ОБРЕТЕННЫЙ РАЗУМ

Автобиография

Автор

Клиффорд Уиттингем Бирс

Посвящается памяти моего дяди САМУЭЛЯ ЭДВИНА МЕРВИНА, чья своевременная щедрость, как я верю, спала́ мне жизнь и чья смерть навсегда лишила меня желанной возможности доказать свою благодарность

 

First edition, March, 1908

Second edition, with additions, June, 1910

Reprinted, November, 1912

Third edition revised, March, 1913

Reprinted, September, 1913

Reprinted, July, 1914

Fourth edition revised, March, 1917

Reprinted, February, 1920

Fifth edition revised, October, 1921

 

I

Эта история создана на основе столь подлинного человеческого документа, равного которому едва ли сыщется; и, в силу ее необычайного характера, пожалуй, ничто так не подчеркивает ее ценность, как ее достоверность. Это автобиография, и даже больше: отчасти это еще и биография; ибо, рассказывая историю своей жизни, я должен поведать об истории другого «я» — «я», которое доминировало во мне с двадцати четырех до двадцати шести лет. В тот период я не был похож на то, каким был прежде или каким стал впоследствии. Биографическую часть моей автобиографии можно назвать хроники умопомешательства, гражданской войны в сознании, которую я вел в одиночку на поле битвы, раскинувшемся под собственной черепной коробкой. Армия безумия, составленная из коварных и вероломных мыслей нечестного врага, с жестоким упорством атаковала мое смятенное сознание и уничтожила бы меня, если бы восторжествовавший Разум в конце концов не применил превосходящую стратегию, которая спасла меня от моего неестественного «я».

Я рассказываю историю своей жизни не просто ради того, чтобы написать книгу. Я делаю это потому, что считаю это своим прямым долгом. Волосок от гибели и кажущееся чудесным возвращение к здоровью после явно смертельной болезни заставляют человека задать себе вопрос: ради какой цели была сохранена моя жизнь? Этот вопрос я задал себе, и эта книга — отчасти ответ на него.

Я родился вскоре после заката солнца около тридцати лет назад. Мои предки, уроженцы Англии, поселились в этой стране вскоре после того, как «Мейфлауэр» впервые вошел в Плимутскую гавань. И кровь этих предков, благодаря времени и счастливому союзу северянина и южанки — моих родителей — неизбежно смешалась в поистине американскую кровь.

Первые годы моей жизни во многом не отличались от жизни других американских мальчишек, если не считать того, что склонность к тревогам делала их таковыми. Хотя в это сейчас трудно поверить, я был мучительно застенчив. Когда я впервые надел короткие штанишки, мне казалось, что на меня смотрит весь мир; чтобы скрыться от этих взглядов, дома я прятался за удобными предметами мебели и, как мне рассказывают, даже жался к заборам, когда шел по улице. Наряду с застенжливостью во мне присутствовала доля самосознания, которая ставила меня в невыгодное положение на любых семейных или общественных собраниях. Я мало говорил и чувствовал себя не в своей тарелке, когда другие обращались ко мне.

Подобно многим другим чувствительным и склонным к самоанализу детям, я прошел через кратковременный период болезненного праведничества. Во время игры в «одну старую кошку» команда, за которую я играл, потерпела поражение. На обрезке бруса, валявшемся на участке, где происходило состязание, я выцарапал счет. Позже мне пришло в голову, что моя надпись была, возможно, двусмысленной и создавала впечатление, будто моя команда выиграла. Я вернулся и исправил неясность. Обнаружив дома в старом ящике для инструментов монету или медаль с текстом: «Отвергните дела тьмы и облекитесь в оружие света», я почувствовал ущемление своего религиозного чувства. Использовать столь возвышенный образ таким образом казалось кощунством, и я уничтожил монету.

Я рано взял на себя, по крайней мере мысленно, многие заботы и тревоги окружающих. Не знаю, отличался ли я в этом от других детей, у которых развивается нелепое, хотя и трогательное чувство ответственности за вселенную. Но в моем случае самый крайний эпизод произошел во время депрессии в бизнесе, когда семейные ресурсы оказались под угрозой. Я начал опасаться, что мой отец (более надеющегося человека не сыскать на свете) может покончить жизнь самоубийством.

В конце концов, я не уверен, что другая сторона моей природы — естественная, здоровая, мальчишеская сторона — не развивалась наравне с этими робкими и болезненными тенденциями, которые не так уж редко встречаются в детстве. Разумеется, естественная, мальчишеская сторона была более заметна на поверхности. Я был неплохим игроком в те игры, которые мне нравились, не хуже любого из моих товарищей, и ходил на рыбалку, когда представлялась такая возможность. Никто из моих знакомых не считал меня застенчивым или угрюмым. Но это происходило потому, что я маскировал свои проблемы, хотя и совершенно бессознательно, под камуфляжем сарказма и острот — по крайней мере, того, что казалось остротами моим незрелым приятелям. В общении со взрослыми я порой бывал дерзок, причем степень моего нахальства, несомненно, зависела от того, насколько неуютно я себя чувствовал и насколько безупречно уютным хотел казаться. Из-за постоянной потребности выглядеть счастливее, чем я был на самом деле, у меня выработался навык говорить забавно, порой афористично. Я помню одно замечание, сделанное задолго до того, как я мог хотя бы услышать о Мальтусе или понять его теорию относительно рождаемости и снабжения продовольствием. Поскольку наша семья была большой, с ограниченными средствами и, среди пяти мальчиков в семье, с неограниченными аппетитами, мы часто использовали более дешевые, хотя и столь же питательные куски мяса. Однажды, когда стейк оказался жестче обычного, я резюмировал мальтузианскую теорию замечанием: «Я за меньшее количество детей и лучший бифштекс!»

Еще один случай из моих мальчишеских дней поможет читателю составить обо мне представление. В начале подросткового возраста я целый год пел в хоре мальчиков. Если не считать голоса, я был хорошим хористом и, как все хорошие хористы, отличался тем серафическим спокойствием, за которым немедленно после службы или репетиции следует какого-либо рода реакция. Однажды эта реакция проявилась во мне в виде драки на кулаках с товарищем по хору. Хотя я не припомню времени, когда не любил словесные потасовки, физические стычки никогда не были мне по вкусу, и эту драку я не искал. Мой противник буквально спровоцировал меня на нее. Если лавры победителя достались не мне, то я по крайней мере должен был проявить себя достойно, ибо один заинтересованный прохожий бросил фразу, которую я никогда не забывал. «Этот палец в рот не клади, как только раскачается», — сказал он. Примерно двенадцать лет спустя я действительно раскачался, и если бы тот прохожий увидел меня в любой из нескольких ключевых моментов, он бы испытал удовлетворение от осознания того, что у него был пророческий глаз.

В положенном возрасте я поступил в государственную гимназию в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, которую окончил в 1891 году. Осенью того же года я поступил в среднюю школу того же города. Мои школьные курсы были завершены с минимальными трудностями, равно как и без академических отличий. Тем не менее мне всегда удавалось переходить в следующий класс вовремя; и хотя немногие из моих учителей приписывали мне истинные способности, они неизменно улавливали некий скрытый потенциал, который, судя по всему, должен был однажды развиться настолько, чтобы не дать мне опозорить их.

Поступая в среднюю школу, я питался теми амбициями, которые свойственны любому школьнику. Я хотел добиться избрания в определенное тайное общество; добившись этого, я пожелал стать бизнес-менеджером ежемесячного журнала, издаваемого этим обществом. В этих амбициях я преуспел. Для моего возраста у меня была страсть к предпринимательству выше среднего. Более того, я сознательно принялся учиться играть на гитаре достаточно хорошо, чтобы получить право на членство в банджо-клубе — и все это ради вполне утилитарной цели: получить возможность претендовать на должность менеджера, на которую был впоследствии избран.

В легкой атлетике был лишь один вид спорта — теннис, к которому я проявлял активный интерес. Его динамичный характер соответствовал моему темпераменту, и я так увлекся им, что за одно лето сыграл не менее четырех тысяч партий. Поскольку у меня была склонность к теннису и я уделял ему больше времени, чем кто-либо из школьных товарищей, неудивительно, что я приобрел достаточные навыки, чтобы выиграть школьный чемпионат в выпускном классе. Но этот успех объяснялся не только моим превосходством как игрока. Отчасти он был обусловлен тем, что я считал несправедливым отношением к себе; и этот факт отлично иллюстрирует определенную черту характера, которая не раз выручала меня в будущем. Среди зрителей на финальном матче турнира было несколько девочек. Эти школьные подруги, жившие по соседству, приняли за снобизм мальчишескую застенчивость, в которой мне мало кто отказывал. Когда мы проходили мимо друг друга — почти ежедневно, — нашим взаимным знаком приветствия был взгляд в противоположную сторону. Мой соперник был очень симпатичен этим девчонкам, и они имели полное право поддерживать его. Соответственно, они аплодировали его удачным ударам, что было справедливо. Они не аплодировали моим удачным ударам, что тоже было справедливо. Но что было несправедливо, так это то, что они аплодировали моим неудачным ударам. Это заставило мою кровь закипеть, и благодаря тем, кто желал моего поражения, я победил.

В июне 1894 года я получил аттестат средней школы. Вскоре после этого я сдал экзамены в Йель и в сентябре того же года поступил в Шеффилдскую научную школу на гуманитарный факультет.

Последняя неделя июня 1894 года стала важной вехой в моей жизни. Тогда произошло событие, которое несомненно полностью изменило мою судьбу. Оно стало прямой причиной моего нервного срыва шесть лет спустя, а также тех тягостных и порой странных и восхитительных переживаний, на которых строится эта книга. Этим событием стала болезнь старшего брата, который в конце июня 1894 года слег с тем, что сочли эпилепсией. Мало какие болезни способны так дезорганизовать семью и огорчить ее членов. До того как заболеть, мой брат обладал абсолютным здоровьем; и поскольку в обеих ветвях семьи никогда не было намеков на эпилепсию или подобные недуги, это несчастье обрушилось как гром среди ясного неба. Было сделано все возможное для исцеления, но безуспешно. 4 июля 1900 года он скончался после шести лет болезни, два года из которых провел дома, год — в кругосветном путешествии на парусном судне, а большую часть остального времени — на ферме под Хартфордом. Врачи в конце концов пришли к выводу, что причиной его болезни и смерти стала опухоль в основании мозга.

Поскольку в момент начала болезни брата я учился в колледже, в моем распоряжении было больше свободного времени, чем у остальных членов семьи, и поэтому я проводил с ним много часов. Хотя в первый год его приступы случались только по ночам, страх перед тем, что они могут повториться днем, на людях, с самого начала подорвал мои нервы.

Итак, если брат, всю жизнь отличавшийся идеальным здоровьем, мог заболеть эпилепсией, то что мешало постигнуть ту же участь и меня? Эта мысль вскоре завладела моим разумом. Чем больше я думал о нем и о себе, тем сильнее нервничал; а чем сильнее нервничал, тем больше убеждался, что мой собственный срыв — лишь вопрос времени. Обреченный на то, что я тогда почитал за жизнь хуже смерти, я думал об эпилепсии, я грезил об эпилепсией, пока тысячи раз за те шесть лет, что эта тревожная идея не отпускала меня, мое перенапряженное воображение не стало затягивать меня на самый край приступа. И тем не менее ни в один из периодов моей жизни эти ранние страхи не оправдались.

В течение четырнадцати месяцев после того, как брат заболел, я был сильно изнурен страхом; но лишь позже нервы окончательно сломили меня. Я отчетливо помню, когда именно произошел перелом. Это случилось в ноябре 1895 года во время урока немецкого языка. Тот час в классной комнате стал одним из самых неприятных в моей жизни. Казалось, будто мои нервы лопнули, как множество крошечных резинок, натянутых сильнее предела их упругости. Будь у меня смелость покинуть аудиторию, я бы так и сделал; но я сидел как парализованный до тех пор, пока занятие не закончилось.

В том семестре я больше не посещал занятия. Продолжая обучение дома, я успешно сдал экзамены, что позволило мне вернуться за парту в январе следующего года. На протяжении оставшихся лет учебы в колледже я редко входил в аудиторию без чувства ужаса, хотя твердая уверенность в том, что меня не вызовут отвечать, несколько облегчала мою тревогу на некоторых предметах. Профессора, которым я поведал о состоянии своего здоровья и его причинах, неизменно относились ко мне с пониманием; и хотя, полагаю, они никогда не сомневались в подлинности моих оправданий, сохранять их уверенность на протяжении почти двух третей учебы в колледже было непросто. Моя неспособность отвечать обычно не объяснялась отсутствием подготовки. Каким бы подготовленным я ни был, стоило мне оказаться вызванным, как тысяча сбивающих с толку ощущений вкупе с отчетливой мыслью о том, что долгожданный жуткий приступ наконец наступил, внезапно вмешивались и лишали меня всех сил, оставляя лишь возможность произнести: «Не готов». Недели проходили так, что напротив моей фамилии красовался лишь ноль или пробел, означавший, что меня вовсе не вызывали. Изредка, однако, какой-нибудь профессор, ради собственного авторитета и справедливости к другим студентам, настаивал на моем ответе, и в такие моменты мне удавалось с грехом пополам отчитаться, чтобы удержаться в классе.

Когда я поступал в Йель, у меня было четыре четких амбиции: во-первых, добиться избрания в желанное тайное общество; во-вторых, стать одним из редакторов *Yale Record*, иллюстрированного юмористического двухнедельника; в-третьих (при условии успеха в предыдущей затее), убедить соратников в том, что мне следует доверить пост бизнес-менеджера — должность, к которой я стремился вовсе не ради чести, а потому что рассчитывал заработать на ней сумму, по меньшей мере равную стоимости обучения за годы пребывания в Йеле; в-четвертых (и это было главной целью), получить диплом в положенный срок. Все четыре амбиции я, к счастью, реализовал.

Студенческие годы в целом обычно самые счастливые в жизни человека. Большинство моих дней счастливыми не назовешь. И тем не менее я оглядываюсь на них с огромным удовлетворением, ибо чувствую, что мне посчастливилось впитать в себя ту неуловимую, но вполне осязаемую субстанцию, что зовется «йельским духом». Это помогало мне сохранять Надежду живой в самые мрачные моменты и с тех пор делало достижение целей легким и непреложным.

 

II

Тридцатого июня 1897 года я окончил Йель. Если бы я тогда осознавал, что болен, я мог бы и обязательно устроил себе отдых. Но в некотором роде я привык к взлетам и падениям нервной жизни, а поскольку позволить себе настоящий отдых я не мог, спустя шесть дней после выпуска я приступил к обязанностям клерка в налоговом управлении города Нью-Хейвена. Мне повезло получить такую работу в тот момент: часы были сравнительно короткими, а труд — столь же подходящим, насколько это вообще было возможно при данных обстоятельствах. Я поступал в налоговое управление с намерением оставаться там лишь до тех пор, пока не подберу место в Нью-Йорке. Примерно год спустя я получил желанную должность. Проработав на ней восемь месяцев, я оставил ее ради места, сулившего более близкую моему сердцу сферу деятельности. С мая 1899 года по середину июня 1900 года я служил клерком в одной из небольших страховых компаний жизни, чей главный офис находился в двух шагах от того места, которое некоторые именуют центром вселенной. Нахождение в самом сердце финансового района Нью-Йорка сильно будоражило мое воображение. Под влиянием заразительных идеалов Уолл-стрит сколачивание капитала стало для меня тогда страстью. Мне хотелось отведать горько-сладкого вкуса власти, основанной на богатстве.

Первые полтора года жизни в Нью-Йорке мое здоровье казалось не хуже, чем в предшествующие три года. Но старый ужас все еще владел мной. У меня продолжались дни, недели и месяцы с разной степенью нервного напряжения. Однако в марте 1900 года произошли перемены к худшему. В то время я тяжело переболел гриппом, который вывел меня из строя на две недели. Как и следовало ожидать в моем случае, эта болезнь серьезно истощила жизненные силы и повергла меня в пугающее состояние депрессии, которая продолжала нарастать во мне вплоть до окончательного краха 23 июня 1900 года. События того дня, казавшиеся катастрофическими на первый взгляд, но очевидно обернувшиеся к лучшему, как показало развитие событий, толкнули меня на тропу, исхоженную тысячами, но понятную лишь единичным умам.

Я продолжал исполнять обязанности клерка до 15 июня. В тот день мне пришлось остановиться, причем немедленно. Я достиг черты, за которой моя воля была вынуждена капитулировать перед Безумием — этим бессовестным узурпатором. Пятилетний стаж неврастеника заставил меня поверить, что я испробовал все неприятные ощущения, на которые способна переутомленная и расшатанная нервная система. Но в этот день на меня обрушилось несколько новых устрашающих ощущений, сделавших меня почти беспомощным. Мое состояние, однако, не бросалось в глаза даже тем, кто работал со мной за одним столом. Я помню, как пытался говорить и порой обнаруживал, что не в силах произнести свои мысли вслух. Хотя я мог отвечать на вопросы, это обстоятельство едва ли уменьшало чувство тревоги, ведь любая неудача при попытке заговорить выбьет из колеи кого угодно, вне зависимости от состояния его здоровья. Я пытался скопировать определенные записи из ежедневных отчетов, но рука дрожала, и мне с трудом удавалось разобрать слова и цифры, предстаравшие перед моим уставшим зрением в виде размытой каши.

В тот день после полудня, сознавая, что надвигается какая-то ужасная беда, но не ведая ее природы, я совершил весьма странный поступок. Ранние литературные опыты, которые не прошли цензуру для публикации в университетской газете, но которые я ревностно берег несколько лет, я полностью уничтожил. Затем, наскоро уладив дела, я сел на дневной поезд и вскоре оказался в Нью-Хейвене. Домашняя обстановка не принесла облегчения, и, за исключением трех-четырех коротких прогулок, я вообще не покидал дом вплоть до 23 июня, когда мне довелось выйти самым необычным образом. Родным я говорил о своем состоянии мало, ограничиваясь общей фразой, что мне никогда еще не было так худо — заявлением, которое из уст неврастеника значит многое, но доказывает мало. На протяжении пяти лет у меня случались подъемы и спады, и мы с близкими начали смотреть на них как на вещи, которые со временем наверняка сами собой придут в норму.

На следующий день после возвращения домой я решил — по крайней мере той частью рассудка, которая все еще подчинялась мне, — что пора полностью завязать с делами и устроить себе многомесячный отдых. Я даже договорился с младшим братом о немедленном отъезде в какое-нибудь тихое местечко в Белых горах, где надеялся успокоить расшатанные нервы. В то время меня трясло с головы до ног, и неотступно возвращалась мысль о том, что вот-вот начнется эпилептический припадок. Не раз я заявлял друзьям, что предпочел бы умереть, чем жить эпилептиком; впрочем, если память мне не изменяет, я никогда не заявлял прямо о страхе перед тем, что обречен носить этот крест. Хотя я тешил себя безумной мыслью о неизбежности эпилепсии, во мне жила и здравая надежда, граничащая с верой, что я миную эту участь. Данный факт, пожалуй, отчасти объясняет мои шесть лет выносливости.

18 июня я почувствовал себя настолько хуже, что лег в постель и не вставал до 23-го. В ночь на 18-е мое неотвязное опасение превратилось в ложное убеждение — в бред. То, чего я так долго ждал, теперь казалось мне свершившимся фактом. Я уверовал, что стал законченным эпилептиком, и эта уверенность была крепче любого убеждения здорового рассудка. Половинчатое решение, принятое до того, как мой разум окончательно помутился, а именно — покончить с собой, лишь бы не вести ту жуткую жизнь, теперь делило мое внимание с верой в то, что удар уже нанесен. С той минуты единственным моим желанием было приблизить конец, поскольку я чувствовал: если родные застанут меня во время приступа эпилепсии, я потеряю шанс умереть.

Учитывая состояние моего ума и неспособность в тот момент осознать всю чудовищность столь предвосхищаемого конца, мой суицидальный замысел не был до конца эгоистичным. То, что я никогда всерьез не помышлял о самоубийстве, доказывается тем фактом, что я не озаботился средством для его осуществления, вопреки моей привычке, которую часто отмечали друзья, готовиться даже к маловероятным случайностям. Настолько, насколько я контролировал свои способности, следует признать, что я размышлял; но, строго говоря, последовавший безрассудный поступок нельзя назвать попыткой самоубийства — ведь как может покончить с собой тот, кто не в себе?

Вскоре мой расстроенный мозг лихорадочно строил планы смерти. Я отчетливо помню один проект, включавший лодочную прогулку по озеру Уитни близ Нью-Хейвена. Я намеревался взять самую неустойчивую лодку из всех возможных. Такое суденышко легко опрокинуть, и я тем самым оставил бы родным и друзьям достаточное количество разумных сомнений, смывающих с моей смерти обычное клеймо позора. Я также помню, как искал какое-нибудь смертельное зелье в надежде отыскать его в доме. Но количество и качество найденного не внушали мне доверия. Тогда я подумывал перерезать яремную вену, дойдя до того, что примерил к горлу лезвие бритвы, припрятанное мной в укромном месте после того, как смертельный импульс впервые заявил о себе. Мне действительно хотелось умереть, но столь неопределенный и жуткий способ мне не улыбался. И тем не менее, будь я уверен, что в своем трепетном безумии смогу проделать это ловко и быстро, я бы тотчас покончил со своими муками.

Мои воображаемые приступы теперь повторялись с пугающей частотой, и я жил в постоянном страхе быть разоблаченным. За эти три-четыре дня я почти не спал — даже лекарства, призванные вызвать сон, почти не действовали. Будучи внутренне исступленным, внешне я не подавал вида. Большую часть времени я тихо лежал в постели. Я говорил крайне редко. Способность к речи у меня практически, хотя и не полностью, пропала; но почти абсолютное молчание не вызывало никаких подозрений относительно серьезности моего состояния.

Путем исключения все способы самоубийства, кроме одного, были наконец отброшены. На нем-то мой разум теперь и сосредоточился. Моя комната находилась на четвертом этаже дома — одного из блока в пять зданий, где жили мои родители. Дом отступал от улицы на несколько футов. Пороги моих окон возвышались над землей чуть более чем на тридцать футов. Под одним из них находилась каменная плита, простиравшаяся от дома до входной калитки. Под другим зияла прямоугольная угольная отдушина, закрытая железной решеткой. Она была окружена мощением шириной более фута, а соединяла ее с основной дорожкой еще одна каменная плита. Таким образом, вдоль всего фасада дома камень или железо занимали пространство шириной не менее двух футов в любой точке. Требовалось нехитрое вычисление, чтобы понять, сколь ничтожны шансы выжить после падения из любого из этих окон.

Около рассвета я встал. Крадучись приблизился к окну, распахнул жалюзи и выглянул наружу — и вниз. Затем я закрыл жалюзи как можно бесшумнее и вполз обратно в постель: я еще не утратил рассудок настолько, чтобы отважиться на прыжок. Едва я натянул одеяло, как в комнату вошел бдительный родственник, привлеченный, возможно, тем оберегающим предчувствием, какое рождает любовь. Мне показалось, что ее слова выдают подозрения: она будто слышала меня у окна, но при всей немоте у меня хватило речи, чтобы обмануть ее. Ибо чего стоят Истина и Любовь, когда Сама Жизнь перестает казаться желанной?

Рассвет вскоре растворился в сиянии безупречного июньского дня. Никогда я не видывал утра ярче — на вид; никогда — мрачнее в переживании — и лучше для того, чтобы на нем умереть. Сама его безупречность и пение малиновок, в изобилии водившихся в ту пору по соседству, лишь усиливали мое отчаяние и делали меня еще более готовым к смерти. По мере того как день клонился к вечеру, тоска моя становилась все острее, но мне удавалось вводить окружающих в заблуждение, произнося то одно, то другое слово и притворяясь, будто читаю газету, которая для меня, впрочем, представляла собой невразумительное месиво литер. Мой мозг бурлил. Казалось, его покалывает миллион раскаленных добела иголок. Все мое тело ощущало себя так, будто его разорвет на части от колоссального нервного напряжения, в тисках которого я находился.

Вскоре после полудня, когда был подан обед, ко мне вошла мать и спросила, не принести ли мне десерт. Я согласился. Вовсе не потому, что мне хотелось десерта; аппетита у меня не было. Я желал выдворить ее из комнаты, ибо считал себя на пороге нового приступа. Она тут же ушла. Я знал, что через две-3 минуты она вернется. Кризис казался близким. Сейчас или никогда для освобождения. Она, вероятно, спустилась по одному из трех лестничных пролетов, когда охваченный безумным желанием размозжить себе голову о каменную плиту внизу я бросился к тому самому окну, что находилось прямо над дорожкой. Провидение должно было руководить моими движениями, ибо каким-то необъяснимым иным образом, за секунду до того, как ринуться вниз головой, я предпочел упасть вперед ногами. Пальцами я на мгновение вцепился в подоконник. Затем отпустил руки. При падении тело развернулось так, что правый бок оказался обращен к зданию. Я ударился о землю чуть более чем в двух футах от фундамента дома и по меньшей мере в трех слева от точки отправления. Разминувшись с каменным тротуаром всего на три-четыре дюйма, я приземлился на сравнительно мягкий грунт. Моя поза, должно быть, была почти вертикальной, ибо обе пятки пришлись точно в землю. Удар слегка размозжил одну пяточную кость и сломал большинство мелких костей в своде каждой стопы, но телесных увечий не было. Когда мои ступни встретились с землей, правая рука с силой ударилась о фасад дома, и вероятно, именно эти три точки соприкосновения, распределившие силу толчка, спасли мой позвоночник от перелома. Как бы то ни было, он чудом избежал трещины, и еще несколько недель спустя мне казалось, будто хрящи между позвонками заменили толченым стеклом.

Я не терял сознания ни на секунду, и демонический ужас, владевший мной с июня 1894 года вплоть до этого падения на землю ровно шесть лет спустя, развеялся в тот самый миг, когда я коснулся почвы. С тех пор я не испытывал ни единого из своих мнимых приступов; и мой разум ни на мгновение не допускал подобной мысли. Маленький демон, безжалостно терзавший меня столько лет, очевидно, обладал меньшей выносливостью, чем я, сумевший пережить шок внезапно прерванного полета в пространстве. Тот факт, что заблуждение, толкнувшее меня к исполненному жаждой смерти отчаянию, улетучилось столь внезапно, кажется, указывает на то, что многих самоубийств можно было бы избежать, если бы человек, размышляющий о них, нашел надлежащую помощь в момент назревающего кризиса.

 

III

Я упал прямо напротив окна столовой, и обедающие, разумеется, были потрясены. Им потребовалась секунда-другая, чтобы осознать случившееся. Затем мой младший брат выбежал наружу и вместе с остальными внес меня в дом. Естественно, тот обед прервался навсегда. На полу в столовой расстелили матрас, и меня уложили на него, испытывая сильнейшую боль. Я говорил немного, но сказанное было многозначительно. «Я думал, у меня эпилепсия!» — были моими первыми словами; я также несколько раз повторял: «Хоть бы все кончилось!» — ибо был уверен, что моя смерть — лишь вопрос часов. Прибывшим вскоре докторам я сказал: «У меня сломан позвоночник!» — при этом слегка приподнявшись.

Вызвали скорую помощь, и меня погрузили в нее. Из-за характера травм ехать пришлось медленно. Полуторамильная поездка казалась бесконечной, но в конце концов я прибыл в больницу Грейс и оказался в палате, которая вскоре превратилась в камеру пыток. Она располагалась на втором этаже; и первым предметом, привлекшим мое внимание и возбудившим воображение, стал мужчина, появившийся за окном и закрепивший несколько тяжелых железных прутьев. Похоже, это сочли необходимым для моей безопасности, но тогда мне и в голову не приходило ничего подобного. Мой разум пребывал в бреднях, готовый и жаждущий ухватиться за любой внешний стимул как за повод для диких фантазий, и это зарешеченное окно запустило страшную череду бредовых идей, длившуюся семьсот девяносто восемь дней. В течение этого периода мой разум упрятал в темницу и дух, и тело — в темницу, надежнее которой еще не видывал свет.

Зная, что покушающихся на самоубийство обычно арестовывают, я решил, что нахожусь под стражей. Мне казалось, в любой момент меня могут поволочь в суд по обвинению, выдвинутому местной полицией. Любое действие окружающих казалось частью того, что на полицейском жаргоне именуется «третьей степенью». Горячие припарки, наложенные на стопы и лодыжки, вызвали у меня обильное потоотделение, и моя бурная ассоциация безумных идей убедила меня, что меня «берут в пот» — еще один полицейский термин, часто встречавшийся мне в газетах. Я заключил, что этот допрос с пристрастием применяется ради выбивания какого-то признания, хотя зачем моим тюремщикам добиваться от меня признания, я не мог представить ни за какие сокровища. Поскольку я бредил и страдал от высокой температуры, меня мучила неутолимая жажда. Единственным питьем были горячие солевые растворы. Хотя для их назначения были веские причины, я верил, что они созданы лишь для усиления моих страданий как часть все того же инквизиторского процесса. Впрочем, даже если бы признание требовалось, я едва ли сумел бы его дать, ибо та часть мозга, которая заведует речью, была серьезно повреждена и вскоре должна была окончательно отключиться под напором безумных мыслей. Лишь изредка срывалось с моих губ случайное слово.

Определенные слуховые галлюцинации, или «лжеголоса», приумножали мои муки. В пределах слышимости, но за гранью понимания раздавался адский гул голосов. То и дело я распознавал приглушенный голос друга; то и дело слышал тех, кого считал недругами. Все они говорили обо мне и произносили то, чего я не мог четко разобрать, но знал наверняка — это проклятия. Призрачные постукивания в стены и потолок палаты перемежались с невнятным бормотанием невидимых преследователей.

Я отчетливо помню свой бред на следующий день — в воскресенье. Мне казалось, будто я больше не в больнице. Каким-то таинственным образом меня перенесли на борт гигантского океанского лайнера. Впервые я обнаружил это, когда судно находилось посреди океана. День стоял ясный, море казалось спокойным, но корабль при этом неуклонно шел ко дну. И конечно же, именно я создал ситуацию, которая неминуемо обернется гибелью для всех, если не удастся достичь берегов Европы прежде, чем вода в трюме погасит топки. Как нас настигла эта напасть? Очень просто: за ночь я каким-то образом — неведомым мне и поныне — открыл иллюминатор ниже ватерлинии; а те, кто отвечал за корабль, казались бессильными закрыть его. Время от времени я слышал, как части судна сдают под нагрузкой. Я слышал, как злобно шипит и свистит воздух под неумолимым напором врывающейся воды; я слышал треск ломающихся переборок; и по мере того как вода потоком вливалась в одном месте, я видел, как в другом за борт смывает десятки беспомощных пассажиров — моих невольных жертв. Я верил, что меня тоже вот-вот смоет волной. То, что разъяренные попутчики не выбросили меня в море, объяснялось, как мне казалось, их желанием держать меня в живых до тех пор, пока не удастся достичь земли, где мне можно будет учинить более мучительную смерть.

Находясь на борту призрачного корабля, я ухитрился каким-то образом наладить систему электрической железной дороги; и трамвайные вагоны, проносившиеся мимо больницы, вскоре побежали по палубе моего океанского лайнера, перевозя пассажиров из опасных мест в относительно безопасные на носу судна. Каждый раз, когда я слышал проезжающий мимо больницы трамвай, один из моих вагонов с грохотом катился по корабельной палубе.

Мои лихорадочные фантазии были под стать внешним раздражителям, порождавшим их. Как я выяснил впоследствии, прямо за моей палатой находился лифт, а рядом с ним — переговорная труба. Каждый раз, когда переговорной трубой пользовались в другой части здания, узывной свисток рождал в моем мозгу мысль об откачке воздуха в корабельном отсеке, а открывание и закрывание дверей лифта довершало иллюзию стремительно разваливающегося судна. Но корабль, на котором был сосредоточен мой разум, не достиг ни одного берега и не пошел ко дну. Подобно миражу, он растворился, и я вновь обнаружил себя в безопасности в своей больничной койке. «В безопасности», сказал я? Едва ли — ведь спасение от одной надвигающейся катастрофы означало лишь мгновенное падение в другую.

Мой бред постепенно утихал, и спустя четыре-пять дней после 23-го числа врачи смогли составить сломанные кости. Сама операция породила новые заблуждения. Незадолго до наложения гипсовых повязок мои ноги по очевидным причинам выбрили от щиколоток до икр. Эту необычную парикмахерскую процедуру я истолковал как знак унижения, связав ее с тем, что слышал об обращении с убийцами и о подобных обычаях в варварских странах. Примерно в то же время полоски пластыря в виде креста были наклеены мне на лоб, слегка поцарапанный при падении, и это, разумеется, я счел клеймом позора.

Будь мое здоровье в порядке, я в этот момент участвовал бы в трехлетней встрече выпускников своего курса в Йеле. Более того, я состоял в комитете по встрече выпускников и хотя, покидая Нью-Йорк 15 июня, чувствовал себя ужасно больным, тогда я еще надеялся принять участие в торжествах. Встречи выпускников проводились во вторник, 26 июня, — через три дня после моего краха. Знакомые с йельскими традициями знают, что бейсбольный матч с Гарвардом — одно из главных событий сезона начала учебного года. Возглавляемые духовыми оркестрами, все курсы, отмечающие юбилейные встречи в один год, маршируют на Йельский спортивный стадион, чтобы посмотреть игру и вновь почувствовать себя молодыми, растрачивая в один безумный день столько жизненных сил, которых при менее расточительном расходе хватило бы до глубокой старости. Эти курсы с оркестрами и кричалками, в сопровождении тысяч других неистовствующих фанатов, проходят по Уэст-Чейпел-стрит — самому прямому пути от кампуса к стадиону. Именно на этой маршевой линии расположена больница Грейс, и я знал, что в день игры тысячи йельцев пройдут мимо места моего заключения.

Я перенес столько дней самого изысканного мучения, что колеблюсь ранжировать их по степени тяжести; каждый заслуживает уникального места, точно день святого в календаре старинного испанского инквизитора. Но если пальма первенства должна быть кому-то отдана, 26 июня 1900 года, пожалуй, имеет на нее главные права.

Мое душевное состояние в те дни можно было обрисовать следующим образом: уголовное обвинение в покушении на самоубийство висело надо мной с 23 июня. К 26-му числу накопилось множество иных, куда более тяжких обвинений. Общество считало меня самым презренным представителем моего рода. Газеты пестрели описаниями моих злодеяний. Тысячи студентов, собравшихся в городе, многих из которых я знал лично, испытывали отвращение от одной мысли, что йелец способен так опозорить свою альма-матер. И когда они приближались к больнице по пути на спортивную арену, я решил, что их цель — вытащить меня из постели, приволочь на лужайку и разорвать там на куски. Немногие эпизоды моих несчастливых лет запечатлелись в памяти столь ярко и детально. Страх этот, конечно, был нелепым, но в мрачном лексиконе Безумия нет слова «нелепо». Уверенный, что я обесчестил Йель и лишился права числиться среди ее сынов, я не удивился, когда разносившиеся по воздуху студенческие кричалки, к которым еще за пару дней до того надеялся присоединиться, вселили в мое сердце ужас.

 

IV

ЕСТЕСТВЕННО, я подозревал всех вокруг, и с каждым днем подозрения лишь крепли. Но лишь месяц спустя я стал отказывать в узнавании моим родственникам. Пока я лежал в больнице Грейс, отец и старший брат навещали меня почти ежедневно, и хотя я говорил мало, я все же воспринимал их в их истинном качестве. Я хорошо помню утренний разговор с отцом. Произнесенные мной слова были скудны, но полны смысла. Незадолго до этого момента моей смерти ожидали с минуты на минуту. Я по-прежнему верил, что непременно умру от последствий травм, и хотел дать понять отцу, что, несмотря на мой кажущийся позорный конец, я ценю все сделанное им для меня за жизнь. Мало у кого из мужчин, полагаю, уходило столько душевных сил на выражений чувств, сколько потребовалось мне в тот раз. Я плохо контролировал рассудок, а речь была нарушена. Отец сидел у моей койки. Взглянув на него, я вымолвил: «Ты был мне хорошим отцом».

«Я всегда старался им быть», — последовал его типичный ответ.

После того как кости были вправлены, а последствия тяжелого шока смягчились, я начал набираться сил. Около третьей недели я смог садиться и меня изредка вывозили на свежий воздух. Но с каждым днем, а в особенности в ночные часы, мои бредовые идеи нарастали в силе и разнообразии. Мир стремительно превращался для меня в подмостки, где каждый человек в пределах досягаемости моих чувств играл определенную роль, причем такую, которая вела не только к моему уничтожению (о чем я мало заботился), но и к гибели всех, с кем мне доводилось соприкасаться. В июле случилось несколько гроз. Гром казался мне «театральным», молнии — рукотворными, а сопровождавший их дождь — плодом какого-то хитроумного устройства моих мучителей. При больнице имелась часовня — по крайней мере, помещение, где каждое воскресенье проводились богослужения. Гимны виделись мне заупокойными песнопениями, а невнятные, едва слышные молитвы возносились о ком угодно во всем мире, кроме меня.

За моим уходом и интересами на протяжении всей болезни приглядывал старший брат. В конце июля он сообщил, что меня снова заберут домой. Должно быть, я посмотрел на него с недоверием, потому что он сказал: «Думаешь, мы не сможем тебя забрать? Сможем и заберем». Полагая себя в лапах полиции, я не понимал, как это возможно. Да и желания возвращаться у меня не было. Мысль о том, что оскандалившийся перед семьей человек вновь переступит порог родного дома и будет ждать от близких отношения, словно ничего не изменилось, вызывала во мне душевный протест; и когда настал день возвращения, я слабо сопротивлялся брату и доктору, когда они поднимали меня с постели. Но вскоре я сдался, меня усадили в экипаж и отвезли в дом, который я покинул месяц назад.

Несколько часов мой ум был спокойнее обычного. Но вновь обретенное спокойствие было разрушено появлением сиделки — одной из тех, что ухаживали за мной в больнице. Находясь дома и в окружении родственников, я поспешил сделать вывод, что по-прежнему нахожусь под полицейским надзором. По моей просьбе брат обещал не нанимать сиделок, дежуривших в больнице. Трудность поиска другой заставила его пренебречь моей просьбой, которую он тогда счел простой прихотью. Однако он учел ее отчасти: выбранная медсестра подменяла кого-то лишь единожды и то примерно на час. Но и этого хватило памяти, чтобы запечатлеть ее образ.

Обнаружив себя под прежним надзором, я вскоре сделал второй вывод: передо мной вовсе не брат. В ту же секунду он предстал в образе зловещего двойника, играющего роль сыщика. После этого я категорически отказался говорить с ним снова, и это отторжение распространился на всех остальных родственников, друзей и знакомых. Если человек, которого я признавал братом, оказался фальшивкой, то фальшивым было все вокруг — таков был мой итог. Более двух лет у меня не было ни родных, ни друзей — по сути, не было никакого мира, кроме того, что сотворил мой собственный разум из царившего внутри хаоса.

Пока я находился в больнице Грейс, сильнее всего страдало чувство слуха. Но вскоре после перевода в домашнюю комнату искажению подверглись все мои органы чувств. Я по-прежнему слышал «лжеголоса», которые были лживы вдвойне, ибо Истина перестала существовать. Фокусы, выкидываемые вкусом, осязанием, обонянием и зрением, стали источником глубоких душевных мук. Вся еда утратила привычный вкус. Это быстро привело к извечному бреду о том, что в пище подмешан яд — не смертельный, поскольку я знал, что враги ненавидят меня слишком сильно, чтобы подарить благодать смерти, а яд, достаточный для усиления моих мучений. На завтрак мне подали мускусную дыню, щедро посыпанную солью. Соль казалась вяжущей во рту, и я решил, что это жженые галуны. Обычно к ужину давали нарезанные персики. Хотя на персиках был сахар, соль подошла бы не хуже. Соль, сахар и порошковые галуны слились для меня воедино.

Знакомые материалы обрели иное «ощущение». В темноте постельные простыни порой казались шелковыми. Поскольку я не родился с серебряной ложкой во рту или прочими атрибутами бесполезной роскоши, я решил, будто сыщики припасли эти шелковые простыни для каких-то собственных враждебных целей. Каковы были эти цели, я не мог угадать, и сама неспособность прийти к удовлетворительному выводу подстегивала мозг выстраивать бесконечную череду тревожных мыслей.

Мнимые дуновения касались моего лица — слабые, но нежеланные, причем большинство веяло из тех углов комнаты, где воздушные потоки никак не могли зарождаться. Казалось, они пробиваются сквозь трещины в стенах и потолке, и это безумно раздражало меня. Я находил тут некую связь с древним методом пытки, когда воду капают на лоб жертве по капле, пока смерть не освободит её. Какое-то время осязание тоже добавляло хлопот. Меня преследовал запах горелой человеческой плоти и прочие смрадные испарения.

Мое зрение подвергалось странным и потусторонним эффектам. Фантасмагорические видения посещали меня по ночам, порой с такой регулярностью, что я начинал поджидать их появление с долей сдержанного любопытства. Я не вполне осознавал, что с рассудком что-то не так. И все же эти зрительные иллюзии я почитал за происки детективов, которые ночами ломали головы, чтобы сокрушить и вконец разрушить мой собственный разум жестоким и нечестным допросом с пристрастием.

Надписи на стене всегда наводили ужас даже на здравомыслящих людей. Одним из самых неприятных переживаний для меня стало то, что я начал замечать на простынях постели письмена, глядящие мне прямо в лицо, причем не только мне, но и лжеродственникам, часто стоявшим или сидевшим рядом. На каждой новой простыне, наброшенной на меня, я вскоре принимался разглядывать слова, предложения и подписи — и все моим собственным почерком. При этом я не мог разобрать ни единого слова, и сей факт приводил меня в ужас, ибо я твердо верил, что толпящиеся вокруг способны прочесть их все и сочтут за уликóвые свидетельства.

