором повсеместно хорошо отзываются те, кто в нем жил.

Что касается «рестораторов», или лиц, которые снабжают вас обедами, они иногда принадлежат к дому, где вы живете, а иногда нет.

Я пробовал несколько во время моего пребывания в Париже, и я нашел их всех настолько плохими и настолько ненадежными, что, если бы я вернулся, я бы либо нанял повара, либо обедал постоянно в доме «ресторатора» [91]. Самые знаменитые — это Ноди и Робер в Пале-Рояле, Бовилье на «улице де ла Луа» и Вери в саду Тюильри. Помимо общего зала, который всегда элегантно украшен, в каждом из этих мест есть несколько небольших комнат, или кабинетов, для частных вечеринок. Длинный список блюд, называемый «картой», состоящий из всех деликатесов сезона и всякого разнообразия вин, с ценами, приложенными к каждому пункту, подается вам, и блюда не успевают быть названными, как они мгновенно подаются. Квартиры со вкусом декорированы, белье и столовое серебро особенно чисты, а официанты вежливы, внимательны и хорошо одеты. Кухня несравненна. Дамы, как и джентльмены, обедают в этих домах, и даже в общем зале всегда присутствуют несколько первых. По грубому расчету, расходы на обед у одного из первоклассных рестораторов, включая приличное количество лучшего вина, варьируются от двенадцати ливров (десять шиллингов) до луидора на каждого человека.

Существуют, однако, низшие дома этого рода, где даже за тридцать шесть су (или восемнадцать пенсов английскими) предоставляется обед из нескольких блюд и бутылка вина. Поскольку я никогда не пробовал один из этих экономных обедов, я не могу говорить о еде, которую они предлагают. Один вернувшийся «аббат» заверил меня, что он обедал таким образом «чудесно»; но, несмотря на его авторитет, я вряд ли рекомендовал бы голодному англичанину провести этот эксперимент.

Завершая мой отчет об отелях и рестораторах, я должен повторить свой совет вам: заключать предварительную сделку на все, что вам может понадобиться. В Париже ни один торговец не имеет установленной цены; и лавочнику или хозяину отеля, который имеет самый респектабельный вид, нельзя доверять.

Англичанин, который из деликатности упускает возможность предложить меньшую сумму, чем та, что запрашивается, может быть уверен, что он делает подарок по крайней мере в пятьдесят процентов лицу, у которого он покупает. В каждой линии торговли преследуется та же система; и даже при покупке книг и столового серебра я знал случаи, когда брали одну четверть от первоначального требования.

Незнакомцам следует быть особенно осторожными в том, как они имеют дело с «торговцами» «меблированных комнат», где они живут. Это племя людей, которые под рекомендацией хозяина или швейцара, которому они платят регулярную комиссию за счет путешественника, постоянно стучат в его дверь и с величайшей настойчивостью настаивают на показе различных предметов своей торговли. То, что они продают, всегда дорого, обычно немодно и часто повреждено.

При расчете расходов в Париже многое будет зависеть от того, как человек тратит свои деньги; и я уверен, что если бы хороший управляющий и легкомысленный молодой человек в течение зимы, проведенной в Париже, заказывали точно такие же предметы и впоследствии сравнивали свои расходы, в результате появилась бы разница почти в половину. Следует помнить также, что «милорд англичанин» (как они называют каждого англичанина) считается настолько очень богатым и настолько расточительным своими сокровищами, что он скорее польщен, чем оскорблен величиной сумм, которые он призван платить; и, в то время как добросовестный торговец довольствуется тем, что просит у другого иностранца около сорока или пятидесяти процентов сверх стоимости его товаров, он не преминет потребовать двойную цену с того, кого по его акценту он обнаруживает уроженцем того счастливого острова, на котором французы верят, что золото так же обычно, как воздух, которым мы дышим.

С этими замечаниями, высказанными как необходимое предостережение, я завершу свою тему; и, намереваясь написать вам еще раз, прежде чем я покину Париж, я на данный момент скажу вам прощайте.

Я и т. д.

ПИСЬМО XXXII.

Общий взгляд на Париж, взятый преимущественно в сравнении с Лондоном.

Paris, may the 14th, 1802 (24 floréal.)

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Постаравшись в моих предыдущих письмах дать вам некоторое представление о конкретных объектах величайшего любопытства, я в этом последнем брошу общий взгляд на Париж, преимущественно в сравнении с Лондоном.

Я начну с того, что замечу: из всех иностранцев разных наций, которые посещают этот город, англичане — те, кто наименее удовлетворен его удовольствиями, его занятиями и его манерами. Для этого можно привести много причин. Нации континента имеют, во-первых, в своем образе жизни своего рода общее сходство, которое больше квалифицирует их для одомашнивания (если мне будет позволено это выражение) в стране, не их собственной, чем нас. Немец, итальянец, русский или швед привык дома к французской кухне, или, по крайней мере, к плохой имитации ее блюд: его привычки, его моды и даже его литературные занятия были сформированы по модели французских: и если он жил при дворе, французский язык также был с детства так же знаком ему, как свой собственный. Совсем иная ситуация у англичанина. Он обнаруживает себя, высадившись в Кале, в новом мире, и во всех обычных жизненных ситуациях его привычки должны быть заново смоделированы.

Чистота, столь широко распространенная в Англии, не только в частных домах, но также в гостиницах, тавернах и отелях, редко встречается на континенте, и путешественнику необходимо отложить в сторону свои лучшие обычаи и самые извинительные предрассудки, прежде чем он сможет стать сносно спокойным.

Завтракать и обедать в спальне, есть одним и тем же ножом все блюда, чтобы постель заправлял мужчина, и другие невоспитанности, слишком грубые, чтобы упоминать, — это маленькие несчастья, которым английский джентльмен подчиняется с сожалением, а леди — с настоящей болью. Многочисленные, но скудные блюда, которые переполняют французский стол, среди которых кусок простого жареного мяса редко появляется, приедаются, не удовлетворяя аппетит тех, кто привык к более простой, но более существенной пище. Вино также, несмотря на свою высокую репутацию, редко кажется достаточно крепким или обладающим достаточным телом для тех, кто является привычными пьяницами портвейна, хотя, когда последний на некоторое время прекращается, вкус становится неприятным. Фамильярность слуг и официантов (хотя и меньшая, чем до революции) все еще отвратительна и оскорбительна. Необходимость торговаться даже в самых респектабельных магазинах за самые обычные предметы торговли делает их покупку очень неприятной. Эти обстоятельства, сколь бы ни были они пустяковыми, происходят слишком часто в течение каждого дня, чтобы не иметь значительного эффекта на безмятежность Джона Булля. Привыкший только к своему собственному языку, он либо совершенно невежественен во французском, либо говорит на нем с трудом, колебанием и страхом. Он измучен частыми визитами [92], которые от него ожидается наносить; и обычай покидать стол сразу после обеда, редко позволяющий время для более чем одного или двух бокалов хорошего вина, полностью разрушает первоначальный добродушный характер его натуры.

Я резюмировал эти маленькие бедствия, так как убежден, что они портят характер и имеют значительное влияние на неблагоприятное суждение, часто произносимое моими соотечественниками. Я не претендую сам быть выше таких слабостей и упоминаю это обстоятельство, чтобы слишком безоговорочное доверие не было оказано мнениям того, кто способен быть предвзятым «пустяками, легкими как воздух». Мне должно быть позволено, однако, заметить, что существуют причины гораздо более серьезного характера, которые делают англичан менее легкими в угождении, чем других иностранцев. Мы приезжаем из страны, где все искусства доведены до степени совершенства, по крайней мере равной тому, что достигнуто в тех же объектах во Франции, и где во многих вещах изобретательность наших производителей не имеет себе равных. В науке и литературе мы не были вынуждены смотреть из дома; и хотя мы теперь восхищаемся многими выдающимися писателями, которых произвела Франция, они не являются нашими единственными моделями, и с Локком и Ньютоном, Мильтоном и Шекспиром мы не можем воздать ту безграничную дань уважения гению и знаниям наших соседей, которую они склонны требовать. Свобода и превосходство нашей конституции приучают нас к степени раскованного разговора, редко встречаемого в Париже; и общее распространение богатства в Лондоне ввело среди всех сословий степень комфорта, которая редко встречается даже в самых гордых домах французской столицы.

Красота наших женщин и деликатность их поведения делают нас менее восторженными поклонниками парижских красавиц и парижских мод, чем иностранцев других стран.