Мне казалось, что эти подобные видения эффекты, за редким исключением, производились волшебным фонарем, управляемым кем-то из моих многочисленных преследователей. Фонарь этот представлял собой скорее кинематографическое устройство. Движущиеся изображения, часто ярко окрашенные, проецировались на потолок моей комнаты, а иногда и на простыни моей постели. Человеческие тела, расчлененные и в крови, были одним из самых частых таких образов. Все это, возможно, объяснялось тем, что в детстве я питал свое воображение сенсационными новостями дня, какими их преподносила общественная пресса. Несмотря на тяжелую плату, которую я теперь вносил за подобную перегрузку своего разума, я считаю, что это неразумное потакание себе придало моему своеобразному психологическому опыту ту широту и разнообразие, которых ему в противном случае не хватило бы. Ибо с безумной изобретательностью я ухитрялся связывать себя практически с каждым крупным преступлением, о котором мне когда-либо доводилось читать.

Расчлененные человеческие тела были в то время не единственными моими соседями по постели. Я помню одно видение ослепительной красоты. Множество бабочек, а также крупных и великолепных мотыльков появлялось на простынях. Мне хотелось, чтобы этот обычно недобрый оператор продолжал показывать этих хорошеньких создания. Другое приятное видение возникало около сумерек несколько дней подряд. Я могу проследить его прямо до впечатлений, полученных в раннем детстве. Причудливые иллюстрации Кейт Гринуэй — маленькие дети в красивых нарядах, играющие в старомодных садах — проплывали сквозь пространство прямо за моими окнами. Эти картины всегда сопровождались радостными криками реальных детей из окрестностей, которые, перед тем как бдительные родители отправляли их спать, посвящали играм последний час дня. Вне сомнений, именно их крики будили мои детские воспоминания и порождали эти картины.

В моей палате перемежающихся ужасов и мимолетных наслаждений жуткие происшествия случались часто. Я верил, что с наступлением темноты кто-то прячется под моей кроватью. Само по себе это не было удивительным, поскольку здравомыслящих людей время от времени тревожит та же мысль. Но моим соседом по постели — под кроватью — оказался сыщик; и большую часть ночи он проводил за тем, что прижимал кусочки льда к моим ушибленным пяткам, чтобы приблизить, как мне казалось, мое давно назревшее признание.

Кусочек льда в кувшине с водой, который обычно стоял на столик, иногда позвякивал о стенку кувшина по мере того, как из-за таяния смещался его центр тяжести. Прошло немало дней, прежде чем я путем умозаключений понял причину этого звука; а до тех пор я предполагал, что он производился каким-то механическим устройством, к которому детективы прибегали с определенной целью. Таким образом, самое ничтожное происшествие приобретало для меня огромное значение.

 

V

Пробыв дома около месяца и не показав за это время никаких улучшений в психическом состоянии, хотя физически я действительно окреп, я был доставлен в частный санаторий. Пункт моего назначения был назван мне без утайки. Но моя привычка не верить никому и ничему к тому моменту уже укоренилась, и я думал, что меня везут в Нью-Йорк на суд за какое-то из многочисленных преступлений, в совершении которых меня обвиняли.

Мои эмоции при выезде из Нью-Хейвена были, полагаю, во многом схожи с чувствами приговоренного, но раскаявшегося преступника, который в последний смотрит на мир. День выдался жарким, и, когда мы ехали к железнодорожной станции, было заметно, что на большинстве домов по улицам, мимо которых мы проезжали, жалюзи опущены. Причина этого была мне тогда непонячна. Мне казалось, что я вижу сплошную линию заброшенных домов, и я воображал, что их запустение было спланировано намеренно — в знак неудовольствия со стороны их прежних жильцов. Я полагал, что как жители Нью-Хейвена они до глубины души стыдятся такого презренного земляка, как я. Из-за раннего часа улицы были практически пустынны. Этот факт я тоже истолковал к собственной невыгоде. Когда экипаж пересекал главную торговую артерию, я бросил, как я верил, прощальный взгляд на эту часть моего родного города.

Из экипажа меня перенесли в поезд и усадили в курящий вагон на последнее место с правой стороны. Спинка сиденья, стоявшего впереди, была перекинута назад, чтобы мои ноги можно было расположить в удобном положении, а в качестве опоры под них положили одну из досок, используемых путешественниками для карточных игр. Проявив свойственное мне постоянство подозрительности, я обратил особое внимание на синюю отметку на лицевой стороне железнодорожного билета, бывшего у моего сопровождающего. Я счел ее средством идентификации для использования в суде.

То, что память способна выполнять свои функции в тисках самого Безумия, доказывается тем фактом, что моя память сохранила впечатление — и притом точное — практически обо всем, что со мной происходило, за исключением времени нахождения под наркозом или бессознательных часов спокойного сна. Важные события, пустые разговоры и еще более пустые мои собственные мысли вспоминаются теперь легко и с абсолютной точностью; в то время как до моей болезни и вплоть до странного переживания, о коем будет рассказано позже, моя память была самой обычной, когда не была заметно слабой. В школе и в колледже я занимал последние места по тем предметам, успех в которых во многом зависел от этой способности. Психиатры сообщают мне, что для людей, страдающих тем же, чем и я, вполне обычно сохранять точные впечатления о пережитом во время болезни. Для дилетантов это может показаться чуть ли не чудом, однако это не так и даже не примечательно. Если предположить, что память душевнобольного вообще способна фиксировать впечатления, то для человека, находящегося в терзающих тисках бредовых идей преследования, воспоминания должны даваться вдвойне легко. Этот вывод согласуется с принятым в психологии законом, согласно которому удержание впечатления в памяти во многом зависит от интенсивности самого впечатления и частоты его повторения. Страх говорить, дабы не уличить себя и других, придавал моим впечатлениям необходимую интенсивность, а ежедневное возвращение к одному и тому же кругу мыслей способствовало закреплению всех впечатлений в моей тогда сверхчувствительной памяти.

Незадолго до семи утра, по дороге в санаторий, поезд проследовал через промышленный центр. Множество рабочих слонялось перед фабрикой, большинство из них читали газеты. Я верил, что в этих газетах содержится отчет обо мне и моих преступлениях, и думал, что каждый на всем пути следования знает, кто я и что я, и что я нахожусь в этом поезде. Мало кто казался обращающим на меня внимание, однако именно этот факт выглядел частью какого-то хорошо продуманного плана детективов.

Санаторий, куда я направлялся, находился за городом. По прибытии на определенную станцию меня перенесли из поезда в экипаж. В этот момент я заметил бывшего знакомого по колледжу, появление которого, как мне показалось, должно было дать мне понять, что Йельский университет, который я, по моему мнению, опозорил, был одной из сил, стоявших за моим троном пыток.

Вскоре после того, как я добрался до своей комнаты в санатории, вошел старший надзиратель. Придвинув к кровати стол, он положил на него листок бумаги и попросил меня расписаться. Я счел это уловкой детективов, чтобы получить образец моего почерка. Теперь я знаю, что подписание этого листка является юридическим требованием, которое каждый пациент должен выполнить при поступлении в такое учреждение — частного характера — если только он не был помещен туда по решению суда. Точную формулировку этого «добровольного помещения» я сейчас не припоминаю; но по сути своей это было соглашение соблюдать правила заведения — какими бы они ни были — и подчиняться тем ограничениям, которые будут сочтены необходимыми. Если бы я не ощущал тяжести всего мира на своих плечах, то, думаю, чувство юмора заставило бы меня рассмеяться в голос; ибо подписание такого соглашения человеком в моем положении было, даже по моему разумению, фарсом. После долгих уговоров меня склонили к тому, чтобы я взял в руку перо. Тут я снова засомневался. Надзиратель, видимо, подумал, что мне будет легче писать, если положить бумагу на книгу. И мне действительно было бы легче, если бы он выбрал книгу с другим названием. Книгу, более способную пробудить подозрения в моем уме, нельзя было бы отыскать даже при поиске в Библиотеке Конгресса. Я покинул Нью-Йорк 15 июня, и нынешняя поездка привезла меня именно в направлении этого города. Я счел это лишь первым шагом моего возвращения под эгидой его полицейского управления. «Вернувшийся из небытия» — таков был заглавие книги, смотревшей мне прямо в лицо. После долгих отказов я наконец сломался и подписал листок; но класть его на книгу я не стал. Сделать это означало бы, по моему разумению, дать согласие на экстрадицию; а я был совсем не настроен помогать детективам в их грязном деле. Ценой каких усилий я подписал этот листок о помещении? Для меня это было равносильно подписанию собственного смертного приговора.

 

VI

В течение всего времени, пока мои бредовые идеи преследования, как их называют, не отступали, я не мог не уважать разум, который спланировал столь всеобъемлющий, дьявольски изощренный и порой артистичный допрос с пристрастием («третью степень»), вынести который выпало мне. И врожденная скромность (более или менее ускользающая со времен этих своеобразных переживаний) не запрещает мне упомянуть о том, что я до сих пор уважаю этот разум.

Страдания, подобные тем, что я перенес в течение августа в собственном доме, продолжались с постепенно убывающей интенсивностью в течение восьми месяцев моего пребывания в этом санатории. Тем не менее мои страдания в первые четыре из этих восьми месяцев были невыносимыми. Все мои чувства по-прежнему были извращены. Мое зрение первым вернулось в норму — по крайней мере достаточно для того, чтобы лишить детективов их движущихся картинок. Но прежде чем последняя прерывистая лента пронеслась перед моим взором, я узрел одну, которую теперь и опишу. Я могу проследить ее прямо до впечатления, отложившегося в моей памяти примерно за два года до этого, до моего нервного срыва.

Вскоре после переезда на постоянное жительство в Нью-Йорк я побывал в музее Эден. Одним из самых жутких зрелищ, виденных мной в его знаменитой Палате ужасов, было изображение гориллы, державшей в объятиях окровавленное тело женщины. Именно это впечатление и ожило теперь в моем сознании. Но в результате процесса, строго соответствовавшего теории Дарвина, горилла из музея Эден превратилась в человека — внешне весьма похожего на зверя, который и вдохновил мои искаженные мысли. Этот человек держал окровавленный кинжал, который он снова и снова вонзал в грудь женщины. Это видение совсем не испугало меня. Напротив, я нашел его интересным, поскольку воспринимал его как очередную выдумку детективов. Я не мог постичь его цели, но это меня не тревожило, так как я рассуждал так: никакие дополнительные уголовные обвинения уже не могли сделать мое положение хуже, чем оно и без того было.

Месяц или два меня продолжали донимать «ложные голоса». И если существует ад, устроенный по принципам моего временного ада, то сплетники однажды пожалеют, что не занимались строго своими собственными делами. Это не признание. Я никакой не сплетник, хотя не могу отрицать, что временами сплетничал — совсем немного. И вот каким было мое наказание: люди в соседней комнате словно повторяли те самые слова, которые я сам говорил о других в те общительные моменты. Я предполагал, что те, о ком я судачил, каким-то образом разоблачили меня и теперь намереваются отомстить.

Мое обоняние также пришло в норму; но чувство вкуса восстанавливалось медленно. За каждым приемом пищи ядом по-прежнему оставалось главное блюдо, и неудивительно, что я порой возился с едой по одному, два или три часа и часто заканчивал тем, что вовсе ее не съедал.

Впрочем, была и другая причина моего частого отказа от пищи: моя уверенность в том, что детективы прибегли к более изощренному методу слежки. Теперь они намеревались с помощью каждого продукта питания подсказать мне определенную идею, и от меня ждали, что я эту подсказанную идею распознаю. Обвинение или оправдание зависели от того, правильно ли я истолкую их символы, а мое толкование должно было выражаться в том, буду ли я есть или не буду есть различные виды блюд, поставленные передо мной. Съесть подгорелую корку хлеба означало бы признание в поджоге. Почему? Да просто потому, что обугленная корка наводила на мысль о пожаре; а поскольку хлеб — всему голова, разве не было бы неизбежным выводом то, что жизнь была уничтожена — уничтожена огнем — и что разрушителем являлся я? В один день съесть определенное блюдо означало признание вины. На следующий день или за следующим приемом пищи отказ от него означал признание. Эта сложность логики вдвойне усложняла мне задачу не уличить себя и других.

Легко заметить, что я оказался между молотом и наковальней (букв. между несколькими дьяволами и открытым морем). Есть или не есть — эта дилемма озадачивала меня сильнее, чем проблема, выраженная парой более коротких слов, озадачивала некоторого принца, который, если бы он жил несколькими веками позже (вне книги), возможно, был бы вынужден вступить в королевство, где короли и принцы возводятся на престол и свергаются без лишних хлопот. Более того, он вполне мог бы лишиться своего княжества целиком — или, по крайней мере, подданных; ибо, как мне позже довелось наблюдать, частота, с которой свергнутый разум взбирается на трон и правит миром, такова, что коронованная особа-самозванка получает лишь скудную дань уважения от менее элатированных (находящихся в фазе подъема) членов двора.

Несколько недель я ел очень мало. Хотя аппетит не пропадал, мой разум (эта собака на сене) отказывался позволить мне утолить голод. Уговоры санитаров помогали мало, принуждение — как правило, еще меньше. Но угроза того, что жидкое питание будет введено мне через ноздри, порой возымела действие, ибо остатки проницательности были утрачены не настолько окончательно, чтобы я не мог выбрать меньшее из двух зол.

То, что я воспринимал как гастрономическую уловку детективов, порой преодолевало мой страх перед едой. Каждое воскресенье к обеду подавали мороженое. В начале трапезы передо мной ставили большую его пирамиду на блюдечке, которое было на несколько размеров меньше, чем нужно. Я верил, что оно никогда не станет моим, если я сначала не отведаю более существенной пищи. Пока я ковырялся в тарелке, эта восхитительная пирамида постепенно таяла, медленно заполняя маленькое блюдечко, которое, как я знал, не могло долго вмещать все свое первоначальное содержимое. По мере того как таяние мороженого продолжалось, я становился все более безразличен к своей дальнейшей судьбе; и неизменно, прежде чем хоть капля этого драгоценного вознаграждения успевала капнуть с блюдечка, я съедал достаточно обеда, чтобы доказать свое право на соблазнительный десерт. Более того, наслаждаясь им, я уже ни на йоту не заботился об обвинениях или приговорах по всем преступлениям из уголовного кодекса. Этот факт менее тривиален, чем кажется; ибо он доказывает ценность стратегии в противовес грубой и порой жестокой силе, несколько ярких примеров которой я приведу в ближайшее время.

 

VII

Выбор санатория для людей с ограниченными средствами, к сожалению, весьма ограничен. Хотя мои родственники считали, что заведение, в которое меня поместили, управляется по меньшей мере сносно, события доказали обратное. Начав с малого всего несколькими годами ранее, оно пережило грибовидный рост. Около двух с половиной сотен пациентов ютились в дюжине или более маленьких каркасных зданий, напоминавших рабочий посёлок при фабрике. Находясь за городской чертой и в штате, где официальный надзор был весьма слабым отчасти из-за несовершенства законов, владелец этого маленького поселения скорби воздвиг целый улей настоящих ловушек для огня, в которых беспомощные больные люди были вынуждены рисковать своими жизнями. Это было необходимой процедурой, если владелец желал выжимать баснословный доход из своих вложений.

Тот же дух экономии и коммерции пронизывал все учреждение целиком. Хуже всего это проявлялось в найме санитаров самого низкого пошиба — людей, готовых работать за жалкое жалованье в восемьнадцать долларов в месяц. Компетентные санитары соглашались работать там крайне редко, да и то обычно из-за нехватки прибыльной работы в других местах. По воле провидения такой санитар появился на сцене. Этот молодой человек, пока он оставался в милости у владельца-управляющего, по общему признанию, был одним из лучших санитаров за всю историю заведения. И тем не менее, не считая пятидолларовой купюры, которую прислал мне на Рождество родственник и которую я отказался принять из-за убеждения, что она, как и мои родственники, фальшивая — не считая той купюры, которую мой брат передал санитару, — никаких дополнительных денежных вознаграждений он не получал. Главной его наградой было осознание того факта, что он защищает меня от несправедливостей, которым я неизбежно подвергся бы, покинь он свой пост и оставь меня на милость владельца и его невежественных помощников. Сегодня я с глубокой благодарностью противопоставляю обращение, полученное от него, тому, что я претерпел за три недели до его появления. За тот период к моему несчастью приложили руку не менее семи санитаров. Хотя некоторые из них вне больничной палаты, пожалуй, были вполне приличными парнями, ни у одного из них не было права ухаживать за пациентом в моем состоянии.

Двое тех, кого приставили ко мне первыми, не били меня кулаками и даже не угрожали этим; но их бессознательное пренебрежение моим комфортом и душевным покоем было настоящей пыткой. Это были типичные санитары с жалованием в восемьнадцать долларов в месяц. Другой в том же роде как-то раз обругал меня с такой степенью жестокости, которую мне предпочтительнее не вспоминать, а тем более не заносить на бумаге. А несколько дней спустя кульминация достигла своего апогея, когда еще один санитар совершил бесчинство, за которое здравомыслящий человек отомстил бы вплоть до убийства. Он был человеком грубейшего пошиба. Его руки сделали бы честь любому портовому грузчику — узловатые пальцы, почти в два раза толще нормы. Поскольку я отказался подчиниться категоричному приказанию, причем в то время, когда я по привычке отказывался подчиняться или говорить даже под страхом воображаемых пыток, этот грубиян не просто обругал меня безо всякого смущения — он демонстративно плюнул на меня. Я был недееспособным, но, как и многие другие в подобном положении, оставался джентльменом как по происхождению, так и по воспитанию. Витриол не смог бы выжечь мою плоть сильнее, чем яд этой человеческой гадюки ужалил мою душу! И все же, поскольку бред лишил меня дара речи, я не мог вымолвить в знак протеста ни единого слова. Надеюсь, однако, что сейчас еще не поздно выступить с протестом от имени тысяч оскорбленных пациентов в частных и государственных больницах, чье молчаливое подчинение подобным унижениям никогда не было зафиксировано.

В качестве яркой иллюстрации готовности беспринципного владельца нанимать низкопробных санитаров я приведу следующий факт. Тот способный санитар, который выступал моим защитником в этом санатории, дал мне аффидевит, содержащий определенные факты, о которых я, разумеется, не мог знать в момент их происшествия. Суть этого заверенного заявления такова: однажды к главному зданию санатория подошел какой-то человек, похожий на бродягу, и осведомился о владельце. Он быстро нашел его, пообщался с ним пару минут, а час или около того спустя уже сидел у постели старого и немощного мужчины. Этот пожилой пациент недавно был помещен в заведение родственниками, которые тешили себя распространенной иллюзией, будто уплата крупной суммы денег каждую неделю гарантирует доброжелательное отношение. Когда этот санитар-бродяга впервые объявился, все его видимое имущество помещалось в небольшом узелке, который он нес подмышкой. Его облик и одежда были настолько грязными, что перед заступлением на дежурство ему устроили обязательную баню и выдали другой костюм. После этого он принялся отрабатывать свои четыре с половиной доллара в неделю, проводя по нескольку часов в день в палате с тяжелобольным стариком. Мой осведомитель вскоре завел с ним разговор. Что же он узнал? Во-первых, что неотесанный незнакомец до этого никогда в жизни даже не переступал порог больницы. Последней его работой была служба в ремонтной бригаде на железной дороге. Переход от железнодорожного полотна к постели умирающего человека вполне мог бы стать испытанием для гибкости ума более разностороннего существа. Но, при всей своей грубости, этот неопрятный новичок не издевался над своим подопечным — за исключением того, что его неспособность понять или предвосхитить нужды больного усугубляла страдания последнего. Мой собственный санитар, осознавая, что пациент страдает от нехватки квалифицированного ухода, проводил часть времени в этой несчастной комнате, находившейся как раз напротив моей. Конец не заставил себя ждать.

Мой санитар, имевший подготовку медбрата, заметил несомненные признаки приближающейся смерти. Он немедленно уведомил владельца санатория о том, что пациент при смерти, и убеждал его (доктора) немедленно отправиться к постели больного. Доктор отказался выполнить эту просьбу под тем предлогом, что в тот момент он «слишком занят». Когда же он наконец навестил палату, пациент был уже мертв. Затем появился старший надзиратель, который занялся телом. Когда покойного выносили из комнаты, надзиратель, он же «мастер на все руки» при владельце, произнес: «Вот и уплыл самый доходный пациент этого заведения; доктор» (имея в виду владельца) «имел с него восемьдесят пять долларов в неделю». Из этой суммы в момент описываемых событий не более двадцати долларов максимум можно было считать «расходами на содержание». Остальные шестьдесят пять долларов оседали в кармане владельца. Проживи этот человек еще год, владелец мог бы положить в карман (в отношении лишь этого одного случая) чистую, но преступную прибыль в три тысячи триста восемьдесят долларов. И что же получил бы пациент? Всё то же право жить в заброшенности и умереть забытым.

 

VIII

В первые несколько недель после моего прибытия в санаторий за мной ухаживали двое санитаров: один днем, другой ночью. Я всё еще был беспомощен, не будучи в состоянии даже спустить ноги с кровати, не говоря уже о том, чтобы поставить их на пол, и за мной необходимо было непрерывно следить, как бы меня не охватил порыв встать и пойти. Месяц или шесть недель спустя, однако, я окреп, и с того времени за мной был закреплен лишь один человек. Он находился со мной весь день, а ночью спал в той же комнате.

Скорейшее сокращение одного из двух моих санитаров было целесообразным для семейного кошелька; но таковы изъяны царящего в обращении с душевнобольными порядка, что облегчение в одном часто влечет за собой беду в другом. Едва расходы были урезаны подобным образом, как меня подвергли отвратительной форме ограничения свободы, которая граничила с пыткой. Чтобы караулить меня по ночам, пока оставшийся санитар спал, мои руки запирали в то, что именуется «муфтой». Муфта, совершенно невинная на вид для тех, кто никогда ее не носил, на самом деле является пережитком Инквизиции. Это инструмент ограничения свободы, который применяется уже веками и до сих пор используется во многих наших государственных и частных учреждениях. Надеттая на меня муфта была сделана из парусины и отличалась от муфт, созданных лишь для дамской моды, внутренней перегородкой (также из парусины), которая разделяла мои руки, но позволяла им перекрещиваться. На каждом конце находился ремень, туго затягивавшийся вокруг запястья и запиравшийся на замок.

Младший ординатор, объявляя мне, что отныне по ночам я буду подвергаться этому стеснению свободы, преподнес новость мягко — столь мягко, что я тогда не знал и не догадывался еще несколько месяцев, зачем со мной это делают. И именно поэтому я делал собственные выводы, которые немало прибавили к моим мучениям.

Газовая горелка в моей комнате располагалась далеко, и для того, чтобы отыскать замочные скважины и запереть муфту после ее надевания, требовался более яркий свет. Поэтому рядом стоял санитар с зажженной свечой. Усевшись на краешек кровати, доктор произнес: «Вы же не попытаетесь снова сделать то, что сделали в Нью-Хейвене, верно?» Что ж, можно натворить много дел в городе, где прожил два десятка лет, и неудивительно, что смысл слов доктора ускользнул от меня. Лишь после месяцев тайных раздумий я наконец докопался до того, что он имел в виду мою попытку самоубийства. Но теперь горящая свеча в руках санитара и некоторое сходство между фамилией доктора и фамилией человека, на суде по делу о поджоге которого я некогда побывал из праздного любопытства, заставили меня вообразить, будто я тем или иным образом замешан в этом преступлении. Месяцами я твердо верил, что обвиняюсь в соучастии.

Надевание муфты стало самым унизительным эпизодом в моей жизни. Бритье ног и ношение клейма позора в виде пластыря были унизительны, но те испытания не сокрушили мое сердце так, как это горькое испытание. Я слабо сопротивлялся, а после того как муфту застегнули и заперли, впервые с момента моего психического краха я заплакал. И я отчетливо помню, почему заплакал. Ключ, запиравший муфту, в воображении отпирал дверь дома в Нью-Хейвене, который я, как мне казалось, опозорил, и казалось, на мгновение отпирал мое сердце. Боль выбила из моего разума минутное здравомыслие, и с совершенно нормальной эмоцией я остро прочувствовал свой мнимый позор. Мои мысли сосредоточились на матери. Ее (и других членов семьи) я живо видел дома пребывающими в унынии и отчаянии из-за их заключенного в тюрьму бесчувственного сына. Я надевал муфту каждую ночь в течение нескольких недель, и в первые несколько ночей скорбные видения разрушенного дома возвращались, усиливая мои страдания.

Муфта использовалась далеко не всегда лишь как средство ограничения свободы. Нередко она применялась как метод дисциплинарного воздействия из-за мнимого упрямого неповиновения. Множество раз меня грубо скручивали два санитара, которые запирали мои руки и принуждали делать всё, от чего я отказывался. Мои руки и кисти были моим единственным оружием защиты. Мои ноги всё еще находились в гипсовых повязках, а спина была повреждена настолько серьезно, что большую часть времени я был вынужден лежать плашмя на животе (спине). Именно так и происходили эти неравные бои. И у меня даже не было удовлетворения обругать своих угнетателей последними словами, поскольку я практически лишился дара речи.

Мои санитары, как и большинство других в подобных учреждениях, были неспособны понять работу моего разума, а чего они не могли понять, тому редко готовы были терпеть. Впрочем, винить их полностью было нельзя. Они просто добуквенно выполняли приказания, полученные от врачей.

Предложить пациенту в моем состоянии принять немного лекарственного сахара казалось делом разумным. Но с моей точки зрения мой отказ был вполне оправдан. Этот безобидный сахарный кругляш казался мне пропитанным кровью любимых людей; и одно лишь прикосновение к нему означало пролить их кровь — возможно, на том самом эшафоте, на котором мне было суждено умереть. О себе я заботился мало. Я жаждал смерти и охотно принял бы этот сахарный кругляш, будь у меня хоть малейшая причина верить, что это смертельный яд. Чем скорее я умру и буду забыт, тем лучше для всех, с кем мне когда-либо доводилось соприкасаться. Продолжать жить означало просто быть предательским инструментом бессовестных детективов, алчущих истребить моих невинных родственников и друзей, лишь бы упрочить свою славу в анналах собственного ремесла.

Но мысли, связанные с приемом лекарства, редко повторялись дважды. Если перед его приемом что-то случалось, напоминавшее мне о матери, отце, каком-то другом родственнике или друге, я воображал, что подчинение скомпрометирует, если не окончательно погубит этого конкретного человека. Кто не станет сопротивляться, когда кроткое согласие станет признанием, обрекающим его собственных мать или отца на тюрьму, позор или смерть? Именно за это меня бранили, за это подвергали жестокому стеснению.

Они думали, что я упрям. В строгом смысле этого слова не существует такой вещи, как упрямый душевнобольной. По-настоящему упрямые мужчины и женщины в этом мире здравомыслящи; а о счастливом преобладании нормы можно приблизительно судить по преобладанию упрямства в обществе в целом. Когда человек, обладающий способностью распознавать собственные ошибки, продолжает упорствовать в неразумном убеждении — это упрямство. Но когда человек, лишенный разума, держится за идею, которая кажется ему абсолютно правильной и истинной лишь потому, что он лишен возможности распознать свою ошибку — это не упрямство. Это симптом его болезни, заслуживающий снисхождения, если не искреннего сочувствия. Уж точно этот страдалец не заслуживает наказания. С тем же успехом можно наказывать ударом щеку, обезображенную свинкой.

Санитар, который находился со мной большую часть времени моего пребывания в санатории, был тем самым добрым человеком, о котором уже упоминалось. Однако я считал его детективом — точнее, двумя детективами, один из которых следил за мной днем, а другой, являвшийся его точной копией, — ночью. Он был врагом, и его напускное сочувствие, которое, как я теперь знаю, было искренним, лишь заставляло меня ненавидеть его еще сильнее. Поскольку он не был знаком с методами лечения, принятыми в психиатрических больницах, прошло несколько недель, прежде чем он осмелился поставить под угрозу свое положение, рискнув оградить меня от неразумных предписаний врачей. Но когда он наконец прозрел, то неоднократно вмешивался в мою пользу. Доктор, являвшийся одновременно и владельцем, и главным врачом, больше одного раза грозил уволить его за якобы проявленную излишнюю инициативу. Но здравый смысл обычно удерживал гнев доктора в узде, поскольку он понимал, что и одного санитара на сотню такого уровня компетентности не сыскать.

Дружелюбный санитар не только зачастую демонстрировал больше мудрости, чем главный врач, но и следовал велениям более чистой совести, нежели его номинальный начальник, младший ординатор. Трижды этот человек обращался со мной с вопиющим пренебрежением, и по меньшей мере в одном случае он повел себя злобно. Когда произошел этот последний инцидент, я был беспомощен как физически, так и психически. Мои ноги были опухшими и всё еще находились в гипсовых повязках. Я был почти немым, издавая лишь случайные ругательства, когда меня принуждали совершать действия против моей воли.

Однажды утром доктор Без-Имени (он представляет собой определенный тип) вошел в мою комнату.

— Доброе утро! Как вы себя чувствуете? — спросил он.

Ответа не последовало.

— Вы что, нездоровы?

Ответа не последовало.

— Почему вы не разговариваете? — раздраженно спросил он.

По-прежнему никакого ответа, если не считать презрительного взгляда, который так часто составляет самую суть красноречия. Внезапно и без малейшего предупреждения, подобно тому как капризный ребенок, запертый в комнате за непослушание, мог бы обойтись с подушкой, он схватил меня за руку и выдернул с кровати. Большое счастье, что кости моих лодыжек и стоп, еще не до конца сросшиеся, не пострадали вновь. И это проделал тот самый человек, который запирал мои руки в муфту, чтобы я не причинил себе вреда!

— Почему вы не разговариваете? — снова спросил он.

Хотя с ответом я несколько замешкаю, но сделаю это с удовольствием: я отправлю этому доктору экземпляр данной книги — мой ответ — если только он пришлет мне свой адрес.

Клеймить любого врача за жестокость и некомпетентность — занятие неприятное, ибо худший из всех когда-либо живших несомненно совершил немало добрых дел. Но перед нами тот тип людей, что посеял хаос среди беспомощных душевнобольных. Да и сам владелец являл собой тип дельца, слишком долго наживавшегося на чужих несчастьях. «Заплатите цену или отправьте своего родственника в государственное заведение!» — таков лейтмотив его нестройной песни перед помещением пациента. «Платите или убирайтесь!» — таков его режущий слух рефрейн, когда он убеждается, что ресурсы семьи исчерпаны. Позже я узнал, что этот хваткий владелец хвастался тем, что заработал 98 000 долларов прибыли за единственный год. Примерно двадцать лет спустя он оставил наследство размером приблизительно в 1 500 000 долларов. Часть денег, однако, выжатых в прошлом из пациентов и их родственников, возможно, еще принесет пользу подобным страдальцам в будущем, ибо по завещанию владельца несколько сотен тысяч долларов в конечном итоге поступят в качестве эндаумента в распоряжение заведения.

 

IX

Именно в санатории моим лодыжках наконец вернули подобие их прежней работоспособности. Там их подвергли курсу жесткого лечения; но поскольку сегодня они позволяют мне ходить, бегать, танцевать, играть в теннис и гольф точно так же, как тем, кто никогда не был калекой, часы мучений, перенесенных во время моих первых попыток ходить, вспоминать почти приятно. Примерно через пять месяцев после даты травмы мне позволили, а вернее, принудили опустить ноги на пол и попытаться пойти. Мои лодыжки всё еще были опухшими, совершенно неподвижными и острочувствительными к малейшему давлению. С момента их травмы и до тех пор, пока я снова не заговорил — два года спустя — я не задал ни единого вопроса о вероятности того, что мне когда-либо удастся восстановить способность ими пользоваться. На самом деле я никогда не надеялся снова ходить нормально. Желание врачей, чтобы я ходил, казалось мне внушенным детективами, среди которых, воображал я, был и сам доктор. Будь у меня хоть какое-то признание, я уверен, оно было бы исторгнуто под давлением этого предельного испытания. Миллионы иголок, которые прямо перед моим психическим крахом казалось, кололи мой теперь обратили свое нежеланное внимание на подошвы моих ног. Если бы пол был усеян крошечными стилетами, мои страдания вряд ли могли бы быть сильнее. В течение нескольких недель каждая попытка ходьбы требовала посторонней помощи, и каждая попытка была испытанием. Пот выступал бисером на каждой стопе, исторгнутый из моей крови агонией. Полагая, что это лишь вопрос времени, когда меня будут судить, приговорить и казнить за одно из моих бесчисленных преступлений, я думал, что попытки помешать мне остаться калекой на оставшийся короткий срок моей жизни продиктованы чем угодно, но только не человеколюбием.

Главный врач проявил бы больше гуманности, если бы не отдал категоричного приказа моему санитару прекратить использование опоры, которая до снятия гипсовых повязок позволяла мне держать ноги в горизонтальном положении, когда я садился. Его приказ заключался в том, чтобы я опустил ноги и держал их так, независимо от того, больно мне или нет. Боль была, конечно, невыносимой, когда кровь снова начала свободно циркулировать по тканям, отвыкшим от ее полного давления, и мое страдание было настолько очевидным, что санитар проигнорировал распоряжение доктора и тайком пошел мне навстречу. Он убирал запрещенную опору всего на несколько минут за раз, постепенно увеличивая интервалы, пока наконец я не смог обходиться без нее вовсе. Вскоре, каждый день в течение нескольких недель, меня заставляли сначала с трудом, а в конце концов уверенно проходить через комнату и обратно к постели. Расстояние увеличивалось по мере уменьшения боли, пока я не смог ходить без какого-либо дискомфорта, кроме сравнительно приятного ощущения мышечной боли после долгого лежания. По меньшей мере в течение двух месяцев после того, как мои ноги впервые коснулись пола, меня приходилось носить вверх и вниз по лестнице, а еще несколько месяцев я ходил шлепая ступнями.

Бредовые идеи преследования — которые включают в себя «бредовые идеи отношения к себе» — хотя и доставляли беспокойство, пока я находился в неподвижном состоянии, тревожили и мучили меня еще сильнее, когда я начал передвигаться и был вынужден общаться с другими пациентами. По моему разумению, не только врачи и санитары были детективами: каждый пациент был детективом, и всё заведение в целом являлось частью допроса с пристрастием. В моем присутствии едва ли произносилось хоть одно замечание, которое я не мог бы извратить в искусно завуалированный намек на самого себя. В каждом человеке я видел сходство с людьми, которых знал раньше, либо с участниками или жертвами преступлений, в которых, как мне казалось, меня обвиняли. Я отказывался читать; ибо читать завуалированные обвинения и не заявлять о своей невиновности означало уличать в преступлении как себя, так и других. Но я бросал тоскливые взгляды на всю печатную продукцию, и поскольку мое любопытство постоянно щекотали, это вынужденное воздержание стало почти невыносимым.

Семейному кошельку вновь потребовалось максимальное сокращение всех возможных расходов. Соответственно, меня перевели из главного здания, где у меня была отдельная палата и персональный санитар, в отделение, где мне предстояло общаться — под совокупным надзором — с пятнадцатью или двадцатью другими пациентами. Здесь у меня не было дневного персонального санитара, хотя один из них ночевал в моей комнате.

Об этом отделении до меня доходили тревожные слухи — причем из уст нескольких санитаров. Поэтому грядущее перемещение меня сильно встревожило. Но как только перевод состоялся, уже через несколько дней новые условия понравились мне даже больше прежних. Всё время пребывания в санатории я был гораздо сообразительнее, чем показывал внешне. Но лишь после перевода в это отделение, где меня каждый день оставляли в одиночестве на долгие часы, я осмелился проявить свою бдительность. Здесь я даже дошел до того, что однажды пошутил с дежурным санитаром. Он пытался убедить меня принять ванну. Я отказывался, главным образом потому, что мне не нравился вид ванной комнаты, которая своим цементным полом и центральным сливом напоминала помещение для мытья повозок в современной конюшне. Когда всё остальное не помогло, санитар попробовал амплуа сочувствующего.

— Ну а я-то прекрасно понимаю, что вы чувствуете, — сказал он. — Я могу поставить себя на ваше место.

— Что ж, если можешь, сделай это и прими ванну сам, — был мой ответ.

Это замечание кажется блестящим на фоне того мрачного источника, из которого оно вырвалось. Именно «вырвалось»: страх перед тем, что я ускорю свой суд, продемонстрировав слишком значительный прирост здоровья — как психического, так и физического, — уже овладел мной; и он определял большую часть моего поведения в течение последующих месяцев депрессии.

Не имея теперь персонального санитара, я проводил много часов в своей комнате в одиночестве — но не абсолютно одиноким, ибо где-то глаз детектива неотступно следил за мной. Сравнительное уединение, однако, придало мне мужества; и вскоре я начал читать, невзирая на последствия. На протяжении всего периода моей депрессии каждое печатное издание казалось написанным и отпечатанным специально для меня, и только для меня. Книги, журналы и газеты выглядели специальными выпусками. Тот факт, что я прекрасно сознавал баснословную стоимость подобной процедуры, ни на йоту не поколебал моей уверенности в ней. Более того, сознание того, что я обхожусь своим преследователям в баснословные суммы денег, доставляло мне тайное удовлетворение. Моя вера в существование специальных газетных выпусков подкреплялась заметками, которые казались слишком тривиальными для публикации где-либо, кроме изданий, выпускаемых под конкретную задачу. Я припоминаю внешне нелепую рекламу, в которой фигурировала фраза «Зеленая голубая рыба» (Green Bluefish). В то время я не знал, что слово «зеленый» (green) использовалось для обозначения «свежего» или «несоленого».

На самом раннем этапе болезни я потерял счет времени, и календарь не приходил в норму вплоть до дня, когда я в значительной мере обрел рассудок. Между тем дата на каждой газете, по моим подсчетам, расходилась с реальностью на две недели. Это лишь укрепило мою веру в специальные выпуски как составную часть допроса с пристрастием.

Большинству здравомыслящих людей кажется, что душевнобольной не способен мыслить логически. Но это не так. Исходя из неразумных предпосылок, я делал самые разумные выводы, причем в то время, когда мой разум находился в наиболее расстроенном состоянии. Если бы газеты, прочитанные мной в день, который я считал 1 февраля, носили январскую дату, я, возможно, не стал бы так долго верить в специальные выпуски. Вероятно, я бы решил, что регулярные выпуски просто придержали. Но имевшиеся у меня газеты были датированы примерно на две недели вперед. Что ж, если здравомыслящий человек 1 февраля получает газету, датированную 14 февраля, он будет вполне оправдан в мысли, что что-то не так либо с изданием, либо с ним самим. Но смещенный календарь, укоренившийся в моем уме, значил для меня ровно столько же, сколько истинный календарь значит для любого здравомыслящего делового человека. За семьсот девяносто восемь дней депрессии я сделал бесчисленное множество неверных выводов. Но, какими бы они ни были, это были выводы, и по сути своей этот ментальный процесс ничем не отличался от того, что происходит в упорядоченном разуме.

Моя постепенно возрастающая жизненная сила, хотя и усиливала страх перед судом, побуждала меня идти на новые риски. Я начал читать не только газеты, но и те книги, до которых мог дотянуться. И всё же, если бы они не были разложены там, я обошелся бы без них, ибо никогда бы не попросил даже о том, чего страстно желал и что, как я знал, мог бы получить по первому требованию.

Вся моя нынешняя любовь к литературе берет начало с тех пор, когда я был недееспособным и содержался в заведении. На полке в моей комнате лежала книга Джордж Элиот. Несколько дней я бросал на нее тоскливые взгляды и наконец набрался смежности время от времени делать понемногу укусов. Они оказались столь хороши, что я осмелел и в конце концов принялся открыто читать книгу. Ее содержание тогда производило на меня мало впечатления, но процесс доставлял мне удовольствие. Я также читай эссе Аддисона; и если бы мне посчастливилось познакомиться с ними раньше в жизни, меня, возможно, миновало бы заблуждение, будто я способен уловить во многих отрывках изменяющую руку моих преследователей.

Дружелюбный санитар, с которым меня теперь разлучили, пытался распространить свои знаки внимания на мое новое место жительства. Сначала он приходил навестить меня лично, но главный врач вскоре запретил это, а также приказал ему никоим образом со мной не контактировать. Именно это разногласие и прочие, неизбежно возникающие между подобным доктором и подобным санитаром, вскоре привели к увольнению последнего. Впрочем, слово «увольнение» тут подходит едва ли, ибо он преисполнился отвращения к заведению и оставался там так долго лишь из-за интереса ко мне. При уходе он сообщил владельцу, что скоро добрый моего вывода из заведения. Что он и сделал. Я покинул санаторий в марте 1901 года и провел три месяца в доме этого добросердечного парня, жившего с бабушкой и тетей в Уоллингфорде — городке неподалеку от Нью-Хейвена.

Не следует делать вывод, будто я испытывал хоть какую-то привязанность к своему дружелюбному стражу. Я продолжал воспринимать его как врага; и моя жизнь в его доме превратилась в монотонную череду неприятностей. Я принимал пищу трижды в день. Часами сидел в доме без малейшего интереса к чему-либо. Ежедневно я выходил — разумеется, в сопровождении — на короткие прогулки по городу. Удовольствия они не приносили. Я верил, что каждый осведомлен о моем темном прошлом и ждет не дождется моей казни. Более того, я удивлялся, почему прохожие не бранят меня и даже не забрасывают камнями. Однажды мне послышалось, будто маленькая девочка назвала меня «Предателем!». Это было, пожалуй, мое последнее «ложное голосовое видение», но оно произвело такое впечатление, что я до сих пор живо могу вспомнить облик этого ужасного ребенка. Неудивительно, что кусок старой потрепанной веревки, которую кто-то небрежно бросил на живую изгородь возле кладбища, мимо которого я иногда проходил, имел для меня огромное значение.

В течение этих трех месяцев я снова отказывался читать книги, хотя они были в пределах досягаемости, но иногда просматривал газеты. Я по-прежнему не желал говорить, за исключением редких случаев необычного эмоционального напряжения. Единственный раз, когда я проявил инициативу в этом отношении во время жизни в доме моего санитара, произошел в лютый морозный и снежный день, когда у меня хватило дерзости сказать ему, что ветер сорвал попону с лошади, которая уже долго стояла перед домом. Хозяин зашел внутрь пообсуждать какие-то дела с родственниками моего санитара. Своим внешним видом он напомнил мне дядю, которому посвящена эта книга. Я вообразил, что таинственный гость выдает себя за него, и, в силу одного из моих причудливых мыслительных процессов, заключил, что на мне лежит обязанность сделать для бессловесного зверя снаружи то, что, как я знал, сделал бы мой дядя, окажись он в курсе его бедственного положения. Моя репутация человека с приличными чувствами, казалось мне, была утрачена навсегда; но я не мог в этой ситуации оказаться недостойным моего дяди, который среди знавших его славился своим добросердечием и человечностью.

Мой санитар и его родственники были очень добры и бесконечно терпеливы, ибо я по-прежнему оставался необузданным. Но их попытки обеспечить мне комфорт, насколько они вообще возымели эффект, лишь острее разжигали во мне желание покончить с собой. Я страшился смерти; но я предпочитал умереть от собственной руки и взять вину на себя, нежели быть казненным и навлечь вечный позор на свою семью, друзей и, могу добавить по совести, на Йель. Ибо я рассуждал так: родители по всей стране станут удерживать своих сыновей от поступления в университет, среди выпускников которого числится столь презренное существо. Но от любого трагического шага меня промыслительно удерживало то самое заблуждение, которое и породило это желание — способом, который разительно проявил себя в более поздний и памятный для меня день.

 

X

Мое положение во многом напоминает положение человека, чьи некролог и соболезнования появились преждевременно. Мало у кого была возможность лучше, чем у меня, испытать преданность родственников и друзей. То, что мои близкие исполнили свой долг и исполнили его добровольно, закономерно служит для меня источником постоянного удовлетворения. Действительно, я считаю, что эта неизменная преданность — один из тех факторов, которые в конце концов позволили мне с приятным чувством непрерывности вернуться к своим обязанностям в общественной и деловой жизни. И действительно, теперь я могу смотреть на свое прошлое так же беспристрастно, как те, чья жизнь была сплошь лишена потрясений.

Поскольку я видел множество пациентов, заброшенных своими родственниками (пренебрежение, к которому они относятся с обидой и над которым часто размышляют), мое чувство благодарности тем сильнее, и особенно ввиду того, с какими трудностями поддерживалось со мной дружеское общение в течение двух из трех лет моей болезни. Родственники и друзья часто приходили навестить меня. Правда, эти визиты были тяжелым испытанием для всех участников. Я ни с кем не разговаривал, даже с матерью и отцом. Ибо хотя все они казались такими же, какими были всегда, я улавливал в их взглядах, жестах или интонациях голоса едва заметную разницу, и этого было достаточно, чтобы укрепить мою веру в то, что они самозванцы, участвующие в заговоре с целью не просто поймать меня в ловушку, но и уличить тех, за кого они себя выдают. Неудивительно поэтому, что я отказывался говорить с ними или позволять им приближаться ко мне. Поцеловать женщину, которая была моей материю, но которую я считал федеральным заговорщиком, было бы актом предательства. Эти встречи давались моим родственникам и друзьям гораздо тяжелее, чем мне. Но даже для меня они были испытанием; и хотя в те моменты я страдал меньше, чем мои посетители, общая сумма моих страданий была больше, поскольку я постоянно ожидал этих нежелательных, но в конечном счете благотворных визитов.

Предположим, мои родственники и друзья держались бы в стороне в этот по видимости безнадежный период, какими были бы мои чувства к ним сегодня? Пусть другие ответят на это. Более двух лет я считал все письма подделкой. И все же настал день, когда я убедился в их подлинности и в искренности любви тех, кто их посылал. Возможно, люди, у которых есть родственники среди более чем четверти миллиона пациентов в сегодняшних лечебницах этой страны, найдут в этом факте некоторое утешение. Ради безопасности и гуманности пусть каждый родственник и друг людей, постигнутых таким недугом, помнит о Золотом правиле, которое никогда не отменялось в отношении душевнобольных. Навещайте их, относитесь к ним здраво, пишите им, держите их в курсе семейных новостей; пусть ваша преданность не ослабевает и не принимайте никаких отказов.

Теперь среди врачей преобладало мнение, что мое состояние вряд ли когда-либо улучшится, и на рассмотрение встал вопрос о помещении меня в учреждение, где можно было бы ухаживать за неизлечимыми больными. Пока это обсуждалось, мой санитар продолжал уверять меня, что помещать меня в лечебницу не потребуется, если я хоть немного пойду на поправку. Поэтому он неоднократно предлагал мне съездить в Нью-Хейвен и провести день дома. Как помнят читатели, к тому времени я был почти полностью нем, поэтому, не сумев склонить меня к разговору, санитар однажды утром разложил для меня более модную рубашку, чем я носил обычно, велев надеть ее, если я хочу совершить эту поездку. В тот день у меня ушло на одевание необычно много времени, но в конце концов я надел назначенную одежду. Так одна часть моего мозга перехитрила другую.

Я просто выбрал меньшее из двух зол. Большим злом было вновь оказаться направленным в больницу. Ничто другое не заставило бы меня поехать в Нью-Хейвен. Я не хотел ехать. Насколько мне было известно, у меня не было там дома, равно как не было и родственников или друзей, которые приветствовали бы меня по возвращении. Как могли они, если все еще оставались на свободе, даже приблизиться ко мне, пока я окружен детективами? К тому же у меня таилось подозрение, что предложение моего санитара сделано в расчете на то, что я не осмелюсь его принять. Воспользовавшись его словами всерьез, я знал, что получу по крайней мере возможность проверить правдивость многих его утверждений о моем прежнем доме. Жизнь стала невыносимой; и за моим согласием на эту экспериментальную поездку скрывалась готовность бросить вызов детективам в их собственном логове, невзирая на последствия. С этими и многими другими мыслями я отправился к поезду. События последовавшего за этим путешествия не имеют никакого значения. Мы вскоре добрались до вокзала Нью-Хейвена; и, как я и ожидал, никто из родственников или друзей нас там не встретил. Это кажущееся равнодушие, казалось, подтверждало мое подозрение, что санитар говорил мне неправду, однако разоблачение его обмана не принесло мне радости, ибо чем большим лжецом он оказывался, тем хуже было мое положение. Мы подошли к фасаду вокзала и простояли там почти полчаса. Задержка произошла из-за неудачной, но совершенно естественной формулировки вопроса.

— Ну что, идем домой? — сказал мой санитар.

Как я мог сказать «да»? У меня не было дома. Я уверен, что в конце концов ответил бы «нет», продолжай он задавать вопрос в такой форме. Сознательно или бессознательно, однако, он изменил формулировку. — Пойдем на Трамбулл-стрит, 30? — Вот чего я ждал. Разумеется, я отправлюсь в дом под этим номером. Я приехал в Нью-Хейвен, чтобы увидеть этот дом; и у меня теплилась слабая надежда, что его вид и вид его обитателей окажутся убедительными.

Дома мой визит стал полной неожиданностью. Я не мог поверить, что моим родственникам (если они были родственниками) не сообщили о моем появлении в городе, и их слова и поступки по моем прибытии подтвердили мои подозрения и потушили славшуюся во мне слабую надежду. Мои хозяева оказались теми же старыми преследователями, с которыми я уже имел слишком много дел. Вскоре после моего прибытия был подан обед. Я сел на свое прежнее место за столом и втайне восхищался тем искусством, с каким человек, читавший молитву перед едой, подражал языку и хорошо запомнившимся интонациям голоса моего отца. Но увы для семьи! — я воображал, что мои родственники изгнаны и томяться в тюрьме, а старый дом конфискован правительством!

 

XI

Хотя мои несколько часов дома не смогли доказать, что мне не место в больнице, они послужили одной благой цели. Определенные родственники, возражавшие против моего помещения в лечебницу, теперь согласились, что иного выхода нет, и, соответственно, мой старший брат добился назначения себя моим опекуном. Он давно выступал за такие меры, но другие родственники советовали повременить. Их удерживал укоренившийся страх увидеть члена семьи заклейменным по закону в качестве недееспособного и в определенной степени клеймимым царящим в обществе неоправданным отношением к психическим заболеваниям и учреждениям, где лечат душевнобольных. Сама эта мысль была отталкивающей; а ложное чувство долга — и, возможно, нотка гордости — побуждали их держать меня вне стен такого заведения как можно дольше.

Хотя в то время я страшился помещения в больницу, это было лучшее из всего, что могло со мной случиться. Находиться, как я тогда, в этом мире, но не принадлежать ему — было невыносимо. Постоянные трения, неизбежные при таких условиях (условиях, которые существовали для меня в доме моего санитара), способны лишь усугубить психическое расстройство. Особенно это справедливо в отношении тех, кто страдает бредовыми идеями преследования. Подобный бред умножается по мере усложнения проживаемой жизни. Именно размеренная рутина больничной жизни обеспечивает необходимый успокаивающий эффект — при условии, что эта рутина хорошо упорядочена и не разрушается неприятностями, создаваемыми невежественными или равнодушными врачами и санитарами.

Мое помещение в лечебницу произошло 11 июня 1901 года. Учреждение, куда меня поместили, было частным заведением с уставом, но не работающим ради личной прибыли. Оно считалось одним из лучших в своем роде в стране и располагалось в живописном месте. Хотя вид из окон был ограничен, обширная лужайка, окруженная группами деревьев, напоминавших участки первобытного леса, придавала этому месту атмосферу, не лишенную терапевтического эффекта. Мои апартаменты были удобными, и через некоторое время я приспособился к новой обстановке.

Завтрак подавали около половины восьмого, хотя время несколько варьировалось в зависимости от сезона — летом раньше, а зимой позже. Весной, летом и осенью, в хорошую погоду, тех пациентов, которые были способны передвигаться, после завтрака выводили на прогулку по территории или позволяли бродить по лужайке и сидеть под деревьями, где они оставались по часу или два за раз. Обед обычно подавали вскоре после полудня, после чего активных больных снова выводили на свежий воздух, где они оставались час или два, занимаясь в основном тем, чем хотели, но под бдительным присмотром. Около половины четвертого они возвращались в свои палаты и оставались там до следующего дня — за исключением тех, кто хотел посетить религиозную службу, которая проводилась почти каждый день после обеда в часовне при больнице.

Во всех лечебницах пациенты, находящиеся в разных отделениях, ложатся спать в разное время. Больные в лучших отделениях отходят ко сну в девять или десять часов. Те, кто содержится в отделениях для более тяжелых случаев, ложатся обычно в семь или восемь часов. Я же во время лечения ложился спать в самое разное время, благодаря чему нахожусь в лучшем положении для описания тайн того, что в некотором роде является одним из величайших тайных обществ в мире. Я быстро привык к довольно приятному распорядку дня, и если бы меня не отягощали бредовые идеи, которые держали меня в плену у полиции и делали чужим для моего прежнего мира, я смог бы наслаждаться сравнительно счастливым существованием вопреки всему.

Это новое ощущение относительного удовлетворения было вызваноню не каким-либо заметным улучшением здоровья. Оно объяснялось прямо и полностью обстановкой, которая была ближе к моему расстроенному уму. Пока я находился среди здравомыслящих людей, моя умственная неполноценность была мучительно очевидна как мне самому, так и окружающим. Здесь же чувство превосходства легко давало о себе знать, ибо многие из моих товарищей, на мой взгляд, значительно уступали мне. Но этот стимул подействовал на меня не сразу. Несколько недель я считал, что учреждение населено детективами, притворяющимися сумасшедшими. Правительство все еще применяло допрос с пристрастием («третью степень»), только в гораздо больших масштабах. Тем не менее я вскоре пришел к выводу, что учреждение является тем, за что себя выдает, — продолжая при этом лелеять мысль, однако, что некоторые пациенты и сотрудники являются детективами.

Некоторое время после прибытия я снова забросил свою вновь обретенную привычку к чтению. Но по мере того как я привыкал к обстановке, я осмелел и возобновил чтение газет и тех книг, что попадались под руку. В палате стоял книжный шкаф, заполненный старыми номерами стандартных английских периодических изданий; среди них были: «Вестминстерское обозрение», «Эдинбургский журнал», «Лондонский ежеквартальник» и «Блэквудс». Имелись также экземпляры «Харперс» и «Атлантик мансли», датированные поколением или более ранним временем до начала моих первых дней чтения. Действительно, некоторым из этих журнальных обзоров было более пятидесяти лет. Но мне приходилось читать их тяжеловесное содержание либо обходиться вовсе без чтения, поскольку я все еще не желал просить даже о том, чего страстно жаждал. В комнате одного из пациентов хранилось тридцать или сорок принадлежавших ему книг. Снова и снова я проходил мимо его дверей и бросал тоскливые взгляды на эти книги, одолжить или взять которые у меня сначала не хватало смелости. Но летом, примерно в то время, когда я уже отчаивался, мне наконец удалось набраться достаточно мужества, чтобы взять их тайком. Обычно библиотека этого пациента становилась передвижной, пока ее владелец посещал ежедневную службу в часовне.

Содержание прочитанных книг оставило в моей памяти, пожалуй, более глубокий след, чем большинство книг оставляет в умах нормальных читателей. Чтобы убедиться в этом, я впоследствии перечитал «Алую букву» и признал в ней старого друга. Первая часть повести, однако, в которой Готорн описывает свою работу в качестве чиновника таможни и обрисовывает свой литературный облик, по-видимому, не произвела на меня почти никакого впечатления. Я объясняю это своим полным отсутствием интереса в то время к писателям и их методам. У меня тогда не было ни желания писать книгу, ни каких-либо мыслей о том, чтобы когда-либо это сделать.

К письмам я относился с подозрением. Я никогда не читал их в момент получения. Я даже не открывал их; но обычно через неделю, а иногда и через месяц я тайком вскрывал и читал их — подделки детективов.

Я по-прежнему отказывался говорить и проявлял физическую активность только тогда, когда пациентов выводили на прогулку. Часами я сидел, читая книги или газеты, или по видимости не делая ничего. Но мой ум находился в деятельном состоянии и был очень восприимчив. Как показало дальнейшее, почти все, что делалось или говорилось в пределах досягаемости моих органов чувств, оставляло неизгладимые впечатления, хотя порой они носили такой характер, что мне стоило огромного труда попытаться вспомнить происшествия, которые, как я думал, могли бы пригодиться мне во время моего выступления в суде.

Мои лодыжки не восстановили и подобия прежней силы. Ходить было больно. Месяцами я продолжал ходить не поднимая стопы, шлепая пятками. Я не мог выдержать собственный вес с приподнятыми от пола пятками. Спускаясь по лестнице, мне приходилось ставить ступню на самый край каждой ступеньки или спускаться по одному шагу, как ребенок. Полагая, что детективы откармливают меня до идеального состояния, подобно тому как мясник откармливает скот на убой, я намеренно показывал себя гораздо слабее, чем был на самом деле; и немалая доля моего бездействия объяснялась желанием продлить свое относительно комфортное существование, откладывая как можно дольше день суда и позорного бесчестья.

Но каждый день все же таил в себе неприятные происшествия. Когда санитары были нужны в конторе, звонил электрический звонок. За четырнадцать месяцев, что я оставался в этой больнице в депрессивном состоянии, звонок в моем отделении звонил несколько сотен раз. Он неизменно вызывал во мне легкий приступ ужаса, ибо я воображал, что наконец пробил час моего отправления к месту суда. В отделение приводили родственников и друзей (предваряемых, разумеется, предупредительным звонком), и в моей комнате проходили короткие беседы, во время которых посетителям приходилось говорить за двоих. Мой старший брат, которого я впредь буду называть своим опекуном, заходил часто. Он редко упускал фразу, которая тревожила меня.

— Ты выглядишь лучше и крепнешь, — бывало, говорил он. — Мы еще тебя выправим.

Быть «выправленным» было двусмысленным выражением, которое могло означать либо конец петли палача, либо смертельный удар током.

Я предпочитал, чтобы меня оставили в покое, и младший врач, ведавший моим случаем, после нескольких безуспешных попыток вовлечь меня в беседу потворствовал моей упорной молчаливости. Больше года его единственными репликами в мой адрес были дежурные приветствия. Последующие события заставили меня усомниться в мудрости его тактики.

В течение года мне не уделяли никакого иного внимания, кроме как следили за тем, чтобы я получал трехразовое питание, необходимое количество ванн и достаточную дозу физических упражнений. Санитар, правда, временами уговаривал меня написать письмо какому-нибудь родственнику, но от этого я, разумеется, отказывался. Поскольку мне предстоит сказать много суровых слов о санитарах в целом, я с удовольствием свидетельствую, что, пока я оставался в пассивном состоянии, персонал этого учреждения был добр и временами даже внимателен. Но настало время, когда дипломатические отношения с врачами и санитарами настолько накалились, что незамедлительно разразилась война.

Врачи, несомненно, полагались на постепенное, но верное улучшение моего физического состояния в расчете на мое возвращение к норме. На то были определенные основания. В некотором смысле я стал менее подозрителен, однако возросшая уверенность объяснялась как нарастающим равнодушием к собственной судьбе, так и улучшением здоровья. Появлялись и другие признаки возросшей умственной бодрости. Тем не менее я все еще выжидал удобного случая, чтобы покончить с собой, и, если бы не череда счастливых обстоятельств, я не сомневаюсь, что мой выбор зла нашел бы трагическое выражение в каком-нибудь решительном поступке.

Убедив себя в том, что большинство моих товарищей по несчастью действительно безумны и поэтому (как я полагал) не могут выступать в качестве компетентных свидетелей в суде, я время пускался в разговоры с теми немногими, чья очевидная неполноценность делала их безопасными доверенными лицами. Один из них, человек, который за свою жизнь не раз попадал в психиатрические больницы, проявлял к моим делам самый явный интерес и упорно докучал мне разговорами, зачастую вопреки моему желанию. Его назойливое любопытство подтверждало его собственные слова о том, что раньше он был успешным агентом по страхованию жизни. Наконец он завоевал мое доверие до такой степени, что за несколько месяцев до того, как я вообще начал разговаривать с остальными, я позволял себе часто беседовать с ним — но только тогда, когда мы находились в укрытии от посторонних глаз. Я говорил с ним практически на любые темы, но отказывался говорить о себе. В конце концов, однако, его заслуживающее восхищения упорство сломило мою сдержанность. Во время беседы в июне 1902 года он неожиданно произнес: «Не понимаю, почему тебя здесь держат. Похоже, ты совершенно нормален. Ты никогда не говорил мне ничего, кроме разумных вещей». А я ведь уже несколько недель ждал удобного случая, чтобы высказать этому человеку свои сокровенные мысли. Я начал верить, что он настоящий друг, который меня не предаст.

— Если я открою тебе то, чего ты, по-видимому, не знаешь, ты поймешь, почему меня здесь удерживают, — сказал я.

— Что ж, рассказывай, — подбодрил он.

— Пообещаешь никому больше не пересказывать мои слова?

— Обещаю не произносить ни слова.

— Ну что ж, — заметил я, — ты видел определенных людей, которые приходили сюда, выдавая себя за моих родственников.

— Да, и они твои родственники, разве нет?

— Они выглядят как мои родственники, но это не так, — ответил я.

Мой любопытный приятель разразился смехом и произнес: «Ну, если ты имеешь в виду это, мне придется взять свои слова обратно. Ты действительно самый чокнутый человек из всех, кого я встречал, а повидал я немало».

— Когда-нибудь ты заговоришь иначе, — ответил я, ибо верил, что, когда начнется суд, он оценит значение моих слов. Я не стал говорить ему, что считаю этих посетителей детективами, и даже намеком не обмолвился о том, что нахожусь в руках полиции.

Между тем в июле и августе 1902 года я удвоил усилия по разработке планов самоубийства; ведь теперь я считал свое физическое состояние удовлетворительным для моих врагов и был уверен, что суд не удастся отложить до следующего открытия судебных заседаний в сентябре. Я даже зашел так далеко, что заговорил с одним из санитаров, студентом-медиком, который летом подрабатывал в больнице. Я подошел к нему с хитростью. Сначала я попросил его достать мне из библиотеки «Алую букву», «Дом о семи фронтонах» и другие книги; затем завел разговор о медицине и в конце концов попросил одолжить учебник по анатомии, который, как я знал, был у него. Он выполнил просьбу, предупредив, чтобы я никому не говорил о том, что он сделал это. Получив книгу, я не теряя времени принялся изучать ту ее часть, где описывалось сердце, его функции и, в частности, его точное положение в теле. Я едва успел начать чтение, как молодой человек вернулся и отобрал книгу, объяснив это тем, что санитару не положено давать пациенту медицинскую литературу. Быть может, его перемена во взглядах была перстнем судьбы.

Как это заведено в подобных учреждениях, все ножи, вилки и прочие предметы, которые пациент мог бы использовать в опасных целях, после каждого приема пищи пересчитывались санитарами. Я знал об этом, и это знание оказывало сдерживающее действие. Я не смел взять ни единого предмета. Хотя в любой момент ночью я мог повеситься, этот способ меня не прельщал, и я держал его в уме лишь как крайнее средство. Завладеть каким-нибудь острым кинжалоподобным инструментом, который я мог бы вонзить в сердце по первому требованию, — вот было мое всепоглощающее желание. С таким оружием я чувствовал, что в момент кризиса смогу лишить детективов их победы. В летние месяцы один рабочий целыми днями скашивал траву на газоне с помощью большой конной косилки. Когда ею не пользовались, ее часто оставляли под открытым небом. На ней крепился квадратный деревянный ящик, где лежали необходимые инструменты, среди которых находился острый шилоподобный предмет, применявшийся для прочистки масленников при их засорении. Этот стальной стержень имел длину пять-шесть дюймов и формой напоминал карандаш. По меньшей мере три месяца я редко выходил на улицу иначе как с намерением украсть этот стальной штырь. Я планировал спрятать его в комнате до дня моего предполагаемого перевода в тюрьму.

Именно тогда мои бредовые идеи защитили меня от той самой участи, к которой они меня толкали. Ибо если бы я не верил, что око детектива следит за мной ежесекундно, я мог бы прибрать этот штырь раз двадцать. Часто, когда косилка не использовалась, я подходил к ней и даже клал руку на ящик с инструментами. Но я не смел его открыть. Мои чувства во многом напоминали чувства Пандоры по отношению к той самой другой шкатулке. В моем же случае ларец, на который я смотрел с тоской, таил Надежду снаружи, а не внутри. Инстинктивно, возможно, я осознавал это, ибо крышку поднимать не стал.

Однажды, когда пациенты возвращались в палаты, я увидел лежавшее прямо на моем пути (я и сейчас могу указать это место) желанное оружие. Никогда в жизни я не желал ничего сильнее. Нагнуться и поднять его незамеченным было бы проще простого; и если бы я знал, как знаю теперь, что оно было обронено там по небрежности, ничто не помешало бы мне сделать это и, возможно, применить с фатальным исходом. Но я вел себя так, будто оно было оставлено там намеренно, в качестве проверки, теми, кто разгадал мои суицидальные намерения. Око мнимого детектива, которым, как я склонен думать и люблю верить, было око истинного Бога, следило за мной; и хотя я шагнул прямо через него, я не поднял эту вещь смерти.

 

XII

Поняв, что мои шансы заполучить маленький стилет-шило крайне туманны, я немедленно занялся разработкой планов, призванных привести к моей смерти через утопление. В отделении находилась большая ванна. Доступ к ней был открыт в любое время, за исключением часов с девяти вечера (когда пациентов запирали в комнатах на ночь) до следующего утра. Задачей, вставшей передо мной, было то, как добраться до нее ночью. Дежурный санитар был обязан проверять, находится ли каждый пациент в своей комнате, прежде чем запереть дверь. Поскольку пациенты почти всегда оказывались в комнатах в назначенное время, санитары, естественно, теряли бдительность и часто запирали дверь, даже не заглядывая внутрь. «Спокойной ночи» — приветствие, обычно лишенное всяких эмоций, — могло вызвать или не вызвать отклик, причем отсутствие отклика не побуждало к подозрениям, особенно в моем случае, ведь я то говорил «спокойной ночи», то чаще молчал.

Мой простой и легкий план заключался в том, чтобы спрятаться за предметом мебели в коридоре и оставаться там до тех пор, пока санитар не запрёт двери комнат и не ляжет спать. Я уже продвинулся в своем плане настолько, что выбрал удобный уголок в двадцати футах от собственной комнаты. Если бы санитар, собираясь запирать дверь, обнаружил мое отсутствие, я бы, конечно, немедленно выдал свое укрытие, выйдя из него; и мне было бы легко убедить его, будто я проделал это ради проверки его собственной бдительности. С другой стороны, если бы я избежал обнаружения, в моем распоряжении оказалось бы девять часов с небольшим риском быть прерванным. Правда, ночной сторож проходил по отделению каждый час. Но для смерти от утопления требуется не больше времени, чем нужно для варки яйца. Я даже подсчитал, сколько времени займет наполнение ванны водой. Чтобы наверняка добиться смертельного исхода, я припрятал кусок проволоки, который намеревался использовать так, чтобы моя голова, оказавшись под водой, никоим образом не смогла подняться на поверхность в неминуемой предсмертной борьбе.

Я уже говорил, что не желал смерти; да я и не желал ее. Если бы мнимые детективы сумели убедить меня в том, что они сдержат слово, я с готовностью подписал бы соглашение, оговаривающее с моей стороны условие жить до конца дней в заточении, а с их — обещание никогда не подвергать меня суду за преступление.

К счастью, во время этих мрачных приготовлений я не потерял интерес к другим замыслам, которые, вероятно, и спасли мне жизнь. В них пациент, завоевавший мое доверие, сыграл роль моего личного детектива. То, что мы с ним могли одолеть объединенные силы, противостоявшие мне, казалось маловероятным, но кажущаяся невозможность этого лишь добавляла азарта предприятию. Моему другу, который, разумеется, не осознавал, что ведет борьбу со Секретной службой, разрешалось ходить куда угодно в пределах города, где располагалась больница. Соответственно, я решил заручиться его услугами. Именно в июле по моему совету он попытался раздобыть экземпляры некоторых газет Нью-Хейвена за день моей попытки самоубийства и несколько последующих дней. Моей целью было узнать, какой мотив приписывали моему поступку. Я был уверен, что в газетах содержатся хотя бы намеки на характер предъявленных мне уголовных обвинений. Но свою цель я другу не открыл. В свое время он доложил, что никаких экземпляров за указанные даты раздобыть не удалось. Так что эти поиски оказались бесплодными, и я списал неудачу на превосходящую стратегию врага.

Между тем мой друг не оставлял попыток убедить меня в том, что мои мнимые родственники вовсе не поддельные; поэтому однажды я сказал ему: «Если мои родственники все еще живут в Нью-Хейвене, их адреса должны быть в последнем справочнике Нью-Хейвена. Вот список, содержащий имена и прежние адреса моего отца, брата и дяди. Это были их адреса в 1900 году. Завтра, когда пойдешь в город, пожалуйста, проверь, фигурируют ли они в справочнике Нью-Хейвена за 1902 год. Эти люди, которые представляютдось передо мной как родственники, делают вид, будто живут по этим адресам. Если они говорят правду, справочник 1902 года подтвердит это. Тогда у меня появится надежда, что письмо, отправленное по любому из этих адресов, дойдет до родственников — и на него наверняка обратят внимание».

На следующий день мой верный детектив отправился в местное издательство, где можно было посмотреть справочники важных городов всей страны. Вскоре после того, как он ушел по этому делу, появился мой опекун. Он застал меня гуляющим по лужайке. По его предложению мы присели. Окрыленный уверенностью в том, что смогу покончить с собой до наступления кризиса, я беседовал с ним свободно, отвечая на многие его вопросы и задавая свои. Мой опекун, не знавший, что я сомневаюсь в его личности, с явным удовольствием отмечал мою вновь обретенную разговорчивость. Впрочем, он был бы куда менее доволен, если бы сумел прочесть мои мысли.

Вскоре после ухода опекуна мой товарищ по несчастью вернулся и сообщил, что в самом свежем справочнике Нью-Хейвена действительно значатся переданные ему имена и адреса. Эта информация, хотя и не доказывала, что мой утренний гость не был детективом, убедила меня в том, что мой настоящий брат по-прежнему живет там же, где жил, когда я покидал Нью-Хейвен двумя годами ранее. Теперь, когда бред стал слабеть, возвращающийся разум позволил мне выстроить хитроумный план, который, как я считаю, спас мне жизнь; ибо если бы я не обрел разум в значительной мере именно тогда, я склонен полагать, что мой помраченный рассудок уничтожил бы себя и меня до того, как он мог бы восстановиться в ходе медленного процесса возвращения здоровья.

Спустя несколько часов после того, как мой личный детектив передал мне столь желанные сведения, я написал первое за двадцать шесть месяцев письмо. По своей сути оно стояло особняком. Я не осмелился просить чернила, поэтому писал простым карандашом. Другой пациент, которому я доверял, по моей просьбе подписал конверт; но он не был посвящен в тайну его содержимого. Это была дополнительная мера предосторожности, поскольку я думал, что агенты Секретной службы могли узнать о наличии у меня собственного детектива и конфисковали бы любые письма, подписанные им или мной. На следующее утро мой «детектив» опустил письмо в почтовый ящик. Я храню это письмо до сих пор и дорожу им так, как любой приговоренный к смерти невинный человек дорожил бы помилованием. Оно должно убедить читателя в том, что иногда душевнобольной человек, даже страдающий от множества бредовых идей, способен мыслить и писать ясно. Точная копия этого — самого важного письма, которое мне, пожалуй, еще доведется написать, — приводится здесь:

 AUGUST 29, 1902.

 DEAR GEORGE:

 On last Wednesday morning a person who claimed to be George M.
 Beers of New Haven, Ct., clerk in the Director's Office of the
 Sheffield Scientific School and a brother of mine, called to see
 me.

 Perhaps what he said was true, but after the events of the last
 two years I find myself inclined to doubt the truth of everything
 that is told me. He said that he would come and see me again
 sometime next week, and I am sending you this letter in order that
 you may bring it with you as a passport, provided you are the one
 who was here on Wednesday.

 If you did not call as stated please say nothing about this letter
 to anyone, and when your double arrives, I'll tell him what I
 think of him. Would send other messages, but while things seem as
 they do at present it is impossible. Have had someone else address
 envelope for fear letter might be held up on the way.

 Yours,

 CLIFFORD W.B.

Хотя я был относительно уверен, что это послание дойдет до моего брата, полной уверенности у меня не было. Я точно знал лишь то, что, если он получит его, ни при каких обстоятельствах он не передаст его никому враждебному мне. Когда я выводил слова «Дорогий Джордж», мое чувство было очень похоже на чувство ребенка, отправляющего письмо Санта-Клаусу после того, как его детская вера уже пошатнулась. Подобно скептичному ребенку, я чувствовал, что терять нечего, а приобрести можно всё. «Твой» в полной мере выражало ту привязанность к родственникам, на которую я был тогда способен, — ибо убежденность в том, что я опозорил, а возможно, и погубил свою семью, удерживала меня от использования фамилии в подписи.

Мысль о том, что я скоро смогу связаться с прежним миром, не вызвала у меня возбуждения. У меня в любом случае было мало веры в то, что я восстановлю прежние связи с ним, и та кроха веры, что оставалась, была почти полностью разрушена утром 30 августа 1902 года, когда через санитара до меня дошло короткое послание, написанное на клочке бумаги. В нем сообщалось, что мой опекун зайдет в тот же день после обеда. Я счел это ложью. Мне казалось, что любой мой брат потрудился бы прислать ответное письмо на первое послание, отправленное ему за два с лишним года. Мысль о том, что у него просто не было времени на это и данное послание должно было поступить по телефону, тогда не пришла мне в голову. Я был уверен, что мое собственное письмо конфисковали. Я потребовал от одного из вракторов поклясться честью, что ко мне едет именно мой настоящий брат. Тот поклялся. Но ненормальная подозрительность лишала в моих глазах всех людей какой бы то ни было чести, и я не был до конца успокоен.

После полудня пациентов, как обычно, вывели на свежий воздух, и меня в том числе. Я бродил по газону и то и дело бросал ожидающие взгляды на ворота, через которые, как я верил, вскоре должен пройти мой долгожданный гость. Меньше чем через час он появился. Я заметил его примерно в трехстах футах от себя и, движимый скорее любопытством, чем надеждой, направился ему навстречу. «Интересно, какую ложь придумают на этот раз», — таков был лейтмотив моих мыслей.

Приближавшийся человек действительно был точной копией моего брата, каким я его помнил. И все же он был не более моим братом, чем в любой из предшествующих двух лет. Он по-прежнему оставался детективом. Именно таким он был, когда я пожал ему руку. Как только эта церемония завершилась, он извлек кожаный бумажник. Я мгновенно узнал в нем тот самый портмоне, который сам носил несколько лет до того, как заболел в 1900 году. Именно оттуда он извлек мое недавнее письмо.

— Вот мой паспорт, — сказал он.

— Хорошо, что ты его захватил, — ответил я, бросив на него взгляд и снова пожимая руку — на этот раз руку моего собственного брата.

— Разве ты не хочешь его прочитать? — спросил он.

— В этом нет необходимости. Я убежден.

После моего долгого путешествия-исследования по джунглям запутанного воображения, путешествия, которое в конце концов завершилось тем, что я нашел человека, которого так долго искал, мое поведение мало чем отличалось от поведения великого исследователя, полного сомнений после долгого и опасного путешествия по настоящим джунглям, который нашел разыскиваемого человека и, схватив его за руку, приветствовал простыми и вошедшими в историю словами: «Доктор Ливингстон, я полагаю?»

В тот самый миг, когда я увидел свое письмо в руках брата, все изменилось. Тысячи ложных впечатлений, запечатленных за семьсот девяносто восемь дней моей депрессии, казалось, тут же исправили сами себя. Ложь стала Истиной. Большая часть того, что некогда составляло мой старый мир, снова принадлежала мне. Мне наконец показалось, что мой разум обрел самого себя, ибо гигантскую паутину ложных убеждений, в которой он запутался почти безнадежно, я теперь мгновенно распознал как ловушку бредовых идей. То, что гордиев узел душевных терзаний был разрублен и сметен одним лишь взглядом доброжелательного глаза, сродни чуду. Тем не менее немало пациентов, страдающих определенными формами психических расстройств, обретают высокую степень понимания своего состояния в том, что можно назвать вспышкой божественного озарения. Хотя понимание, обретенное словно в одно мгновение, является весьма обнадеживающим симптомом, способность мыслить нормально по всем вопросам, разумеется, не может восстановиться столь же быстро. Моя новая способность рассуждать правильно по некоторым поводам лишь знаменовала переход от депрессии, одной фазы моего расстройства, к элации (фазе подъема) — другой его фазе. С медицинской точки зрения я был психически больлен точно так же, как и прежде, — но я был счастлив!

Мою память в период депрессии можно уподобить длинной в семьсот девяносто восемь дней фотопленке. Каждое впечатление, казалось, было запечатлено в негативе, а затем за доли секунды чудом проявлено и переведено в позитив. О сотнях впечатлений, полученных в тот депрессивный период, я прежде не подозревал, но с того момента, как мой разум, пусть и не полностью рассудок, обрел себя, они предстали во всей яркости. Мало того, стали яснее и другие впечатления, зарегистрированные в более ранние годы. С того 30 августа, который я считаю своим вторым днем рождения (первый пришелся на 30-е число другого месяца), мой разум продемонстрировал качества, которые до той поры пребывали в столь латентном состоянии, что их едва ли можно было различить. В результате я обнаружил, что способен совершать желанные поступки, о которых раньше и не мечтал, — и написание этой книги одно из них.

И все же, если бы 30 августа, когда брат пришел навестить меня, я не убедился в том, что он никакой не шпион, я почти наверняка покончил бы с собой в течение следующих десяти дней, ибо следующий месяц, как я полагал, был роковым месяцем открытия судов. Вы помните, что надвигалась смерть через утопление. Саму свое спасение я уподобляю затяжному процессу утопления. Тысячи минут из семисот девяносто восьми дней (а их набежало более миллиона, и всё это время меня тяготил невыносимый груз бредовых идей), полагаю, были очень похожи на последние минуты сознания тонущих людей. Многие, кто чудом избежал этой участи, могут подтвердить, с какой яркостью хорошие и дурные впечатления всей их жизни проносятся сквозь затуманенный мозг и держат в тисках ужаса, пока их не окутывает спасительное бессознательное состояние. Такими были многие мои мгновения. Но единственным бесчувственным состоянием, притуплявшим мои чувства в эти два унылых года, был сам сон. Хотя большую часть времени я спал довольно неплохо, мой сон редко бывал безмятежным. Многие мои сны были, пожалуй, еще тяжелее переносить, чем дневные бредовые идеи, ибо те крохи рассудка, что у меня оставались, во сне полностью выключались. Почти каждую ночь мой мозг играл в бадлдор-и-шаттлпред с причудливыми мыслями. И если не все мои сны были ужасающими, то лишь потому, что извращенный и превратный Разум — дабы его обладатель не утратил способность страдать — умел поддерживать жизнь Надежды с помощью видений, создававших контраст, необходимый для острого восприятия.

Ни один человек не может родиться заново, но я считаю, что подошел к этому ближе, чем кто-либо другой. Оставить позади то, что в действительности было адом, и сразу же узреть эту прекрасную зеленую землю во всем ее великолепии, недоступном большинству людей, — было одной из тех искупительных привилегий, которые заставляют меня чувствовать: мои страдания того стоили.

Я уже описал то странное ощущение, которое поразило меня в июне 1900 года, когда я лишился рассудка. Тогда мне казалось, будто мой мозг укололи миллионом раскаленных добела иголок. В этот день, 30 августа 1902 года, вскоре после того, как я в основном обрел разум, я ощутил в головном мозге другое совершенно отчетливое чувство. Оно началось под бровом и постепенно распространилось до тех пор, пока не охватило всю поверхность. Муки умирающего Разума были пыткой. Ощущения же от возрождения мертвого Разума оказались восхитительными. Казалось, будто освежающее дыхание какой-то доброй Богини Мудрости мягко повевало по поверхности моего мозга. Это ощущение напоминало холодящий карандаш, самую малость проводимый по разгоряченному лбу. Настолько тонким, бодрящим и упоительным оно было, что у меня не хватает слов описать его. Мало какие переживания могут сравниться с ним по наслаждению. Если эйфория от каких-то наркотиков хоть в чем-то на него похожа, я легко могу понять, как и почему определенные пагубные привычки порабощают тех, кто в них увязает. Для меня же этот опыт стал освобождением, а не порабощением.

 

XIII

После двух лет молчания мне оказалось непросто вести с братом долгую беседу. Мои голосовые связки настолько ослабли от бездействия, что каждые несколько минут мне приходилось либо отдыхать, либо переходить на шепот. А поджав губы, я обнаружил, что разучился свистеть, вопреки народному поверью, почерпнутому из смутных воспоминаний раннего детства, будто это умение заложено инстинктивно. Те, кто всю жизнь болтает вволю, попросту не способны оценить то наслаждение, которое я испытал, воспользовавшись вновь обретенным даром речи. С неохотой я вернулся в палату; но лишь после того, как брат отправился домой, нагруженный таким количеством моих разговоров, что у него ушла большая часть свободного времени в следующие два дня на то, чтобы пересказать семье всё, что я наговорил за два часа.

В первые несколько часов я казался практически нормальным. У меня не было ни бредовых идей, угнетавших меня прежде, ни экспансивных мыслей или бреда величия, которые вскоре начали одолевать меня. Настолько нормальным я выглядел в беседе с братом, что он решил, будто я смогу вернуться домой уже через несколько недель, — и, излишне говорить, я с ним согласился. Но маятник, так сказать, качнулся слишком далеко. Человеческий мозг — слишком сложный механизм, чтобы допускать столь мгновенную полную перестройку. Принято считать, что он состоит из нескольких миллионов клеток; и если принять этот факт за основу, можно смело утверждать, что каждый день, а возможно, и каждый час сотни тысяч клеток моего мозга теперь приходили в состояние возобновленной активности. Сравнительно здравомыслящий и способный распознавать важнейшие жизненные истины, я все еще был безумен во многих практических деталях. Поскольку Суждение — Король Царства Мысли, неудивительно, что мое суждение часто не могло правильно решить множество вопросов, предъявляемых его ненормально словоохотливыми подданными. Сначала я будто проживал второе детство. Я с восторгом делал многое из того, чему впервые научился в детстве, — тем более что мне снова пришлось учиться есть, ходить, а теперь еще и говорить. Мне предстояло наверстать упущенное время; и некоторое время единственной моей амбицией, казалось, было произносить как можно больше тысяч слов в день. Мои товарищи по несчастье, на протяжении четырнадцати месяцев видевшие, как я молча хожу кругами (молчание настолько глубокое и непреклонное, что я редко обращал внимание на их дружеские приветствия), вполне закономерно удивились, увидев меня в новом настроении безудержной разговорчивости и неукротимого хорошего расположения духа. Короче говоря, я впал в то ненормальное состояние, которое психиатры называют элацией (фазой подъема).