Совершенство, до которого продвинулась сцена в Лондоне, и великолепный способ, которым освещены наши театры, предотвращают то, чтобы мы были сильно поражены знаменитыми зрелищами этого места; и вкус, изобилие и великолепие, проявленные в наших частных развлечениях, противопоставляют слишком мощный контраст весельям Парижа, чтобы позволить нам быть сильно восхищенными последними. Наша порода лошадей и наше производство карет слишком совершенны, чтобы сделать возможным для нас восхищаться жалкими экипажами, которые здесь считаются вершиной элегантности. Нам также невозможно хвалить сады Тюильри, Елисейские поля или Булонский лес, пока мы помним Гайд-парк или Кенсингтонские сады. И освещение и мощение Парижа не могут вызвать восхищение тех, кто привык к удобному тротуару и блестящим лампам улиц Лондона.

Изложив таким образом причины, хорошие и плохие, для сдержанности, с которой англичане часто говорят о Париже, я постараюсь освободиться, насколько это возможно, от национальных предрассудков и изложить перед вами преимущества и недостатки, сопутствующие проживанию в этом городе.

В отношении литературы, искусств и наук, безусловно, предлагается каждая возможность, которую могут дать знания или которую может желать рвение к словесности. В этом отношении, я думаю, Париж превосходит Лондон. Помимо огромных приобретений, которые он недавно сделал, и великих и чудесных коллекций, которые постоянно открыты для публики, существует так много частных учреждений в пределах досягаемости людей со средним достатком, что этот город вскоре соперничал бы со всеми университетами Европы, если бы удовольствия этого места не предлагали искушения, опасные для морали молодежи.

Литературные люди также более уважаемы, чем в Англии; и вместо того, чтобы покидать общество (что слишком часто случается с людьми науки в нашей стране), трудолюбивый, но незащищенный француз, который вступает на поприще словесности, находит свой путь в самые блестящие круги столицы. Даже самые надменные из старого дворянства допускают в свои самые интимные кружки тех, кто достиг какой-либо литературной славы, как бы ни было низко их происхождение или как бы ни был жалок их вид. В этом отношении я отдаю безусловную и непревзойденную похвалу Парижу.

Мог ли бы иностранец выгодно преследовать какую-либо коммерческую спекуляцию здесь, это не мне исследовать. Я замечу лишь, что, несмотря на законы равенства, предрассудки существуют так же сильно, как и всегда в Париже; и если бы состояние могло быть накоплено здесь так же быстро, как в Лондоне, это состояние никогда не купило бы уважения и значения, с которыми сопряжено аналогичное приобретение в Англии. Купец (или «негоциант», чтобы использовать французское выражение) все еще является незначительным персонажем в этом городе, и все богатство Индии не поставило бы его на один уровень с генералом, министром или бывшим дворянином.

Человек удовольствий, или, скорее, распутства, может во всех радостях безграничного разнообразия разрушить свое здоровье, испортить свои принципы, ослабить свой ум и разорить свое состояние. Богатству, однако, как бы стар, уродлив или деформирован он ни был, красота не откажет в своих улыбках; и каждое собрание открыто для того, кто утром будет возить «мадам» к модисткам, ювелирам и торговцам кружевами и будет посвящать свои вечера игре в «булот» [93] «месье».

Политик, или, другими словами, тот, кто стремится познакомиться с реальными причинами нынешнего порядка вещей и исследовать до их источника многоцветные события, которые предшествовали ему, будет сильно разочарован. Большее число тех, кто принимал активное участие в революции, были сметены в общем потоке; немногие, что остались, либо живут в безвестности и осторожны в выражении своих мнений, либо стали, как другие отступники, такими же яростными с одной стороны, как они были прежде с другой. Конечно, никакой удовлетворительной информации от них не получить. Что касается общей массы нации, пассивной под железной тиранией этого кровожадного монстра Робеспьера, они предпочитали в то время случайную надежду на индивидуальное спасение великодушному и более хралому поведению смелого сопротивления. Они все еще те же люди; и теперь, когда их спокойствие и личное счастье обеспечены, они смотрят на все с полным равнодушием, и (если бы термин не был слишком опрометчивым) я добавил бы, с угрюмым довольством.

Если бы Франция была лишена Бонапарта, обстоятельство, которое французы всех партий признают, было бы в настоящее время великим национальным несчастьем, я не сомневаюсь, что повиновение было бы тихо и повсеместно оказано любой партии, которая захватила бы бразды правления. Повсеместно признано, что нет никакой безопасности за пределами жизни первого консула [94]; однако никто не предлагает, и я уверен, никто не думает о том, чтобы предусмотреть событие, которое в порядке вещей рано или поздно должно наступить. Вы не можете, живя в Англии, составить представление о равнодушии, преобладающем здесь по поводу общественных дел.

Время Робеспьера, или «царство террора», как его обычно называют, часто является предметом разговора, и о нем упоминают с таким же отвращением и ужасом, как в других странах; однако никому никогда не приходит в голову, что, будучи молчаливыми зрителями и инструментами убийств, совершенных в то время, жители этой страны были участниками его преступлений. Но, возможно, абсурдно жаловаться на нынешнее отсутствие чувств, когда мы вспоминаем странное безразличие, с которым под непосредственным террором и видом гильотины лица, заключенные в различных тюрьмах, пока они ожидали своей очереди жестокости, занимались всякого рода легкомысленными развлечениями. Меня уверяли те, кто сами были под стражей в тот несчастный период, что делались туалеты, планировались вечеринки, игрались карты, обсуждались сплетни, устраивались собрания и питались маленькие ревности в самых пещерах смерти. Более одного человека было взято из-за обеденного стола или игры в шахматы к месту казни. От нации, столь странно безразличной к своим самым дорогим интересам, какие сведения вы можете ожидать собрать? Если вы задаете вопрос, относящийся к тем ужасным моментам, вместо простого ответа о фактах, вы получаете яростную филиппику против памяти человека, слишком позорного, даже чтобы заслужить почести оскорбления. Если вы делаете запрос о нынешней конституции, над вами смеются и, «pour toute réponse» (в качестве всего ответа), говорят: «C’est Bonaparte qui fait tout—tout lui est soumis—tout lui est possible» (Это Бонапарт делает все — все ему подчинено — все ему возможно) [95].

Джентльмен и его жена, предлагающие посетить Париж, особенно если они привязаны друг к другу и не имеют определенного ранга, должны тщательно обеспечить себя всеми рекомендательными письмами, которые они только могут получить, если они желают быть допущенными в какой-либо из домов парижан. Они должны помнить, что все рассчитывается в этом городе и что, если путешествующая женщина не расположит к себе хозяев семей своими улыбками, а ее муж подарками и вниманием к дамам, ни одна дверь не будет открыта, которая не была бы открыта силой властным приказом какого-либо лица, от чьей власти и интереса зависит партия. С самым незначительным титулом или низшим орденом рыцарства что-то может быть сделано, ибо они добавляют к блеску собрания; но без этих преимуществ и без порока иностранцы живут довольно скучно в этом веселом городе. Английская леди, обладающая превосходными талантами, заметила мне однажды с большой правдой, что она никогда не обнаруживала, что ее титул «графини» был хоть сколько-нибудь полезен, пока она не вступила на территорию французской республики. Я должен также упомянуть, что редко случается в этой стране, чтобы человек, которому рекомендован незнакомец, считал необходимым представить его другому. Конечно, количество знакомых не превысит количество писем, которыми одарен иностранец. Может быть сомнительно, будут ли все они приняты во внимание; но, во всяком случае, дома тех, к кому он адресован, будут составлять пределы его общества. Семьи, приезжающие сюда с детьми, будут иметь большие преимущества в получении ими образования. Учителя по каждой науке и по каждому языку могут быть получены за очень легкую плату. Единственное противоядие — это искушение удовольствиями. До определенного возраста ни одно место не может быть так хорошо подходящим для целей обучения.

Бегло осмотрев различные условия, в которых можно посетить этот город, я завершу свою тему перечислением того, в чем, по моему убеждению, Лондон превосходит Париж, а в чем Париж превосходит Лондон.

По ширине, чистоте и красоте улицы Лондона имеют такое решительное преимущество перед улицами Парижа, что, полагаю, даже француз признал бы, что этот вопрос не подлежит спору. Тротуары первого, по которым пешеход может ходить без опасности или грязи; превосходная мостовая, избавляющая от усталости при езде в экипаже; и яркость ночных фонарей, делающая передвижение вечером из одной части города в другую скорее удовольствием, чем мучением, — все это плохо контрастирует с узкими и грязными переулками второго, где пешеходы постоянно подвергаются всякого рода несчастным случаям и неудобствам; с запущенными проезжими частями, при движении по которым люди получают ушибы, а колеса быстро изнашиваются; и с тусклым и ненадежным светом, который едва дают несколько фонарей, подвешенных на веревках между домами напротив. Но если улицы Парижа должны уступить улицам Лондона, то первый город, несомненно, превосходит его своими дворцами и общественными зданиями, а также высотой, стилем и архитектурой частных домов, каменные фасады, регулярная планировка и внушительные размеры которых производят весьма величественное впечатление. Но хотя здания и красивее, а планировка удобнее, каждый этаж состоит из полного набора комнат, однако из-за их огромных размеров обычно случается так, что в одном и том же доме проживает несколько семей, и лестницы, становясь общественными, оказываются такими же грязными и отвратительными, как обычные улицы. Там же, где человек владеет целым домом, количество слуг редко соответствует размеру его жилища, и либо занята лишь часть, либо весь дом запущен и находится в плохом состоянии.