Несколько недель я, пожалуй, спал не больше двух-трех часов за ночь. Однако такое у меня было состояние подъема, что любые признаки усталости полностью отсутствовали, а продолжавшаяся и ненормальная умственная и физическая активность, которой я тогда предавался, оставила в моей памяти лишь череду очень приятных впечатлений. Пусть они и основаны на фантазиях, радости некоторых форм психических расстройств вполне реальны. Мало кто из здравомыслящих людей захотел бы проверять это на собственном опыте ценой стольких потерь; но те, кто знаком с «Письмами Чарльза Лэма», должны знать, что сам Лэм проходил курс лечения от душевной болезни. В письме к Колериджу от 10 июня 1796 года он пишет: «Когда-нибудь в будущем я позабавлю вас рассказом, настолько полным, насколько позволит память, о тех странных поворотах, которые принимало мое помешательство. Я оглядываюсь на него порой с мрачной завистью; ибо, пока оно длилось, у меня были долгие-долгие часы чистого счастья. Не мечтайте, Колеридж, будто вы вкусили все величие и дикость Фантазии, пока не сошли с ума! Теперь всё кажется мне пресным — по сравнению с тем!»

Что до меня, то в самую первую ночь в моем уме радостно начали формироваться грандиозные, но смутные гуманитарные проекты. Мой сад мыслей казался заполненным цветами, которые можно по праву сравнить с быстро распускающимся ночным цереусом — тем Бредить Величием среди всех цветущих растений, что считает себя достаточно щедрым, лишь когда обнажает свою красоту перед луной! Впрочем, немногие из моих дерзких фантазий обладали столь мимолетным и целомудренным великолепием.

Религиозный инстинкт свойственен первобытному человеку. Поэтому неудивительно, что в то время религиозная сторона моей природы первой проявила непреодолимую активность. Было ли это связано с моим спасением от живой смерти и моим немедленным осознанием доброты Бога — как ко мне, так и к тем верным родственникам, которые молились за двоих все предшествующие два года, — я сказать не могу. Но очевиден тот факт, что если во время депрессии я придавал зловещий смысл всему, что делалось или говорилось в моем присутствии, то теперь я истолковывал малейшие случайности как послания от Бога. На следующий день после этого перехода я отправился в церковь. Это была первая служба за более чем два года, которую я посетил не против своей воли. Чтение псалма — 45-го — произвело на меня неизгладимое впечатление, и толкование, которое я ему дал, служит ключом к моему настроению в первые недели элации. Оно показалось мне прямой вестью с Небес.

Священник начал: «Из сердца моего излилось слово доброе; я говорю о том, что сотворил я для царя: язык мой — трость книжника быстрописца». — Чье же сердце, как не мое? А излившиеся слова — чем они были, если не гуманитарными проектами, распустившимися за ночь в моем саду мыслей? Когда несколько дней спустя я обнаружил, что пишу длиннейшие письма с непривычной легкостью, я убедился, что моему языку предстоит оказаться «тростью книжника быстрописца». Воистину, именно с этими пророческими словами я связываю зарождение непреодолимого стремления, первым плодом которого является эта книга.

«Ты прекраснее сынов человеческих; благодать излилась из уст твоих», — таков был следующий стих, прочитанный (мною и прихожанами), на который пастор ответил: «Посему благословил тебя Бог во веки». — «Конечно же, я был избран орудием, с помощью которого будут осуществлены великие реформы», — подумалось мне. (На мельницу разума в состоянии элации идет любая мука — тогда даже божественные хвалы не кажутся незаслуженными.)

«Препояшь мечом твоею бедро, сильный, славою твоею и красотою твоею» — призыв к борьбе. «И в красоте твоей шествуй успешно ради истины и кротости и правды», — ответил пастор. «И десница твоя покажет тебе ужасные дела», — прозвучал еще один отклик. Что я могу говорить правду, я знал. «Кротость» я никак не мог соотнести с собой, разве что в течение предшествующих двух лет я снес немало унижений без открытого негодования. В то, что моя десница с пером укажет мне ужасные дела — как бороться за реформу, — я верил твердо.

«Твои стрелы остры в сердце врагов Царя; народы падут под тобою», — изрек священник. Да, мой язык мог быть остр, как стрела, и я смог бы противостоять тем, кто встал бы на пути реформ. И далее: «Престол Твой, Боже, вовек; жезл правости — жезл царства Твоего. Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие; посему помазал Тебя, Боже, Бог Твой елеем радости более соучастников Твоих». Первую фразу я не относил к себе; но, будучи тогда, как я полагал, человеком, вернувшимся к самому себе, мне было легко почувствовать, что я помазан елеем радости более моих соучастников. «Елей радости» — поистине удачное выражение для описания элации.

Последние два стиха псалма подтверждали послания, содержавшиеся в предыдущих строках: «Сделаю имя Твое памятным в вои роды»; — так вещал священник. «Потому будут славить Тебя народы во веки веков», — таким был ответ, который я прочел. Это сулило мне бессмертную славу, но лишь при условии, что я доведу до успешного завершения миссию реформ — обязанность, возложенную на меня Богом, когда Он вернул мне разум.

Когда я ступил на путь реформ, меня побуждали к этому мотивы, отчасти схожие с теми, что, судя по всему, владели Дон Кихотом, когда он отправился в путь, как пишет Сервантес, с намерением «исправлять всякого рода неправду и подвергаться опасностям и рискам, за которые в конце концов он снискал бы вечную славу и известность». Уподобляя себя безумному герою Сервантеса, я преследую цель вовсе не втиснуть себя в зачарованный круг рыцарства. Я хочу дать понять, что человек в состоянии ненормальной элации может безотчетно подчиняться своим лучшим инстинктам и что, находясь под властием экзальтации, идеалистической по своей степени, он может быть не только готов, но и жаждать пойти на риск и перенести лишения, на которые в нормальных условиях он пошел бы с неохотой, если бы вообще пошел. Справедливости ради, впрочем, отмечу, что мои планы реформ никогда не принимали докихотских и, следовательно, невыполнимых масштабов. Я никогда не бросался сражаться с ветряными мельницами. Перо, а не копье было моим оружием нападения и защиты; ибо я был уверен, что его концом однажды уколю гражданскую совести до состояния сострадательной активности и тем самым привлеку на заброшенное поприще преданных мужчин и женщин, которые выступят защитниками тех тысяч страждущих, что меньше всего способны постоять за себя.

 

XIV

Проведя более двух лет без родственников и друзей, я, естественно, не терял времени даром, пытаясь снова связаться с ними; хотя я и прислушался к просьбе моего опекуна дать ему сначала два-три дня на то, чтобы ввести близких в курс нового поворота, который приняли мои дела.

Во второй половине этой первой недели я написал множество писем — настолько много, что вскоре исчерпал щедрый запас писчей бумаги. Она была предоставлена в мое распоряжение по предложению моего опекуна, который мудро распорядился, чтобы у меня было все, что я пожелаю, если это целесообразно. Теперь уже по моему собственному предложению надзиратель дал мне большие листы оберточной манильской бумаги. Я принялся разрезать их на полосы шириной в фут. Одна такая полоса длиной в четыре фута сгодилась бы лишь для заурядной любовной записки; но для настоящего письма обычно требовалось несколько таких полос, склеенных вместе. Не раз случалось писать письма длиной в двадцать или тридцать футов; а однажды скопление результатов двух-трех дней чрезмерной продуктивности, будучи расстеленным на полу, тянулось от одного конца коридора до другого — на расстояние около ста футов. Моя ежечасная производительность составляла что-то около двенадцати футов, при среднем показателе в сто пятьдесят слов на фут. Под давлением элации человек гордится тем, что делает все в рекордные сроки. Несмотря на мою скорость, мои письма не были бессвязными. Они просто отклонялись от темы, что было вполне ожидаемо, поскольку элация затуманивает «целевую идею» человека. Хотя эти эпистолярные монстры и были отправлены в путь, лишь немногие достигли тех, кому адресовались; ибо мой опекун мудро распорядился, чтобы весь мой литературный урожай пересылали ему в полном объеме. Его поступок был возмутителен, но позже я понял, что он оказал мне огромную услугу, вставив свое суждение между моим раскаленным докрасна умом и холодными рассудками будничного мира. И все же это вмешательство в то, что я считал своими правами, оказалось первым шагом к их общему попиранию бестактными санитарами и, в частности, одним помощником врача.

Я всегда проявлял сильную склонность к администрированию. В результате в моем элатированном состоянии было вполне естественно, что у меня возник избыток исполнительных импульсов. Чтобы уменьшить это управленческое давление, я взял на себя единоличное руководство той частью больницы, в которой в данный момент оказался заперт. То, что впоследствии выливалось в императивные приказы, поначалу часто преподносилось в виде вежливых пожеланий. Но если мои предложения не удостаивались уважительного выслушивания, а требования не исполнялись немедленно, я неизменно подкреплял их бранными ультиматумами. Они были обоюдоострыми и доставляли мне неприятности столь же часто, сколь и помогали добиваться поставленных целей.

Помощник врача, ведавший моим делом, сообразив, что не может удовлетворить все мои запросы, неразумно решил отказать в большинстве из них. Будь он тактичен, он мог бы занять ту же позицию, не вызывая моей враждебности. Вместо этого он отнесся ко мне с презрительным безразличием, которое в конце концов переросло в злобу и привело к большим неприятностям для нас обоих. За те два безумных месяца, что последовали за этим, заведующий и управляющий могли заставить меня сделать практически все что угодно, просто попросив об этом. Если двое из трех мужчин могли легко управлять мной в такой период психического возбуждения, разве не разумно предположить, что третий мужчина, помощник врача, мог точно так же управлять мной, относись он ко мне с вниманием? Именно его нескрываемое высокомерие породило мое презрение к нему. В письме, написанном на второй неделе моей элации, я выразил мнение, что мы с ним отлично поладим. Но это было до того, как я стал достаточно обременительным, чтобы испытать терпение этого человека. Тем не менее, это свидетельствует о том, что он мог бы сберечь себе часы времени и последующие переживания, встреть он мои дружеские шаги в надлежащем духе, ибо исцеляет или делает счастливым умалишенных качество сердца в такой же мере, как и объем ума.

Литературный порыв овладел мной настолько сильно, что, когда я впервые сел за сочинение письма, я наотрез отказался прекратить писать и лечь спать, когда санитар приказал мне это сделать. Более года этот человек видел меня немым и покорным, и внезапная, поразительная перемена от пассивного послушания к бескомпромиссной независимости закономерно озадачила его. Он пригрозил оттащить меня в мою комнату, но, как ни странно, решил этого не делать. После получаса тщетных уговоров, за время которых к его мозгу прилил необычный объем крови, этот удивленный орган доказал свою признательность, породив своевременную и разумную идею. Проявив непривычную находчивость, он перекрыл подачу света с помощью электрического выключателя, погрузив все отделение во тьму. Втайне я восхищался этой хитростью, но мои слова в тот момент, вероятно, не передавали и следа одобрения, таившегося внутри меня.

Затем я лег в постель, но не спать. Экстаз элации превращал каждый час бодрствования в источник восторга и счастья, и моя память не знает дней ярче солнца, чем те ночи. Шлюзы мысли были широко открыты. Мысли ревниво относились друг к другу, казалось, они спотыкались одна о другую в своем безумном стремлении предстать перед моим вновь воцарившимся эго.

Я, естественно, жаждал общения, но было не так много пациентов, с которыми мне хотелось бы побеседовать. Однако я страстно желал завязать беседу с помощником врача, поскольку он был человеком образованным и знакомым с историей моей болезни. Но этот человек, который пытался заставить меня говорить, когда бред сковывал мой язык, теперь, когда я наконец был готов говорить, едва ли удостаивал меня вниманием; и то, что казалось мне его продуманным и плохо скрываемым избеганием, лишь разжигало мое желание задерживать его всякий раз, когда представлялась такая возможность.

Примерно на второй неделе мой реформаторский склад ума обострился. Отделение, в котором я содержался, было хорошо обставлено и настолько напоминало дом, насколько это возможно для подобного места, хотя, отдавая должное собственному дому, должен заметить, что сходство было невелико. О так называемом буйном отделении у меня были куда менее благоприятные представления. Хотя в течение первых четынадцати месяцев моего пребывания здесь я не подвергался физическому насилию, я видел ненужную и зачастую жестокую силу, применяемую санитарами при обращении с несколькими так называемыми буйными пациентами, которых по прибытии помещали в отделение, где находился я. Я также слышал убедительные слухи о грубом обращении с невменяемыми пациентами в буйном отделении.

Я тут же решил провести тщательное расследование деятельности заведения. Чтобы у меня были доказательства того, что задуманное мною действие было осознанным, моим первым шагом стало заявление одному-двум товарищам по несчастью о том, что я скоро нарушу какое-нибудь правило так, что это потребует моего перевода в буйное отделение. Сначала я подумывал о том, чтобы разбить несколько оконных стекол; но моя цель была достигнута иначе — и даже быстрее, чем я предполагал. Мой опекун в моем присутствии сказал помощнику врача, что доктора могут разрешить мне звонить ему по телефону всякий раз, когда сочтут нужным. Скорее из желания испытать недружелюбного врача, нежели удовлетворить какое-либо стремление поговорить с опекуном, я одним утром попросил разрешения позвонить последнему. Как раз тем утром я получил от него письмо. Доктор знал об этом, поскольку я показал ему послание — но не его содержимое. Именно на это письмо я опирался в своем требовании, хотя в нем мой брат даже не намекал на то, что желает со мной поговорить. У доктора, однако, не было возможности узнать, что мое утверждение не соответствовало действительности. Отказ на мою просьбу был лишь одним из его необдуманных капризов, и последовал он с привычной краткостью и презрением. Я встретил его отказ тем же и преподнес ему едкую критику его характера.

Он сказал: «Если вы не перестанете так разговаривать, я велю перевести вас в четвертое отделение». (Это было буйное отделение.)

«Куда хотите, туда и сажайте, — был мой ответ. — Я вас в канаву упрячу, прежде чем с вами закончу».

С этими словами доктор исполнил свою угрозу, и санитар препроводил меня в буйное отделение — добровольного, вернее, страстно желающего того узника.

Отделение, в которое меня поместили теперь (13 сентября 1902 года), было обставлено самым спартанским образом. Полы были деревянными, стены — голыми. Если не считать времени приема пищи или прогулок на свежем воздухе для привычной разминки, пациенты обычно околачивались в одной большой комнате, где стояли тяжелые скамьи, поскольку считалось, что в руках буйных пациентов стулья могут стать угрозой для окружающих. В столовой, однако, имелись стулья вполне прочного типа, ибо пациенты редко буйствуют во время еды. Тем не менее, одному из этих столовых стульев вскоре суждено было войти в историю.

Поскольку мое изгнание произошло спешно, я не успел запастись многим из того, в чем теперь нуждался. Моей первой просьбой было обеспечить меня писчей бумагой. Санитары, действуя, несомненно, по указанию доктора, выполнить ее отказались; не дали они мне и карандаша — который, к счастью, мне и не требовался, поскольку он у меня случайно оказался. Несмотря на их отказ, мне удалось раздобыть обрывки бумаги, на которых я вскоре усердно принялся писать записки власть имущим. Некоторые из них (как я узнал позже) были доставлены, но внимания на них никто не обратил. Ни один врач не подходил ко мне до самого вечера, пока тот самый, что изгнал меня, не совершал свой регулярный обход. Когда он появился, прерванная утренняя беседа возобновилась — то есть с моей стороны — и в том же духе. Я снова попросил разрешения позвонить своему опекуну. Доктор снова отказал, и я, разумеется, снова высказал ему все, что о нем думаю.

Мое заточение меня радовало. Я находился там, где больше всего желал быть, и занимался расследованием обстановки и ведением мысленных заметок. Поскольку помощник врача мог оказывать санитарам услуги и обладал полномочиями их увольнять, они повиновались ему и продолжали отказывать в большинстве моих просьб. Тем не менее, несмотря на их недружелюбный настрой, мне удалось уговорить надзирателя, добродушного человека в преклонных летах, передать записку управляющему. В ней я просил его немедленно явиться, так как хотел с ним поговорить. Управляющий, в котором я видел друга, не дал никакого ответа и не нанес визита. Я предполагал, что он тоже нарочно проигнорировал меня. Как я узнал впоследствии, и он, и заведующий отсутствовали, иначе со мной, пожалуй, обошлись бы менее деспотично со стороны помощника врача, который на месте был.

На следующее утро, после возобновления моей просьбы и повторного отказа, я попросил доктора прислать мне «Книгу псалмов», которую я оставил в своей прежней комнате. Он выполнил эту просьбу, полагая, возможно, что религия мне по меньшей мере не повредит. Я, вероятно, перечитал свой любимый сорок пятый псалом, но большую часть времени провел за сочинением на форзацах собственных псалмов. И если ценность псалма измеряется интенсивностью переданного чувства, мои сочинения того дня по праву занимали место рядом с писаниями Давида. Мои псалмы были адресованы начальству больницы, и позже в тот же день надзиратель — который не раз проявлял себя другом — отвез книгу в администрацию.

Помощник врача, принявший мой ядовитый язык за буйный ум, упек меня в ссылку, которая лишила меня возможности посетить богослужение в часовне в тот воскресный полдень. Время, которое лучше было бы провести в церкви, я посему потратил на довершение весьма изощренной схемы выхода на связь с управляющим. Этим вечером, когда доктор снова появился, я подошел к нему дружески и вежливо повторил свою просьбу. Он снова ответил отказом. С видом смирения я произнес: «Ну, раз уж спорить с вами бесполезно, а записки, отправленные другим, пока игнорируются, я бы хотел с вашего любезного разрешения пробить дыру в этом вашем проклятом здании и завтра предстать перед управляющим в его кабинете».

«Пробивайте на здоровье!» — с усмешкой бросил он. После этого он зашел в соседнее отделение, где пробыл около десяти минут.

Если вы мысленно или на бумаге изобразите букву «L», позволив вертикальной части обозначать комнату сорока футов в длину, а горизонтальной — двадцатифутовую, и если вы затем представите меня стоящим в дверном проеме на пересечении этих двух линий — в дверях столовой, а доктора — позади другой двери в дальнем конце перпендикуляра, в сорока футах оттуда, то получите графическое изображение противоборствующих армий прямо перед первым настоящим штурмом в том, чему суждено было стать семинедельной осадой.

В тот самый момент, когда доктор вновь вошел в отделение, чтобы вернуться в кабинет, я скрылся в своей двери — в столовой. Затем я прошел через всю комнату и поднял один из тяжелых деревянных стульев, присмотренный для моих целей в ту пору, пока доктор и его послушные подопечные находились в церкви. Используя стул в качестве тарана, безо всякого злого умысла — с радостью в сердце — я нарочно проткнул двумя его ножками верхнее и нижнее стекла четырехстворчатого зеркального окна. Единственным моим просчетом было то, что я не встал прямо перед этим окном на надлежащем расстоянии, чтобы выбить все четыре стекла до единого. Это огорчало меня, ибо я всегда неохотно оставлял продуманное до конца дело незавершенным.

Грохот разбитого и падающего стекла испугал всех, кроме меня. Больше всех испугался один пациент, оказавшийся в этот момент в столовой. Он убежал. Доктор и санитар, находившиеся в соседней комнате, не могли меня видеть или знать, в чем дело; но они не теряли времени даром, выясняя это. Подобно хладнокровному убийце из поговорок, стоящему над своей жертвой с оружием наперевес и спокойно ожидающему ареста, я не сдвинулся с места и с изрядной долей хладнокровия ждал натиска доктора и санитара. Они быстро укротили меня. Взяв каждый под руку, они препроводили меня в мою комнату. Это заняло не более полуминуты, но времени хватило как раз на то, чтобы разразиться еще одной меткой характеристикой доктора. Моя неспособность восстановить это описание дословно не представляет никакой потери для литературы. Зато одно замечание, брошенное, когда доктор схватил меня, оказалось уместным, хотя и не спонтанным. «Что ж, доктор, — сказал я, — зная вас как человека правдивого, я просто поймал вас на слове».

Сколь бы бессмысленным ни казался этот поступок, он стал результатом логических размышлений. Управляющий полностью заведовал зданием и распоряжался всем необходимым ремонтом. Именно его мне хотелось увидеть больше всего, и я рассуждал так: битье зеркального стекла на несколько долларов (за которое позже, к моему удивлению, мне пришлось заплатить) вынудит его обратить на меня внимание из соображений экономии, если не из дружеского интереса, в наличии которого у него я к тому моменту уже разуверился. Ранним утром следующего дня, как я и надеялся, появился управляющий. Он подошел ко мне дружески (как это у него бывало заведено), и я ответил ему тем же. «Хоть бы кусочек здания оставили», — добродушно произнес он.

«Я оставлю его целиком, и с радостью, если вы уделите хоть немного внимания моим посланиям», — парировал я.

«Не будь я за городом, — ответил он, — я бы пришел навестить вас раньше». И это честное объяснение я принял.

Я поведал управляющему о поведении помощника врача, преградившего мне путь к телефону, чтобы связаться с опекуном. Тот согласился доложить о деле заведующему, который вернулся тем же утром. В знак признательности я пообещал приостановить военные действия до беседы с заведующим. Однако я ясно дал понять, что, коль скоро тот не сдержит слово, я продолжу способствовать вентиляции буйного отделения. Моя вера в человечество еще не восстановилась полностью.

 

XV

Несколько часов спустя, не став свидетелем ничего примечательного, кроме того, что выпало на мою долю, я был возвращен в свое старое отделение. Заведующий, отдавший приказ о реабилитации, вскоре появился, и мы с ним плодотворно побеседовали. Он дал мне понять, что отныне сам будет вести мое дело, поскольку осознал: его помощнику недостает необходимого такта и рассудительности, чтобы справиться с человеком моего склада, — и с этим мое желание позвонить опекуну испарилось.

Ни один врач не любит, когда пациенты урезают его полномочия, пусть даже косвенно, и самолюбие этого человека внезапно было задето, поскольку его некомпетентность стала столь очевидной. Впоследствии, когда он проходил по отделению, у нас то и дело случались стычки. Я не упускал ни единой возможности принизить его в присутствии санитаров и пациентов и даже сам создавал такие возможности; так что вскоре он старался избегать меня при каждой возможности. Но выпадала она редко. Одним из главных моих развлечений были, по сути, односторонние беседы с ним. Время от времени он проявлял глупость и стоял на своем по нескольку минут, и его аргументы в такие моменты лишь поддерживали во мне бранный накал. Если в последующие недели общения с ним и оставались какие-то эпитеты, которые я забыл к нему применить, значит, они были придуманы позже. Зловещая смесь здравомыслия, демонстрируемая мной вопреки моему безумному состоянию, была чем-то, что этот доктор не мог постичь. Замечания с моей стороны, которые ему следовало бы пропустить мимо ушей или проигнорировать, задевали его так, словно они исходили от здорового и свободного человека. А его тупой и неразборчивый отказ на большинство моих просьб лишь затягивал период моего душевного возбуждения.

Вернувшись в прежнее отделение, я провел там три недели. В ту пору я был человеком крайне эгоцентричным. Мой обширный и разнообразный ассортимент бредовых идей величия делал возможным абсолютно всё. Находилось мало проблем, за решение которых я бы не взялся. При достаточном поводе я даже нападал на санитаров — проблемы сами по себе; но те схватки, в которые я ввязывался впоследствии, были борьбой либо за мои собственные права, либо за права других. Хотя какое-то время я сносно ладил с санитарами и настолько хорошо, насколько можно было ожидать, с помощником врача, вскоре стало очевидно: эти люди чувствовали, что узнать меня поближе — значит полюбить поменьше. Из-за их неспособности справляться с возложенными обязанностями я мог бесконечно их донимать. По много раз на дню я указывал санитарам, что делать и чего не делать, и предупреждал, как поступлю, если мои просьбы, предложения или приказы не будут исполнены немедленно. Больше года они видели меня пассивным, почти бессловесным, а потому были не в силах постичь мою непривычную агрессию. Угрозу наказать их за любое неповиновение моим приказам они воспринимали как грандиозную шутку. Так оно и было — до тех пор, пока однажды я без церемоний не отпустил эту шутку об голову одного из них.

Началось все следующим образом: в начале октября в отделение поместили мужчину, чей недуг по большей части заключался в неуемной тяге к спиртному. Ему было за пятьдесят, он был хорошо образован, поездил по миру, отличался утонченностью и артистическим складом ума. Близких по духу собеседников в моем окружении было мало, и мы с ним быстро сошлись на почве дружбы. Этот человек угодил в лечебницу по уловке родственников. Как это часто бывает в подобных случаях, в ход пошла масса «белой» лжи, чтобы избавить от хлопот всех причастных — то есть всех, кроме самого пациента. Оказаться внезапно, без предупреждения вырванным из собственного дома и с помощью обманной, пусть в данных обстоятельствах и оправданной стратегии заброшенным в палату с пятнадцатью другими мужчинами, демонстрирующими безумие разной степени тяжести, — это испытание, более душераздирающее, чем можно вообразить. И тем не менее, именно через это прошел данный человек. Свободный гражданин в один день, на следующий он обнаружил себя лишенным свободы и заклейменным тем, что считал невыносимым позором.

Мистер Бланк (как я буду его называть) был совершенно растерян. Поскольку он был новичком в том, что, как я прекрасно знал, являлось чуждым для него миром, я взял его под свое заболивое и просторное крыло. Я делал все возможное, чтобы взбодрить его, и старался добиться для него того отношения, которое казалось мне непременным условием его благополучия. Пациентов в его состоянии никогда не принуждали во время прогулок ходить по территории вместе с остальными больными. За все предшествующие четырнадцать месяцев я ни разу не видел, чтобы только что поступившего пациента заставляли заниматься физическими упражнениями против его воли. Возражавшего неизменно оставляли в отделении либо докладывали о его отказе врачу, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги. Никакому здравомыслящему человеку не нужно напрягать воображение, чтобы понять, насколько унизительно для этого мужчины было шагать в толпе, до боли напоминающей «каторжную цепь». Парами, под конвоем, эти заложники несчастья совершают те единственные долгие прогулки, что позволяет им их ограниченная свобода. После пары раз, когда этот человек все же прошелся со старой гвардией, во мне укрепилась вовсе не лишенная оснований мысль, что физическая нагрузка никоим образом не компенсирует душевные страдания, причиняемые чувством унижения и позора. Мне было удивительно легко заступиться за него; и когда он пришел ко мне в комнату, взвинченный перспективой очередного такого унижения и горько плача, я заверил его, что сегодня он пойдет на прогулку тогда же, когда и я. Моим первым шагом к достижению желаемого результата стало дружеское обращение к дежурному санитару с просьбой разрешить моему новому другу погулять по территории со мной во время моего выхода. Тот заявил, что ничего подобного делать не собирается — этого человека он поведет вместе со всеми остальными. Я сказал: «Я нахожусь в этом отделении уже больше года, и вы тоже, но я еще ни разу не видел, чтобы человека в состоянии мистера Бланка заставляли выходить на улицу против воли».

«Не имеет никакого значения, видели вы или нет, — отрезал санитар, — он пойдет».

«Вы спросите у врача, может или не может мистер Бланк прогуливаться по территории с моим личным санитаром, когда пойду я?»

«Нет, не спрошу. И вообще, это не ваше дело».

«Если вы прибегнете к физической силе и попытаетесь потащить мистера Бланка с остальными пациентами, вы пожалеете об этом», — бросил я, удаляясь.

На эту угрозу малый презрительно рассмеялся. Для него она ничего не значила. Он считал, что я умею сражаться лишь языком, и признаюсь, что сам сомневался в своей способности драться как-то иначе.

Вернувшись в свою комнату, где меня ожидал мистер Бланк, я поддержал его увядающий дух и вновь заверил, что его избавят от пугающего испытания. Я велел ему пройти в определенную комнату на дальнем конце коридора и ждать там развития событий — чтобы в случае драки линия фронта оказалась длиннее. Он подчинился. Через минуту-две санитар направился в ту сторону. Я следовал по пятам, продолжая грозить расправой, если он посмеет хотя бы пальцем тронуть моего друга. Хотя я тогда не подозревал об этом, за мной шел другой пациент — человек, который, несмотря на психический недуг, имел светлые промежутки и неизменно отличался преданным сердцем. Он, судя по всему, сообразил, что назревает буря и мне вполне может понадобиться помощь. Едва оказавшись в комнате, словесная война возобновилась, а мой впечатлительный и расстроенный друг стоял рядом и с тревожным видом наблюдал за происходящим.

«Предупреждаю в последний раз, — сказал я, — если вы тронете мистера Бланка, я врежу вам так сильно, что вы пожалеете». Ответ санитара не заставил себя ждать: он попытался силой вытолкать мистера Бланка из комнаты. Ничто не могло быть автоматизированнее моих действий в тот момент; более того, по сей день я не помню самого момента совершения этого поступка. В памяти сохранилось лишь намерение его совершить и последовавшее свидетельство того, что он был совершен. Во всяком случае, я уже решил поступить определенным образом, если санитар сделает то-то и то-то. Он сделал одно, а я — другое. Едва он успел коснуться мистера Бланка, как мой правый кулак с огромной силой обрушился в область его левого глаза. Именно тогда я стал объектом внимания санитара — но внимания нераздельного, ибо пока он меня душил, мой неожиданный соратник подоспел и отвесил санитару искренний комплимент, принявшись душить его в ответ. В ходе потасовки меня повалили на пол. Санитар вцепился мне в горло. Мой сосед по палате мертвой хваткой вцепился в горло санитара. Так образовалась цепь со слабым, если не вовсе отсутствующим звеном посредине. Представьте себе, если сможете, умалишенного, которого душит якобы здоровый человек, а того, в свою очередь, душит временно здравомыслящий безумный друг пострадавшего, и вы получите воплощение Немезиды столь точное, сколь его до сих пор удавалось упаковать в рамки простой риторики.

То, что меня придушили на славу, доказывается тем фактом, что на моей шее остались серповидные следы от ногтей нападавшего. И я склонен полагать, что мой спаситель, обладавший немалой силой, оставил весьма заметное впечатление на горле моего обидчика. Если бы заведующий вовремя не появился в тот момент, мужчина мог бы в скором времени потерять сознание, ибо я уверен: мой союзник никогда бы не отпустил его, пока тот не отпустил меня. В ту секунду, когда санитар своим единственным уцелевшим глазом узрел заведующего, потасовка прекратилась. Это было вполне естественно, поскольку кодекс чести, в общем и целом принятый среди санитаров, запрещает кому-либо забываться настолько, чтобы оскорблять пациентов на глазах у вменяемых и компетентных свидетелей.

Перенесенное удушение лишь разогрело мои голосовые связки. Я выложил доктору все подробности предварительной словесной стычки и бессмысленности драки. Заведующий окончил Йельский университет более чем за полвека до моего собственного выпуска, и благодаря этому общему интереסу и его безупречному такту мы хорошо ладили. Но его дружеское расположение не мешало ему высказывать свое мнение напрямик, как показали его слова в тот момент. «Вы и сами не знаете, — произнес он, — как больно мне видеть, что вы — выпускник Йеля — ведете себя как какой-то скандалист».

«Если борьба за права гораздо более пожилого человека, не способного защитить собственные интересы, есть поступок скандалиста, я вполне готов прослыть таковым», — ответил я.

Стоит ли добавлять, что санитар не повел мистера Бланка на прогулку тем утром? И, насколько мне известно, последнего больше никогда не принуждали заниматься физическими упражнениями против его воли.

 

XVI

Заведующий теперь осознал, что я обладаю слишком бурной гуманитарной энергией для пребывания в отделении со столькими другими пациентами. Мои действия оказывали деморализующее влияние на них; поэтому меня незамедлительно перевели в отдельную комнату — одну из двух, расположенных в небольшой одноэтажной пристройке. Новые апартаменты выглядели довольно привлекательно, напоминая квартиру холостяка.

Поскольку здесь не было никого, с кем я мог бы вступать в конфликты, я обходился без происшествий — по крайней мере, до тех пор, пока со мной находился определенный специальный санитар, человек, подходящий моему складу ума. Приставленный ко мне надсмотрщик понимал человеческую природу. Он никогда не прибегал к силе, если уговоры не действовали; а мелкие прегрешения, которые привели бы к драке, веди он себя как типичный санитар, он либо игнорировал, либо тихо докладывал врачу. На протяжении всего периода моего сильнейшего возбуждения существовали определенные люди, способные меня укротить, и другие, чьё присутствие повергало меня в состояние, близкое к ярости, и неизменно приводило к вспышкам, влекущим за собой тягостные последствия.

К несчастью для меня, мой хороший санитар вскоре покинул заведение, приняв более выгодное деловое предложение. Он ушел, даже не попрощавшись со мной. Ничто так убедительно не доказывает, сколь важно было для меня его удержание, как этот резкий уход, который, судя по всему, предписал доктор, полагая, вероятно, что перспектива подобных перемен меня взволнует. Впрочем, я не создал проблем при замене, хотя мне и не нравилось, что над моим умом поставили человека, с которым у нас прежде случались недопонимания. Он был примерно моего возраста, и подчиняться ему было далеко не так просто, как его предшественнику, который годился мне в отцы. К тому же этот молодой санитар недолюбливал меня из-за множества неприятных вещей, сказанных ему в бытность нашу в общем отделении. Он весил около ста девяноста фунтов против моих ста тридцати и, очевидно, был выбран мне в надсмотрщики из-за своей огромной силы. Выбор, основанный на психологических, а не физических соображениях, оказался бы разумнее. Заведующий в силу преклонного возраста и слабого здоровья был вынужден вновь передать мое дело в руки помощника врача, а тот отдал новому санитару определенные инструкции. Что мне разрешалось делать, а чего нет, было тщательно расписано. Эти указания, многие из которых лишены были всякого смысла, выполнялись неукоснительно. Винить в этом санитара я не мог. Доктор лишил его права проявлять хоть капли собственного здравого смысла.

В этот период я нуждался лишь в малом сне. Часть ночи я обычно проводил за рисованием; ибо именно в сентябре 1902 года, находясь на пике волны эгоцентричной уверенности, я решил, что мне суждено стать писателем — ну или автором хотя бы одной книги; и раз уж так, то почему бы мне не стать еще и художником, проиллюстрировав собственные труды? В школе рисование меня никогда не привлекало; в колледже тоже. Но теперь пробудившийся творческий импульс оказался непреодолимым. Моим первым уроком самому себе стала копия от руки иллюстрации на обложке журнала «Лайф». Учитывая обстоятельства, тот первый рисунок выглядел весьма достойно, хотя сейчас я не могу подтвердить это утверждение: бестолковые санитары уничтожили его вместе со множеством других моих рисунков и рукописей. С той самой минуты, как я завершил этот первый рисунок, лавры разделились поровну между моими литературными и художественными устремлениями; и в письме, которое я со временем счел нужным направить губернатору штата, искусство объединилось с литературой. Я писал и читал по нескольку часов в день и ровно столько же времени тратил на рисование. Но помощник врача, вместо того чтобы облегчить мне выход избытка энергии в литературном и художественном русле, чинил препятствия на каждом шагу и, казалось, наслаждался демонстрацией полного равнодушия к моим новообретенным амбициям. Когда следовало сделать всё для успокоения моего аномально активного разума, показное безразличие и нежелание защитить мои интересы удерживали меня в состоянии непрерывного раздражения.

Но вскоре возникли обстоятельства, приведшие к преждевременному удушению — лучше сказать, странгуляции — моих творческих порывов. Врачи пришли к решению (на мой взгляд, неразумному), будто абсолютное уединение — это единственное, что способно успокоить мой гиперактивный мозг. В результате все письменные и рисовальные принадлежности, равно как и книги, были у меня отобраны. И с 18 октября до первого января следующего года, за исключением одной двухнедельной паузы, меня держали в том или ином тесном помещении с решетками на окнах, едва ли лучшем, чем тюремная камера, а порой и куда худшем.

Ключевым фактором в этом кризисе стал кукурузный початок. Возомнив себя зародышем Рафаэля, я завел привычку сохранять всевозможные обрезки и мелочи в качестве сувениров своего творческого развития. Я верил, что освященные моим прикосновением в духе царя Мидаса, они однажды приобретут огромную ценность. Если общество способно терпеть — а оно терпит — тысячи охотников за сувенирами, то душевнобольному человеку определенно стоит простить прихоть собирать сувениры, попадающиеся ему под руку. Среди собранных мной вещиц оказалось несколько кукурузных початков. Я собирался покрыть их позолотой, а в будущем приспособить для дела, прикрепив к ним маленькие термометры. Однако утром 18 октября молодой человек, приставленный ко мне, обнаружив початки, тут же объявил, что собирается выбросить их. Я столь же незамедлительно уведомил его, что подобное действие с его стороны приведет к драке. Что и произошло.

К началу этой драки поблизости находились двое санитаров. Я сражался с ними обоими до победного конца и заявил, что буду драться до тех пор, пока в отделение не придет помощник врача. Убедившись, что я говорю серьезно, мой личный санитар держал меня, пока второй бегал за подмогой. Тот вскоре вернулся, но не с помощником врача, а с третьим санитаром, и драка возобновилась. Тот, кто бегал за подмогой, отличался более тонкими душевными свойствами, чем остальные двое, и держался на безопасном расстоянии. Разумеется, правила заведения запрещали санитарам поднимать руку на пациентов, и поскольку я обладал достаточным здравомыслием, чтобы с неплохими шансами на веру доложить о любых запрещенных ударах, каждому из моих пленителей пришлось ограничиться тем, что он держал меня за руку и пытался придушить до подчинения. Тем не менее, мне удавалось мешать им взять меня за горло крепким захватом, и почти десять минут я продолжал сопротивляться, твердя им без устали, что не остановлюсь, пока не появится врач. Наконец на пороге возник помощник врача — правда, не тот, что вел мое дело. Он отдал распоряжение перевести меня в буйное отделение, примыкавшее к личным апартаментам, которые я тогда занимал, и меня немедленно заперли в небольшой комнате в том отделении.

Знакомые спрашивали меня: «Ну хорошо, а что делать, если пациент буйствует?» Лучший ответ, который я могу дать: «Не делайте ничего, чтобы он буйствовал». Психиатры впоследствии говорили мне: будь у меня санитар, обладающий умом и способностью потакать моим прихотям и позволить мне сохранить бесценные кукурузные початки, упомянутой драки и последовавших за ней куда худших событий, скорее всего, не произошло бы — ни в тот день, ни вообще когда-либо, если бы те, под чьим надзором я находился, всегда обращались со мной подобающим образом.

Так я снова оказался в буйном отделении — но на сей раз вовсе не из желания исследовать его. Поскольку искусство и литература занимали меня теперь куда сильнее планов реформирования, я превратился, по сути, в невольного обитателя комнаты и отделения, лишенных даже намека на эстетику. Сама комната была чистой и при иных обстоятельствах могла бы показаться уютной. Она достигала двенадцати футов в длину, семи в ширину и двенадцати в высоту. К потолку крепился плафон из полусферы матового стекла с лампами накаливания. Стены были голыми, с простой обшивкой панелями, а свет поступал через одно большое окно с решеткой с внешней стороны. Возле двери находилось отверстие размером фут на фут со своей собственной дверцей, которую можно было отпереть лишь снаружи, и через которое еду передавали потенциально опасному пациенту. Помимо одиночной кровати, ножки которой были привинчены к полу, в комнате отсутствовала любая мебель.

Прежде чем запереть меня, санитар обыскал меня и отобрал несколько карандашей; но один огрызок ускользнул от его бдительности. Естественно, изъятие из роскошно обставленных апартаментов и водворение в столь спартанскую и непривлекательную комнату заставило мою и без того раскаленную кровь закипеть. Следовательно, моим первым шагом стало послание дежурному врачу моего отделения с просьбой навестить меня по прибытии, и у меня есть все основания полагать, что записка была доставлена. Так или иначе, весть о утренней драке и моем переводе обязана была дойти до него через кого-то из многочисленных свидетелей. Ожидая ответа, я занялся писательством, а поскольку писчей бумаги у меня не было, я писал прямо на стенах. Начав так высоко, как только мог дотянуться, я излагал мысли колонками шириной примерно по три фута каждая. Вскоре грифель затупился. Но тупые карандаши легко заостряются на точильном камне остроумия. Подавляя благоприобретенные привычки, я позволил себе на мгновение вернуться к первобытному методу. Я полностью сгрыз дерево с карандаша, оставив лишь графитовый стержень. С кусочком графита рука, направляемая непогрешимой дерзостью элации, способна художественно проклясть всех людей и все вещи. И я склонен полагать, что преуспел в этом; я сильно сомневаюсь, что Рафаэль или Микеланджело — которых я тогда почитал не более чем за предшественников — вкладывали больше чувств на квадратный фут в свои фрески. Время от времени, будто расставляя знаки препинания в своем сочинении и пытаясь привлечь внимание, я со злостью пинал дверь.

Первая драка за день случилась около восьми часов утра. В течение последующих трех часов меня оставили метаться по комнате и доводить себя до исступления. Я твердо решил привлечь к себе внимание. Месяц назад разбитое стекло позволило мне добиться определенной разумной цели. Сегодня оно послужило мне вновь. Опаловый полусфера-плафон на потолке казался наиболее уязвимой мишенью для нападения. Как до него добраться и разбить — этот вопрос решился быстро. Сняв туфли, я метнул одну из них с огромной силой в свою стеклянную цель и ухитрился нанести ей разрушительный удар.

Санитары ворвались в мою комнату. Их появление на мгновение задержала заклинившая дверь. Я стоял рядом с ней, и когда она поддалась, ее край ударил меня по лбу с силой, способной проломить череп, ударься она о более слабое место. Оказавшись внутри, двое санитаров швырнули меня на кровать, причем один придушил меня так сильно, что я почувствовал, как глаза лезут из орбит. Затем санитары навели в комнате порядок; убрали стекло — то есть всё, кроме одного маленького и на вид безобидного, но, как показало развитие событий, едва не ставшего фатальным осколка, — забрали мои туфли и снова заперли меня в комнате, не забыв, впрочем, от души обругать за то, что заставляю их отрабатывать свой хлеб.

Когда помощник врача наконец явился, я встретил его шквалом ругательств, которые, учитывая последовавшие вскоре события, должны были выдуть из него последние искры добрых чувств ко мне, если таковые у него вообще имелись. Я потребовал позволить мне передать весть моему опекуну с просьбой немедленно приехать и защитить мои интересы, поскольку со мной обращаются несправедливо. Я также потребовал, чтобы он попросил заведующего немедленно навестить меня, так как я больше не намерен иметь дело с помощниками врача и санитарами, которые пренебрегают своими обязанностями и издеваются надо мной. Он не выполнил ни одного требования.

Осколок стекла, пропущенный санитарами, был размером с мой большой палец. Если мне не изменяет память, он не являлся частью разбитого плафона. Это был кусок, который прежний обитатель, вероятно, спрятал в углу квадратного отверстия сбоку от двери. Как бы то ни было, если перо — это язык бойкого писателя, то и кусок стекла может стать таковым при определенных условиях. Поскольку идея, посетившая мою голову, казалась бессмертной, я решил выцарапать ее, а не писать эфемерным графитом. На самой верхней филенке двери, что несколько минут назад нанесла мне столь свирепый удар, я нацарапал сентенцию из семи слов — искреннюю, хоть и не классическую: «Боже, благослови наш Дом, который есть Ад».

Утренние бурные упражнения пробудили во мне отменный аппетит, и я с удовольствием пообедал, хотя и с некоторым трудом, поскольку из-за удушения у меня болело горло. Подав обед, санитары вновь предоставили меня самому себе. Первую половину дня я провел в тщетных попытках позвать их и заставить передать записки заведующему и его помощнику. Они продолжали игнорировать меня. К закату яростное возбуждение первой половины дня уступило место тому, что можно назвать расчетливым возбуждением, которое оказалось куда результативнее. Всего несколькими днями ранее я обсуждал свое дело с помощником врача и во всех подробностях рассказывал ему о суицидальном импульсе, столь сильном на протяжении всего периода моей депрессии. Теперь я рассудил, что мнимая попытка самоубийства, «фальшивый» суицид испугают санитаров и заставят их позвать этого доктора, чьего присутствия я теперь страстно желал — и тем сильнее, чем более демонстративным было его равнодушие. Ни один человек на свете не любил жизнь сильнее, чем я в тот день, и разыгранная мной в сумерках инсценировка трагедии была, пожалуй, лучшим фарсом из всех, когда-либо воплощенных в жизнь. Если у меня и была какая-то амбиция, так это дожить до обретения свободы и запереть за тюремной решеткой этого доктора вместе с его громилами-прихвостнями. Привлечь к себе внимание — вот в чем заключалась моя цель.

В ту пору солнце садилось к половине шестого, и примерно в это же время обычно подавали ужин. В моей комнате стояла такая темнота, что предметы едва различались. Примерно за четверть часа до того, как санитар должен был объявиться с моим вечерним приемом пищи, я начал приготовления. Чтобы антураж соответствовал задумке, я разорвал бывшие при мне бумаги, а также уничтожил другие находящиеся в комнате вещи — как поступают в исступлении; а для полноты иллюзии отчаяния нарочно разбил свои часы. Затем я снял подтяжки и, привязав один конец к изголовью кровати, соорудил из другого петлю. Я с удобством умостил ее на горле. В решающий момент я положил подушку на пол рядом с изголовьем и уселся на нее, ибо смерть задумывалась легкой. После этого я перенес ровно столько веса на импровизированную петлю, сколько требовалось для придания всему правдоподобного вида. Последний жизнеподобный (или, скорее, смертеподобный) штрих я добавил, издав булькающий звук, напоминавший о счастливых днях младенчества.

Ни один школьник не наслаждался шалостью так, как наслаждался ею я. Вскоре послышались шаги санитара, принесшего мой ужин. Отворив дверь, он понятия не имел, что внутри происходит что-то из ряда вон выходящее. Придя из ярко освещенного помещения в темное, он потратил несколько секунд на оценку обстановки — да и тогда не до конца сообразил, в чем дело, решив, будто я нахожусь в полубессознательном состоянии от удушения. Охваченный сильным возбуждением, этот утренний негодяй окликнул своего подельника, и меня быстро освободили из позы, представлявшей собой не более чем забавное положение, хотя они искренне верили, что застали меня на пороге мучений или смерти. Те гнусные ругательства, которыми они осыпали меня утром, теперь стихли. Они заговорили ласково и выразили сожаление, что я надумал прибегнуть к подобному поступку. Их сочувствие было столь искренним, сколь на это способны подобные люди, но все же худшего сорта, ибо подогревалось оно, несомненно, страхом перед последствиями их собственной халатности. Пока этот небывалый всплеск эмоций угрожал их душевному покою, я продолжал разыгрывать свою роль, притворяясь полумертвым.

Вскоре после моего спасения от подлинной смерти вживую санитары подняли меня и отнесли мое обмякшее тело и смеющуюся душу в соседнюю комнату, где меня бережно уложили на кровать. Мне показалось, что я постепенно прихожу в себя.

— Зачем ты это сделал? — спросил один.

— Какой смысл жить в таком месте и терпеть издевательства, подобные тем, что выпали на мою долю сегодня? — спросил я. — Вы с доктором игнорируете меня и все мои просьбы. Мне отказывают даже в чашке воды между приемами пищи и в других вещах, в которых вы не имеете права отказывать. Если бы я покончил с собой, вас обоих уволили бы. А если бы мои родственники и друзья узнали, как вы издевались надо мной и пренебрегали моими интересами, вас, скорее всего, арестовали бы и отдали под суд.

Врачу уже сообщили о произошедшем. Он поспешил в палату; его почти сбившееся дыхание выдавало, как мою фарсовую выходку приняли за настоящую трагедию. С того самого момента, как он вошел, я вышел из роли, которую играл.

— Теперь, когда вы, три животного, у меня в руках, я выскажу вам кое-что из того, чего вы не знаете, — сказал я. — Вы, наверное, думаете, что я только что пытался покончить с собой. Это была просто уловка, чтобы заставить вас обратить на меня внимание. Когда я угрожаю вам и говорю, что моя единственная цель в жизни — дожить до того дня, когда я обрету свободу и обнажу злоупотребления, которыми изобилуют подобные места, вы просто смеетесь надо мной, не так ли? Но дело в том, что это моя амбиция, и, если бы вы хоть что-то соображали, вы бы знали, что издевательства не толкнут меня на самоубийство. Вы можете продолжать издеваться надо мной, лишать меня моих прав и держать в изгнании от родственников и друзей, но настанет время, когда я заставлю вас поплатиться за все это. Я упрячу вас в тюрьму, где вам и место. Или, если мне не удастся этого добиться, я по крайней мере смогу сделать так, чтобы вас уволили из этого заведения. Более того, я это сделаю.

Врач и санитары встретили мои угрозы с характерным для них безразличием. Подобные угрозы, которые нередко доводится слышать в таких местах, производят мало впечатления или вовсе не производят его, поскольку их редко претворяют в жизнь. Когда я высказывал эти угрозы, я действительно желал отправить этих людей в тюрьму. Сегодня у меня нет такого желания, ибо разве не были они жертвами той же порочной системы обращения, которой подвергся и я? В любом учреждении, где используются или терпятся дискредитировавшие себя принципы «стеснения свободы», сама атмосфера становится оскотинивающей. Дайте дубинку в руку любому человеку с инструкцией использовать ее при необходимости, и более мягкие, гуманные методы убеждения естественным образом забудутся или будут сознательно отброшены.

На протяжении всего периода элации, особенно в первые его месяцы, когда я выполнял работу нескольких нормальных людей, мне требовалось больше топлива для выработки той ненормальной энергии, которой требовала моя активность. У меня был волчий аппетит, и я настаивал, чтобы санитар дал мне ужин, который он собирался подать, когда обнаружил меня в мнимых предсмертных судорогах. Сначала он отказывался, но в конце концов смягчился и принес мне чашку чаю и немного хлеба с маслом. Из-за сильного удушения, которому я подвергся ранее в тот же день, я с трудом мог проглотить хоть какую-то пищу. Мне приходилось есть медленно. Санитар, однако, приказал мне поторопиться, пригрозив в противном случае забрать то немногое из ужина, что у меня было. Я ответил, что, по моему мнению, он этого не сделает — что я имею право на свой ужин и намерен съесть его с как можно большим комфортом. Это задело его, и неожиданным движением он сумел отобрать у меня все, кроме корки хлеба. Он попытался выхватить даже ее. Я оказал сопротивление, и вскоре завязалась третья за день драка — и это в пределах пяти минут после того, как врач покинул палату. Я сидел на кровати. Санитар, верный своим порочным инстинктам, схватил меня за горло и стал душить всей силой руки, привычной к этой неблагородной работе. Его напарник тем временем обездвижил меня, прижав спиной к полу, пока нападавший душил меня до потери дыхания. Первую дневную драку спровоцировал кукурузный початок; эту вечернюю — корка хлеба.

Если бы я завершил описание событий того октябрьского дня рассказом о только что описанном нападении, немногие, если вообще кто-то, могли бы подумать, что я упустил упомянуть хотя бы какие-то из издевательств, которым меня подвергли в тот день. Дело в том, что и половины не было рассказано. Поскольку обращение со мной в течение этих двадцати четырех часов типично для худшего, но тем не менее нередкого отношения ко многим пациентам в подобном состоянии, я считаю себя обязанным подробно описать те пытки, которые выпали на мою долю той ночью.

В различных учреждениях по сей день применяется несколько методов стеснения свободы, среди которых главными являются «механическое стеснение» и так называемое «химическое стеснение». Первое заключается в использовании инструментов ограничения подвижности, а именно смирительных рубашек или камзолов, муфт, ремней, рукавиц, стесняющих или прочных простыней и т. д., — все они, за редчайшим исключением, служат орудиями пренебрежения и пыток. Химическое стеснение (иногда называемое медицинским) заключается в применении временно парализующих препаратов, причем гиосцин является популярной «дозой». С помощью таких препаратов проблемного пациента можно лишить сознания и держать в таком состоянии часами напролет. Более того, весьма проблемных пациентов (особенно при нехватке санитаров) нередко держат в одурманенном состоянии днями или даже неделями — но только в тех заведениях, где благополучием пациентов пренебрегают.

После драки из-за ужина меня оставили одного в комнате примерно на час. Затем вошел помощник врача с тремя санитарами, включая тех двоих, что фигурировали в моем фарсе. Один нес брезентовое приспособление, известное как камзол. Камзол — это разновидность смирительной рубашки, причем весьма удобная для тех, кто прибегает к подобным методам стеснения свободы, поскольку она позволяет им вообще отрицать использование смирительных рубашек. Смирительная рубашка действительно не является камзолом, точно так же как казнь на электрическом стуле не является повешением.

Камзол, или, как я предпочитаю его клеймить, смирительная рубашка, представляет собой плотно прилегающую куртку из тяжелого брезента, доходящую от шеи до талии, однако сшитую по необычному лекалу. На ней нет ни одной пуговицы. Рукава зашиты на концах, и куртка, не имея разреза спереди, надевается и туго шнуруется сзади. К концу каждого зашитого рукава прикреплен прочный шнур. Шнур правого рукава перекидывается на левую сторону туловища, а шнур левого рукава — на правую сторону туловища. Затем оба шнура туго затягиваются сзади, благодаря чему руки жертвы оказываются сложенными крест-накрест на груди. После этого шнуры надежно завязываются.

Когда я затевал свою дневную уловку, я прекрасно знал, что вскоре окажусь в смирительной рубашке. Эта мысль даже пришлась мне по душе, поскольку я был полон решимости узнать изнутри устройство отделения для буйных.

Тот осколок стекла, которым я утром написал уже процитированный девиз, я присвоил с определенной целью. Зная, что меня скоро заключат в неудобные, но не обязательно невыносимые объятия смирительной рубашки, я думал, что ночью смогу так или иначе использовать этот осколок стекла с выгодой — возможно, прорезать себе путь к ограниченной свободе. Чтобы наверняка сохранить его при себе, я положил его в рот и прижал к щеке. Его присутствие там нисколько не мешало мне говорить и не привлекало визуального внимания. Но если бы я знал о смирительных рубашках и способах их надевания столько, сколько узнал позже, я бы не прибег к столь тщетной уловке.

После многих ночей пыток эту рубашку по моей настоятельной и неоднократной просьбе в конце концов подогнали так, что, будь она подогнана подобным образом с самого начала, мне вообще не пришлось бы терпеть никаких мук. Я знал об этом еще тогда, поскольку не преминул обсудить данный вопрос с пациентом, которого неоднократно фиксировали в этой же самой рубашке.

В данном случае в отношении помощника врача ко мне примешивался элемент личной неприязни. Личность этого человека, судя по всему, была раздвоенной. Его личность «Доктора Джекила» проявлялась чаще всего, однако именно личность «Мистера Хайда», казалось, управляла его действиями в кризисных ситуациях. Это был «доктор Джекил», который подошел к моей комнате в сопровождении санитаров в ту ночь. В ту же секунду, когда он переступил порог моей комнаты, он превратился в «мистера Хайда». Он действительно больше не был врачом или даже подобием врача. Его первым движением было взять смирительную рубашку в собственные руки и приказать мне встать. Зная, что начальство действительно верит, будто я в тот день пытался покончить с собой, я не видел ничего дурного в их желании применить ко мне стеснение свободы; но я возражал против того, чтобы это делал Джекил-Хайд. Хотя смирительную рубашку всегда должен надевать лечащий врач, я знал, что на деле эту неприятную обязанность неизменно перекладывали на санитаров. Следовательно, рвение Джекила-Хайда взять на себя обязанность, от которой он обычно уклонялся, натолкнуло меня на мысль, что его мотивы носят злобный характер. По этой причине я предпочитал довериться сомнительной милости рядового санитара и прямо заявил об этом, но тщетно. — Если ты будешь держать рот на замке, я управлюсь с этим быстрее, — сказал Джекил-Хайд.

— Я закрою рот, как только вы уйдете из этой комнаты, и никак иначе, — заметил я. Так я и поступил. Моя бранная речь, разумеется, перемежалась неизбежными ругательствами. Чем больше я говорил, тем мстительнее он становился. Он ничего не отвечал, но, к моему несчастью, выражал свои подавленные чувства чем-то более действенным, чем слова. После того как он зашнуровал рубашку и прижал мои руки к груди так плотно, что я не мог пошевелить ими и на долю дюйма, я попросил его ослабить смирительную рубашку настолько, чтобы я мог хотя бы сделать полноценный вдох. Я также попросил дать мне возможность поправить пальцы, которые защемило в неестественном и неудобном положении.

— Если ты побудешь тихо хоть минуту, я сделаю это, — сказал Джекил-Хайд. Я подчинился, причем охотно, поскольку мне не улыбалось страдать больше необходимого. Вместо того чтобы ослабить приспособление, как было обещано, этот врач, позеленевший от ярости, затянул шнуры так, что я оказался скован еще надежнее и жестче, чем прежде. Этот вероломный поступок привел меня в исступление. Хотя Джекил-Хайд удалился в конце концов именно потому, что его дальнейшее присутствие лишь усиливало мое возбуждение, следует заметить: он ушел не раньше, чем удовлетворил низменное желание, порожденное, судя по всему, затаенной ненавистью. Санитары вскоре удалились, заперев меня на ночь.

Никакие события моей жизни не врезались в память столь неизгладимо, как те, что пришлись на мою первую ночь в смирительной рубашке. Уже через час после того, как меня поместили в нее, я испытывал боль столь же острую, как любая из тех, что мне доводилось переносить, а к исходу ночи она стала почти невыносимой. Моя правая рука была зафиксирована так, что кончик одного из пальцев едва не резал ногтем другой, и вскоре по правой руке до самого плеча начали разноситься кинжальные боли. Спустя четыре-пять часов избыток боли сделал меня отчасти невосприимчивым к ней. Но в этом орудии пытки я оставался пятнадцать часов подряд; и лишь на двенадцатый час, примерно во время завтрака на следующее утро, кто-то из санитаров соизволил хотя бы немного ослабить шнур.

В течение первых семи-восьми часов мучительные боли терзали не только мои руки, но и половину тела. Хотя я плакал, стонал и даже кричал так громко, что санитары просто не могли меня не слышать, на меня обращали мало внимания — возможно, из-за распоряжений мистера Хайда, отданных им после того, как он снова примерил роль доктора Джекила. Я даже умолял санитаров ослабить рубашку настолько, чтобы мне стало чуть легче. Они отказывались это делать и, казалось, даже получали удовольствие от возможности внести свою немалую лепту в мои мучения.

Перед полуночью я искренне верил, что не смогу вынести эти пытки и сохранить рассудок. Странное покалывание, которое я ощутил теперь в мозгу, ощущение точь-в-точь как в июне 1900 года, заставило меня поверить, что я снова могу потерять связь с миром, который обрел так недавно. Осознавая весь ужас этой участи, я удвоил усилия, чтобы спастись. Вскоре после полуночи мне действительно удалось привлечь внимание ночного сторожа. Войдя в мою комнату, он обнаружил меня лежащим плашмя на полу. Я упал с кровати и был вынужден оставаться в абсолютно беспомощном положении там, где упал. Я не мог даже поднять голову. Однако в этом не было вины смирительной рубашки. Все дело было в том, что я не мог контролировать мышцы шеи, которые так сильно потрепали в тот день. Я с трудом мог проглотить воду, которую ночной сторож был так добр мне дать. Он был неплохим парнем; однако даже он отказался распустить шнуры смирительной рубашки. Поскольку он казался сочувствующим, я могу объяснить его отказ исключительно строгими приказами, отданными врачом.

Напомню, что перед тем, как надеть смирительную рубашку, я спрятал во рту осколок стекла. В полночь стекло все еще было там. Получив отказ от ночного сторожа, я сказал ему: — Тогда я хочу, чтобы ты пошел к доктору Джекилу (конечно, я назвал его настоящим именем, но называть его так сейчас означало бы показать себя таким же жестоким, как сам мистер Хайд). — Скажи ему, чтобы он немедленно шел сюда и ослабил эту рубашку. Я больше не могу выносить эту пытку. После двух лет борьбы за возвращение рассудка я снова потеряю его, я уверен. Ты всегда относился ко мне по-доброму. Ради Бога, позови врача!

— Я не могу сейчас покинуть главный корпус, — ответил ночной сторож. (Джекил-Хайд жил в доме примерно в одной восьмой мили от него, но на территории больницы.)

— Тогда передай весточку помощнику врача, который дежурит здесь? (Коллега Джекила-Хайда имел апартаменты в главном корпусе.)

— Сделаю, — ответил он.

— Расскажи ему, как я страдаю. Попроси его немедленно прийти сюда и ослабить эту смирительную рубашку. Если он не придет, к утру я сойду с ума сильнее, чем когда-либо. А еще передай ему, что я покончу с собой, если он не явится, и я действительно это сделаю. У меня в комнате есть кусок стекла, и я прекрасно знаю, что с ним сделаю.

Ночной сторож сдержал слово. Позже он рассказал мне, что передал мое сообщение. Врач проигнорировал его. Он не появлялся у меня ни в ту ночь, ни на следующий день, и Джекил-Хайд не показывался до своего обычного обхода около одиннадцати часов следующего утра.

— До меня дошли сведения, что у тебя есть осколок стекла, который ты вчера грозился использовать для самоубийства, — произнес он, появившись.

— Да, он у меня есть, и это не ваша заслуга и не заслуга другого врача, что я еще не умер. Если бы я обезумел, в исступлении я мог бы проглотить это стекло.

— Где оно? — с недоверием спросил врач.

Поскольку моя смирительная рубашка лишала меня рук, я предъявил стекло Джекилу-Хайду на кончике языка, который он слышал уже много раз, но прежде не видел.

 

XVII

Спустя пятнадцать бесконечных часов смирительную рубашку сняли. Если непосредственно перед тем, как ее надеть, я был в достаточно бодрой форме, чтобы оказать упорное сопротивление при беспричинном нападении, то теперь, выбравшись из нее, я оказался совершенно беспомощным. Когда мои руки высвободились из стесненного положения, боль была невыносимой. Каждый сустав был выкручен. Я не владел пальцами ни на одной руке и не смог бы одеться, даже пообещай мне за это свободу.

Более недели после этого я страдал так, как описано выше, хотя интенсивность боли, разумеется, постепенно снижалась по мере того, как мое изломанное тело привыкало к неестественным позам, в которых оно было вынуждено находиться. Этот первый случай произошел ночью 18 октября 1902 года. Я подвергался столь же несправедливой, излишней и антинаучной процедуре двадцать одну ночь подряд и в течение части каждого из соответствующих двадцати одного дня. Более того, не раз санитар надевал на меня смирительную рубашку среди бела дня за отказ подчиниться какому-нибудь пустячному приказу. И все это без прямых указаний лечащего врача, хотя, возможно, он действовал на основании общего распоряжения.

Большую часть этого времени меня также держали в изоляции в мягкой камере. Мягкая камера — это грязная дыра. Боковые стены обиты мягким материалом на всю высоту человеческого роста, как и внутренняя сторона двери. Одной из худших особенностей таких камер является отсутствие вентиляции, что, разумеется, усугубляет их в целом антисанитарное состояние. Камера, в которой меня заставили находиться, практически не отапливалась, и, поскольку приближалась зима, я ужасно страдал от холода. Нередко было так холодно, что я видел пар от собственного дыхания. Хотя брезентовая куртка защищала часть моего тела, которое она в то же время терзала, мне редко было по-настоящему тепло: стоило раскрыться, а руки были прижаты к туловищу, как у меня не оставалось никакой возможности поправить одеяла. То крошечное количество сна, которое мне удавалось ухватить, я проводил лежа на жестком матрасе прямо на голом полу. Состояние матраса, найденного мной в камере, было таковым, что я запротестовал против его дальнейшего использования, и тот факт, что мне предоставили другой в то время, когда мои просьбы почти не удовлетворялись, говорит о его омерзительном состоянии.

В течение этого трехнедельного периода — с 18 октября по 8 ноября 1902 года, когда я покинул это заведение и был переведен в государственную больницу, — я непрерывно находился либо под замком (в мягкой камере или другой комнате), либо под присмотром санитара. Более половины этого времени я провел в тесных, но жестоких объятиях смирительной рубашки — в общей сложности около трехсот часов.

Подвергаясь этому ужасному насилию, я содержался в изгнании. Я был отрезан от любой прямой и любой честной косвенной связи с моим официально назначенным опекуном — моим собственным братом, — а также со всеми остальными родственниками и друзьями. Я был отрезан даже от удовлетворительного общения с главным врачом. Я видел его всего дважды, да и то столь недолго, что не смог составить у него никакого убедительного представления о своем бедственном положении. Эти беседы состоялись в два воскресенья, пришедшиеся на период моего изгнания, поскольку именно по воскресеньям главный врач обычно совершал свой еженедельный обход.

Каковы были мои шансы успешно отстоять свою правоту, если моей трибуной служила мягкая камера, а паствой — за исключением главного врача — те самые люди, которые издевались надо мной? В такие моменты мое накопившееся возмущение выплескивалось столь бессвязно, что мои протесты лишались правильного звучания правды. Моя речь не была бессвязной. Я был просто многословен и склонен к отступлениям — естественное проявление элации. Записки, которые мне удавалось нацарапать на обрывках бумаги, по-видимому, конфисковывались Джекилом-Хайдом. Во всяком случае, главный врач узнал о моем лечении лишь несколько месяцев спустя, когда по моей просьбе (хотя я находился уже в другом месте) с ним на эту тему заговорил губернатор штата. То, как я инициировал этот разговор, оставаясь фактически заключенным в другом месте, будет описано в свое время. И мой опекун узнал о том обращении, которому я подвергся, лишь спустя несколько дней после того, как я покинул это учреждение и был помещен в другое, когда впервые за шесть недель увидел его. Из своего офиса в Нью-Хейвене он несколько раз звонил помощнику врача и справлялся о моем состоянии. И хотя Джекил-Хайд действительно говорил ему, что я сильно возбужден и трудно поддаюсь контролю, он даже не намекнул, что ко мне применяется какое-либо необычное стеснение свободы. Доктор Джекил обманывал всех и — как показало время — обманывал самого себя; ибо если бы он осознавал тогда, что однажды я сумею сделать то, что сделал впоследствии, его жестокость наверняка была бы сдержана благоразумием.

Насколько беспомощным, насколько во власти своих тюремщиков может оказаться пациент, иллюстрирует поведение этого же человека. Однажды, на третьей неделе моих ночей в смирительной рубашке, я отказался принимать некое лекарство, предложенное мне санитаром. Какое-то время я исправно и без протестов принимал это безобидное варево, но теперь решил, что раз санитар отвергает большинство моих просьб, то и я не стану выполнять все его требования. Он не стал со мной спорить. Он просто доложил о моем отказе доктору Джекилу. Минуты спустя доктор Джекил — точнее, мистер Хайд — в сопровождении трех санитаров вошел в мягкую камеру. Я был облачен на ночь в смирительную рубашку. В руке мистер Хайд держал резиновую трубку. Рядом стоял санитар с лекарством. Вот уже более двух лет ходила расхожая угроза, что в случае отказа от лекарств или еды будет пущена в ход «трубка». Я начал было смотреть на нее как на миф, но ее присутствие в руках мучителя теперь убедило меня в ее реальности. Я понял, что врач и его головорезы настроены серьезно; и поскольку я уже натерпелся достаточно мук, я решил на этот раз пойти на любые уступки и избежать того, что, казалось, ждало меня впереди.

— Что вы собираетесь с этим делать? — спросил я, глядя на трубку.

— Санитар говорит, что ты отказываешься принимать лекарство. Мы заставим тебя его выпить.

— Я выпью ваше старое лекарство, — последовал мой ответ.

— Твой шанс упущен.

— Хорошо, — сказал я. — Запихивайте в меня это лекарство любым способом, какой сочтете лучшим. Но настанет день, когда вы пожалеете об этом. Когда этот день настанет, доказать свое право насильно пичкать лекарством пациента, который сам предлагал его принять, будет непросто. Я кое-что смыслю в этике вашей профессии. Вы не имеете права делать пациенту ничего, кроме того, что идет ему на пользу. Вы это знаете. Все, чего вы пытаетесь добиться, — это наказать меня, и я выношу вам честное предупреждение: я буду преследовать вас по пятам до тех пор, пока вас не не только уволят из этого заведения, но и исключат из медицинского общества штата. Вы — позор своей профессии, и это общество быстро займется вашим делом, когда об этом услышат некоторые его члены, которые являются моими друзьями. Более того, я сообщу о вашем поведении губернатору штата. Он сможет принять меры, даже если это учреждение не является государственным. А теперь, черт побери вас, делайте худшее из того, на что способны!

Для человека в моем состоянии это была довольно прямолинейная речь. Врач был заметно смущен. Если бы он не боялся потерять авторитет в глазах стоявших рядом санитаров, я думаю, он дал бы мне еще один шанс. Но у него было слишком много гордости и слишком мало мужества, чтобы отступить от однажды занятой ложной позиции. Я больше не сопротивлялся, даже на словах, ибо больше не хотел, чтобы врач останавливался. Хотя я не предвкушал эту процедуру с удовольствием, я жаждал испытать этого человека в деле. Он и санитары знали, что у меня обычно припасено пара трюков даже в рукаве смирительной рубашки, поэтому они приняли дополнительные меры предосторожности. Я лежал навзничь, и между мной и полом находился лишь матрас. Один санитар держал меня. Другой стоял рядом с лекарством и воронкой, через которую, как только мистер Хайд вставит трубку мне в ноздрю, должна была политься доза. Третий санитар находился неподалеку на случай подкрепления. Хотя введение трубки при умелом исполнении не должно причинять страданий, процедура в исполнении мистера Хайда была болезненной. Как он ни старался, у него не получалось вставить трубку правильно, хотя я никоим образом не пытался ему мешать. Его растерянность, казалось, лишила его руки любой сноровки, какая у нее могла быть. После того, что показалось десятью минутами неумелой возни, хотя прошло, пожалуй, едва ли половина этого времени, он оставил попытки, но не раньше, чем у меня пошла носом кровь. Он явно был уязвлен, когда они со своими головорезами удалились. Интуитивно я чувствовал, что они скоро вернутся. И они вернулись, вооруженные новым орудием войны. На этот раз доктор вставил мне между зубами большой деревянный колышек, чтобы держать открытым рот, который ему обычно хотелось держать закрытым. Затем он протолкнул мне в горло резиновую трубку, санитар приладил воронку, и лекарство — вернее, жидкость, поскольку ее лечебные свойства на меня никак не влияли — было залито внутрь.

Поскольку скудные отчеты, направлявшиеся моему опекуну в течение этих трех недель, свидетельствовали о том, что я поправляюсь не так, как он надеялся, он совершил специальную поездку в заведение, чтобы провести расследование лично. По прибытии его встретил не кто иной, как доктор Джекил, который сообщил ему, что я нахожусь в состоянии сильного возбуждения, которое, как он дал понять, лишь усугубится при личной встрече. Теперь представьте, каково это — увидеть брата в столь бедственном положении, в каком находился я; это тяжелейшее испытание, и хотя мой опекун подошел на расстояние нескольких сотен футов от моей тюремной камеры, ему, естественно, хватило лишь намека, чтобы отговорить его приближаться ближе. Доктор Джекил действительно сказал ему, что возникла необходимость поместить меня под «стеснение свободы» и в «изоляцию» (профессиональные эвфемизмы для «смирительной рубашки», «мягкой камеры» и т. д.), но не было дано ни намека на то, что со мной жестоко обращались. Дипломатическое отговаривание доктора Джекила, несомненно, было навещено пониманием того, что если бы я когда-нибудь оказался на расстоянии разговора с опекуном, ничто не помешало бы мне дать ему подробнейший отчет о моих страданиях — отчет, который был бы подкреплен подбитым глазом, имевшимся у меня в тот момент. Во всяком случае, в общении с моим опекуном помощник врача проявил такую степень такта, которой, будь она направлена на меня самого, хватило бы, чтобы поддерживать во мне сносное состояние.

Мой опекун, хоть его и остановили на время, не был убежден. Он чувствовал, что на прежнем месте мне не становится лучше, и мудро решил, что лучше всего перевести меня в государственное учреждение — в Государственную больницу. Спустя несколько дней судья, изначально отдавший распоряжение о моем помещении туда, постановил перевести меня. О предстоящем переводе мне не говорили до самого момента отъезда, и тогда я едва поверил своим ушам. На самом деле я не поверил своему информатору, ибо три недели издевательств вкупе с моей продолжающейся неспособностью связаться с опекуном так пошатнули мой рассудок, что произошел частичный рецидив старых бредовых идей. Я вообразил, будто меня везут в Государственную тюрьму, расположенную в нескольких милях оттуда; и лишь когда поезд проехал тюремную станцию, я поверил, что меня действительно везут в Государственную больницу.

 

XVIII

Государственная больница, в которой я теперь оказался, будучи третьим учреждением, куда меня поместили, во многих отношениях превосходила средний уровень подобных заведений и была вполне типичной. Из ее окон открывался широкий вид на прекрасную реку и долину. Этим видом мне разрешили наслаждаться — поначалу. Руководство учреждения, которое я только что покинул, не предоставило моим новым опекунам никаких подробных отчетов о моем случае. Их молчание объяснялось, полагаю, скорее досадой, чем милосердием. Укротители диких людей обладают столь же сильной гордостью, что и укротители диких животных (но, к сожалению, меньшей сноровкой), и признать поражение для них немыслимо. Хотя частные заведения склонны спихивать своих проблемных пациентов в государственные, между ними слишком часто наблюдается прискорбный недостаток сочувствия и сотрудничества, что в данном случае, однако, обернулось для меня удачей.

С 18 октября по первую половину дня 8 ноября в частном учреждении меня числили буйным маньяком. Сама репутация была заработана мной экспериментальным поведением; состояние же усугублялось и увековечивалось тупостью тех, кто стоял надо мной. И именно такое экспериментальное поведение с моей стороны и тупость со стороны моих новых опекунов привели две недели спустя к аналогичной ситуации. В пятницу, 7 ноября, я находился в смирительной рубашке. 9 и 10 ноября я был, судя по всему, столь же покладист, как и любой из двух тысяч трехсот пациентов Государственной больницы — одет по форме, мягок в манерах и, казалось бы, в здравом уме. 9-го числа, на следующий день после прибытия, я посетил церковную службу, проходившую в больнице. Мое поведение ничем не отличалось от поведения самого благочестивого прихожанина на свете. На следующий вечер с примернейшим поведением я посетил одни из танцев, которые устраиваются раз в две недели в течение зимы. Будь я буйным маньяком, подобные мероприятия привели бы к беспорядкам, поскольку маньяки по необходимости пренебрегают условностями как благочестивого, так и светского общества. И тем не менее в любой из этих дней, окажись я в покинутом недавно частном заведении, я занимал бы камеру и носил смирительную рубашку.

Заместитель главного врача, принявший меня по прибытии, судил обо мне по моему поведению. Он определил меня в одно из двух сообщающихся отделений — лучших в больнице, — где около семидесяти пациентов вели вполне сносную жизнь. Хотя с моим переводом не было прислано никаких официальных документов о моем заболевании, санитар, выполнявший роль эскорта и охраны, уже успел вкратце рассказать одному из санитаров Государственной больницы о моих недавних переживаниях. И все же, когда этот отчет наконец дошел до слуха начальства, они мудро решили не переводить меня в другое отделение, пока я не доставляю хлопот там, где нахожусь. Обнаружив себя наконец среди друзей, я не теряя времени попросил письменные принадлежности и материалы для рисования, которые у меня так бесцеремонно отобрали тремя неделями ранее. Мою просьбу незамедлительно удовлетворили. Врачи и санитары отнеслись ко мне по-доброму, и я снова начал радоваться жизни. Мое желание писать и рисовать не утихло. Однако я не посвящал этим занятиям все свое время, поскольку вокруг было полно приятных собеседников. Я находил удовольствие в разговорах — куда большее удовольствие, чем другие в их выслушивании. По правде говоря, я болтал без умолку и вскоре в общих чертах поведал о своем плане реформирования учреждений не только в родном штате, но и, разумеется, по всему свету, ибо моя грандиозная перспектива заставляла Землю казаться крошечной. Санитарам приходилось принимать на себя удар моей разговорчивости, и они быстро уставали. Один из них, желая побудить меня к молчанию, рискнул заметить, что я настолько «сумасшедший», будто не могу закрыть рот даже на одну минуту. Это был вызов, разбудивший мой боевой дух.

— Я покажу тебе, что могу перестать говорить на целые сутки, — сказал я. Он рассмеялся, зная, что из всех сложных задач эта, взваленная мной на себя, для человека в моем состоянии менее всего осуществима. Но я сдержал свое хвастовство. До того же часа на следующий день я отказывался разговаривать с кем бы то ни было. Я даже не отвечал на вежливые вопросы; и хотя мое молчание было осознанным и доброжелательным, помощник врача счел его разновидностью строптивости, пригрозив перевести меня в менее благополучное отделение, если я не возобновлю разговор.

Тот день навязанного самому себе молчания был, пожалуй, одним из самых долгих в моей жизни, ибо во мне бурлил такой запас слов, которого хватило бы на целую книгу. Любой психиатр признает, что мое достижение было выдающимся, и он же согласится, что оно по меньшей мере свидетельствовало о высоком уровне самоконтроля. Хотя у меня нет желания доказывать, что в этот период я не находился в ненормальном состоянии, я действительно хочу показать, что обладал такой степенью самоконтроля, которая, вероятно, позволила бы мне оставаться в лучшем отделении этого заведения, если бы я не был нацелен — ненормально нацелен, конечно, и в то же время с высокой долей рассудительности — на реформаторское расследование. Пик моей волны элации пришелся на начало октября. Теперь же (в ноябре) кривая, отражающая мое возвращение к норме, должна была быть непрерывной и нисходящей. Вместо этого ее заставляли бурно колебаться — или по крайней мере ее колебания усугублялись — действиями тех, кто за мной ухаживал, вызванными порой, охотно признаю, моими собственными осознанными и целенаправленными проступками. Мое состояние в течение только что завершившихся трех недель изгнания было в худшем случае состоянием более мягкого возбуждения по сравнению с тем, что наблюдалось ранее в течение первых семи недель моего периода элации. И мое состояние в течение двух недель пребывания в лучшем отделении Государственной больницы ничем не отличалось от моего состояния на протяжении предшествующих трех недель пыток или последующих трех недель издевательств и лишений, за исключением тех различий, которые были вызваны самими пытками и лишениями.

Хотя я давно намеревался провести реформы существующих методов лечения, безрассудное стремление исследовать отделения для буйных овладело мной лишь после того, как я сам испытал на себе муки длительного заточения в одном из таких отделений перед попаданием в это государственное заведение. Было несложно сделать вывод: если человек может переносить такие издевательства, какие выпали на мою долю в качестве пациента частного учреждения — нет, в двух частных учреждениях, — то жестокость обязана существовать и в государственной больнице. Именно так я вступил в Государственную больницу с твердой решимостью лично проинспектировать каждый тип отделений, как хорошие, так и плохие.

Но я вовсе не спешил начинать. Мой недавний опыт истощил меня, и я хотел восстановить силы, прежде чем подвергать себя новому подобному испытанию. Это желание оправиться управляло моим поведением какое-то время, но его влияние постепенно уменьшалось по мере того, как жизнь становилась все более монотонной. Я быстро обнаружил, что хорошее отделение слишком уж благопристойно. Я жаждал острых ощущений — действия. И я решил добиться их во что бы то ни стало, хотя охотно признаюсь, что у меня не хватило бы мужества продолжить осуществление своего плана, знай я, что меня ожидает.

Примерно в это время меня навестил мой опекун. Разумеется, я рассказал ему все о моих жестоких мытарствах в частном заведении. Мой рассказ удивил и огорчил его. Я также сообщил ему, что достоверно знаю о существовании подобных порядков в Государственной больнице, поскольку слышал на этот счет убедительные слухи. Он убеждал меня вести себя прилично и оставаться в том отделении, где я находился, каковое отделение, как я и сам признавал, было всем хорошим — при условии, что человек приучил себя желать именно такого рода вещи.

Тот факт, что я нахожусь под замком и за решеткой, которая по сути своей являлась тюремной, нисколько не внушал мне чувства беспомощности. Я искренне верил, что мне не составит труда организовать побег и добраться домой к празднованию Дня благодарения. И кроме того, я знал, что, если доберусь до дома, мне не откажут в моей порции вкусной еды перед возвращением в больницу. Находясь во власти жгучего желания исследовать отделение для буйных, я пришел к выводу, что время действовать пришло. Я также рассудил, что сбежать из этого отделения, расположенного на уровне земли, будет проще и безопаснее, чем из отделения на три этажа выше. Следующим моим шагом было объявление санитарам (не говоря уже о нескольких пациентах), что через день-два я сделаю что-нибудь такое, из-за чего меня переведут туда. Они, конечно, не верили, что у меня есть мысли намеренно напрашиваться на такой перевод. Сама моя откровенность разоружила их.

Вечером 21 ноября я ходил из палаты в палату, собирая всякую всячину, принадлежавшую другим пациентам. Все это я спрятал у себя. Я также собрал небольшую библиотеку из книг, журналов и газет. Заполучив всю добычу, какую только смел, я смешался с остальными пациентами до наступления отбоя. Санитары вскоре заперли меня в моей лавке старьевщика, и остаток ночи я провел за тем, что устроил в ней кавардак. Изначально мой план заключался в том, чтобы забаррикадировать дверь на ночь и таким образом держать оборону против врачей и санитаров, пока начальство не примет мой ультиматум, который должен был включать визит домой на День благодарения. Но к утру я немного изменил план. Моя бессонная ночь, полная бурной деятельности, пробудила во мне волчий аппетит, и я решил, что разумнее будет не только набить желудок, но и запастись провизией перед началом осады. Соответственно, я навел порядок и на следующее утро занялся своими обычными делами. За завтраком я съел столько, сколько хватило бы на двоих мужчин, а по карманам рассовал хлеба по меньшей мере на сутки. После этого я вернулся в комнату и немедленно забаррикадировал дверь. Моя баррикада состояла из платяного шкафа, нескольких выдвинутых из комода ящиков и стопки книг — среди них «Потерянный рай» и Библия. Их я с осознанным удовлетворением водрузил на место в качестве замкового камня. Таким образом, пространство пола между дверью и противоположной стеной комнаты оказалось полностью перегорожено. Мой сосед по комнате, молодой парень в том же лишенном речи состоянии, в каком пребывал я сам в период депрессии, находился вместе со мной. Это вышло случайно. В мои планы не входило держать его в качестве заложника, хотя в конце концов я мог бы использовать его как пешку в переговорах, продержись моя баррикада против надвигающегося штурма дольше, чем это случилось на практике.