Не могу не добавить, как примечательное обстоятельство, что, несмотря на обширный и превосходный масштаб, в котором строятся частные отели в Париже, я редко видел на здешних собраниях открытыми столько комнат или комнаты таких больших размеров, какие встречаются по подобным случаям в семьях знати и модных кругах Лондона. Причина этого кажущегося противоречия, возможно, заключается в том, что, поскольку обычно используется только один этаж (принадлежат ли другие тому же лицу или нет), спальни, служебные помещения и прихожая занимают слишком много места, чтобы оставить достаточно пространства для комнат, предназначенных для приема гостей. По обратной причине часто случается, что дом в Лондоне умеренного размера имеет несколько больших комнат, в которых можно развлечь многочисленное общество, хотя эти комнаты и разбросаны по разным этажам.

Что касается обстановки, то дома «бывших» (parvenus) элегантно и роскошно обставлены. Большинство других частных отелей получили мало улучшений, ремонта или изменений с начала революции и, следовательно, не очень примечательны ни свежестью, ни новизной вкуса. Ковры не распространены; и хотя кровати, как правило, лучше и имеют более декоративную форму, чем те, что обычно встречаются в Англии, а античные формы весьма классически имитируются в их украшении, а также в стульях или креслах (fauteuils), все же в остальном, я думаю, наш современный способ обустройства домов имеет преимущество перед тем, что обычно преобладает в Париже. Красное дерево, так часто используемое в Англии для обеденных столов, редко применяется для этой цели во Франции; и, поскольку скатерть никогда не снимается, они делаются из сосны. Зато оно образует, вместо золота, рамы для атласной мебели; и стены гостиных часто украшаются этим деревом. Не могу сказать, что я восхищаюсь красным деревом, используемым таким образом; но это целиком дело вкуса. Листовое стекло, конечно, намного превосходит и бесконечно чаще встречается в отделке комнат, чем в Англии; однако, за этим исключением и несколькими другими, я думаю, наши квартиры в Лондоне обставлены более полно, гораздо чище и имеют много маленьких удобств, которых недостает в парижских. Некоторые отдельные дома здесь, действительно, представляют собой образцы вкуса, изобилия и роскоши, не имеющие равных среди наших; но число их весьма ничтожно и мало меняет общую картину.

Столовые во французских домах очень отвратительны. Вместо уютного турецкого ковра, красивых штор, оштукатуренных стен, пылающего камина и украшенного буфета лондонской гостиной, обед здесь подается в темном и мрачном помещении, называемом «la salle à manger», неполноценно отапливаемом печью, с полом, обычно каменным и всегда без ковра, окнами без штор или ставней, и все это грязное и непривлекательное. Там, где нет отдельной прихожей, слуги занимают столовые в отсутствие своих хозяев; и в этом случае запах, который такая компания склонна оставлять, чрезвычайно неприятен.

О собраниях я уже говорил. За исключением большого бала, данного мадам Рекамье, где была толпа из трех или четырех сотен человек разных классов, с ужином только стоя или с сэндвичами, и великолепного праздника, данного господином Демидовым, богатым русским, я не слышал о каких-либо очень многочисленных вечеринках. Балы обычно состоят из пятидесяти-ста человек. Те, на которых я присутствовал, казались скорее рассчитанными на то, чтобы показать танцы и наряды дам, чем способствовать общему веселью или развлечению. По пышности костюмов и грациозности движений наши развлечения такого рода должны уступить парижским; но по общему веселью, украшениям, ужину и яркости света сравнение решительно в пользу первых. Постоянная изменчивость, которая также имеет место в Лондоне из-за количества обязательств каждого человека, придает разнообразие, которого недостает на французской вечеринке, где все приглашенные проводят весь свой вечер.

«Чаепития» (thés), которые в некотором отношении соответствуют нашим карточным вечеринкам, бесконечно менее многочисленны, чем последние. Разговоры на первых, несомненно, ведутся на темы, более достойные внимания разумных существ, чем бессмысленная болтовня наших модных кружков. Остается только сожалеть, что желание говорить на литературные темы с блеском, столь широко распространенное в Париже, нередко вырождается в педантиство и жеманство. Отсюда безвкусный сочинитель напыщенных фраз часто принимается за гения; а болтливый, тщеславный хвастун вызывает восхищение, в то время как молчание скромности и размышления здравого смысла подвергают тех, в ком они обнаруживаются, иногда насмешкам, а всегда — пренебрежению. Разговор также обычно монополизируется немногими, а остальная часть общества зевает весь вечер, будучи незаинтересованной и неинтересной. В этом вопросе высшие классы обеих стран могли бы улучшиться, наблюдая за ошибками друг друга; англичане — делая темы своих разговоров менее пустяковыми, а французы — позволяя идеям, а не выражениям, занимать их внимание.

Концерты здесь — скучные и утомительные развлечения, которые длятся пять или шесть часов без перерыва. Молодые леди часто являются главными исполнительницами, и ими восхищаются скорее в зависимости от их ранга и моды, чем от гармонии их голоса или научных познаний, которых они достигли в изучении музыки. Поскольку у нас в Лондоне обычно есть первые итальянские мастера и самые выдающиеся певцы, я полагаю, что наши развлечения такого рода должны быть выше парижских.

О зрелищах я подробно говорил в предыдущем письме. Поэтому сейчас я буду как можно более краток. Опера в Париже превосходит лондонскую в танцах и декорациях; но последняя, с точки зрения блеска, веселья, музыки, красоты и элегантности общества, имеет такое преимущество перед первой, что можно справедливо сказать, выражаясь словами Шекспира: «Гиперион в сравнении с сатиром». Что касается театров, то комические актеры во Франции обладают степенью необычайного мастерства и профессионального умения, с которыми, как я полагаю, не может сравниться ни один театр Европы; но если они достигли более высокой точки совершенства, чем наши актеры в этом жанре, я думаю, что наши трагики так же решительно превосходят французских в простоте дикции и манеры, в верном изображении человеческих страстей и, прежде всего, в том, что берут природу своим проводником, о чем, надевая котурны, последние, кажется, совершенно забывают. Что касается общего состояния зрелищ как общественных мест, то лондонские бесконечно веселее, но парижские более упорядочены и менее подвержены беспорядкам, непристойностям и волнениям.

Прогулки, или променады, обоих этих великих городов восхитительны. Наши имеют то исключительное достоинство, что приятны даже зимой; и, кроме того, наши широкие улицы, тротуары которых даже после дождя быстро высыхают, сады наших различных площадей и судебных иннов, Сент-Джеймсский и Гайд-парк предлагают постоянные и красивые места для упражнений. В Париже нет тротуаров; а Тюильри, Елисейские поля и бульвары почти непроходимы для пешеходов в плохую погоду. Когда начинается весна, сцена меняется, и этот город тогда может похвастаться некоторыми очаровательными садами, которые я уже перечислил и которые хорошо посещаются. По моему мнению, однако, здесь нет ничего, что можно было бы сравнить с Гайд-парком или Кенсингтонскими садами.

Для экскурсий вокруг города окрестности Лондона, кажется, предлагают больше разнообразия и живописных видов, чем окрестности Парижа; но окрестности обоих городов очень красивы.

Распорядок дня в двух столицах сейчас настолько близок, что нет необходимости проводить сравнение между ними. Ни одна благородная семья в Париже не обедает раньше четырех или пяти часов, а некоторые лица — не раньше шести или семи. Чаепития начинаются около девяти, балы — в двенадцать. Театры начинаются в семь и обычно заканчиваются между десятью и одиннадцатью.

Магазины Лондона, как и всякого рода торговля и мануфактура, настолько решительно превосходят парижские, что было бы смешно ставить этот предмет под сомнение. Однако в последнее время на улице де ла Луа (бывшей де Ришелье) открылось несколько очень элегантных «магазинов», в частности, магазин господина Ле Руа и другой, называемый «la Maison de la Providence», почти напротив улицы де Фейдо.

Наемные экипажи — это удобство, которым оба этих города пользуются в совершенстве. Те, что в Париже, улучшились настолько со времен революции, что я считаю их теперь превосходящими наши, как по экипажам, так и по лошадям. Плата за один проезд (или «курс»), длинный или короткий, при условии, что он находится в пределах ворот Парижа, составляет тридцать су (или один шиллинг и три пенса стерлингов). Есть, кроме них, «кабриолеты», или открытые экипажи, постоянно курсирующие, которые не только хороши, но и необычайно элегантны. Они равны лучшим частным гигам в Лондоне. Лошади резвые, а кучера вежливы. Плата немного больше, чем за «фиакр», или наемный экипаж.