Санитары довольно быстро поняли, что что-то не так. Они подошли к моей двери и потребовали ее отпереть. Я отказался и заявил им, что тратить время на споры бесполезно. Они попытались силой проникнуть внутрь. Потерпев неудачу, они доложили о происшещении помощнику врача, который вскоре появился. Сначала он начал вести со мной переговоры. Я доброжелательно, но твердо заявил ему, что переубедить меня невозможно; равно как и выкурить меня отсюда, пока я сам не буду готов сдаться, поскольку моя баррикада держала на совесть. Я также объявил, что тщательно продумал линию своего поведения и прекрасно понимаю, что делаю. Я сделал комплимент его прежнему тактичному обращению со мной и высокопарно — но искренне — поблагодарил за многочисленные любезности. Я также выразил полное удовлетворение прежним поведением санитаров. По сути, я поставил свою печать одобрения на части работы заведения. — Но, — добавил я, — я знаю, что в этой больнице есть отделения, где с беспомощными пациентами обращаются жестоко; и я намерен немедленно положить конец этим злоупотреблениям. Я не открою дверь до тех пор, пока сюда не явятся губернатор штата, судья, отправивший меня сюда, и мой опекун. Когда они прибудут, мы посмотрим, станут ли и дальше лишать пациентов их прав и издеваться над ними.

Моя речь произносилась через сетчатую фрамугу над дверью. Еще несколько минут врач продолжал свои уговоры, но сама мысль о том, что я могу низко пасть и отступить со своей горделивой позиции, лишь сильнее раздражала меня.

— Можете простоять у этой двери хоть весь день, если вам угодно, — сказал я. — Я не открою ее, пока не появятся те трое мужчин, которых я назвал. Я подготовился к осаде; и у меня в комнате достаточно еды, чтобы протянуть по крайней мере сутки.

Наконец осознав, что никакие доводы на меня не действуют, он принялся силой пробивать себе путь внутрь. Сначала он попытался выбить фрамугу ударами толстой палки. Я отвечал ударом на удар, и фрамуга оставалась на месте. Тогда вызвали плотника, но прежде чем тот успел приступить к работе, одному из санитаров удалось приоткрыть дверь настолько, чтобы просунуть руку и оттолкнуть мою баррикаду. Я не понял, что именно делается, пока вмещаться было уже поздно. Стоило двери приоткрыться, как в нее ворвались врач и четыре санитара. Меня без церемоний швырнули на кровать, придавив двумя или тремя нападавшими. Меня снова стали душить, на сей раз сам доктор. Операция заняла всего мгновение. Но до того как она завершилась, мне посчастливилось наградить врача хлестким ударом в челюсть, за который (поскольку он был примерно моих лет, а силы были пять против одного) я никогда не чувствовал себя обязанным извиняться.

Как только меня усмирили, каждый из четырех санитаров ухватился за ногу или руку, и под руководством и предводительством врача меня на руках пронесли через два коридора, вниз по двум пролетам лестницы и доставили в отделение для буйных. Мой драматический уход потряс моих сопациентов, ибо столь бурная деятельность за столь короткое время редко наблюдается в тихом отделении. И мало кого из пациентов доставляют в отделение для буйных в сопровождении столь впечатляющего эскорта зевак, какой был у меня в тот день.

Все это казалось мне грандиозной шуткой, за которой стояла благя цель. Несмотря на возбуждение, я был в хорошем расположении духа и по дороге в свои новые апартаменты сказал доктору: — Верите вы в это или нет, но факт остается фактом: я собираюсь реформировать эти заведения, прежде чем закончу. Я поднял этот бунт, чтобы заставить вас перевести меня в отделение для буйных. Теперь я хочу лишь одного: покажите мне худшее, что у вас есть.

— Тебе не о чем беспокоиться, — ответил доктор. — Получишь по полной.

Он сказал правду.

 

XIX

Даже для отделения для буйных мое появление оказалось впечатляющим — если не драматичным. Трое постоянно дежуривших там санитаров предсказуемо пришли к выводу, что к ним подкинули проблемного пациента. Они отметили мое прибытие с неприятным любопытством, которое в свою очередь пробудило любопытство у меня, ибо хватило лишь беглого взгляда, чтобы убедиться: мои дюжие тюремщики были типичными санитарами грубосилового толка. По приказу лечащего врача один из них сорвал с меня верхнюю одежду, и в одном исподнем меня впихнули в камеру.

Мало какие тюрьмы в этой стране содержат дыры хуже, чем оказалась эта камера. Она была одной из пяти, расположенных в коротком коридоре, примыкающем к главному отделению. Она имела около шести футов в ширину, десяти в длину и приличную высоту. Зарешеченное окно с тяжелой сеткой пропускало свет и ничтожное количество воздуха, поскольку вентиляцию едва ли можно было назвать таковой. Стены и пол были голыми, никакой мебели не полагалось. Заключенный здесь пациент был вынужден лежать на полу, не имея никакой замены кровати, кроме пары войлочных дорожек. Сон в таких условиях со временем становится сносным, но лишь после того, как привыкнешь лежать на поверхности, твердой почти как камень. Здесь (как, впрочем, и в других частях отделения) на протяжении трех недель мне снова приходилось дышать и передышать столь испорченным воздухом, что даже когда я занимал комнату побольше в том же отделении, врачи и санитары редко заходили туда, не отметив его качества.

Мой первый прием пищи усилил мою неприязнь к этому полусоциологическому эксперименту. Больше месяца меня держали в полуголодном состоянии. Правда, за каждым приемом пищи мне давали столько же еды, сколько подавали другим пациентам, но средняя порция была недостаточна для нужд пациента столь активного, каким был я в то время.

Хуже всего было то, что приближалась зима, а эти мои первые апартаменты не отапливались. Поскольку мои обонятельные нервы вскоре перестали функционировать, вдыхание испорченного воздуха не было тяжелым испытанием. С другой стороны, голодать большую часть времени было испытанием весьма ощутимым. Но быть наполовину замороженным изо дня в день на протяжении долгого периода — это была изысканная пытка. Из всех перенесенных мной страданий те, что были вызваны заключением в холодных камерах, похоже, оставили самый неизгладимый след. Голод — это локальное расстройство, но когда человек замерзает, каждый нерв в теле кричит о помощи. Задолго до того, как прочитать определенный отрывок из произведений Де Квинси, я решил, что холод способен причинить куда больший страдание, нежели голод; поэтому я с огромным удовлетворением прочитал следующие строки из его «Исповеди»: «О древние женщины, дочери труда и страданий, среди всех невзгод и горького бремени плоти, с которыми вам выпадает сталкиваться, ни одно — даже голод — не кажется мне сопоставимым с мукой ночного холода... Нет проклятия более смертоносного для мужчины или женщины, чем горькая борьба между усталостью, побуждающей ко сну, и пронзительным, цепким холодом, который заставляет вас от первого же приступа дремоты в ужасе подхватываться и тщетно искать тепла в возобновляемом движении, несмотря на то, что вы уже давно падаете от изнеможения».

Жесткость кровати и холод в комнате были далеко не единственным, что мешало спать. Короткий коридор, в который меня поместили, был известен как «Бычий загонок» (карцерное отделение) — выражение, которого врачи избегали. Там почти всегда царил гам, особенно в темные часы раннего утра. Пациенты в состоянии возбуждения могут спать в первые часы ночи, но редко спят всю ночь напролет; и даже если у кого-то была способность к этому, сокамерники будили его криком, пением, руганью или ударами в дверь. Шумная и хаотическая какофония часто продолжалась без перерыва по несколько часов подряд. Шум, неземной шум — вот какая поэтическая вольность разрешалась обитателям этих камер. Я провел несколько дней и ночей в одной или другой из них и сомневаюсь, удавалось ли мне спать в среднем больше двух-трех часов за ночь в течение этого времени. Регулярные санитары редко обрастали хоть каким-то вниманием шум, хотя даже их он время от времени должен был беспокоить. Пожалуй, единственным человеком, который мог попытаться прекратить это, был ночной сторож, который, когда все же заходил в камеру с этой целью, почти неизменно бил или душил шумного пациента до состояния временного успокоения. Я заметил это и почуял неладное.

Поскольку письменные принадлежности и материалы для рисования у меня снова отобрали, я стал искать себе новое занятие. Я нашел его в проблеме тепла. Хотя я вновь и вновь выражал онемевшие послания моих истерзанных нервов, врач отказывался вернуть мне одежду. Ради видимости тепла я был вынужден полагаться на обычное нижнее белье и необычайное воображение. Тяжелые войлочные подстилки были примерно столь же податливыми, как промокашка, и я находил в них мало утешения, пока мне не пришла в голову идея разорвать их на полосы. Эти полосы я сплетал в грубый костюм в духе Рипа Ван Винкля; переплетение было настолько затейливым, что в нескольких случаях санитару приходилось вырезать меня из этих импровизированных портняжных изделий. Сначала, пока я не приобрел навык разрушения, превращение одной подстилки в полосы занимало часа четыре-пять. Но со временем я стал настолько искусен, что мог полностью уничтожить не одну такую подстилку размером шесть на восемь футов за одну ночь. В течение последующих недель моего строгого заточения я уничтожил по меньшей мере два десятка таких подстилок, каждая из которых, как я выяснил позже, стоила около четырех долларов; и я признаюсь, что находил особую радость в уничтожении имущества штата, который лишил меня всего, кроме нижнего белья. Но моя разрушительность объяснялась самыми разными причинами. Главным образом она была вызвана «напором активности», для которого разрывание подстилок служило отдушиной. Я находился в состоянии духа, метко описанном в письме, написанном в течение моего первого месяца элации (фазы подъема / мании), в котором я говорил: «Я занят как муравейник».

Хотя привычка рвать подстилки возникла как проявление ненормального импульса, она продолжалась бы не так долго, если бы меня столь долго не лишали подходящей одежды и не держали пленником в холодных камерах. Но вскоре дал о себе знать другой мотив. Будучи лишен всех земных радостей и большинства предметов первой необходимости, мой ум, постоянно сговаривавшийся с диким воображением в поисках занятия для меня, привел меня наконец к вторжению в область изобретательства. Как назло, меня привлекло незнакомое и доселе почти ненавистное направление исследований. Заумные математические задачи, веками ускользавшие от решения, начали казаться простыми. Бросить вызов штату и его ничтожным представителям стало сущим пустяком. И я немедленно решил победить не что иной, как саму силу тяжести.

Мое победное воображение вскоре обмануло меня, заставив поверить, что я могу поднять себя за шнурки ботинок — вернее, что я смогу сделать это, когда в моей лаборатории появится обувь, подходящая для такого эксперимента. Но как же полосы войлока, оторванные от подстилок? О, я использовал их вместо шнурков для моих отсутствующих ботинок; а поскольку у меня не было ботинок, в которых можно было стоять, я использовал в качестве ботинок свою кровать. Я рассудил, что для моих научных целей человек в постели находится в столь же благоприятном положении, как и человек в ботинках. Поэтому, прикрепив достаточное количество войлочных полос к изголовью и изножью кровати (которая, к счастью, не была привинчена к полу), а затем прикрепив свободные концы к фрамуге и решетке окна, я нашел задачу очень простой. Ибо затем я соединил эти матерчатые канаты таким образом, что, потянув вниз, произвел перераспределение напряжений и усилий, и моя кровать вместе со мной в ней вскоре закачалась в пространстве. Мои ощущения в этот знаменательный момент должны были сильно напоминать те, что испытал Ньютон, когда разрешил одну из загадок вселенной. Пожалуй, они были даже более интенсивными: ведь Ньютон, зная, испытывал сомнения; я же, не зная, не сомневался вовсе. Это открытие показалось мне настолько эпохальным, что я зафиксировал точное положение кровати, чтобы изумленное потомство могло вечно лицезреть и чтить то самое место на земной поверхности, откуда одна из величайших человеческих мыслей воспарила к бессмертию.

В течение нескольких недель я верил, что открыл механический принцип, который позволит человеку бросить вызов силе тяжести. И я говорил об этом свободно и уверенно. То есть я провозглашал грядущие результаты. Промежуточные этапы решения моей задачи я игнорировал по веским причинам. Слепой человек может запрячь лошадь. Пока лошадь запряжена, нет необходимости знать назначение каждого ремня и пряжки. Гравитация была укрощена — вот и все. Между тем я был уверен, что последует еще один великий момент вдохновения и очистит атмосферу, сделав полет тела столь же легким, сколь легок полет воображения.

 

XX

Пока шло мое изобретательство, я страдал от несправедливого и несомненно антинаучного обращения, которому меня подвергали. Несмотря на содержание в тесных отвратительных камерах, в течение более чем трех недель меня лишали возможности мыться. Я не сожалею об этом лишении, поскольку санитары, поначалу настроенные недружелюбно, могли заставить меня мыться в воде, которая до этого послужила нескольким другим пациентам. Хотя такая антисанитарная и отвратительная практика противоречила правилам, ленивые грубияны, заправлявшие в отделении, прибегали к ней постоянно.

Я продолжал возражать против неадекватных порций еды, которые мне подавали. В День благодарения (поскольку мне не удалось сбежать и присоединиться к празднованию дома) санитар в непривычной роли ангела-хранителя принес мне обычный обед из индейки с клюквой, который дважды в год предоставляется временами щедрым штатом. Поскольку индейка была rara avis (редкой птицей) для заключенных, вполне естественно, что мне хотелось побаловать давно оскорбленный вкусом язык. Я желал не только утолить аппетит, но и неизгладимо запечатлеть в памяти то, что месяцами не отзывалось на столь приятный стимул. Наслаждаясь этим пиршеством, я совершенно забыл об ангеле-хранителе. Но ненадолго. Он вскоре вернулся. Заметив, что я едва притронулся к угощению, он сказал: «Если ты не съешь этот обед быстренько, я у тебя его заберу».

«Я не понимаю, какая тебе разница, ем ли я его быстро или не тороплюсь, — сказал я. — Это лучшее из того, что мне довелось отведать за много дней, и я имею право получить от этого столько удовольствия, сколько смогу».

«Мы еще посмотрим», — ответил он и, выхватив еду, вышел из комнаты, оставив меня утолять голод воспоминаниями об исчезнувших лакомствах. Так праздник обернулся постом.

При таком обращении я вскоре научился шуметь сильнее соседей. Меня никогда не покидало определенное чувство юмора при созерцании не только моего окружения, но и самого себя; и те проявления, в которые я пустился, были отчасти шуткой, отчасти протестом. В этих вспышках мне помогал, а временами и вдохновлял меня молодой человек из палаты по соседству. Он был примерно моих лет и наслаждался той же фазой подъема, что и я. Мы разговаривали и пели в любое время ночи. В то время мы верили, что остальные пациенты наслаждаются перчинкой, которую мы добавляли в их однообразную жизнь, но позже я узнал, что большинство из них считало нас худшей из напастей.

Мы не давали врачам и санитарам покоя — по крайней мере, не намеренно. Когда бы ни появлялся врач-ординатор, мы упрекали его за царившее тогда пренебрежение к нашим нуждам. За те или иные проступки нас временами ссылали в «Бычий загонок». И если бы существовало место заключения еще более скверное, наши выкрутасы в «Бычем загонке», несомненно, привели бы нас туда. Наконец врач додумался перевести меня в комнату, расположенную дальше от моего вдохновителя и, я бы сказал, соучастника. Разговаривать друг с другом стало не так просто, как раньше, поэтому мы постепенно скатились к сравнительному молчанию, что, должно быть, стало благодеянием для наших сокамерников. Мегафонный же «Бычий загонок» продолжал с нерегулярной, но раздражающей неизменностью выдавать свою норму шума.

Несколько раз я вынашивал планы побега и не только побега, но и освобождения других. То, что я так и не предпринял этой попытки, было виной — а может, и заслугой — некоего ночного сторожа, чья робость, а вовсе не рассудительность побудила его отказаться отпирать мою дверь ранним утром, хотя я привел вполне правдоподобную причину для этой просьбы. Как я узнал позже, этот ночной сторож признался, что боялся встретиться со мной один на один. И в данном конкретном случае ему было чего опасаться, ибо за ночь я сплел паутину, в которую собирался его опутать. Если бы мне это удалось, для него начался бы веселый час в отделении для буйных; если бы я потерпел неудачу, веселый час настал бы для меня. Там было несколько сравнительно здравомыслящих пациентов (особенно мой сосед по фазе элации), чьей охотной помощи я мог бы добиться. Тогда штатных санитаров можно было бы запереть в их собственной комнате, если бы мы, чего доброго, в свою очередь не скрутили их и не отправили в «Бычий загонок», где многочисленные жертвы их издевательств могли бы преподать им заслуженный урок их же методами. Этот мой замысел был скорее шалостью, чем заговором. У меня было чрезмерное желание доказать, что человек может совершить побег, если задастся такой целью. Позже я хвастался перед врачом-ординатором своей безуспешной попыткой. Эту хвастунскую реплику он, судя по всему, отложил в памяти.

Наказание за подобные безобидные выходки не заставило себя ждать. Санитары, казалось, считали, что весь их долг перед находящимися под строгим надзором подопечными заключается в доставке трех приемов пищи в день. Между приемами пищи лишь безрассудный пациент осмеливался мешать их отдыху. Одним из моих главных крестов был их постоянный отказ дать мне напиться, когда я об этом просил. За исключением времени приема пищи или тех редких случаев, когда мне разрешалось пойти в умывальниковую, мне приходилось обходиться без капли питьевой воды, и это в то время, когда я находился в лихорадочном возбуждении. Мои вежливые просьбы игнорировались; на непочтительные требования отвечали угрозами и проклятиями. И эта война просьб, требований, угроз и проклятий продолжалась до ночи четвертого дня моего изгнания. Тогда санитары привели свои угрозы избиением в исполнение. Я прекрасно знал, что они пытались спровоцировать меня на драку, и часто обвинял их в этом гнусном умысле. Они нагло признавались, что просто выжидают момент, чтобы «врезать» мне, и обещали хорошенько наказать меня, как только я дам им малейший повод для этого.

В ночь на 25 ноября 1902 года старший санитар и один из его помощников прошли мимо моей двери. Они возвращались с одной из танцевальных вечеринок, которые администрация время от времени устраивает зимой для медсестер и санитаров. Пока они были в пределах слышимости, я попросил стакан воды. Просьба была сформулирована предельно вежливо. Но они спешили лечь спать и отказали мне с проклятиями. Тогда я ответил им тем же.

«Если я зайду туда, я тебя убью», — сказал один из них.

«Что ж, тебе не войти, если я смогу помешать», — ответил я, придвинув свой железный каркас кровати к двери.

Мой вызов и оборона дали санитарам повод, которого, по их словам, они ждали; а то, что мне удавалось не пускать их целых две или три минуты, лишь сильнее разъярило их. К тому моменту, как они проникли внутрь, они превратились в фурий. Одному было двадцать семь лет. Физически он представлял собой прекрасный образец мужчины; морально же он был ущербен — благодаря расчеловечивающему влиянию нескольких лет работы в различных заведениях, чиновники которых одобряли неподобающие методы ухода и лечения. Именно он напал на меня в темноте моей тюремной комнаты. Старший санитар стоял рядом, держа фонарь, отбрасывавший тусклый свет.

Когда дверь открылась, я больше не сопротивлялся. Сначала меня сбили с ног. Затем в течение нескольких минут меня пинали по комнате — били кулаками, коленями и душили. Нападавший даже попытался втереть пятку мне в щеку. Это ему не удалось, так как меня защищала густая борода, которую я носил в то время. Но мои голени, локти и спина были исцарапаны его тяжелыми ботинками; и если бы я инстинктивно не подтянул колени к локтям для защиты тела, то мог бы получить серьезные, а возможно, и фатальные травмы. Как бы то ни было, я был сильно иссечен и ушиблен. Когда мои силы почти иссякли, я притворился потерявшим сознание. Только эта уловка спала меня от дальнейшего наказания, поскольку обычно преднамеренное избиение не прекращается до тех пор, пока пациент не умолкнет и не станет беспомощным. Добившись своего, они бросили меня сбитым в кучу в углу доживать ночь как придется — жить или умирать, им было все равно.

Как ни странно, я спал хорошо. Но не сразу. Уже через пять минут я вовсю сочинял описание избиения. Опытный военный корреспондент не смог бы собраться с мыслями быстрее. Как обычно, я прибегнул к своему кусочку контрабандного карандаша — на сей раз карандаша, протащенного мне в самый первый день заключения в «Бычьем загонке» сочувствующим сокамерником. Когда он просунул под дверь моей камеры это маленькое орудие войны, в моем воображении оно выглядело не меньше тарана. Бумаги у меня не было; но я уже обнаружил, что стены вполне могут сойти за замену. Поэтому я выбрал прямоугольный участок — примерно три на два фута, — на который падал отсвет фонаря из коридора прямо за моей фрамугой, и начал писать на нем.

На следующее утро, когда появился врач-ординатор, его, как обычно, сопровождал виновный старший санитар, который прошлой ночью держал фонарь.

«Доктор, — сказал я, — мне нужно вам кое-что рассказать, — и я многозначительно посмотрел на санитара. — Прошлой ночью со мной приключилась крайне необычная история. За последние два с половиной года у меня было много воображаемых переживаний, и вполне возможно, что вчерашнее было нереальным. Быть может, всё это было фантасмагорией — вроде того, что мерещилось мне в первые месяцы болезни. Было ли это так или нет, судить предоставляю вам. Просто у меня есть впечатление, что прошлой ночью меня жестоко избили. Если это был сон, то это первый в своем роде сон, оставивший видимые следы на моем теле».

С этими словами я обнажил перед доктором десятки синяков и ссадин. Я знал, что они произведут большее впечатление, чем любые мои слова. Доктор сделал многозначительный вид, ничего не сказал и вскоре вышел из комнаты. Его виновный подчиненный попытался казаться невозмутимым, и я искренне верю, что он думал, будто я не до конца уверен в событиях прошлой ночи или по крайней мере не подозреваю о его в них участии.

 

XXI

Ни один из санитаров, причастных к избиению меня, не был уволен. Этот факт заставил меня еще сильнее захотеть узнать больше об условиях содержания. Самообладание, которое позволило мне воздерживаться от речи целый день, сослужило мне хорошую службу. Оно помогло избежать множества страданий, которые выпали бы на мою долю, будь я похож на большинство моих сокамерников. Раз за разом я сдавался, когда санитар собирался меня наказать. Но по меньшей мере два десятка пациентов в отделении были не так хорошо экипированы психически, и их жестоко избивали снова и снова те самые люди, которые так основательно посвятили меня в таинства своего черного ремесла.

Я вскоре заметил, что единственными пациентами, которым не грозило жестокое обращение, были как раз те, кто меньше всего нуждался в уходе и лечении. Буйного, шумного и хлопотного пациента истязали за то, что он был буйным, шумным и хлопотным. Пациента же, слишком слабого физически или психически, чтобы обслуживать себя, часто избивали именно из-за той самой беспомощности, которая заставляла санитаров ухаживать за ним.

Обычно беспокойного или доставляющего хлопоты пациента, помещенного в отделение для буйных, избивали в самый первый день. Эта процедура казалась частью устоявшегося кодекса бесчестия. Санитары воображали, что лучший способ завладеть контролем над пациентом — запугать его с самого начала. По правде говоря, эти парни — почти сплошь невежественные и необученные — казалось, верили, будто с «буйными случаями» нельзя справиться иначе. Один санитар в самый день своего увольнения за то, что душил пациента до столь глубокой потери сознания, что пришлось вызывать врача для его приведения в чувство, сказал мне: «В наши дни становится чертовски строго, увольняют человека просто за то, что он душит пациента». Это иллюстрирует отношение многих санитаров. С другой стороны, то, что уволенный сотрудник быстро устроился на работу в аналогичное заведение менее чем в двадцати милях оттуда, иллюстрирует отношение некоторой части руководства больниц.

Я помню появление нового санитара — молодого человека, учившегося на врача. Поначалу он казался склонным относиться к пациентам по-доброму, но вскоре скатился к зверствам. Эта перемена в его сердце отчасти объяснялась озверяющей обстановкой, но еще в большей степени — отношением трех закоренелых санитаров, которые приняли его мягкость за трусливость и попрекали его этим. Просто чтобы доказать свою закваску, он начал избивать пациентов и однажды сбил меня с ног просто за то, что я отказался прекратить свое щебетание по его приказу. То, что атмосфера в некоторых учреждениях ожесточает людей, ярко продемонстрировали показания санитара на публичном расследовании в Кентукки: «Когда я пришел сюда, если бы кто-нибудь сказал мне, что я стану виновен в избиении пациентов, я бы назвал его самого сумасшедшим, но теперь я получаю удовольствие от того, что избиваю их до полусмерти».

Я также обнаружил, что ненужный и непрекращающийся недостаток прогулок на свежем воздухе вел к умножению актов насилия. Предполагалось, что пациентов выводят на прогулку по крайней мере раз в день, а при хорошей погоде — дважды. Тем не менее обитателей отделения для буйных (а именно они больше всего нуждались в движении) обычно выводили на улицу лишь тогда, когда санитарам заблагорассудится. В течение нескольких недель сокамерник — человек достаточно здравомыслящий, чтобы наслаждайся свободой, будь у него дом, куда можно вернуться, — вел учет наших прогулок. Выяснилось, что в среднем за двухмесячный период у нас было не больше одной-двух прогулок в неделю. И это перед лицом множества прекрасных дней, которые делали тесное заточение вдвойне тягостным. Ленивые парни, чьего досуга мы ждали, предпочитали оставаться в отделении, играя в карты, куря и рассказывая свои байки. Санитары нуждались в регулярной физической нагрузке ничуть не меньше пациентов, и когда они не тратили свою энергию столь здоровым образом, то были склонны пускать ее в ход за счет телесного комфорта своих беззащитных подопечных.

Если нехватка движения порождала потребность в дисциплинарных мерах, то каждое дисциплинарное действие, в свою очередь, служило лишь тому, чтобы еще сильнее нас разъярить. Некоторых диких животных можно забить палками до подобия послушания, но это в худшем случае вероломное послушание, и поделом. И это единственный вид повиновения, в который можно забить человека. Воображать нечто иное по отношению к человеческому существу, вменяемому или невменяемому, — сама суть безумия. Можно добиться временной передышки для агрессора, но в долгосрочной перспективе он столкнется с куда большим неудобством, чем при более гуманном подходе. Именно подавление и умышленное пресечение разумных желаний удерживали меня в образе мнимого маньяка и делали мнимыми маньяками других. Всякий раз, когда меня освобождали из-под замка и разрешали общаться с так называемыми буйными пациентами, я с удивленим обнаруживал, что сравнительно немногие из них были хлопотными или шумными по своей природе. Пациент, спокойный духом и пассивный в поведении триста шестьдесят дней в году, может в один из оставшихся дней совершить небольшой проступок или, что еще вероятнее, быть спровоцирован на него санитаром либо бездумно подтолкнут к нему бестактным врачом. Его опрометчивый поступок может заключаться лишь в бестактном заявлении доктору о том, сколь ничтожным пациент того считает. Его тут же ссылают в отделение для буйных, где он остается на недели, а то и на неопределенный срок.

 

XXII

Подобно пожарам и железнодорожным катастрофам, избиения, казалось, происходили сериями. Проходили дни без единой вспышки. Затем наступал настоящий карнавал издевательств — почти неизменно из-за душевного состояния санитаров, а не из-за непривычной агрессивности самих пациентов. Я могу вспомнить несколько особо примечательных случаев вопиющего насилия. Пятеро пациентов были хроническими жертвами. Трое из них, отличавшиеся особой безответственностью, страдали с поразительной регулярностью, и едва ли проходил день, не приносивший им своей нормы наказаний. Один из них, почти идиот и слишком косноязычный, чтобы рассказать убедительную историю даже при самых благоприятных условиях, до такой степени запугался, что при виде санитара кружил вокруг своего угнетателя, как побитая шавка вокруг жестокого хозяина. Если это избегание становилось слишком заметным, санитар тут же на месте наказывал его за подразумеваемое, но неосознанное оскорбление.

Был один молодой человек, занимавший камеру по соседству с моей в «Бычьем загонке», который настолько потерял рассудок, что был абсолютно безответственен. Его вина заключалась в том, что он не мог понять указаний и подчиниться им. День за днем я слышал удары и пинки, обрушивавшиеся на его тело, а его несвязные крики о пощаде было так же больно слышать, как невозможно забыть. Удивительно, как он выжил. Стоит ли удивляться, что этот человек, который был «буйным» или которого сделали буйным, не позволял санитарам одевать себя! Но у него был слабоумный друг, сокамерник, который умел уговорить его надеть одежду, когда мучители находили его совершенно несговорчивым.

Из всех известных мне пациентов чаще всего подвергался избиениям несвязный в речах и безответственный шестидесятилетний мужчина. Этот пациент был беспокоен и вечно говорил или кричал, как и любой человек, угнетенный подобными бредовыми идеями. Он был глубоко убежден, что один из пациентов украл его желудок — идея, подсказанная, возможно, замечательной тучностью обвиняемого им человека. О своей утрате он жалобно вещал даже во время еды. Разумеется, никакие возражения не помогали; а его монотонное перечисление мнимых бед делало его непопулярным среди тех, в чьи обязанности входил уход за ним. Они не проявляли к нему никакой жалости. Каждый день — включая часы ночи, когда к делу подключался ночной сторож, — его избивали кулаками, черенками от метлы, а нередко и тяжелой связкой ключей, которую санитары обычно носили на длинной цепи. Его также пинали и душили, а его страдания усугублялись почти непрерывным заточением в «Бычьем загонке». Вопреки общему правилу (поскольку столь непрекращающееся насилие часто приводит к смерти), этот человек прожил долго — целых пять лет, как я узнал позже.

Другой жертвой был сорокапятилетний мужчина, некогда успешный деловой человек. У него была сильная личность, и черты его здоровых дней влияли на его поведение, когда он психически сломался. Он находился в фазе экспансивного паралича — фазе, отличающейся преувеличенным чувством благополучия и бредом величия, которые являются симптомами этой формы, равно как и нескольких других форм психического заболевания. Паралич, как всем известно, считается неизлечимым, и его жертвы редко живут более трех-четырех лет. В данном случае вместо того, чтобы попытаться сделать последние дни пациента комфортными, санитары подвергли его курсу лечения, достаточно суровому, чтобы свести в могилу даже здорового человека. Я перенес лишения и жестокие издевательства в течение одного месяца в больнице штата. Этот же человек во всех отношениях переносил худшее обращение на протяжении многих месяцев.

Я близко сошелся с двумя жизнерадостными и остроумными ирландцами. Они были простыми рабочими. Один из них работал подсобником каменщика и был дюжим малым. Прибыв в заведение, он сразу же был помещен в отделение для буйных, хотя его «буйство» заключалось лишь в раздражающем роде безответственности. Он донимал санитаров тем, что упорно делал кое-какие банальные вещи после того, как они были запрещены. Санитары не делали скидки на его состояние рассудка. Повторение им запрещенного действия трактовалось как преднамеренное непослушание. Он обладал физической силой, и они решили его сломить. Мастерское избиение, с помощью которого они пытались этого добиться, я не видел воочию. Но я слышал его. Оно совершалось за закрытой дверью; и я слышал глухие звуки ударов, и я слышал крики о пощаде, пока у мужчины не кончилось дыхание, чтобы умолять хотя бы о своей жизни. В течение многих дней этот разбитый Геркулес волочил свое тело по отделению, жалко стоня. Он жаловался на боль в боку и с трудом дышал, что наводило на мысль о переломе некоторых ребер. Этого человека часто наказывали, нередко за жалобы на уже причиненные пытки. Но позже, когда он начал возвращаться к норме, его жизнерадостность и природное остроумие завоевали ему все большую степень хорошего обращения.

Главным преступлением другого пациента — симптомом его болезни — было то, что он беспрестанно болтал. Он мог бы с тем же успехом прекратить разговаривать, сколь и вернуть себе рассудок по приказу. И тем не менее его неспособность умолкнуть по первому слову служила сигналом к наказанию. Однажды санитар приказал ему замолчать и занять место в самом дальнем конце коридора, примерно в сорока футах от них. Он изо всех сил старался подчиниться, даже побежал, чтобы не отставать от шедшего по пятам санитара. Когда они проходили мимо того места, где сидел я, санитар свалил его ударом в затылок; при падении голова пациента едва не ударилась о стену.

Обращаясь ко мне, санитар сказал: «Ты это видел?»

«Да, — ответил я, — и я этого не забуду».

«Обязательно доложи об этом доктору», — произнес он, и это замечание продемонстрировало его презрение не только ко мне, но и к тем, кто облечен властью.

Человек, который так ужасно избил меня, особенно вопиюще игнорировал почтенный возраст. Не раз он жестоко нападал на мужчину старше пятидесяти лет, который, впрочем, выглядел много старше. Он был шкипером парусника из Новой Англии («янки»), который в лучшие годы мог бы запросто отметелить своего мучителя. Но теперь он был беспомощен и мог лишь смириться. Тем не менее старый мир не совсем забросил его. Жена часто приходила навестить его; и из-за его состояния ей разрешали навещать его в комнате. Однажды она пришла через несколько часов после того, как его жестоко избили. Естественно, она спросила санитаров, откуда у него эти увечья — подбитый глаз и ушибленная голова. Верные своему кодексу, они солгали. Добрая жена, возможно, сама из Новой Англии, не собиралась так просто себя обмануть; и ее крепнущая уверенность в том, что ее мужа избили, подтвердилась увиденным до окончания визита зрелищем. Другой пациент, иностранец, являвшийся мишенью для издевательств, был битком повержен на пол два или три раза прямо во время грубого препровождения по коридору. Я видел эту небольшую сценку и видел, что добрая жена ее заметила. На следующий день она пришла снова и увезла мужа домой. В результате после нескольких (вероятно, бессонных) ночей ей пришлось вернуть его в больницу и уповать на Бога, а не на штат, чтобы тот защитил его.

Другой жертвой был шестидесятилетний мужчина. Он был совершенно безобиден, и никакой другой пациент в отделении не занимался столь усердно собственными делами. Вскоре после моего перевода из отделения для буйных этого человека избили так жестоко, что ему сломали руку. Санитара (того самого, который так зверски избил меня) незамедлительно уволили. Однако, к сожалению, облегчение, дарованное умалишенным, оказалось незначительным и кратковременным, поскольку этот же грубиян, как и другой упомянутый мной субъект, вскоре устроился в другое заведение — правда, на этот раз находившееся за тысячу миль отсюда.

Насильственная смерть в отделении для буйных — это в конце концов не такая уж неестественная смерть для отделения для буйных. Пациент, о котором я собираюсь рассказать, тоже был стариком — старше шести0 лет. И физически, и умственно он был развалиной. По прибытии в учреждение его сразу же поместили в камеру в «Бычьем загонке», вероятно, из-за его прежней истории буйного поведения дома. Но его буйство (если оно вообще существовало) уже исчерпало себя и свелось к полной неспособности подчиняться. Его вина заключалась в том, что он был слишком слаб, чтобы справляться со своими обычными потребностями. На следующий день после прибытия, незадолго до полудня, он лежал абсолютно голый и беспомощный на кровати в своей камере. Я это знаю, потому что отправился всё проверить сразу же после того, как сокамерник сообщил мне о жестоком обращении старшего санитара с больным человеком. Мой информатор был человеком, чьему слову относительно инцидента подобного рода я доверял бы так же безоговорочно, как и слову любого известного мне человека. Он подошел ко мне, зная, что я взял на себя обязанность сообщать о подобных мерзостях. Мой информатор боялся брать инициативу на себя, поскольку, как и многие другие пациенты, считающие себя обреченными на вечное заточение, опасался навлечь на себя месть мстительных санитаров. Поэтому я пообещал ему, что сообщу об этом случае при первой же возможности.

Весь день эта жертва неблагородной страсти санитара лежала в камере в полубессознательном, казалось бы, состоянии. Я приложил особые усилия, чтобы понаблюдать за его состоянием, поскольку чувствовал, что утреннее избиение может закончиться смертью. В ту ночь, после регулярного обхода доктора, упомянутого пациента перевели в комнату по соседству с моей. Способ перевода запечатлелся в моей памяти. Два санитара — один из которых так жестоко избил пациента — положили мужчину на простыню и, взявшись каждый за свой конец, понесли это похожее на гамак приспособление с его безжизненным содержимым туда, что оказалось его последним пристанищем на земле. Носильщики были озабочены своей ношей не больше, чем кто-либо мог бы заботиться об утопленной собаке с грузом на шее, готовой к отправке в реку.

Этой ночью пациент скончался. Убит ли он был, никто никогда не узнает. Но я искренне считаю, что да. Хотя он мог никогда и не поправиться, очевидно, что он прожил бы еще дни, а может, и месяцы. И если бы к нему отнеслись гуманно, нет, научно, кто скажет, что он не мог бы вернуться к здоровью и дому?

Молодой человек, бывший моим компаньоном по проделкам в отделении для буйных, также подвергался ужасным издевательствам. Уверен, я не преувеличу, если скажу, что за двухмесячный период этого человека жестоко избивали раз десять, и я не знаю, сколько раз он переносил менее суровые нападения. После одного из таких наказаний я спросил его, почему он упорствует в своих мелких проступках, зная, что тем самым навлекает на себя столь истязающие тело издевательства.

«О, — лаконично ответил он, — мне нужна разминка».

По моему разумению, человек, который с таким изящным юмором мог отзываться о том, что на самом деле являлось пыткой, заслуживал прожить целый век. Но злая судьба распорядилась так, чтобы он умер молодым. Через десять месяцев после поступления в больницу штата он был выписан с улучшением, но не исцеленным. Это была не такая уж необычная процедура; и в его случае она вроде бы не выглядела неразумной, поскольку он казался пригодным к свободе. В течение первого месяца обретенной свободы он повесился. Он не оставил прощальной записки. По моему мнению, она была и не нужна. Кто знает, быть может, воспоминания об избиениях, пытках и несправедливости, столь долго бывших его уделом, оказались той самой последней каплей, что перевесила желание жить.

Пациенты с меньшей выносливостью, чем у меня, часто покорялись со смирением; и больше всего мое сочувствие вызывали те, чья покорность объяснялась осознанием отсутствия у них родственников или друзей, способных поддержать их в борьбе за свои права. За них я вскоре начал писать и подавать должностным лицам больницы — всё тем же моим кусочком контрабандного карандаша — письма, в которых описывал виденные мной жестокие практики. Мои донесения принимались для галочки и тут же забывались или игнорировались. И тем не менее эти письма, поскольку в них шла речь об увиденных явных деяниях, были ясными и должны были звучать убедительно. Более того, мои утверждения часто подкреплялись синяками на телах пациентов. Обычно я сочинял описание каждого избиения и вручал его ответственному врачу. Нередко я передавал эти отчеты санитарам с указанием сначала прочитать их, а затем доставить суперуинтенденту или врачу-ординатору. Люди, жестокость которых я таким образом обнажал, с очевидным, но извращенным удовольствием читали мои отчеты об избиениях и смеялись над моими тщетными попытками призвать их к ответу.

 

XXXIII

Я отказывался быть мучеником. Моим лозунгом был бунт. Единственная разница между мнением врача обо мне и моим мнением о нем заключалась в том, что он умел задерживать высказывание своих мыслей. Да — была еще одна разница. Мои могли выражаться лишь в словах — его в суровых поступках.

Я неоднократно требовал тех привилегий, на которые, как я знал, имел право. Когда он соизволил удовлетворить их, я выражал ему дежурную благодарность. Когда же он отказывал — как обычно и делал, — я тут же изливал на его голову чаши своего гнева. В один день я мог быть с доктором в самых дружеских отношениях, на следующий — уже упрекал его за какое-нибудь ущемление моих прав или, как часто случалось, за то, что он не вмешался ради защиты прав других.

Именно после одной из таких перепалок меня поместили в холодную камеру «Бычьего загонка» в одиннадцать часов утра. По-прежнему без обуви и в одном лишь нижнем белье, я был вынужден стоять, сидеть или лежать на голом полу, таком же жестком и холодном, как тротуар снаружи. Лишь к закату солнца меня снабдили хотя бы подстилкой, но от нее было мало толку, поскольку я уже основательно продрог. В результате я подхватил тяжелую простуду, которая сильно осложнила мое состояние и могла привести к серьезным последствиям, будь у меня здоровье послабее.

Этот день был тринадцатым декабря и двадцать вторым днем моего изгнания в отделение для буйных. Я отчетливо помню его, так как это был семьдесят седьмой день рождения моего отца, которому я хотел написать поздравительное письмо. Это было моей многолетней привычкой, если в годовщину я находился вдали от дома. И я прекрасно помню, когда и при каких условиях я просил доктора о разрешении. Была ночь. Я лежал плашмя на своей постели-подстилке. Моя камера освещалась лишь слабыми лучами фонаря, который санитар держал для доктора во время его регулярного визита. Сначала я облек свою просьбу в вежливые слова. Доктор просто отказался ее удовлетворить. Тогда я изложил свою мольбу способом, рассчитанным на пробуждение сочувствия. Он остался непреклонен. Затем я указал на то, что он нарушает закон штата, предписывающий обеспечивать пациента письменными принадлежностями — статут, дух которого по крайней мере подразумевал право на связь со своим опекуном. Прошло уже три недели с тех пор, как мне разрешалось писать или отправлять кому-либо письма. Вопреки своей привычке я сформулировал свое последнее требование в виде уступки. Я пообещал, что напишу лишь традиционную поздравительную записку, не упоминая вовсе о своем бедственном положении. Это было честное предложение; но принять его означало бы молчаливое признание того, что есть что скрывать, и хотя бы поэтому оно получило отказ.