«Меблированные комнаты» (hôtels garnis) не так хороши или многочисленны, как были раньше; но я все же считаю их лучше наших домов того же рода в Лондоне. Существует также уединенность во французской квартире (внешняя дверь каждой делает ее отдельным жилищем), что дает ей решительное преимущество перед номерами английского отеля.

Общественные залы и отдельные кабинеты «рестораторов» (restaurateurs), безусловно, более элегантно обставлены, чем помещения наших таверн или кофеен. Кухня первых лучше и представляет гораздо большее разнообразие блюд, а фиксированная цена на каждый предмет делает стоимость обеда зависящей исключительно от выбора того, кто его заказывает.

Что касается общества, этого существенного ингредиента в счастье человека, огромную важность которого чувствует каждый, у кого есть голова или сердце, я полагаю, что иностранцы, прибывающие в Лондон или Париж без настоятельных рекомендаций или высокого ранга, могут быть сильно смущены и могут в обоих местах провести месяцы и даже годы, не заведя ни одного приличного знакомства. И все же мне кажется, что существует эта большая и отличительная разница между нравами двух столиц: человек, должным образом представленный нескольким модным семьям в Лондоне, быстро найдет путь в любое общество, которое желает посещать, тогда как в Париже, как бы хорошо люди ни были приняты в одном или двух из самых уважаемых домов, это обстоятельство не будет способствовать их представлению другим, и если иностранец прибывает с определенным количеством рекомендаций, он может после шестимесячного пребывания покинуть Париж, не увеличив список своих знакомств. Я говорю об этом предмете по опыту. Помимо моего близкого родственника, две или три семьи, давно связанные с моей, до сих пор имеют здесь дома и живут в лучшем обществе города. Все они хорошо и гостеприимно приняли миссис — и меня, но люди, которых мы встречали в их домах, не наносили нам визитов и в остальном не оказывали нам ни малейших любезностей.

Мадам де Сталь — единственная новая знакомая, которой мы обязаны вежливым и гостеприимным приемом, который, действительно, каждый иностранец с репутацией обязательно найдет в ее доме, который из-за часто встречающихся там общественных деятелей, из-за разумных разговоров и общего веселья, которые всегда преобладают, и, прежде всего, из-за выдающегося остроумия и всеобщей вежливости «мадам», является самым приятным в Париже.

Составив таким образом сравнительную ведомость преимуществ и недостатков этих городов, рассматриваемых главным образом как места для учебы или развлечения, я буду извинен за то, что добавлю несколько слов о состоянии благотворительных учреждений, хотя они непосредственно не составляют часть моей темы.

Наши больницы и приюты для страдающей бедноты слишком хорошо известны и стоят на слишком высоком основании, чтобы требовать от меня какой-либо похвалы. Я счастлив добавить, что больницы Парижа не были заброшены во время объединенных ужасов войны и революции. Уважаемый врач (не француз) уверяет меня, что даже в самые варварские моменты кровожадного Робеспьера эти полезные учреждения не были оставлены. По странному противоречию, в то время как добродетель и невинность ежедневно волочились на эшафот, нищета здесь находила убежище от мук боли и угроз болезни. Эти учреждения сейчас содержатся с щедростью и всяческим вниманием. Помимо нескольких других, упомянутый врач особенно хвалит «l’Hôtel Dieu, rue du Marché Palu», где от полутора до двух тысяч больных получают советы самых способных врачей и лечатся с самой деликатной заботой. Правительство и лица, особо доверенные управлением этим учреждением, проявляют самую похвальную ревность в его поддержке. «L’Hospice St. Louis» является отличным дополнением к этому, куда немедленно переводятся те, чьи жалобы являются заразными. Далее он хвалит «l’Hospice de la Pitié, rue Fossés St. Victor», за «le Jardin des Plantes», убежище обездоленной невинности, в котором две тысячи детей солдат, погибших на службе своей стране, спасаются от нищеты и комфортно содержатся. «L’Hospice de St. Sulpice, rue de Sèvres», первоначально построенный мадам Неккер, в котором получают облегчение сто двадцать больных и восемнадцать раненых. «L’Hospice des Incurables», где участь этих несчастных облегчается обширным садом; и «l’Hospice de la Salpétrière», построенный Людовиком XIII и поддерживаемый в настоящее время во всем своем первоначальном величии. Здание прекрасное, представляющее величественный фасад, и его границы настолько обширны, что это почти маленький город. Здесь шестнадцать сотен девушек заняты изготовлением белья и плетением кружев. Старые женатые мужчины, молодые женщины, страдающие безумием, и женщины-идиотки здесь получают те маленькие удобства, которыми их соответствующие ситуации все еще позволяют им пользоваться.

Прося вас простить это отступление, я завершу свою тему несколькими краткими наблюдениями, сделанными из моих предыдущих замечаний.

Тем, кто любит искусство и посвящает ему свое время, Париж предлагает объекты большого интереса и несравненной красоты. Люди, которые проводят свою жизнь в череде распутства, которые довольствуются общественными развлечениями, купленными удовольствиями и азартными играми, найдут здесь, украшенные всеми радостями разнообразия, средства для удовлетворения своих любимых желаний. Тем, кто приезжает посмотреть на диковинки этого места, Париж покажется восхитительным в течение двух или трех месяцев пребывания, так как это время будет полностью и приятно занято изучением его различных учреждений и посещением его различных театров, особенно если путешественник прибывает в начале весны, когда к прелестям искусства добавляются прелести природы. Но тому, чьи привязанности сосредоточены в кругу собственной семьи, кто любит исследование истины и чьи ранние дни прошли в полированных обществах Лондона, Париж, после того как его великие и поразительные красоты будут однажды достаточно осмотрены, покажется сравнительно пресным, скучным и неинтересным. Он будет ежедневно скучать по свободе разговора, которая так широко распространена в Англии; он будет тщетно искать тот мужской смысл, с которым великие национальные вопросы обсуждаются образованными людьми в Лондоне, он будет раздражен легкомыслием французских политиков, а также педантичными терминами и натужными фразами, которые занимают место здравого аргумента и твердого рассуждения. Он найдет развлечения скорее разнообразными, чем великолепными. Он найдет общество трудным, когда оно хорошее, и опасным, когда оно легкое. Он будет восхищаться грацией и элегантностью дам и будет смотреть с жалостью, если не с презрением, на нескромность их нарядов. Он будет слышать, как о «la bonne compagnie» говорят в каждом кругу, и никогда не получит определения. Он, возможно, в конце концов обнаружит, что оно существует только там, где не принимает этого имени, или, как говорит Вольтер,

“Qui ne s’appelle pas la bonne compagnie, mais qui l’est.”

Он будет смотреть с удивлением и восхищением на произведения искусства и видеть с немалым удовольствием и любопытством необыкновенного человека, ныне стоящего во главе правительства. Таковы будут его главные источники удовлетворения в Париже. Он скоро обнаружит, что все остальное, как бы ни было оно украшено мишурой величия или приукрашено в красках гиперболы, есть лишь «воздух и пустое ничто».

Прощайте, мой дорогой сэр, я собираюсь завтра утром отправиться в Лион, Швейцарию и Италию. Поэтому вы не услышите от меня больше, пока я не буду далеко от этой столицы. Я приехал сюда, полный надежд и жаждущий ожиданий. Я радуюсь, что предпринял это путешествие, так как оно дало мне много полезной информации, но я покидаю Париж без сожаления и с малым желанием скорого возвращения.

Я, и т.д.

КОНЕЦ.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Три лошади и почтальон стоят шесть ливров, или пять шиллингов за почтовую станцию. Почтовая станция — это две лиги, или пять английских миль.

[2] Упомянутая комната с тех пор, как это было написано, была ограничена лучшим использованием. См. письмо XX.

[3] Мария Косуэй. Ее план состоит в том, чтобы следовать расположению галереи и посвятить одну медную пластину каждому из пятидесяти семи больших отделений или отсеков, из которых она в настоящее время состоит, обязуясь продолжать свою работу по мере увеличения коллекции. Размер медной пластины должен быть двадцать один дюйм в высоту и семнадцать в ширину. Номера должны выходить ежемесячно, и каждый должен содержать две гравюры с историческим описанием сюжетов и художников, сделанным Дж. Гриффитсом. Дидо-старший в Пале-Рояле принимает ее подписки. Цветные оттиски стоят тридцать шесть ливров, а простые — двадцать четыре.

[4] Я должен, пожалуй, упомянуть, что знатоки живописи часто, в моем присутствии, жаловались на двойной свет, в котором картины видны в этой галерее. Лично я всегда, в течение очень многих раз, когда посещал этот музей, был так развлечен и так восхищен, что у меня не было склонности критиковать; но это, безусловно, правда, что в некоторые дни картины были видны в более выгодном свете, чем в другие. Окна галереи находятся прямо напротив друг друга, и картины развешаны на простенках между ними. Блик, который создает это обстоятельство, является причиной возражения, которое я назвал.

[5] После Аполлона и Лаокоона самой знаменитой статуей является Умирающий гладиатор, копии которого разбросаны почти по каждой стране Европы.

[6] Зрелище (Spectacle). — Это настолько важное слово и настолько общего употребления во французском разговоре, что я не могу слишком рано представить его вниманию моего английского читателя. Оно означает, во-первых, все театры, кукольные представления, пантомимы, конные упражнения и другие пестрые развлечения этой веселой столицы.

Оно также постоянно находится в устах как джентльменов, так и дам. Если вы спросите одного из первых, доволен ли он оперой, он отвечает: «Oui, enchanté; le spectacle étoit magnifique». (Да, в восторге; зрелище было великолепным.) И если вы зададите подобный вопрос о бале одной из последних, вы получите подобный ответ.

Если вы с энтузиазмом говорите о картинной галерее, парижанин холодно замечает: «C’est bien vrai, c’est un très beau spectacle». (Да, это очень красивое зрелище.)

Если иностранец спросит, заслуживает ли ежемесячный парад войск Бонапарта своей знаменитости, ему отвечают: «Oui, c’est un très beau spectacle». (Да, это красивое зрелище.)

Это также излюбленная тема разговора; и парижанин, вынужденный разговаривать с иностранцем, обязательно начнет со следующих слов: «Allez vous souvent, monsieur, au spectacle? Ne sont ils pas bien beaux nos spectacles?» (Часто ли вы ходите на зрелища? Разве наши зрелища не очень хороши?)

Подобное наблюдение составляет также гостеприимный вид утешения, который англичанин иногда получает, если жалуется, что не видел многого из французского общества. «Mais cependant, vous ne pouvez pas manquer d’amusement; à Paris les spectacles sont si beaux.» (Вы не можете нуждаться в развлечении, однако; зрелища в Париже так хороши.)

Вследствие общего применения этого слова во Франции ко всему, что относится к сцене, парижанин по прибытии в Лондон, желая пойти в театр, предположил, что ему нужно только поискать слово «spectacle» во французско-английском словаре; и, обнаружив, что буквальный перевод дает ему то же слово, с полной уверенностью приказал своему кучеру наемного экипажа ехать к «spectacle». Малый, полагая, что он хочет купить пару очков (spectacles), отвез его в знаменитый магазин на Чаринг-Кросс. Француз пришел в ярость и жестами дал понять, что это не то место, куда он желал ехать. Кучер, вообразив, что это не тот оптик, к которому он хотел быть доставлен, возил его к нескольким другим в разных частях города. После долгого круга, во время которого любимые ругательства двух стран были взаимно обменены между месье и его возницей, первый был вынужден провести свой вечер в наемном экипаже вместо театра, и таким образом узнал разницу между французскими «spectacles» и английскими «spectacles».

[7] Мадемуазель Богарне с тех пор вышла замуж за Луи Бонапарта, одного из братьев первого консула; которому она, следовательно, стала и дочерью, и сестрой.

[8] Вышла замуж за генерала Леклерка, который командовал экспедицией на Сан-Доминго. Она сопровождала его на этот остров и подверглась всем опасностям климата и войны. Она сделала это в повиновении особым приказам Бонапарта; для которого неизменным принципом является то, что жена всегда должна следовать по стопам и судьбам своего мужа.

[9] Как мы сказали бы по-английски, «потерянная вещь». Французское выражение используется чаще и бесконечно сильнее по своему значению. Оно принимается во всех случаях несчастья; таких как оплакивание смерти друга или потеря «зрелища». Генерал был недавно убит на дуэли. Прекрасная парижанка высокого света, к которой он был очень привязан, услышав об этом происшествии, воскликнула с акцентом глубокого отчаяния: «Que je suis à plaindre! il devoit m’avoir amenée au bal de l’opéra demain. Voilà une affaire bien manquée.» (Как я достойна жалости! он должен был взять меня на бал в оперу завтра. Вот потерянная вещь, или вечеринка полностью сорвана.)

[10] Какая плохая погода! какое несчастье! действительно, это ужасно! это шокирует! Праздник был бы таким красивым, если бы этот дьявольский дождь не пошел!

[11] По удаче Бонапарта.

[12] В доме уважаемого господина де ла Т—, чья племянница — супруга знаменитого П—та, некоторое время президента конвента, а впоследствии изгнанного, вместе со многими другими достойными людьми, во время революции 18-го фрюктидора. Господин П—т — выдающийся писатель; и как политик был очень уважаем за умеренность своих принципов и честность своего поведения. Мадам П—т — женщина очень превосходных талантов и больших знаний. Она также справедливо восхищается человечностью, которая побудила ее посвятить свои часы тому отличному учреждению, «la Société Maternelle», президентом которого она является. Цель этого общества — предоставить брошенным сиротам тот комфорт, которого они были лишены из-за смерти или вины своих родителей.

[13] «De mauvaise compagnie» — «из плохой компании, непригодной для хорошей компании». Термины «bonne compagnie» и «mauvaise compagnie» вечно на устах у кокеток и петиметров. Трудно определить то, что, я полагаю, предназначено быть неопределимым.

[14] «L’ancienne noblesse», буквально переведенное, «древнее дворянство». Я использую это выражение по-французски, потому что слово «nobility» в нашем языке выражает совсем иную вещь. — Дворянство Англии — это небольшое, уважаемое и богатое тело, осуществляющее большую и важную часть конституции и обладающее полномочиями, весьма важными для государства. Французская «noblesse» состояла из шестидесяти или семидесяти тысяч семей, каждый член которой считал бы себя опозоренным, занявшись какой-либо отраслью торговли или полезной промышленности; пользуясь многими привилегиями, лично выгодными, но не выполняя никаких общественных функций, как дворяне, вообще связанных с правительством.

[15] «Подрядчики».

[16] Каждый землевладелец во Франции, вследствие закона, принятого в один из самых жестоких моментов революции, который до сих пор продолжается, платит одну четверть своего реального дохода государству; и так как в отдельных частях страны ставка была несправедливо установлена, случается в некоторых случаях, что платится даже половина вместо четверти. Последнее является минимумом нынешнего налогообложения.

[17] Мне очень жаль, но по правде говоря.

[18] В их доме — я действительно очень расстроен.

[19] «Новоприбывшие», выскочки.

[20] Столовая.

[21] Тишина охраняет сны и любовь этой постели.

[22] Председательское кресло.

[23] Законодательному корпусу, первому консулу и мадам Бонапарт.

[24] Да, да, этот высокий человек — лорд Корнуоллис. У него хорошая фигура. Он похож на военного человека. Он служил в армии. Разве не так, сэр? Посмотрите на того маленького человека рядом с ним, какая разница! какой жалкий вид!

[25] «Они правильно делают», — сказал один, — «что носят сапоги — это дорожный костюм. Они не останутся здесь надолго».

[26] Мы платим им десять тысяч франков за то, что они ничего не делают. Я удивлен, что Бонапарт не избавится от этих парней.

[27] Я полагаю, что ваш посол имеет собственный доход, больший, чем у всех этих парней вместе взятых. Без их жалованья законодателей они умерли бы с голоду.

[28] Суверенный народ.

[29] Аббат Сикар в ходе этой лекции воспользовался случаем, чтобы заметить, что из всех языков английский был самым простым, самым разумным и самым естественным в своем обучении. В доказательство истинности своего утверждения он сообщил нам, что его ученики, когда начинали учиться способам выражения своих мыслей письменно, постоянно были виновны в англицизмах. Он добавил, что трудно заставить их отбросить идиомы, чисто английские, и еще труднее научить их тем, которые свойственны французскому языку.

[30] Я слышу только тишину и вижу только ночь.

[31] Ваш забавный Шекспир.

[32] В качестве неопровержимого аргумента сказал: «Это мистер Питт понимает рассуждение; но что касается мистера Фокса, он может красиво декламировать: весь его талант заключается в этом. Вы позволите мне знать, ибо это я», — принимая вид большого достоинства, — «переводил его речи».

[33] Генерал Дезе, чьей доблестью была главным образом выиграна битва при Маренго, в которой он пал.

[34] Использовать открытия нынешнего века, но не бежать впереди них.