Таким образом, день за днем меня подавляли способом, который наверняка довел бы до буйства многих здравомыслящих людей. И тем не менее доктор то и дело увещевал меня вести себя как джентльмен. Разве хорошие манеры и сладкое смирение когда-либо рождались от подобного обращения? Лишенный одежды, достаточной еды, тепла, любого здравомыслящего общества и свободы, я говорил тем, кто облечен властью, что до тех пор, пока они продолжают относиться ко мне как к грязнейшему преступнику, я буду изо всех сил стараться соответствовать этой иллюзии. Бремя доказательства моего здравомыслия возложили на меня. Мне говорили, что как только я стану вежливым, кротким и смиренным, то обрету и одежду, и определенные привилегии. В каждом случае я должен был заслужить награду, прежде чем мне ее доверят. Если бы доктор вместо требования от меня всех отрицательных добродетелей из каталога бесхребетных святых выдал мне одежду при условии, что ее снова отнимут, стоило мне хотя бы оторвать пуговицу, его курс, несомненно, принес бы хорошие плоды. Так я мог бы получить свою одежду на три недели раньше и тем самым избавить себя от многих страданий из-за холода.

Я ежедневно клянчил карандаш. Эта маленькая роскошь олицетворяет предел счастья для сотен пациентов, точно так же как кисет или пачка табака олицетворяют предел счастья для тысяч других; но в течение семи недель ни один доктор или санитар не дал мне его. Разумеется, благодаря своей некоторой исключительной настойчивости и изобретательности я ухитрялся постоянно иметь при себе какую-нибудь добытую тайком замену карандашу, что, несомненно, имело отношение к равнодушию доктора к моей просьбе. Но невозможность получить карандаш законным путем стала для меня источником ненужного раздражения, и многие мои словесные эксцессы напрямую объяснялись непрекращающимся отказом доктора.

Именно другой врач-ординатор, не тот, что обычно вел мой случай, в конце концов сжалился и подарил мне хороший, целый карандаш. Этим поступком он вознесся на вершину моего списка благодетелей; ибо то маленькое стержнеподобное орудие, увеличенное моим живым признанием, стало для меня самой земной осью.

 

XXIV

За несколько дней до Рождества мое самое мучительное лишение было наконец устранено. То есть мне вернули одежду. К ней я отнесся с большим уважением. Я не уничтожил ни единой нити. Одежда, как известно, оказывает отрезвляющий и цивилизующий эффект, и с того самого момента, когда меня снова снабдили приличной верхней одеждой, мое поведение стало быстро улучшаться. Врач-ординатор, с которым у меня были столь переменчивые отношения дружбы и вражды, даже покатал меня на санях. С этим улучшением пришли и другие привилегии, точнее — восстановление моих прав. В конце декабря мне разрешили отправлять письма моему опекуну. Хотя некоторые из моих кровосмесительных [чудовищных] писем конфисковали, несколько писем с описанием моих переживаний были отправлены. Рассказ о моих страданиях вполне естественно огорчил опекуна, но, как он сказал при следующей встрече: «Что я мог сделать, чтобы помочь тебе? Если люди в этом штате, чья обязанность — управлять такими учреждениями, не могут справиться с тобой, я теряюсь в догадках, что делать». Правда, он мало что мог сделать, поскольку тогда еще не знал всех подноготных этой запутанной ситуации, в которую его затянули узы крови.

Около середины января врач, ведший мой случай, отправился в двухнедельный отпуск. Во время его отсутствия отделением для буйных заведовал старший член штата. Будучи человеком с более богатым опытом и более либеральными взглядами, чем его предшественник, он сразу же предоставил мне несколько реальных привилегий. Однажды он позволил мне нанести краткий визит в лучшее отделение — то самое, из которого меня перевели двумя месяцами ранее. Таким образом, мне удалось снова пообщаться со многими внешне нормальными людьми, и хотя я наслаждался этой привилегией лишь единожды и всего на несколько часов, она доставила мне колоссальное удовлетворение.

В целом последние шесть недель из тех четырнадцати, что я провел в заключении в отделении для буйных, выдались комфортными и относительно счастливыми. Я больше не подвергался физическому насилию, хотя этот иммунитет в значительной степени объяснялся моим собственным умением избегать неприятностей. Я больше не мерз и не голодал. Мне разрешили достаточное количество прогулок на свежем воздухе, которые после тесного заключения стали восхитительным потрясением. Но главное — мне снова выделили в достаточном количестве письменные принадлежности и материалы для рисования, которые вспыхнули как трут под сфокусированными лучами моего художественного рвения. Мои механические изыскания постепенно отошли на второй план. Искусство и литература снова воцарились безраздельно. За исключением времени прогулок на свежем воздухе, я оставался в своей комнате, читая, пишучи или рисуя. Эта моя комната вскоре превратилась в Мекку для самых неугомонных и словоохотливых персонажей отделения. Но я быстро приучил себя не обращать внимания на бессвязную болтовню моих незваных гостей. Время от времени некоторые из них становились буйными — возможно, из-за моего барского приказа покинуть комнату. Они часто грозились придушить меня; но я игнорировал угрозы, и те никогда не приводились в исполнение. И я не боялся, что они сбудутся. Я неизменно заставлял их подчиняться.

Рисунки, созданные мной в то время, были грубыми. По большей части они состояли из копий иллюстраций, вырезанных из журналов, чудом попавших в отделение для буйных. Головы мужчин и женщин привлекали меня больше всего, так как я решил заняться портретом. Сначала я довольствовался рисунком черным и белым, но вскоре раздобыл немного красок и с тех пор посвятил всё внимание овладению пастелью.

На ниве словесности я продвинулся мало. Мои сочинения представляли собой главным образом послания родственникам, друзьям и больничному начальству. Часто письма к врачам отправлялись пачками по три штуки — для экономии времени, так как я был очень занят. Первое письмо в такой серии содержало мою просьбу, выраженную в дружеской и вежливой форме. К нему я добавлял постскриптум примерно следующего содержания: «Если после прочтения этого письма вы склонны отказать в моей просьбе, пожалуйста, прочтите письмо номер два». Письмо номер два выдерживалось в сугубо официальном ключе — это было деловое повторение просьбы из первого письма. Снова постскриптум советовал адресату обратиться к письму номер три, если чтение номер два не возымело действия. Письмо номер три неизменно являлось короткой филиппикой, в которой я отправлял неуступчивого доктора в небытие.

Таким образом я растрачивал часть своего колоссального запаса чувств и энергии. Но у меня был и другой способ снижения творческого напряжения. Время от времени от чистого избытка эмоций я разражался стихами сомнительного качества. О качестве этом читатель судить сам, ибо я собираюсь процитировать «творение», написанное при обстоятельствах, мягко говоря, неблагоприятных. До написания этих строк я никогда в жизни не пробовал писать стихи — за исключением намеренно бессмысленных рифмовок. И, оценивая эти строки теперь, я склонен полагать, что, пожалуй, и поныне так и не написал ни одного стихотворения. Тем не менее этот мой непроизвольный, почти автоматический порыв по меньшей мере передает пыл, бушевавший во мне. Эти четырнадцать строк были написаны в течение получаса с момента зарождения идеи; и я представляю их практически в том виде, в каком они впервые обрели форму. По меньшей мере с психологической точки зрения, как мне говорят, они не лишены интереса.

 LIGHT

 Man's darkest hour is the hour before he's born,

 Another is the hour just before the Dawn;

 From Darkness unto Life and Light he leaps,

 To Life but once,—to Light as oft as God wills he should.

 'Tis God's own secret, why

 Some live long, and others early die;

 For Life depends on Light, and Light on God,

 Who hath given to Man the perfect knowledge

 That Grim Despair and Sorrow end in Light

 And Life everlasting, in realms

 Where darkest Darkness becomes Light;

 But not the Light Man knows,

 Which only is Light

 Because God told Man so.

Эти полные религиозного духа стихи были написаны в обстановке, которая была всем чем угодно, но только не религиозной. Под ругань соседей по палате, звучавшую у меня в ушах, какая-то часть моего подсознания, казалось, заставляла меня писать под ее диктовку. Сам я был далек от благочестивого настроя, и качество моих мыслей удивило меня тогда — как удивляет и теперь.

 

XXV

Хотя я продолжал уважать свою одежду, я не сразу перестал рвать материалы, которые могли пригодиться мне в моих научных изысканиях. Поскольку гравитация была побеждена, было неизбежно, что я уделю часть своего времени изобретению летательного аппарата. Тот был вскоре доведен до совершенства — в моих мыслях; и все, что мне было нужно для испытания устройства, — это моя свобода. Как обычно, я не мог объяснить, каким образом намерен добиться результата, который так уверенно предсказывал. Но я верил и провозглашал, что в скором времени долечу до Сент-Луиса и потребую и получу денежную премию в размере ста тысяч долларов, учрежденную Комиссией Выставки луизианской покупки за самый эффективный дирижабль из представленных на экспозиции. В тот самый момент, когда эта мысль промелькнула в моем сознании, у меня появились не только летательный аппарат, но и состояние в банке. Находясь там, где я не мог транжирить свои богатства, я стал безудержным словесным транжирой. Я был настроен купить что угодно и коротал множество часов за планами о том, как расположусь со своим состоянием. Приз в Сент-Луисе был жалкой безделушкой. Я рассуждал так: человек, сумевший обуздать гравитацию, держит в своем подчинении весь мир и все, что в нем обитает. Этот внезапный приток богатства заставил мои масштабные гуманитарные проекты казаться лишь еще более осуществимыми. Что может быть восхитительнее, думал я, чем обеспечение и финансирование идей такого масштаба, который потрясет человечество. Мое состояние было сродни экстатическому предвкушению. Дайте мне свободу, и я покажу заспанному старому миру, что можно сделать для улучшения условий — не только среди душевнобольных, но и во всех сферах благотворных начинаний.

Город, где я родился, должен был превратиться в цветущий сад. Все оскверняющие, коптящие фабрики надлежало изгнать на безопасное расстояние. Церкви должны были уступить место соборам; сам город должен был превратиться в рай из особняков. Йельский университет должен был преобразиться в самое великолепное — и в то же время эффективное — учебное заведение в мире. Профессорам колледжей впервые стали бы выплачивать адекватные зарплаты и обеспечили бы им заманчивые условия на склоне лет. Нью-Хейвен должен был стать настоящим рассадником культуры. Художественные галереи, библиотеки, музеи и театры сказочного великолепия должны были вырастать тогда и там, где мне будет угодно. Почему абсурд? Разве не я оплачивал бы расходы? Знаменитые здания Старого Света предстояло воспроизвести, если уж оригиналы не удавалось купить, перевезти в эту страну и собрать заново. Недалеко от Нью-Хейвена раскинулась песчаная равнина, некогда бывшая дном Коннектикута, а ныне представляющая собой нечто вроде миниатюрной пустыни. Я часто улыбаюсь, проезжая мимо нее в поезде; ведь именно здесь, для назидания тем, кто, возможно, никогда не сможет побывать в долине Нила, я планировал воздвигнуть пирамиду, которая превзошла бы по размерам оригинал Хеопса. Моя обузданная гравитация, как я верил, не только позволила бы мне преодолеть существующие механические трудности, но и сделала бы добычу огромных монолитов такой же легкой, как нарезка хлеба, а установку их на место — такой же простой, как укладка кирпича.

В конце концов, бредовые идеи преследования — самые занимательные игрушки. То разнообразие, которое предоставило мое воображение, было весьма широким. Я отбросил детские кубики. Вместо того чтобы кропотливо складывать маленькие деревянные квадратики один на другой в попытке построить жалкое подобие дома, теперь, в этом моем втором детстве, я проецировал на пустой воздух призрачные здания, которые планировались и завершались в мгновение ока. Конечно, такие карточные домики почти немедленно сменяли друг друга, но исчезновение одного не могло потревожить разум, у которого всегда находилась другая интересная безделушка взамен. И в этом кроется часть секрета счастья, присущего той стадии элации, которая отличается бредовыми идеями преследования — всегда при условии, что одержимый ими человек не подвергается лишениям и жестокому обращению. Здравомыслящий человек, способный доказать, что он богат материально, далеко не так счастлив, как психически больной человек, чьи бредни заставляют его верить, будто он современный Крез. Богатство мидасоподобных бредовых идей не является бременем. Такое состояние, хотя само по себе и является несчастьем, заливает мир золотым сиянием. Никакие тучи не застилают взор. Оптимизм царит безраздельно. Слова «неудача» и «невозможно» звучат как на неизвестном языке. И уникальное удовлетворение от состояния подобного мимолетного типа заключается в том, что его потеря не вызывает никакого сожаления. Один за другим призрачные корабли с сокровищами уплывают в неизвестные края; пока, когда последний корабль не превратится лишь в точку на ментальном горизонте, наблюдатель не делает счастливое открытие, что его пиратский флот оставил за собой бесценный кильватерный след Разума!

 

XXVI

В начале марта 1902 года, прожив в отделении для буйных почти четыре месяца, я был переведен в другое — отделение столь же упорядоченное, как лучшие в заведении, хотя и менее привлекательно обставленное, чем то, куда я попал изначально. Здесь у меня тоже была отдельная комната; однако на этот раз в комнате помимо кровати находились стул и гардероб. С этим сложным оснащением я вскоре смог превратить свою комнату в подлинную студию. Если в отделении для буйных мне приходилось прятать письменные принадлежности и материалы для рисования, чтобы другие пациенты не отобрали их, то в новом жилье я мог вести литературные и художественные занятия без тех неприятностей, которые были неизбежны в предыдущие месяцы.

Вскоре после перевода в это отделение мне разрешили выходить на улицу и ходить в деловую часть города, находившуюся в двух милях оттуда. Но на этих прогулках меня всегда сопровождали. Для того, кто никогда не лишался ни частицы своей свободы, такой надзор показался бы тягостным; однако для меня, после столь сурового заключения, неотступный санитар казался скорее компаньоном, чем стражником. Эти вылазки в здравомыслящий и свободный мир были не просто огромным удовольствием, они действовали почти как тоник. Соприкосновение с нормальными людьми помогало восстановить мое душевное равновесие. То обстоятельство, что случайные прохожие никак не могли догадаться, что я пациент, вышедший на прогулку по городу, помогало мне обрести уверенность в себе, столь необходимую для успеха человека, собирающегося вернуться в мир, от которого он был долгое время отрезан.

Мои первые поездки в город совершались главным образом с целью запастись принадлежностями для письма и рисования. Наслаждаясь этими желанными каплями свободы, я более чем один раз тайком отправлял письма, доверить которые врачу не смел. При обычных обстоятельствах подобный поступок со стороны человека, пользующегося особыми привилегиями, был бы бесчестным. Но обстоятельства, сложившиеся тогда, не были обычными. Я попросту защищал себя от того, что считал несправедливой и незаконной конфискацией писем.

Я уже описывал, как помощник врача произвольно отклонил мою просьбу разрешить мне отправить поздравительное письмо ко дню рождения моему отцу, тем самым не просто превысив свои полномочия и проигнорировав приличия, но, осознанно или неосознанно, заглушив здравый порыв. То, что это произошло во время моего заключения в «Бычьем загонке», возможно, было не столь удивительно. Но примерно четыре месяца спустя, когда я находился в одном из лучших отделений, произошло похожее, хотя и менее явное вмешательство. К тому времени я был настолько близок к нормальному состоянию, что вопрос о моем выходе на свободу исчислялся всего несколькими месяцами. В преддверии возвращения в старый мир я решил возобновить прежние связи. Соответственно, мой брат по моей подсказке сообщил определенным друзьям, что я был бы рад получать от них письма. Вскоре они написали. Между тем врачу было поручено передавать мне любые и все письма, которые могли прийти. Какорое-то время он так и делал, причем без цензуры. Как и следовало ожидать, после почти трех лет почти без писем я нашел редкое наслаждение в том, чтобы отвечать своим пробудившимся корреспондентам. И все же некоторые из этих писем, написанных с четкой целью заново утвердить себя в здравомыслящем мире, были уничтожены доктором, обладавленным властью. В то время он не сказал мне об этом деле ни слова. Я передал ему для отправки несколько писем, не запечатанных. Он не отправил их и не переслал моему опекуну, как должен был сделать и как ранее договаривался делать со всеми письмами, которые он не считал возможным одобрить. Прошел целый месяц, прежде чем я узнал, что мои друзья не получили ответов на свои письма. Тогда я обвинил врача в их уничтожении, и он с запоздалой откровенностью признался, что сделал это. Он не предложил никакого иного оправдания, кроме простого утверждения, что ему не понравились выраженные мною чувства. Другим вопиющим примером стало письмо, адресованное мне в ответ на одно из тех, что я отправил тайком. Человек, которому я писал, мой давний друг, позже сообщил мне, что отправил ответ. Я так его и не получил. Мой опекун тоже. Если бы я не был абсолютно уверен в том, что упомянутое письмо поступило в больницу и было уничтожено, я бы не стал поднимать этот вопрос сейчас. Но подобный вопрос, если уж его поднимать, должен, конечно, обходиться без прямых доказательств, которые могут исходить только от человека, виновного в поступке, который в здравомыслящем мире считается отвратительным и преступным.

Поэтому мне нет нужды распространяться о причинах, которые заставили меня переправить тайком, так сказать, губернатору штата письмо с жалобой и инструкциями. Это письмо было написано вскоре после моего перевода из отделения для буйных. Злоупотребления в том отделении были еще свежи в моей памяти, а воспоминания о тягостных сценах поддерживались рассказами друзей, которые все еще там содержались. С этими моими личными сыщиками я беседовал на вечерних мероприятиях или других собраниях. От них я узнал, что жестокость стала еще более свирепой, если это возможно, после моего ухода из отделения. Поняв, что мой крестовый поход против физического насилия над пациентами до сих пор не дал никаких результатов, я решил перешагнуть через головы врачей и обратиться к исполняющему обязанности главы заведения — губернатору штата.

12 марта 1903 года я написал письмо, которое настолько встревожило губернатора, что он немедленно приступил к неформальному расследованию некоторых из моих обвинений. Несмотря на многословие, нестандартную форму и то, что при других обстоятельствах охарактеризовали бы как почти дьявольскую наглость и панибратство, мое письмо, как он выразился месяцы спустя, когда я с ним беседовал, «звучало искренне». Написать его было легко; на самом деле, так легко из-за того давления правды, под которым я тогда находился, что оно воплощало в себе неотразимую спонтанность.

Отправить его оказалось не так-то просто. Я знал, что единственный верный способ донести свои мысли до губернатора — заняться отправкой самостоятельно. Разумеется, нельзя было доверять ни одному врачу пересылку обвинения против него самого и его коллег тому единственному человеку в штате, у которого были полномочия начать расследование, способное заставить всех искать другую работу. В моем душевном состоянии желание отправить письмо означало знание того, как осуществить это желание. На самом деле письмо представляло собой небольшую книжку. Для написания я предусмотрительно использовал водостойкую индийскую тушь для черчения, чтобы, возможно, отдаленные потомки не были лишены этого документа. Буклет состоял из тридцати двух страниц плотной белой чертежной бумаги формата восемь на десять дюймов. Я сшил их вместе. Планируя форму своего письма, я забыл учесть прорезь почтового ящика обычного размера. Поэтому мне пришлось прибегнуть к необычному методу опускания письма в почту. Моя уловка была проста. В городе был один магазин, куда я ходил за покупками. По моей просьбе врач дал мне разрешение сходить туда за припасами. Меня, разумеется, сопровождал санитар, который и не подозревал, что находится у меня под жилетом. Спрятать и пронести письмо в этом месте было легко; но избавиться от него по достижении цели — совсем другое дело. Выбрав подходящий момент, я проскользнул с посланием между страницами экземпляра журнала Saturday Evening Post. Я сделал это в надежде, что какой-нибудь покупатель вскоре обнаружит письмо и отправит его. Затем я покинул магазин.

На обратной стороне обложки я сделал следующую надпись:

 "Mr. Postmaster: This package is unsealed. Nevertheless it is
 first-class matter. Everything I write is necessarily first class.
 I have affixed two two-cent stamps. If extra postage is needed you
 will do the Governor a favor if you will put the extra postage on.
 Or affix 'due' stamps, and let the Governor pay his own bills, as
 he can well afford to. If you want to know who I am, just ask his
 Excellency, and oblige,

 Yours truly,

 ?"

Рядом с этим уведомлением я разместил другие сильные высказывания следующего содержания, взятые из статутов, которые я составил для этого случая:

 "Any person finding letter or package—duly stamped and
 addressed—must mail same as said letter or package is really
 in hands of the Government the moment the stamp is affixed."

И еще:

 "Failure to comply with Federal Statute which forbids any one
 except addressee to open a letter renders one liable to imprisonment
 in State Prison."

Мое письмо дошло до губернатора. Один из продавцов в магазине, где я оставил послание, нашел и отправил его. От него я впоследствии узнал, что мои уникальные инструкции раззадорили его любопытство, а также принудили к желаемым моим действиям. Полагая, что любопытство читателя тоже могло быть раззадорено, я процитирую некоторые отрывки из этого послания протеста объемом в четыре тысячи слов. Вступительное предложение гласило следующее: «Если у вас хватило мужества прочитать вышесказанное» (имелся в виду нестандартный заголовок), «я надеюсь, что вы дочитаете до конца этого послания — проявив тем самым истинную христианскую стойкость и узнав несколько фактов, на которые, как мне кажется, следует обратить ваше внимание».

Затем я представился, упомянув нескольких общих знакомых в знак того, что не лишен влиятельных политических связей, и продолжил следующим образом: «Имею честь сообщить вам, что я занимаюсь безумным бизнесом и удерживаю свою позицию с легкостью и изрядной долей изящества. Будучи в безумном бизнесе, я понимаю определенные фазы этого дела, о которых вы не имеете ни малейшего представления. Вы как губернатор являетесь в настоящее время "главным дьяволом" в этом "аду", хотя я знаю, что вы бессознательно исполняете роль 1-го лейтенанта "Его Величества"».

Затем я обрушился с критикой на обращение с душевнобольными. Метод этот, заявлял я, «неверен от начала и до конца. Злоупотребления, существующие здесь, существуют в каждом подобном заведении по всей стране. Они все одинаковые — хотя некоторые, конечно, хуже других. Ад есть ад повсюду в мире, и я также мог бы добавить, что ад состоит лишь из огромной кучи неприятных деталей. Это все, чем является сумасшедший дом. Если вы не верите, просто сойдите с ума и поселитесь здесь. Написав это письмо, я не испытываю никакого нервного возбуждения. Я больше не подвергаюсь тем злоупотреблениям, на которые жалуюсь. Я здоров и счастлив. Напротив, я никогда не был так счастлив, как сейчас. Нахожусь ли я в идеальном психическом здоровье или нет, я оставляю решать вам. Если я безумен сегодня, я надеюсь, что никогда не обрету Разум».

Сначала я обрушился на руководство частного заведения, где меня заковывали в смирительную рубашку, и назвал «Джекила-Хайда» «доктором таким-то, медецины доктором (психически неуравновешенным)». Затем последовал рассказ об опыте со смирительной рубашкой; после чего — рассказ о злоупотреблениях в Государственной больнице. Я подробно описал самое жестокое нападение, выпавшее на мою долю. Подводя итог, я сказал: «Санитары на следующий день утверждали, что я называл их определенными именами. Возможно, и называл — хотя я вовсе так не считаю. И что с того? Это же не пансион благородных девиц. Должен ли человек быть едва не убит за то, что ругает санитаров, которые матерятся как пираты? Я видел по меньшей мере пятнадцать человек, многие из которых были умственными и физическими развалинами, подвергшихся нападениям столь же жестоким, как и я, и обычно без всякой причины. Я знаю, что жизни людей сокращались этими жестокими нападениями. И это лишь вежливый способ сказать, что здесь было совершено убийство». Переходя затем к вопросу женских отделений, я сказал: «Пациентка в этом отделении — находящийся в здравом уме мужчина, который покидает это место в следующий вторник — рассказал мне, что одна пациентка видела, как многих беспомощных женщин таскали по полу за волосы, а также видела, как их душили санитары, использовавшие мокрое полотенце вроде удавки. Я прошел через все круги ада и верю каждому слову об этом насилии. Вы, возможно, усомнитесь в этом, так как это кажется невозможным. Имейте в виду, однако, что все плохое и неприятное возможно в сумасшедшем доме».

Заметим, что у меня хватило проницательности сделать оговорку относительно обвинения, которое я не мог доказать.

Перейдя к вопросу «Бычьего загонка», я не стал тратить слов: «"Бычий загон", — писал я, — это карманное издание Нью-Йоркской фондовой биржи во время паники».

Затем я указал на трудности, которые пациент должен преодолеть, отправляя письма: «Для любого человека невозможно отправить письмо вам через администрацию. Письмо будет отправлено в корзину для бумаг — если только оно не будет particolarmente безумным письмом, и в таком случае оно может дойти до вас, так как вы тогда не обратите на него никакого внимания. Но здравомыслящее и правдивое письмо, рассказывающее о существующих здесь злоупотреблениях, не имеет никаких шансов быть отправленным. То, как медицинский персонал вмешивается в почту, вызывает презрение».

Затем я описал свою хитрость при отправке письма губернатору. Обнаружив, что оставил одну страницу своего буклета-письма пустой, я набросал на ней копию «Урока анатомии» Рембрандта, а под ней написал: «Эта страница была пропущена по ошибке. Пришлось бороться пятьдесят три дня, чтобы получить бумагу для письма, и я ненавижу тратить место впустую — отсюда и шедевр, нарисованный за пять минут. Никогда не рисовал ни одной линии до 26 сентября (прошлого) и никогда в жизни не брал уроков. Думаю, вы охотно поверите моему утверждению». Продолжая в том же полушутливом тоне, я сказал: «Я намерен увековечить всех членов медицинского персонала Государственной больницы для душевнобольных — когда проиллюстрирую свой Ад, который, будучи написан, заставит "Божественную комедию" Данте выглядеть как французский фарс».

Затем я изложил свои планы реформ: «Встретят мои предложения одобрение или нет, — писал я, — это не повлияет на результат — хотя противодействие с вашей стороны, возможно, и задержит реформы. Я решил посвятить следующие несколько лет своей жизни исправлению злоупотреблений, существующих ныне в каждом приюте этой страны. Я знаю, как эти злоупотребления можно исправить, и намерен — позже, когда лучше пойму предмет — составить Билль о правах для душевнобольных. Каждый штат в Союзе примет его, потому что он будет основан на Золотом правиле. Я желаю заручиться поддержкой губернатора Коннектикута, но если мои планы ему не придутся по душе, я буду иметь дело напрямую с его единственным начальником — Президентом Соединенных Штатов. Когда Теодор Рузвельт услышит мою историю, его кровь закипит. Я бы написал ему сейчас, но боюсь, что он вмешается и исправит злоупотребления слишком быстро. А сделав это слишком быстро, удастся добиться слишком малой пользы».

Проявив хитрость и при этом, как я считал, говоря правду, я продолжил: «Мне очень нужны деньги, и если бы я захотел, то мог бы продать свою информацию и услуги газете New York World или New York Journal за огромную сумму. Но я не намерен рекламировать Коннектикут как адскую дыру беззакония, безумия и несправедливости. Если бы факты появились в общественной прессе в данный момент, Коннектикут потерял бы положение в глазах других штатов. И они извлекли бы выгоду из позора Коннектикута и исправили бы злоупотребления до того, как их можно было бы подвергнуть пытке. Поскольку эти условия царят по всей стране, нет причин, по которым Коннектикут должен принимать на себя всю ругань и критику, которые последуют за любым подобным разоблачением отвратительных злоупотреблений; такого бесчеловечного обращения с человеческими обломками. Если гласность необходима, чтобы заставить вас действовать — а я уверен, что в этом не будет необходимости, — я подам ходатайство о выдаче судебного приказа habeas corpus и, доказывая свое здравомыслие присяжным, попутно докажу вашу собственную несостоятельность. Позволение такому ураганному реформатору вытащить позор Коннектикута в открытый суд докажет вашу несостоятельность».

По нескольким очевидным причинам хорошо, что я тогда не пытался убедить присяжных в своем душевном здоровье. Само описание моего амбициозного плана реформ вызвало бы мое немедленное возвращение в больницу. Однако этот план был здравым и осуществимым, как показали более поздние события. Но, завладев мной, когда мое воображение было раскалено добела, он побудил меня взяться за решение моей проблемы с компрометирующей энергией и на какое-то время таким образом, который был столь неубедителен, что затушевал сущностное здравомыслие моего заветного замысла.

Я завершил свое письмо следующим образом: «Без сомнения, вы сочтете определенные части этого письма довольно "дерзкими". Я приношу извинения за любые подобные пассажи сейчас, но, поскольку у меня есть лицензия сумасшедшего, я без колебаний говорю то, что думаю. Какой смысл церемониться, когда человек заперт, как преступник?

P.S. Это письмо является конфиденциальным — и подлежит возврату автору по первому требованию».

В конце концов письмо было переслано моему опекуну и сейчас находится у меня.

В результате моего протеста губернатор немедленно допросил управляющего заведения, где «Джекил-Хайд» пытал меня. До того как он представил управляющему мои обвинения против его помощника, врач, облеченный властью, даже не подозревал, что меня пытали. Этот управляющий гордился своим заведением. Он был чувствителен к критике, и было естественно, что он стремился смягчить вину своего подчиненного. Он сказал, что я был крайне хлопотным пациентом, что было сургою правды; ибо у меня всегда был свой собственный способ делать то, что беспокоило тех, кто за мной присматривал. Одним словом, я привнес в ситуацию то, о чем я упоминал ранее как об «убийственной смеси здравомыслия».

Губернатор не стал встречаться с помощником врача, который плохо со мной обращался. Выговор, если таковой вообще предполагался, был оставлен на усмотрение управляющего.

В своем письме к губернатору я уделил больше внимания злоупотреблениям, которым подвергся в этом частном заведении, чем условиям в Государственной больнице, где я находился, когда писал ему. Это могло оказать некоторое влияние на его действия, а точнее — на их отсутствие. Во всяком случае, в отношении Государственной больницы никаких мер предпринято не было. Даже предупреждения официальным лицам отправлено не было, как я узнал позже, ибо перед уходом из заведения я расспросил их.

Хотя мое письмо не привело к расследованию, оно не осталось совсем без результатов. Разумеется, я испытывал немалое удовлетворение, сообщая врачам, что перехитрил их, и еще большее удовлетворение я испытывал, видя теперь, как облеченные властью лица предпринимают решительную, пусть и временную, попытку защитить беспомощных пациентов от жестокости санитаров. Как только врачи убедились, что я перешагнул через их головы и направил характерное письмо протеста губернатору штата, в тот же момент они начали защищать самих себя с энергией, рожденной осознанием их прежних упущений. Независимо от того, признавало ли руководство когда-либо, что их непривычная активность была следствием моей успешной уловки, факт остается фактом: за этим немедленно последовало увольнение нескольких санитаров, обвиненных и признанных виновными в жестокости, что на время положило конец беспричинным нападениям, против которых я безуспешно протестовал в течение четырех месяцев. Пациенты, которые все еще жили в отделении для буйных, говорили мне, что в это время там царил сравнительный мир.

 

XXVII

Моя неудача с принуждением губернатора расследовать условия в Государственной больнице убедила меня, что я не могу надеяться на продвижение своих реформ, пока не верну себе свободу и не восстановлю свое положение в старом мире. Поэтому я оставил роль воинствующего реформатора; и, за исключением редких вспышек праведного гнева по поводу какого-нибудь вопиющего злоупотребления, бросавшегося мне в глаза, мое поведение было поведением человека, вполне довольного своей участью в жизни.

Я действительно был доволен — я был счастлив. Зная, что скоро обрету свободу, мне было легко прощать — приложив большие усилия к тому, чтобы не забывать — любую несчиненость, которая была мне причинена. Свобода сладка даже для того, чье ее ценительство никогда не усиливалось временной утратой. Приятные эмоции, пробужденные во мне моим предстоящим освобождением, смягчали мою речь и делали меня более покладистым. Помощник врача не преминул заметить эту перемену, хотя и не спешил проникаться ко мне той степенью доверия, которой, как я чувствовал, заслуживал. Однако его подозрения были настолько обоснованными, что даже тогда я прощал ему их. Столько раз в прошлом я «прикидывался мертвым», что врач вполне естественно приписывал сложнейшие и непостижимые мотивы моим самым невинным поступкам. Долгое время ему казалось, будто я пытаюсь завоевать его доверие, выхлопотать привилегию неограниченного отпуска и тем самым совершить побег. Несомненно, он не забыл те многочисленные планы побега, над которыми я размышлял и которыми хвастался, находясь в отделении для буйных.

Хотя в течение апреля, мая и июня 1903 года мне предоставляли значительную свободу, лишь в июле я получил так называемый неограниченный отпуск, позволившей мне гулять по соседнему городу без сопровождения. Мои привилегии предоставлялись настолько постепенно, что эти первые вкусы возвращенной свободы, хотя и восхитительные, не были столь ошеломляющими, как можно было бы вообразить. Я воспринимал все как должное и, если не занимался намеренным анализом своих чувств, почти не сознавал своих прежних лишений.

Эта способность забывать прошлое — или вызывать его в памяти лишь по желанию — внесла большой вклад в мое счастье. Некоторые из тех, кто пережил нечто подобное моему опыту, склонны предаваться тяжелым раздумьям, и я не могу не приписать свое счастливое избавление от неприятных воспоминаний тому факту, что я рассматривал собственный случай примерно так, как врач мог бы рассматривать случай пациента. Мое прошлое — вещь обособленная. Я могу исследовать ту или иную его фазу в проясняющем и утешительном свете разума под прицелом памяти, ставшей до некоторой степени микроскопической. И я получаю дополнительную компенсацию в виде веры в то, что у меня есть особая миссия в жизни — шанс на полезность, которого у меня могло бы не быть, если бы я наслаждался ничем не омраченным здоровьем и непрерывной свободой.

Последние несколько месяцев моей жизни в больнице были похожи один на другой, за исключением того, что каждый последующий приносил с собой все больше свободы. Мои часы теперь проходили приятно. Время не тянулось, ибо каждую минуту я был занят каким-нибудь делом. Я рисовал, читал, писал или разговаривал. Если какое-то чувство и преобладало, то это была моя любовь к искусству; я с жадностью читал книги по технике этого предмета. Однако, как ни странно, стоило мне снова оказаться в мире бизнеса, как мое желание стать художником угасло почти так же внезапно, как и возникло. Хотя мое художественное честолюбие явно было порождением моего ненормального состояния и зачахло, когда дало о себе знать нормальное состояние, я склонен полагать, что даже сейчас питал бы живой интерес к изучению искусства, если бы обстоятельства лишили меня свободы выбора моих занятий. Позже меня пленила работа со словами, поскольку она как нельзя лучше подходила для моих целей.

Летом 1903 года друзья и родственники часто навещали меня. Беседы с ними принесли мне огромную и непреходящую пользу. Хотя я избавился от своих более экстравагантных и невыполнимых бредовых идей величия — летательных аппаратов и тому подобного, — я все еще с глубоким усердием обсуждал другие схемы, которые, хотя и примыкали к бредням величия, на самом деле были еще теснее связаны со здравомыслием. Моя речь относилась к тому высокому, но, пожалуй, подозрительному типу, в котором Воображение берет верх над Здравым смыслом. Задержавшиеся бредни, так сказать, делали грандиозные проекты легкими осуществимыми. Мои наставники признавали, что при определенных условиях они по крайней мере осуществимы. Вот только я проявлял ненормальную спешку в достижении результатов. Работу, которую, как я позже осознал, нельзя выполнить менее чем за пять-десять лет, а то и за всю жизнь, я тогда верил, что смогу совершить за год-два и в одиночку. Если бы мне довелось беседовать только с душевнобольными людьми, я мог бы продолжать лелеять искаженную перспективу. Именно единодушие здравомыслящих мнений помогло мне скорректировать собственные взгляды; и я уверен, что каждая беседа с родственниками и друзьями приближала мое возвращение к норме.

Хотя меня выписали из Государственной больницы только 10 сентября 1903 года, в течение предшествующего месяца я несколько раз навещал свой дом, однажды — на три дня. Эти поездки были не только интересными, но и успокаивающими по своему воздействию. По истечении срока отпуска я охотно вернулся в больницу. Хотя несколько друзей выразили удивление по поводу такой готовности снова войти в заведение, где я испытал столько трудностей, для меня мое временное возвращение не было тягостным ни в малейшей степени. Поскольку я проник в тайны той темной стороны жизни и победил их, она больше не внушала мне никаких ужасов. И не внушает по сей день. Я могу созерцать будущее с большей степенью самоуспокоенности, чем некоторые из тех, чья участь в жизни была неизменно счастливой. Фактически, я говорил тогда, что если бы мое состояние когда-либо потребовало этого, я снова вошел бы в больницу для душевнобольных столь же охотно, сколь средний человек входит сегодня в больницу для лечения телесных недугов.

Именно в этом самоуспокоенном и уверенном настроении, без каких-либо резких переходов, я вновь начал жизнь в своем старом мире общения и бизнеса.

 

XXVIII

Первый месяц обретенной свободы я оставался дома. Эти недели были интересными. Едва ли проходил день, чтобы я не встречал нескольких прежних друзей и знакомых, которые приветствовали меня как человека, восставшего из мертвых. И они имели на это право, ибо моя трехлетняя поездка между мирами — скорее, чем вокруг света — наводила на мысль о полном отрыве от повседневной жизни множества людей. Одно глубокое впечатление, которое я вынес в то время, заключалось в неизменной деликатности чувств, проявленной моими доброжелателями. Ни разу, сколько я помню, не было сделано прямого намека на характер моей недавней болезни до тех пор, пока я сам не высказывал что-либо, указывающее на то, что я не против ее обсуждения. Со стороны друзей и знакомых наблюдалось очевидное стремление избежать темы, которую они, естественно, считали желаемой мной к забвению. Зная, что их настойчивое избегание щекотливой темы продиктовано вдумчивой заботой, а не отсутствием интереса, я неизменно направлял разговор в русло, способное удовлетворить подавленное, но вполне пристойное любопытство, которое мне редко не удавалось обнаружить. Мое решение опереться на свое прошлое и смотреть в лицо будущему, я считаю, внесло большой вклад в мое собственное счастье и, более чем что-либо другое, позволило моим друзьям взглянуть на мое прошлое так же, как смотрю на него я сам. Открыто ссылаясь на свою болезнь, я освобождал друзей и знакомых от неловкости и единым махом избавлял их от того напряжения, которое неизбежно ощущаешь в присутствии человека, постоянно рискующего получить травму от случайного намека на несчастливое событие.

Я много говорил об обязанности здравомыслящих облегчать бремя тех, кто помещен в лечебницы. Я мог бы сказать почти столько же об отношении общества к тем, кто переживает подобный период изгнания и возвращается, но клеймится подозрением, которое может стереть только время. Хотя бывший пациент и получает личное внимание, ему трудно найти работу. Ни один беспристрастный человек не станет винить такое положение дел, поскольку врожденный страх перед безумием приводит к недоверию к тому, кто перенес психический срыв. Тем не менее, это отношение ошибочно. Возможно, одна из причин отсутствия этого доверия кроется в неуверенности, которую бывший пациент часто чувствует в самом себе. Уверенность порождает уверенность, и те мужчины и женщины, которые пережили психическое заболевание, должны подходить к своей проблеме так, будто их отсутствие было вызвано любым из многочисленных обстоятельств, способных прервать карьеру человека, чей разум всегда был абсолютно здравым. Я могу засвидетельствовать эффективность такого подхода, ибо именно им я и руководствовался. И я думаю, что до сих пор добился столь же значительного успеха, на какой мог бы разумно рассчитывать, если бы моя карьера не была столь фатально прервана.

Выписавшись из Государственной больницы в сентябре 1903 года, в конце октября того же года я отправился в Нью-Йорк. Первоначально моей целью было изучение искусства. Я даже зашел так далеко, что собрал информацию о различных школах; и если бы мое художественное честолюбие не упорхнуло, я мог бы побороться за признание в сфере, где столь многие тщетно стремятся к успеху. Но мое деловое чутье, оживленное перенасыщенной коммерцией атмосферой Нью-Йорка, вскоре взяло верх, и в течение трех месяцев я устроился на работу в ту же фирму, где работал, когда впервые приехал в Нью-Йорк шестью годами ранее. Это было чистой случайностью, что я завязал столь счастливые деловые отношения. И по сей день я не могу вообразить ситуацию — как бы сильно ни напрягал свое довольно гибкое воображение, — которая одновременно и столь идеально предоставила бы средства к существованию, досуг для того, чтобы предаться страсти к написанию истории моих переживаний, и возможность продвинуть вперед мой гуманитарный проект.

Хотя лица, выписанные из психиатрических больниц, обычно способны без особых затруднений найти работу в качестве неквалифицированных рабочих или занять должности с незначительной ответственностью, для них зачастую оказывается практически невозможным получить должности, связанные с доверием. Во время переговоров, приведших к моему трудоустройству, я не выказывал просительного настроя. Если что, все было с точностью до наоборот; и, как я понял впоследствии, я диктовал условия с такой возвышенной уверенностью, что меньшая степень дерзости могла бы прекратить переговоры там же и тогда же. Но человек, с которым я имел дело, был не только широк взглядами, но и проницателен. Он сразу разглядел такую способность заботиться о собственных интересах, которая свидетельствовала об умении защищать интересы его фирмы. Однако одно это не заставило бы среднестатистического делового человека нанять меня при таких обстоятельствах. Исход решило здравое и рациональное отношение моего работодателя к психическому заболеванию. Этот взгляд, поистине исключительный сегодня, в один прекрасный день (я верю, через несколько поколений) станет настолько банальным, что не потребует специального упоминания. Как он лаконично выразился: «Когда сотрудник болен, он болен, и мне все равно, отправляется ли он в общую больницу или в больницу для душевнобольных. Если вы когда-нибудь почувствуете себя нуждающимся в лечении или отдыхе, я хочу, чтобы вы знали: вы можете взять их тогда и там, где пожелаете, и снова работать на нас, когда будете способны».