[35] Чтобы любить мир в целом, можно поистине сказать, что мы должны сначала любить свою собственную страну; но тот, кто начинает с любви к миру в целом, вероятно, закончит тем, что не будет любить никакую страну вообще. Философия выполнила свой долг; вам, граждане законодатели, выполнить свой. Философия начинает счастье людей; но именно законодательство завершает его, и т.д.

[36] «La loi d’aubaine», по которой иностранцам было запрещено наследовать или покупать земли во Франции.

[37] Буасси д’Англа. Этот достойный человек был президентом национального собрания в одном из тех случаев, когда толпа ворвалась в зал и пыталась диктовать членам.

С героическим мужеством он отказался ставить какой-либо вопрос, пока чернь оставалась в собрании; и упорствовал в своем решении, несмотря на кинжалы, которые были подняты против него, и ужасный пример одного из его коллег, который был убит рядом с ним.

[38] Тот темный и влажный климат.

[39] Поверьте мне, сэр, наши молодые люди видят все это с самым полным безразличием.

[40] Кофейни. — Количество кофеен (собственно так называемых, так как кофе и ликеры — единственные предметы, которые они поставляют) очень велико в Париже, и они постоянно переполнены. Рои праздных людей проводят свою жизнь в этих местах, играя в шахматы, говоря о политике, читая журналы или сидя без дела. Я часто насчитывал более ста человек в кофейне умеренного размера; и нет часа дня, когда та же сцена не представлялась бы. Париж при любом правительстве и во все периоды будет иметь тот же вид в отношении развлечений. Монтескье в своих «Персидских письмах» дает следующее описание кофеен своего времени, которое точно относится к кофейням дня:

«Le café est très en usage à Paris, il y a un grand nombre de maisons publiques, où on le distribue. Dans quelques unes de ces maisons on dit des nouvelles, dans d’autres on joue aux échecs. Il y en a une où l’on apprête le café, de telle manière qu’il donne de l’esprit à ceux qui en prennent; au moins, de tous ceux qui en sortent, il n’y a personne que ne croie qu’il en a quatre fois plus que lorsqu’il est entré.»

«Кофе очень в ходу в Париже. Есть большое количество публичных домов, где его раздают. В некоторых из этих домов сообщаются новости дня, а в других играют в шахматы. Есть один, в котором кофе готовится таким необычайным образом, что он улучшает интеллект тех, кто его принимает: по крайней мере, из тех, кто выходит из этого дома, нет ни одного, кто не думал бы, что он в четыре раза умнее, чем когда вошел».

[41] Учреждение для трудоустройства слепых.

[42] Против своей воли.

[43] Как наш Спаситель в старину.

[44] Это искусство писать так же быстро, как говорить. Стенография движется как олень или лошадь, но обычное письмо как вол.

[45] Вы говорите о Мольере! О! его царствование прошло; наш век гораздо более утончен в своих идеях; наша сцена, очищенная от такого мусора, наконец украшена действительно прекрасным, которое так долго искали напрасно.

[46] «Том, мой дорогой Том».

[47] К каждому большому дому во Франции ведет двор, ворота которого называются «la porte cochére».

[48] Я говорю только о высших сословиях. Среди простого народа я заметил некоторую живость, столь восхваляемую как составляющую существенный ингредиент французского характера.

[49] Эдуард в Шотландии.

[50] Обеспечение для монастыря.

[51] Я рад видеть здесь так много англичан. Я надеюсь, что наш союз может быть долгим. Мы — две самые могущественные и самые цивилизованные нации Европы. Мы должны объединиться, чтобы развивать искусства, науки и литературу; короче говоря, чтобы улучшить счастье человеческой природы.

[52] Когда нынешний достойный и уважаемый министр из Соединенных Штатов Америки мистер Ливингстон был представлен, Бонапарт сказал ему: «Vous venez d’une république libre et vertueuse dans un monde de corruption.» — (Вы пришли из свободной и добродетельной республики в мир коррупции.) — Мистер Ливингстон, который немного глух и не совсем понимает по-французски, не сразу услышал его. Бонапарт немедленно позвал господина Талейрана и попросил его объяснить по-английски, что он сказал.

[53] Таким образом, благодаря гению Победы, публика скоро будет иметь удовольствие видеть эти четыре великолепные композиции объединенными в Musée Central, или Центральном музее.

[54] «Благодарность страны посвящает это здание памяти великих людей».

[55] Вы должны задать этот вопрос правительству. Церковь, вероятно, будет закончена, когда у правительства будет так много денег, что оно не будет знать, что с ними делать иначе.

[56] Здесь покоится человек природы и истины.

[57] Он просвещает мир даже из гробницы.

[58] Манам Вольтера национальное собрание приняло декрет 30 мая 1791 года, объявляющий, что он заслуживает почестей, причитающихся памяти великих людей.

[59] Поэт, историк, философ, он расширил человеческий разум и научил его, что он должен быть свободным.

[60] Он защищал Каласа, Сервена, де ла Барра и Мон-Балли.

[61] Он боролся с атеистами и фанатиками. Он проповедовал терпимость. Он отстаивал права человека против монстра Феодализма.

[62] Возвращение Зефира.

[63] Оранжерея. — Следующее описание, данное Лафонтеном того же места в его время, точно описывает его нынешнее положение:

«Comme nos gens avoient encore de loisir ils firent un tour à l’orangerie. La beauté et le nombre des orangers et des autres plantes qu’on y conserve on ne sauroit exprimer. Il y a tel de ces arbres qui a resisté aux attaques de cent hivers.»

«Так как у наших друзей было еще немного свободного времени, они совершили прогулку в оранжерею. Красоту и количество апельсиновых и других растений, здесь сохраняемых, невозможно описать. Есть среди этих деревьев такие, которые сопротивлялись атакам ста зим».

Лафонтен, «Любовь Психеи и Купидона».

[64] Расстояние велико от руки убийцы до сердца честного человека.

[65] Королевские апартаменты.

[66] Счет за проживание в Малом Трианоне.

Francs.

Three masters’ rooms
36

Wax lights
6

Wood
9

Four servants’ beds
12

Total
63

Примечание: Шестьдесят три франка французскими деньгами составляют ровно две с половиной гинеи английскими; и эта сумма была запрошена за одну ночь проживания (без еды и вина) для трех кроватей хозяев и четырех слуг.

[67] Нации.

[68] Посол императора России.

[69] Обирать иностранцев.

[70] «Дамы хорошего общества», или, как мы сказали бы по-английски, женщины с репутацией.

[71] Экипажи в английском стиле, или экипажи действительно английские.

[72] Какое красивое зрелище! какие милые экипажи! какие красивые лошади! какие элегантные наряды! Действительно, это очаровательно!

[73]

How I pity the frenchman, whose gayety’s lost;

The creature’s a wretch, from his element toss’d.

[74] Официальные защитники.

[75] Наемный экипаж.

[76] Что все хорошее общество Парижа ходило туда.

[77] Surveillance — наблюдение, или особый присмотр.

[78] Бывший монастырь.

[79] Мольер и Талия покоятся в этой могиле.

[80] Никола Буало в этой гробнице.

[81] Мои заботы, как и мои счастливые дни, прошли. Я больше не чувствую негодования своего юношеского гнева и оставляю открытый путь племени скучных и холодных версификаторов.

[82] Французский Парнас.

[83] Ниже приводится почти точный перевод:

«Мое дорогое сердце, мы только что пообедали и очень пьяны. Я увижу тебя до того, как отправлюсь из Парижа, и буду ласкать тебя не так, как ты заслуживаешь, а так, как могу. Податель так торопит меня, что я могу сказать только это одно слово — спокойной ночи, мое дорогое сердце, я целую тебя миллион раз.

8

This XIIIIIth october,
8
H
8

8

HENRY.”

[84] Национальный сад растений.

[85] Среди любопытных четвероногих, здесь сохраняемых, есть жираф (Camelopardalis). См. «Путешествия в Африку» Вайяна.

[86] Я не упоминаю l’École Polytechnique, это замечательное учреждение, в котором восемьсот молодых людей, назначенных правительством (главным образом в качестве награды за услуги их отцов), получают либеральное образование, потому что оно является частью системы народного просвещения, которая, будучи политического характера, чужда моей цели. В этом письме я только намерен указать те учреждения, из которых иностранцы могут извлечь либо информацию, либо удовольствие.

[87] Вареная говядина, которая после приготовления супа всегда подается к столу. «Le vin ordinaire», или обычное вино, — это слабый, кислый напиток, который стоит около шести пенсов английских за бутылку и не превосходит ни по вкусу, ни по крепости наше легкое пиво.

[88] Ложи «au baignoir» находятся на уровне партера, под первым ярусом, и имеют форму ванны, от которой они получили свое название.

[89] Лица, направляющиеся во Францию, должны знать, что, поскольку обмен в настоящее время против Англии, мы регулярно теряем от пяти до семи процентов на деньгах, полученных из последней страны. Эта потеря должна, конечно, быть добавлена к расчету расходов на континенте.

[90] Я слышал после того, как покинул Париж, что очень красивый дом, ранее принадлежавший дворянину и известный под названием «l’Hôtel de Beauveau», был недавно открыт как «hôtel garni» и принял название «Hôtel de Prince de Galle». Он стоит на «la Rue Fauxbourg St. Honoré», почти напротив одной из аллей к Елисейским полям. Весной место должно быть очень приятным. Он находится на значительном расстоянии от театров, но в самой уважаемой части города.

[91] «Restaurateurs» — это содержатели таверн, где подаются обеды.

[92] Визиты. — Во всех частях Франции, и особенно в Париже, принято принимать и наносить постоянные визиты. Весь каждый вечер проходит в рутине такого рода (когда зрелище не предлагает непреодолимого искушения); и парижская красавица была на днях совершенно удивлена и возмущена, когда я сказал ей, что в Англии дамы редко принимают визиты молодых людей. — «Qu’elle vie ennuyeuse que votre vie de Londres!» — воскликнула красавица; «qu’on doit passer des tristes journées! Que peut elle faire, une malheureuse anglaise, après diner?»

«Она ходит на собрания или в оперу — Но если она больна?

«Она остается дома».

«Quoi toute seule! que vos dames sont à plaindre! Que je me félicite d’être françoise! Sans les visites de quelques amis choisis, je mourrois d’ennui.»

Какая скучная жизнь должна быть у ваших английских нравов! Какие мрачные дни нужно проводить в такой стране! Что может делать бедная английская леди после обеда?

Она ходит на собрания или в оперу.

Но если она больна —

Она остается дома.

Что, совсем одна? О, как я жалею ваших бедных английских леди! О, как я радуюсь, что родилась француженкой! без визитов нескольких хорошо выбранных друзей я бы умерла от скуки.

Несмотря на эту страсть к приему и нанесению визитов друг другу, французы часто небрежны в этом отношении по отношению к иностранцам, которые им рекомендованы. Я слышал, как английские леди в Париже жаловались, что их визиты часто вообще не возвращались и что редко проявлялось то раннее внимание к этому маленькому этикету, которое хорошо воспитанные люди в Англии так тщательно соблюдают.

[93] Булот — это азартная игра, в которую много играют в Париже и которая, как говорят, является поддержкой нескольких семей.

[94] Это было, конечно, написано до недавних изменений в правительстве, которые, кажется, предусматривают это событие. Я оставляю замечание без изменений, так как, во-первых, это положение исходит не от народа, а от самого первого консула. Во-вторых, это устройство только на бумаге, и если оно продержится жизнь Бонапарта, то вряд ли будет уважаться после его смерти.

[95] Это Бонапарт, который делает все — все подчинено ему — все возможно для него.

[96] Среди старых друзей моей семьи, от которых мы получили особую доброту, я буду извинен за то, что назову мадам (бывшую графиню) д’Удето, так часто упоминаемую в «Исповеди» Жан-Жака и являющуюся реальной моделью, на которой он сформировал свою воображаемую Элоизу. Мы имели удовольствие провести несколько дней в ее загородном поместье, в долине Монморанси, и несколько вечеров в ее отеле в Париже. Эта образованная женщина, которая в возрасте тридцати лет имела талант привлекать и добродетель сопротивляться привязанности Руссо, до сих пор в семьдесят лет обладает той любезностью манер, той мягкостью характера и тем фондом просвещенного разговора, который, несмотря на недостатки внешности, далекой от красоты, завоевал ей любовь этого необыкновенного человека. Последний был очень несправедлив в характере, который он нарисовал мужу этой леди. Он все еще жив и является уважаемым человеком древнего рода, независимого состояния и безупречной репутации. Сен-Ламбер, Томсон Франции, проживает с господином и мадам д’Удето, и его глубокая старость получает от их внимания комфорт и доброту неизменной дружбы.

[97] В Париже бесчисленное множество домов, в которых, при всей видимости респектабельности и часто с помощью какого-нибудь высокозвучного титула, неосторожный иностранец часто находит свою гибель. Среди улыбок красоты, блеска иностранных орденов, веселья вина и радости танцев юность теряет свою благоразумие, и за одно вечернее развлечение приходится платить потерей того состояния, от которого зависело счастье человека, а возможно, и многих дорогих родственников.

УКАЗАТЕЛЬ.

A.

Advocates, 223

Affaire manquée, definition of the term, 44

Albani, Francesco, his paintings, 32

Amiens, 6

Ancienne noblesse, account of, 55, 57

a ball of, 140

Antiquities, cabinet of, 16

Apathy of the french people, 179

Apollo Belvidere, 16, 18

Arabian horses, 202

Archbishop of Paris, 217

of Tours, 218

Artistes, théâtre des jeunes, 130

Athénée, 255

Aveyron, savage of, 109

B.

Bagatelle, garden of, 231

Ball, a public, 92

Ball, a private, 140

Ballets, 123

Bargains, necessity of making them, 280, 283

Beggars, 5

Berthier, general, 139

Bendette, paintings of, 31

Blind, Institutions for the, 103

Boissy d’Anglass, 90

Bois de Boulogne, 175, 228

Bonaparte, first consul, account of, 81, 158, 161

court of, 159

dinner with, 247

madame, 43, 188, 220

Lucien, 188

Boulevards, 229

Brun, le, the third consul, 59

Charles, paintings of, 23

Burgoing, mademoiselle, 116, 117

C.

Calais, 2

Caravaggio, Michael Angelo Amerigi, 34

Cardinal legate, 217

Carnival, 152

Carracci, Agostino, 33

Lodovico, 33, 173

Antonio, 33

Аннибале, там же.

Carriages, 177, 209, 211

job, 270

Castiglione, Gio Benedetto, his paintings, 31

Cavedone, James, 35

Champagne, Philip of, 25

Champ de Mars, 237

Champs Elisées, 228

Chantilly, 7

Claissens, Anthony, 25

Clotilde, mademoiselle, 124

Cloud, St., 192

Comparison between London and Paris, 282

Concert of the blind, 104

Conciergerie, 225

Concordat, 188

Contat, mademoiselle, 118

Cornwallis, lord, 67

Corregio, 35

Costume of dress, 93, 176

Cosway, Maria, copying the principal pictures in the Museum for prints, 15

Court of Bonaparte, 159

of madame Bonaparte, 188

Criminal law, 224

D.

Dancers, 123, 190

Dances, 95, 142

Dancing, 144

Deaf and dumb, 69

Dessein’s hotel, 3

Dinner with Bonaparte, 247

Domenichino, 35

Douaine at Calais, 2

Dover, 1

Duel, frivolous occasion of one, 233

Dress, 93, 176

Durer, Albert, 25

Голландская школа живописи, там же.

Dyck, Anthony Van, 26, 173

Philip Van, 27

E.

École Militaire, 238

Edouard en Ecosse, 146

Élèves, theatre of, 131

Elephant, account of, 261

Emigrés, their conduct to the english, 57, 58

Enfans trouvés, 236

English language most simple and natural in its construction, 70

Engravings, cabinet of, 253

Exorbitant demands at Versailles, 198

Expenses at Paris, 266

F.

Fashions, 176

Ferrari, Gandertio, 36

Fête for the peace, 40

Feydeau, théâtre, 125

Fire arms, manufacture of, 195

Fireworks, 50

Fitzjames, the ventriloquist, 132

Flemish school of painting, 25

Fleury, the actor, 119

Fond, la, 116

Footmen, english, publicly forbidden to wear laced hats, 178

Fournisseur, assembly at the house of a, 137

Fox, Mr., opinion entertained of him, as an orator, in french society, 78

French school of painting, 23

Frescati, 231

Furniture of the houses in Paris, 60, 295

G.

Gallery of paintings, 11, 166

of statues, 16

Galvanism explained by Massieu, deaf and dumb, 106

Gambling houses, 99

Gardens of Paris, 228, 229

Garden, national, of plants, 260, 261

Généviève, St., 182

Gens d’armes, 216

German school of painting, 25

Germain, St., 203

Globes, 250

Gobelins, 235

Governmental class of society, 55, 59

Guards, consular, 84

Guercino, paintings of, 37, 173

Guides, les, 215

Guido, paintings of, 36

Guillotine, 225

Gyzen, Peter, 27

H.

Hameau de Chantilly, 229

Harpe, la, 256

Hayes, de, 190

Henry, the Fourth, original manuscript of, 252

Henry, madame, 127

Holbein, Hans, paintings of, 27

Horses, 177, 202, 270

Horsemanship, exhibitions of, 181

Hospitals, 304

Hotels, 9, 272

list of the best in Paris, and their prices, 273

Houses, description of an elegant Parisian house, 60

expense of, 267

I & J.

Jets d’eau at St. Cloud, 193

at Versailles, 197

Illuminations, description of, at Paris, 47, 179, 220

Indifference in the french people, 179

Inns, 8

Institute, national, 259

Institution for the deaf and dumb, 69

for the blind, 103

for les enfans trouvés, 236

Introduction to Bonaparte, 158

Invalides, 238

Italian opera, 42, 128

Italian school of painting, 31

Judges of the tribunals, 222

Justice of a juge de paix at Versailles, 199

K.

Kosciusko, 145

L.

Lanfranco, 38

Laocoon, description of the statue, 21

La partie de chasse de Henri IV, 133

Laquais de place, expense of, 270

Lectures, account of, 256

Legislative body, account of its sittings, 63

Leonardo da Vinci, paintings of, 38, 173

Lewis XIV, memoirs of his own times, 251

Libraries, want of circulating, in Paris, 264

Library, national, 250

of the Pantheon, 254

des quatre nations, 255

Мазарини, там же.

института, там же.

законодательного собрания, трибуната, сената и т.д., там же.

Literature, advantages in the pursuits of, at Paris, 249

Lodgings, price of, 272, 273

London compared with Paris, 282

Long Champ, 205

Louvois, théâtre, 127

Louvre, 11

Luxembourg, palace of, 181

Lyceum, 255

M.

Malmaison, 203

Mamalukes, 217

Manuscripts, cabinet of, 257

Maria Cosway, her paintings and proposed engravings, 15

Marley, 203

Masquerade at Paris, 5

Massieu, deaf and dumb pupil of l’abbé Sicard, 71, 105

Mauvais compagnie, definition of the phrase, 54

Mazarine library, 255

Medals, cabinet of, 251, 253

Ménagerie, 260

Military made use of on trifling occasions, 214

Mineralogy, collection of, 262

Mistakes of the french concerning english names, 127

Molière’s plays, 120

Molière, théâtre de, 129

Montreuil, 5

Monuments, collection of, 242

Moreau, general, 135

Monvel, 119

Mousseux, garden of, 229

Museum of arts, 11, 166

of monuments, 239

N.

National institute, 259

National library, 250

New year’s day kept at Paris, 98

Noir, le, 240

O.

Observatory, 236

Œconomy of Paris, 267

Opera, french, 123

Opera, italian, 42, 128

Orange, prince of, his introduction to Bonaparte, 159

Orators, french, 89

P.

Paintings, gallery of, 11, 166

catalogue of, 23, 169

at Versailles, 195

restored, 167

Palace Royal, 99

of Versailles, 195

of Justice, 222

Pantheon, description of, 182

library of, 254

Paris, view of, 183, 230

streets of, 227, 293

compared with London, 282

Parvenues, or third class of society, 55, 60

Passports, 3, 8

Paul Potter, paintings of, 28

Payne, of the York Hotel, Dover, 1

People, better behaved to their superiours since the revolution, 6

Pettit, madame, 116

Phantasmagorie de Robertson, 131

Phyllis, mademoiselle, 126

Plate glass, manufactory of, 105

Police, their order, 93

Pordenone, paintings of, 171

Portalis, account and speech of, 87

Poussin, Nicholas, paintings of, 23

Price of posting, 5

of the various articles of life, 269

of tickets for the play, 122, 268, 272

Printing by the blind, 103

Provision, price of, 269

R.

Raphael, paintings of, 38, 171

Recommendation, letters of, necessary, 291, 292

Religion, reestablishment of, 213

Rembrandt, paintings of, 28

Restaurateurs, 278

Restout, paintings of, 24

Review of troops before Bonaparte, 81

Road from Calais, 4

Rousseau, tomb of, 186

Rubens, paintings of, 29, 171

S.

Sacchi, Andrea, paintings of, 172

Salon des étrangers, 92

Salvator Rosa, 172

Savage of Aveyron, 109

Sèvre, manufactory of, 193

Shakspeare, opinion of the french concerning him, 77

Shorthand defined by a deaf and dumb youth, 107

Sicard, abbé, 69

Societies, literary and scientific, 249, 264

Society, state and classes of, in Paris, 53, 74

Spectacle, definition of the word, 41

Spectacles, general account of, 116

Stables of Chantilly, 8

of Versailles, 202

Statues, gallery of, 16

Sueur, le, Eustache, paintings of, 24

T.

Tallien, madame, 95

Talma, 116

Taxes, 56

Tea assemblies, 74

Temple of Mars, 233

Teniers, the elder and the younger, paintings of, 31

Texier, 133

Theatre, general account of, 116

Comique, rue Feydeau, 125

de la Gaieté, 131

de l’Ambigu Comique, 130

de la République et des Arts, 123

de Molière, 129

des jeunes Artistes, 130

des jeunes Élèves, 131

дю Маре, там же.

François de la République, 116

Italian Opera, 42, 128

Louvois, 127

Montansier, 129

sans Pretension, 121

Vaudeville, 126

Thuilleries, 10

Tintoret, paintings of, 173

Titian, paintings of, 39, 172

Tivoli, the gardens of, 232

Tom Jones, a french play, 127

Traiteurs, a list of the principal, 278

Trial at Versailles, 199

Trianon, le Grand, 203

le Petit, Hôtel at Versailles, exorbitant charges, 198

garden of, 202

Tribunal de Cassation, 223

исправительной полиции, там же.

Tribunals of justice, 222

Tribunal, sitting of, 87

Turenne, tomb of, 245, 247

Turnpikes, 8

V.

Van Loo, Carlo, paintings of, 25

Иоанна Крестителя, картины, там же.

Льюиса Майкла, картины, там же.

Venetian horses at the gates of the Thuilleries, 11

Veronese, Alexander, paintings of, 38

Павла, картины, там же.

Versailles, 192, 194

Vestris, 163

Vinci, Leonardo da, 38, 173

Visits, 284

Vivacity wanted in french society, 80

Volney, mademoiselle, 116

Voltaire, tomb of, 186

W.

Walse, description of this dance, 142

Wild boy of Aveyron, 109

Y.

York Hotel, Dover, 1

ОПЕЧАТКИ.

Примечание транскриптора: опечатки были исправлены. Кроме того, акценты во французском языке были стандартизированы, а очевидные типографские ошибки были исправлены.

Page
14,
l. 17,
for chefs d’œuvre, read chefs d’œuvres.

—
33,
No. 713,
for occupation, read vocation.

—
45,
l. 21,
for merits, read talents.

—
56,
l. 20,
for public offices hereditary in their families, read public offices which had become almost hereditary in their families.

—
79,
l. 9,
for c’est moi qui a traduit, read c’est moi qui ai traduit.

—
91,
l. 3,
for ce climate, read ce climat.

—
93,
l. 6,
for nor, read or.

—
102,
l. 19,
for Monteaussier,” read Montansier.”

—
105,
l. 6,
the word illness ought not to have been in italics.

—
114,
l. 8,
for that too, read those too.

—
119,
l. 21,
for “Morvel,” read “Monvel.” [Transcriber’s Note: also changed in the index.]

—
159,
l. 23,
for count, read marquis.

—
160,
l. 13,
for des Anglois, read d’Anglois.

—
171,
No. 61,
for Justus, Lipsius, read Justus Lipsius.

—
182,
l. 8,
for even, read ever.

—
184,
l. 15,
for it was proposed to confer immortality by burying in its
 vaults, read it was proposed, by burying in its vaults, to
 confer immortality.

—
195,
note, l. 1,
put on before ne.

—
203,
last line,
for moderate, read moderately.

—
218,
l. 9,
for Thoulouse, read Tours. [Transcriber’s Note: also changed in the index.]

l. 17,
the words in the same pulpit, should be omitted.

—
224,
l. 19,
for Seine, read la Seine.

—
231,
l. 10,
for Prince de Condé, read Comte D’Artois.

—
234,
l. 4,
for infinitely, read much.

—
246,
l. 9,
for statues, read tombs.

—
257,
l. 8,
for Perpignan, read Pompignan.

l. 18,
for publique,” read public.”

—
260,
l. 1,
read “Colin d’Harleville.”

—
268,
l. 15,
and note l. 1, read baignoir.”

—
280,
l. 3,
after and, add the.

—
285,
l. 8,
of the note, add that, after that.

—
294,
l. 1,
for affords, read afford.

—
303,
l. 1,
for having, read have. [Transcriber’s Note: This change didn’t need
 making. The original text already read “have”, correctly.]

—
307,
l. 19,
read Lyons, Switzerland, and Italy.

—
318,
l. 18,
read Montansier. [Transcriber’s Note: Also changed twice on
 page 129, to which this index entry refers.]

Г. Вудфолл, печатник, Патерностер-роу.