Общаясь почти исключительно с банкирами, поскольку таков был характер моей работы, я наслаждался почти таким же досугом для чтения и попыток научиться писать, каким наслаждался бы при гарантированном доходе, позволяющем посвятить этим занятиям все свое время. И моя работа оказалась столь приятной, а мест, представляющих интерес, я посетил столько, что меня скорее можно было бы причислить к «коммерческим туристам», нежели к коммивояжерам. Обозреть почти все природные чудеса и исторические места к востоку от Миссисипи и многие к западу от нее; встречать и узнавать выдающихся мужчин и женщин; наслаждаться почти непрерывным досугом и одновременно зарабатывать на жизнь — эти преимущества подтверждают мое чувство того, что, получив эту должность тогда, когда я ее получил, я наслаждался одной из тех редких компенсаций, которые Судьба порой дарует тем, кто пережил необычные невзгоды.

 

XXIX

Снова став свободным человеком, мой разум не мог оставить несчастных, которых я оставил позади. Я с ужасом думал о том, что мой разум подвергался угрозам и был поставлен в тупик на каждом шагу. Не питая злобы к тем, кто отвечал за меня, я все же с отвращением смотрел на систему, с помощью которой со мной обращались. Но я понимал, что не смогу успешно отстаивать реформы в управлении больницами до тех пор, пока сначала не докажу родственникам и друзьям свою способность зарабатывать на жизнь. И я знал, что после получения должности в деловом мире я должен сначала удовлетворить своих работодателей, прежде чем смогу надеяться убедить других присоединиться ко мне в проведении реформ, которые я так горячо желал. Следовательно, в течение первого года моей возобновленной деловой активности (1904 года) я отложил свой гуманитарный проект и всю исполнительную энергию направил на служебные обязанности. В первой половине того года я уделял мало времени чтению и письму и совсем не занимался рисованием. Тем не менее, время от времени я в предварительном порядке обсуждал свой проект с близкими друзьями; но о его осуществлении говорил как о деле неопределенного будущего. В то время, будучи уверенным в достижении поставленной цели, я полагал, что буду счастлив, если моя запланированная книга выйдет в свет до моего сорокалетия. То, что мне удалось опубликовать ее на восемь лет раньше, объясняется одним из тех непредвиденных стечений обстоятельств, которые порой вызывают поспешную смену планов.

Поздней осенью 1904 года легкое недомогание задержало меня на две недели в городе в нескольких сотнях миль от дома. Сама болезнь значила мало и, насколько мне известно, не имела прямого отношения к последующим результатам, за исключением того, что, предоставив мне вынужденный отпуск, она дала возможность прочитать несколько великих книг мира. Одной из них были «Отверженные». Она произвела на меня глубокое впечатление и, склонен полагать, положила начало цепи мыслей, которая постепенно переросла в столь всепоглощающую цель, что я мог бы быть ею сокрушен, если бы мое гиперактивное воображение не было остановлено здравым смыслом другого человека. Призыв Гюго к страдающему человечеству — к несчастным мира сего — затронул во мне отклик. Мало того, что это возродило мое скрытое желание помочь страждущим; это сделало нечто большее. Это пробудило всепоглощающее стремление подражать самому Гюго, написав книгу, которая вызвала бы сочувствие и интерес к тому классу несчастных, от лица которых я считал своим исключительным правом и долгом говорить. Сомневаюсь, что кто-либо когда-либо читал «Отверженных» с большим чувством. Днем я читал эту историю до головной боли; ночью я видел ее во сне.

Решиться написать книгу — одно; написать ее — к счастью для публики — совсем другое. Хотя я писал письма легко, я быстро обнаружил, что ничего не знаю о бдениях или методах написания книги. Даже тогда я не пытался предсказать, когда именно начну перекладывать свою историю на бумагу. Но месяц спустя член фирмы, в которой я работал, сделал замечание, послужившее внезапным толчком. Однажды, обсуждая со мной положение дел в бизнесе, он сообщил, что моя работа убедила его в том, что он не ошибся, снова приняв меня на работу тогда. Естественно, я был рад. Я оправдал его суждение раньше, чем надеялся. Помимо того, что я оценил его комплимент и запомнил его, в тот момент я не уделял этому больше внимания. Лишь две недели спустя сила его замечания оказала какое-то особое влияние на мои планы. За это время оно, по-видимому, проникло в какую-то часть моего подсознания — ту часть, которая ранее принимала на себя такие полномочия, что доминировала над всем моим существом. Но в данном случае часть, ставшая доминирующей, не оказала бунтарского или даже нежелательного влияния. Полный интереса к своим делам на одной неделе, на следующей я не только потерял к ним интерес, но даже начал их ненавидеть. Из прагматичного делового человека я превратился в человека, чьей всепоглощающей мыслью стало облегчение страданий несчастных душевнобольных. Путешествуя по этой высокой плоскости идеального гуманизма, я мог получить лишь искаженный и неудовлетворительный взгляд на ту жизнь, которую должен был вести, если бы продолжал посвящать свое время сравнительно удушающей рутине коммерческих дел.

Таким образом, было неизбежно, что я сосредоточу свое внимание на своем гуманитарном проекте. В последнюю неделю декабря я отправился на поиски «боеприпасов», посетив два заведения, где когда-то был пациентом. Я отправился туда, чтобы обсудить определенные фазы темы реформ с врачами, облеченными властью. Меня вежливо приняли и выслушали с той степенью почтения, которая была поистине отрадна. Хотя я осознавал, что слишком горячо отношусь к теме реформ, у меня не было того четкого понимания своего состояния, которое было у врачей. Действительно, я считаю, что только специалисты по выявлению симптомов слегка нарушенного психического состояния могли заметить во мне что-то ненормальное в то время. Лишь когда я обсуждал свой любимый проект реформ, я выдавал ненормальное напряжение чувств. Я мог говорить о бизнесе так же убедительно, как в любой период своей жизни; ибо даже на пике этой волны энтузиазма я подробно общался с неким банкиром, который в конце концов заключил с моими работодателями крупный контракт.

Посовещавшись с врачами, или, вернее — как оказалось, — продемонстрировав себя им, я вернулся в Нью-Хейвен и обсудил свой проект с Президентом Йельского университета. Он выслушал меня терпеливо — едва ли он мог поступить иначе — и оказал мне огромную услугу, вмешавшись со своим суждением в тот момент, когда я мог сделать неверный шаг. Я сказал ему, что намерен немедленно отправиться в Вашингтон, чтобы заручиться поддержкой Президента Рузвельта, а также мистера Хея, государственного секретаря. Мистер Хедли тактично посоветовал мне не обращаться к ним до тех пор, пока я более тщательно не кристаллизую свои идеи. У меня хватило умудриться последовать его мудрому совету.

На следующий день я отправился в Нью-Йорк и 1 января 1905 года начал писать. За два дня я написал около пятнадцати тысяч слов — главным образом на тему реформ и того, как их осуществить. Один из документов, подготовленных в то время, содержал напыщенные пассажы, которые были предзнаменованием грядущих событий — хотя я об этом не подозревал. Писать о своем проекте я говорил: «Являюсь ли я орудием Бога или игрушкой дьявола, покажет время; но в понимании ответа Времени не будет разногласий, если мне удастся сделать хотя бы одну десятую часть того доброго, что я надеюсь совершить... Все, что осуществимо в эту филантропическую эпоху, легко претворить в жизнь... У слушателя складывается впечатление, что я надеюсь сделать столетнюю работу за один день. Они ошибаются, ибо я не так уж влюблен в работу — как таковую. Однако я хотел бы заинтересовать так много людей осуществлением моей цели, чтобы столетнюю работу можно было сделать за малую долю этого времени. Искреннее сотрудничество приносит быстрые результаты, и как только вы запускаете волну энтузиазма в море человечества и берете за основание этой волны гуманитарный проект огромного масштаба, он будет двигаться с непреодолимым и постоянно возрастающим импульсом до концов земли — что достаточно далеко. По словам доктора такого-то, многие мои идеи относительно решения рассматриваемого вопроса на годы и годы опережают время. Я согласен с ним, но это не повод не сажать "время" на экспресс прогресса и не подтолкнуть цивилизацию на более высокий уровень, пока она наконец не приземлится на плато, где результативность и совершенство станут синонимами».

Говоря об улучшении условий, я отмечал: «И это улучшение никогда не может быть достигнуто без какой-либо центральной организации, посредством которой лучшие идеи в мире могут быть кристаллизованы и переданы тем, кто отвечает за эту армию страждущих. Методы, используемые для достижения этих результатов, должны быть подняты на ту же высокую ступень, что и сама идея. Не следует прибегать к желтой прессе или другим сенсационным средствам. Пусть дело разрабатывается тайно и конфиденциально небольшим кругом людей, знающих свое дело. Затем, когда будет сформулирован наилучший план достижения желаемых результатов и найдены люди с деньгами для поддержки движения до тех пор, пока оно не сможет позаботиться о себе сами, объявите миру в достойной и эффективной манере об организации и целях общества, название которого будет — , решено позже... Чтобы запустить движение, не потребуется уймы денег. Оно начнется скромно, и по мере увеличения финансовых ресурсов общества поле деятельности будет расширяться»... «Злоупотребления и их исправление — это всего лишь деталь в общей схеме»... «Еще слишком рано пытаться заинтересовать кого-либо этой схемой предотвращения срывов, так как есть другие вещи, более важные, которые нужно осуществить в первую очередь, — но со временем это обязательно придет».

«"Хижина дяди Тома", — продолжал я, — оказала весьма решительное влияние на проблему рабства негритянской расы. Почему нельзя написать книгу, которая освободит беспомощных рабов всех вероисповеданий и цветов кожи, томящихся сегодня в приютах и санаториях по всему миру? То есть освободит их от ненужных злоупотреблений, которым они подвергаются в настоящее время. Такая книга, я верю, может быть написана, и я надеюсь, что мне будет позволено дожить до тех пор, пока я стану достаточно мудр, чтобы написать ее. Такая книга может изменить отношение общества к тем, кто имеет несчастье носить на себе клеймо душевной несостоятельности. Конечно, безумец есть безумец, и пока он безумен, его следует поместить в заведение для лечения, но когда этот человек выходит оттуда, он должен быть столь же свободным от всякого пятна, как и человек, который выздоравливает от заразной болезни и снова занимает свое место в обществе». В заключение я сказал: «С научной точки зрения здесь открывается огромное поле для исследований... Разве нельзя обнаружить некоторые причины и, возможно, покончить с ними, тем самым спасая жизни многих — и миллионы денег? Может случиться так, что когда-нибудь будет найдено нечто, что предотвратит полный и неизлечимый психический срыв...»

Так, судя по этим довольно грубым, невычитанным цитатам, я в какой-то мере пророчески, хоть и вычурно, обогнул мысленный круг, который впоследствии направил корабль моих надежд (не один из моих призрачных кораблей) в безопасный фарватер, а затем и в тихую гавань.

В качестве умственного развлечения во время этих творческих дней в Йельском клубе я писал личные письма близким друзьям. Одно из них привело к неожиданному результату. В нем содержались компрометирующие признаки, которые адресат сразу узнал. Я писал, что намерен обратиться к некоему влиятельному и состоятельному человеку, живущему в Нью-Йорке, с целью добиться каких-то действий, которые приведут к реформам. Этого было достаточно. Мой друг показал письмо моему брату — тому самому, который исполнял обязанности моего опекуна. Он сразу понял, что я нахожусь в возбужденном психическом состоянии. Но он не мог точно оценить степень этого возбуждения, поскольку во время нашей последней беседы неделей ранее я не обсуждал свои масштабные планы. Тогда меня интересовали лишь дела бизнеса и надежды на служебный рост.

В пятницу я беседовал с президентом Хэдли; в субботу я отправился в Нью-Йорк; воскресенье и понедельник провел в Йельском клубе за письменным столом; во вторник это выдающееся с головой письмо попалось на глаза моему проницательному брату. В тот же день он немедленно связался со мной по телефону. Мы вкратце обсудили ситуацию. Он не давал понять, что считает меня находящимся в фазе подъема. Он лишь настоятельно просил меня не пытаться привлечь кого-либо к своему проекту, пока я сначала не вернусь в Нью-Хейвен и не поговорю с ним. Однако я уже зашел так далеко, что пригласил своих работодателей пообедать со мной в тот самый вечер в Йельском клубе с целью посвятить их в свои планы. Я сделал это, считая справедливым поставить их в известность о том, что намерен предпринять, чтобы они могли отказаться от моих услуг, если сочтут, что мои планы каким-либо образом помешают мне быть полезным сотрудником. Об этом приглашении на обед я и рассказал моему брату. Но он настолько настойчиво убеждал меня отложить подобную беседу до разговора с ним, что, хотя отменять обед было уже поздно, я согласился по возможности избегать любых упоминаний о своем проекте. Я также пообещал вернуться домой на следующий день.

В тот вечер мои гости оказали мне честь, как и было условлено. Пару часов мы обсуждали состояние дел в бизнесе и общие вопросы. Затем один из них недвусмысленно напомнил о моем молчаливом обещании излить душу по поводу некоего предмета, о характере которого он тогда еще не знал. Я тут же решил, что лучше всего «взять быка за рога», представить свои планы и, если потребуется, порвать с фирмой, коль скоро ее члены заставят меня выбирать (как я выразился) между ними и Человечеством. Затем я приступил к изложению своего замысла; и хотя во время речи я, возможно, и проявлял решительную интенсивность чувств, я полагаю, что ни на минуту не переступил границы того, что казалось здравомыслящим энтузиазмом. Мои работодатели согласились, что моя цель заслуживает похвалы и что я, вне всякого сомнения, смогу и в конце концов обязательно сумею сделать многое для тех, кого я оставил в заключении, которое, как я прекрасно знал, было невыносимым. Единственное предостережение с их стороны сводилось к тому, что я слишком спешу. Они высказали мнение, что я еще недостаточно прочно закрепился в бизнесе, чтобы убедить богатых и влиятельных людей заняться моим проектом. А один из моих гостей весьма удачно заметил, что я не могу позволить себе быть филантропом, на что я возразил, будто все, что я намерен делать, — это снабжать идеями тех, кто может позволить себе их реализовать. Беседа завершилась благополучно. Мои работодатели заявили, что не имеют ничего против того, чтобы я продолжал осуществлять свой проект, если того пожелаю, и при этом оставался у них на службе. Они лишь настоятельно советовали мне «не торопиться». «Подожди, пока тебе исполнится сорок», — сказал один из них. Тогда я подумал, что мог бы и подождать. И, возможно, я ждал бы так долго, если бы события следующих двух дней не направили меня на верный путь к скорейшему осуществлению моих заветных планов.

На следующий день, 4 января, верный своему слову, я отправился домой. В тот вечер у меня была долгая беседа с братом. Я и помыслить не мог, что человек вроде меня, способный вести дела с банкирами и часами напролет разговаривать с работодателями, не вызывая у них и тени подозрений по поводу своего психического состояния, станет вызывать подозрения у собственных родственников. И действительно, за исключением моего брата, который прочел мое подозрительно прекрасное письмо, никто из родственников не встревожился; да и он никак не пытался рассеять мою уверенность. После нашей вечерней беседы он уехал к себе домой, вскользь упомянув, что увидится со мной завтра утром. Это меня обрадовало, так как я был в разговорчивом настроении и жаждал заинтересованного слушателя.

Когда брат вернулся на следующее утро, я охотно принял его приглашение поехать с ним в его офис, где мы могли бы спокойно поговорить, не опасаясь никаких помех. Прибыв на место, я спокойно сел и приготовился доказать свою правоту по всем пунктам. Я едва успел «открыть огонь», как вошел незнакомец — крепкий малый, с которым брат меня тут же познакомил. Интуитивно я почувствовал, что появление этого третьего лица вовсе не было случайностью. Мой взгляд сразу же упал на темно-синие брюки в остальном вполне обычно одетого незнакомца. Этого было достаточно. Ситуация прояснилась настолько, что последовавшие за этим объяснения оказались излишними. Одним словом, я находился под арестом или под непосредственной угрозой ареста. Сказать, что я ничуть не растерялся, было бы преувеличением, ибо я не разгадал хитрый замысел брата заманить меня в свой офис. Но я могу с уверенностью сказать, что был самым хладнокровным человеком в комнате. Я знал, что должен делать дальше, тогда как мой брат и представитель закона могли лишь догадываться. Дело в том, что я не делал ничего. Я спокойно продолжал сидеть, ожидая вердикта, который, как я прекрасно знал, мой брат, обладавший свойственной ему решительностью, уже подготовил. С большим трудом — ибо эта ситуация, как он рассказывал мне впоследствии, была самой тяжелой в его жизни — он сообщил, что накануне беседовал с врачами, перед которыми я так вовремя предстал неделей ранее. Все они сошлись на том, что я нахожусь в состоянии фазы подъема, которое может как усилиться, так и остаться прежним. Они посоветовали убедить меня добровольно лечь на лечение в больницу либо, в случае необходимости, поместить туда принудительно. Следуя этому совету, брат и действовал. И это было к лучшему; ибо, хотя я и отдавал себе отчет в том, что нахожусь далеко не в нормальном состоянии духа, у меня не было достаточно глубокого понимания своего состояния, чтобы осознать: лечение и ограниченная степень свободы — это как раз то, что мне нужно, поскольку продолжение свободы могло еще сильнее разжечь и без того перевозбужденное воображение.

Несколько простых слов брата убедили меня, что ради моего же собственного блага и душевного спокойствия моих родственников мне следует временно отказаться от свободы. Я согласился на это. Возможно, присутствие двухсот фунтов мускулов и силы, представлявших закон, придало убедительности словам моего брата. На самом деле я согласился тем охотнее, что восхищался тем тщательным, здравым, справедливым, почти артистичным способом, которым брат загнал меня в угол. Я склонен полагать, что, если бы я заподозрил неизбежность повторного помещения в больницу, я бы бежал в соседний штат еще накануне вечером. К счастью, однако, все было сделано правильно, надлежащим образом и в нужный момент. Хотя я и стал жертвой хитроумной уловки, с той минуты я уже ни в чем и ни на секунду не был обманут. Мне прямо сказали, что несколько врачей признали у меня фазу подъема и что ради моего же блага я должен лечь на лечение. Мне предоставили выбор: либо судебное определение о помещении в больницу, которое «определило бы меня» в государственную больницу, либо «добровольное помещение», которое позволило бы мне поступить в ту крупную частную больницу, где я ранее прошел путь от депрессии до фазы подъема, а затем перенес муки. Я закономерно выбрал меньшее из двух зол под маской благодеяний и согласился немедленно отправиться в частную больницу — ту самую, где я находился, когда депрессия сменилась фазой подъема. Дело было не в том, что я боялся снова оказаться в государственной больнице. Я просто хотел избежать неизбежной в таком случае огласки, поскольку в то время законы Коннектикута не предусматривали добровольной госпитализации в государственные клиники. К тому же существовали определенные привилегии, которых, как я знал, я был лишен в государственном учреждении. Вновь утвердив свое положение в обществе и бизнесе, я не желал терять эти достижения; а поскольку врачи полагали, что период моего подъема продлится недолго, было бы чистейшим безумием афишировать тот факт, что мое душевное здоровье снова вызывает подозрения.

Но перед тем как отправиться в больницу, я выдвинул определенные условия. Во-первых, человек в форменных брюках должен был идти позади на таком расстоянии, чтобы любой друг или знакомый, который мог бы увидеть меня с братом, не догадался бы, что я нахожусь под стражей; во-вторых, врачи клиники должны были согласиться выполнять любое мое требование, каким бы незначительным оно ни было, до тех пор, пока это никоим образом не могло мне навредить. Среди моих привилегий должно было быть чтение и письмо вволю, а также приобретение книг и письменных принадлежностей по моему выбору. Все это было согласовано. В ответ я согласился подчиниться надзору санитара, когда выходил за пределы территории больницы. Я знал, что это успокоит моих родственников, которые, вполне естественно, не могли избавиться от страха, что человек, столь близкий к нормальному состоянию, может вздумать покинуть штат и оказать дальнейшее сопротивление попыткам установить над ним контроль. Поскольку я чувствовал, что при желании легко смогу ускользнуть от сопровождающего, его присутствие также способходило моему душевному спокойствию, ибо я рассуждал так: способность перехитрить охранника сама по себе искупит этот проступок.

Затем я отправился в больницу; и шел я туда с готовностью, удивившей даже меня самого. Жизнерадостная философия позволила мне превратить внешне неприятную ситуацию в такую, которая доставляла мне искреннее удовольствие. Я убедил себя, что в течение последующих недель смогу извлечь из жизни внутри стен «лечебницы» гораздо больше подлинного наслаждения, чем в окружающем мире. Моим единственным желанием было писать, писать и писать. Мои пальцы зудели в ожидании пера. Желание писать было, пожалуй, столь же непреодолимым, сколь непреодолима тяга пьяницы к рюмке спиртного. Сам же процесс письма приводил к пьянящему наслаждению, состоящему из переплетения эмоций, которое не поддается никакому анализу.

То, что я столь спокойно, почти с жаждой шагнул туда, куда и ангелы страшатся ступать, может удивить читателя, которому уже известно о жестоком обращении, которому я некогда там подвергся. Я ничего не боялся, ибо знал все. Увидев худшее, я знал, как избежать ловушек, в которые во время своего первого пребывания в этой больнице я попал или шагнул сознательно. Я был уверен, что не подвергнусь никаким издевательствам или несправедливости, до тех пор пока лечащие врачи будут выполнять свое обещание и относиться ко мне с неизменной честностью. Так оно и вышло, и моим быстрым выздоровлением и последующей выпиской я отчасти обязан именно этому. Младшие ординаторы, сталкивавшиеся со мной во время моего первого пребывания в этой больнице, там уже не работали. Они уволились несколько месяцев назад, вскоре после смерти прежнего главного врача. Благодаря этому я начинал с чистого листа, свободный от предрассудков, которые так часто омрачают суждение больничного врача, наблюдавшего душевнобольного в худший период его болезни.

 

XXX

Не раз мой хамелеоноподобный темперамент позволял мне приспосабливаться к новым условиям, но никогда еще он не служил мне лучше, чем в то время, о котором я пишу. Свободный человек в Новый год, наслаждавшийся прелестями приятной клубной жизни, четыре дня спустя я вновь оказался под замком в учреждении для умалишенных. Никогда еще жизнь в Нью-Йорке не доставляла мне такого удовольствия, как в те первые дни нового года. Пережить столь резкую перемену было, поистине, достаточно для того, чтобы пробудить чувство недовольства, если не отчаяния; однако, не считая сиюминутного первоначального шока, мое удовлетворение ни в малой степени не уменьшилось. Я могу с полным правом сказать, что в ту самую минуту, когда я вновь переступил порог этой «лечебницы», я чувствовал себя столь же умиротворенно, сколь и тогда, когда по своей воле пересекал порог своего клуба.

Обо всем, что я думал и делал в течение тех увлекательных недель, у меня сохранилась полная запись. Как только я смирился с неизбежным, я решил провести время с наибольшей пользой. По опыту зная, что должен наблюдать за собственным случаем, если хочу иметь его подробное описание, я заранее запасся блокнотами. В них я фиксировал, можно сказать, каждую свою мысль и поступок. Здоровая часть моего «я», которая, к счастью, доминировала, подвергла эту временно вышедшую из повиновения часть своего существа своеобразному научному досмотру и надзору. С утра до ночи я по пятам следовал за своим беспокойным телом и еще более беспокойным воображением. Я наблюдал за физическими и психическими симптомами, которые, как я знал, были характерны для фазы подъема. Иззысканное легкомыслие, возвышенное чувство благополучия, пульс, вес, аппетит — все это я отмечал и записывал с такой тщательностью, которая заставила бы покраснеть большинство врачей, ведающих психиатрическими пациентами в больницах.

Но эта запись симптомов, хоть и подробная, казалась расплывчатой по сравнению с моим безудержным анализом собственных эмоций. С присущей моему состоянию бескомпромиссностью я описывал радость бытия, которая в ту пору заключалась главным образом в радости письма. И даже теперь, перечитывая свои записи, я чувствую, что невозможно преувеличить то удовольствие, которое я испытывал, полностью отдаваясь этому руководящему импульсу. Совершенство моих текстов казалось мне безупречным. А поскольку человеку в фазе подъема все видится именно так, каким кажется, мне довелось испытать те утонченные наслаждения, которые, надо полагать, волнуют душу мастера. За этот месяц фазы подъема я написал столько слов, что их хватило бы на книгу почти такого же объема, как эта. Обнаружив, что каждой заправки моей перьевой ручки хватает примерно на двадцать восемь сотен слов, я стал вести учет количества ее заправок. Этот скрупулезный подсчет я довел до крайности. Если я писал в течение пятидесяти девяти минут, а затем читал семнадцать, я фиксировал и эти факты. Так я писал и писал — в дневнике и вне его — до тех пор, пока кончики большого и указательного пальцев не онемели. По мере того как онемение нарастало и возникала общая усталость руки, творческий импульс постепенно угасал, пока не сменился совершенно нормальным спадом продуктивности.

Читатель может вполне резонно задасться вопросом: в чем же заключалось мое так называемое безумие в то время? Были ли у меня какие-то нелепые бредовые идеи, характеризовавшие мой прежний период подъема? Нет, ни одной — разве что неоправданную спешку в достижении своих амбициозных целей можно было счесть бредовой идеей. Мое внимание было целиком сосредоточено на моем проекте. Все остальные соображения казались малозначительными. Мой интерес к бизнесу свелся почти к нулю. И все же следует отметить одно: я сознательно посвящал много часов размышлениям о делах. Понимая, что один из способов преодолеть поглощающий все импульс — это переключить внимание, я составил конспект тех аргументов, к которым часто прибегал в беседах с банкирами. Таким образом мне удалось убедить врачей в том, что мой страстный интерес к литературе и реформам вскоре иссякнет.

Всепоглощающее стремление осуществить реформы стало решающим фактором, когда я спокойно взвесил ситуацию с тем, чтобы извлечь максимум пользы из своего импульса к письму. События недавнего прошлого убедили меня в том, что я не могу надеяться заинтересовать богатых и влиятельных людей своим гуманитарным проектом до тех пор, пока у меня не появится четкий план, который можно предложить их неторопливому вниманию. Кроме того, я обнаружил, что попытки подойти к ним напрямую тревожат моих родственников и друзей, еще не научившихся отделять настоящие намерения от прошлых выходок. Поэтому я решил упражняться в искусстве композиции с тем, чтобы написать автобиографическую историю, которая заслуживала бы публикации. Я чувствовал, что такая книга, будучи написанной, сделает свое дело независимо от моих последующих судеб. Другие книги подавали голос даже из могилы; почему же и моей книге не подать голос — если потребуется?

С этой мыслью я начал не только читать и писать, но и испытывать собственный импульс, чтобы выяснить, является ли он частью самого моего существа, ненормальным порывом или простой прихотью. Я рассуждал так: сравнение моих собственных чувств по отношению к литературе и эмоций, испытываемых в жару творчества, с зафиксированными чувствами успешных литераторов даст мне ключ к разгадке истины в этом вопросе. В то время я читал несколько книг, которые могли бы послужить основой для моих умозаключений, но времени на то, чтобы проанализировать и занести в дневник, хватило лишь для одной. Это была книга «Остроумие и мудрость графа Биконсфилда». Следующие отрывки из произведений Дизраэли я переписал в свой дневник, сопроводив их краткими комментариями.

«Помни, кто ты, а также то, что твой долг — превосходить других. Провидение дало тебе великий жребий. Всегда помни, что ты рожден для выполнения великих обязанностей». Это я истолковал примерно в том же духе, в каком ранее истолковал сорок пятый псалом.

«Именно эта благородная амбиция, высочайшая и лучшая, должна родиться в сердце и сформироваться в мозгу; она не позволит человеку успокоиться до тех пор, пока его интеллектуальная мощь не будет признана его народом, и она же желает, чтобы эта мощь служила его благополучию».

«Писатели — творцы общественного мнения».

«То, что кажется бедствиями, часто оказывается источником удачи».

«Перемены неизбежны в развивающейся стране. Перемены постоянны». («Тогда почему же, — гласил мой записанный комментарий, — перемены, которые я намерен осуществить, не могут быть осуществлены?»)

«Писатель, как мы всегда должны помнить, обладает особой организацией. Он рождается с предрасположенностью, которая для него непреодолима и направление которой он никоим образом не может изменить, ведет ли она его к умозрительным изыскам учености или побуждает подняться в страстную и бурная атмосферу воображения».

«Это, — записал я (на следующий день после прибытия в больницу), — справедливый диагноз моего состояния на сегодняшний день, если, конечно, исходить из того, что писатель — это тот, кто любит писать и умеет писать с легкостью, пусть даже то, что он говорит, и не имеет литературной ценности. Мое прошлое доказывает, что у меня особая организация. В течение многих лет (уже два с половиной года) я испытываю стремление добиться успеха на литературном поприще. Я верю, что при нынешнем моем настрое ничто не сможет помешать мне писать. Если бы мне пришлось прямо сейчас сделать выбор между верным успехом в грядущей деловой карьере и сомнительным успехом на ниве литературы, я бы охотно, да, уверенно выбрал последнее. Я много раз читал об успешных литераторах, которые учились писать и упорным трудом вымучивали свои идеи. Если эти люди смогли преуспеть, почему же не преуспеть человеку, которому грозит быть стертым в порошок избытком идей и воображения, раз уж он способен облечь эти идеи в довольно вразумительный английский язык? Он должен преуспеть и преуспеет».

Поэтому без промедления я начал курс экспериментов и практики, который через несколько месяцев завершился созданием первого наброска моей повести. Достаточно мудрый, чтобы осознать преимущества обстановки, свободной от раздражающих помех будничного мира, я наслаждался степенью свободы, которую редко испытывают те, кто обладает полной законной свободой и сопутствующими ей обязательствами. Когда мне хотелось читать, писать, говорить, гулять, спать или есть, я делал то, чего хотел. Я ходил в театр, когда к тому звало меня сердце, разумеется, в сопровождении санитара, который в таких случаях играл роль приятеля.

Друзья заходили навестить меня и по их или моей инициативе приглашали меня на обед за пределы стен моего «монастыря». На одном из таких обедов произошел случай, который проливает яркий свет на мое тогдашнее состояние. Друг, чьим добровольным узником я был, пригласил присоединиться к нам общего знакомого. Последний ничего не слыхал о моем недавнем помещении в больницу. По моему совету хранивший мой секрет товарищ согласился не упоминать об этом до тех пор, пока я сам не заговорю на эту тему. Не было ничего странного в том, что мы трое встретились. Подобные спонтанные празднества случались между нами и раньше. Мы пообедали и, как водится среди друзей, предавались обмену мыслями, свойственному близким людям. Во время беседы я так повернул разговор, что мы обсудили возможность рецидива моего психического заболевания. Ничего не знавший друг высмеял эту идею.

«Тогда что бы ты сказал, — заметил я, — если бы я сообщил тебе, что в данный момент я якобы душевнобольной — по крайней мере, ненормален — и что, когда я расстанусь с вами сегодня вечером, я отправлюсь прямиком в ту самую больницу, где меня некогда держали, и останусь там до тех пор, пока врачи не признают меня пригодным для свободы?»

«Я бы сказал, что ты знатный лжец», — парировал он.

Эту дружелюбную обиду я проглотил с наслаждением. Это был, по правде говоря, своевременный и ободряющий комплимент, всю силу которого его автор осознал лишь после того, как мой хозяин подтвердил мои слова.

Если я смог произвести столь благоприятное впечатление на близкого друга в период, когда находился в фазе подъема, неудивительно, что впоследствии я провел встречу с почти незнакомым человеком — кассиром местного банка — и не выдал своего состояния. Если говорить о деловых встречах, эта стояла вне всяких рядов. Пока мой санитар стоял на страже у дверей, я, зарегистрированный пациент психиатрической лечебницы, вошел в помещение банка и беседовал с хладнокровным банкиром. И эта встреча не прошла даром при заключении последовавших за ней договоренностей, которые привели к подписанию контракта на сто пятьдесят тысяч долларов.

В тот самый день, когда я заново поступил в больницу, я по дороге заехал в местный отель и раздобыл гостиничной бумаги. Используя ее для написания личных и деловых писем, мне удавалось скрывать свое состояние и местонахождение от всех, кроме близких родственников и нескольких доверенных друзей, знавших об этом секрете. Мне весьма нравилось вести эту законную двойную жизнь. Ситуация (не без успеха) взывала к моему чувству юмора. Я не раз улыбался про себя, завершая письма столь двусмысленными фразами: «Важные дела заставляют меня оставаться там, где я есть, на неопределенный срок»... «Недавно возникли обстоятельства, которые задержат мою запланированную поездку на Юг. Как только я улажу один контракт (имея в виду контракт на восстановление моего здравомыслия), я снова отправлюсь в путь». По сей день немногие друзья или знакомые знают, что в январе 1905 года я находился в полуизгнании. Мое стремление скрыть этот факт не было обусловлено, как уже отмечалось, какой-либо щепетильностью по отношению к теме безумия. Что впоследствии оправдало мои действия, так это то, что, обретя свободу, я смог без всякого смущения вновь взяться за свою работу. Спустя месяц после добровольной госпитализации, то есть в феврале, я отправился в деловую поездку по Среднему Западу и Югу, где и оставался до июля. В течение тех месяцев я чувствовал себя совершенно здоровым и с тех пор пребываю в прекрасном здравии.

Это второе прерывание моей карьеры произошло в такое время и таким образом, что предоставило мне веские аргументы в подтверждение моего тезиса: так называемые безумцы слишком часто создаются руками людей, а тот, кто потенциально безумен, способен сохранить спасительную хватку над собственным рассудком, если ему посчастливится получить то доброе и осмысленное обращение, которого заслуживает человек на краю ментальной пропасти. Хотя во время этого второго периода подъема я никогда не предавался столь безрассудным настроениям, какие овладели мной сразу после выхода из депрессии в августе 1902 года, я был все же столь возбудим, что, вздумай облеченные властью лица давить на меня, я отбросил бы всякую осторожность. И я прямо повторял им хлесткое изречение, которое придумал во время своего первого периода подъема: «Только нажмите кнопку Несправедливости, — говорил я, — а остальное я сделаю сам!» И я говорил это всерьез, ибо страх перед наказанием не сдерживает человека, охваченного безбашенным порывом элации.

Самообладание во мне поддерживало чувство благодарности. Врачи и санитары относились ко мне как к джентльмену. Поэтому доказать, что я и сам таковой, не составляло труда. Каждая моя прихоть встречала по крайней мере ту вежливость, которая позволяла мне с избытком здравомыслия принимать отказы. Помимо мягких тонизирующих средств, я не принимал никаких иных лекарств, кроме того благотворнейшего их вида, который неотделим от доброты. Ощущение того, что, будучи узником, я все же могу рассчитывать на уважение со стороны других, побуждало меня признавать собственные ответные обязательства и было постоянным источником радости. Врачи, доказав право на то доверие, которое я им авансом оказал при повторном поступлении в лечебницу, без труда убедили меня в том, что временное ограничение некоторых привилегий служит моему же блогу. Все они выказывали неизменное стремление доверять мне. В ответ я доверял им.

 

XXXI

Покидая больницу и возобновляя свои поездки, я был уверен, что любой из нескольких журналов или газет с готовностью позволил бы мне вести свою кампанию под их нервно-коммерческими крыльями; но метод мимолетных сенсорных вспышек меня не привлекал. Эти пагубные сорняки — Некомпетентность, Злоупотребление и Несправедливость — нужно было не просто подрезать, а вырвать с корнем. Поэтому я упорно держался за свое намерение написать книгу — орудие нападения, которое, если уж режет и жжет, то делает это до тех пор, пока в этом есть необходимость. Поскольку я знал, что мне еще предстоит научиться писать, я подходил к своей задаче не спеша. Я планировал сделать две вещи: во-первых, кристаллизовать свои мысли в беседах — рассказывая историю своей жизни всякий раз, когда во время поездок мне встречался человек, внушающий доверие; во-вторых, пока материал книги обретал форму в моем сознании, тренировать себя посредством ведения широкой переписки. И то и другое я исполнил — в чем могут засвидетельствовать те снисходительные друзья, на чьи плечи пал основной груз моих устных и письменных излияний. Я меньше боялся прослыть занудой и, пожалуй, меньше колеблелся, злоупотребляя чьей-то добротой, в силу твердой убежденности: тот, кто находится в положении, позволяющем помочь многим, сам имеет право на помощь немногих.

Я написал десятки длиннейших писем. Меня мало волновало, что некоторые из моих друзей могли прийти к выводу, будто я родился веком позже; ибо без них в качестве доверенных лиц мне пришлось бы писать с куда менее вдохновляющей целью перед глазами, чем корзина для мусора. Более того, мне было трудно сочинять, не держа перед мысленным взором образ друга. Обусловив возвращение каждого письма по первому требованию, я писал без всяких сбережений — мое воображение получило полную свободу. Я писал так, как думал, и думал так, как мне нравилось. В результате через полгода я обнаружил, что пишу с легкостью, которая прежде наблюдалась лишь во время фазы подъема. Поначалу я с подозрением отнесся к этой новообретенной и, судя по всему, постоянной легкости выражения — настолько подозрительно, что принялся диагностировать собственные симптомы. Самоанализ убедил меня в том, что я, по сути, совершенно нормален. У меня не было непреодолимого желания писать, равно как и намека на то возвышенное или (говоря техническим языком) эйфорическое легкомыслие, которое характеризует фазу подъема. К тому же после долгого занятия творчеством я испытывал успокаивающее чувство усталости, которого не ведал в состоянии элации. Поэтому я пришел к выводу — и вполне справедливому, — что моя непривычная легкость стала плодом практики. Наконец-то я обнаружил в себе способность задумывать идею и немедленно эффективно переносить ее на бумагу.

В июле 1905 года я пришел к выводу, что настало время приступить к книге. Тем не менее мне было трудно назначить точную дату. Примерно в то же время я так спланировал свой маршрут, что смог провести два летних — хотя и штормовых — ночи и день в доме Саммит-Хаус на горе Вашингтон. Что может быть лучше, думал я, чем начать книгу на высоте столь высокой, которая подобает этой благородной вершине? Поэтому я принялся сочинять посвящение. «Человечеству» — вот и все, чего я добился. На этом Муза меня покинула.

Но, возвращаясь на грешную землю и занимаясь своими делами, я вскоре вновь оказался посреди вдохновляющих природных пейзажей — в холмах Беркшир. На этом этапе человек пришел на помощь природе, пожалуй, с не меньшей бессознательностью, чем она сама. Случайное замечание, оброненное выдающимся человеком, побудило мою подсознательную литературную личность к неотразимому действию. Я давно хотел обсудить свой проект с человеком большой репутации, и если бы репутация была международной — тем лучше. Я жаждал беспристрастного мнения судебного ума. Как нельзя кстати я узнал, что достопочтенный Джозеф Чоут находится тогда в своей летней резиденции в Стокбридже, штат Массачусетс. Мистер Чоут никогда не слыхал обо мне, и у меня не было рекомендательного письма. Однако требования момента диктовали необходимость сочинить его, поэтому я сам написал рекомендательное письмо от своего имени и отправил его:

 RED LION INN,

 STOCKBRIDGE, MASS.

 August 18, 1905.

 HON. JOSEPH H. CHOATE,

 Stockbridge, Massachusetts.

 DEAR SIR:

 Though I might present myself at your door, armed with one of
 society's unfair skeleton-keys—a letter of introduction—I prefer
 to approach you as I now do: simply as a young man who honestly
 feels entitled to at least five minutes of your time, and as many
 minutes more as you care to grant because of your interest in the
 subject to be discussed.

 I look to you at this time for your opinion as to the value of
 some ideas of mine, and the feasibility of certain schemes based
 on them.

 A few months ago I talked with President Hadley of Yale, and
 briefly outlined my plans. He admitted that many of them seemed
 feasible and would, if carried out, add much to the sum-total of
 human happiness. His only criticism was that they were "too
 comprehensive."

 Not until I have staggered an imagination of the highest type will
 I admit that I am trying to do too much. Should you refuse to see
 me, believe me when I tell you that you will still be, as you are
 at this moment, the unconscious possessor of my sincere respect.

 Business engagements necessitate my leaving here early on Monday
 next. Should you care to communicate with me, word sent in care of
 this hotel will reach me promptly.

 Yours very truly,

 CLIFFORD W. BEERS.

Меньше чем через час я получил ответ, в котором мистер Чоут сообщал, что примет меня у себя дома на следующее утро в десять часов.

В назначенное время дверь, замок которой я вскрыл с помощью пера, отворилась передо мной, и меня провели к мистеру Чоуту. Он был воплощением любезности — но многозначительно указал на груду неотвеченных писем, лежавших перед ним. Я понял намек и в течение десяти минут вкратце изложил свои планы. Назвав мой проект «достойным похвалы», мистер Чоут высказал предложение, которое принесло плоды. «Если вы изложите свои идеи в письменном виде, — сказал он, — я с удовольствием прочту вашу рукопись и помогу вам всем, чем смогу. Чтобы досконально вникнуть в ваш замысел, потребуется несколько часов, а занятые люди не могут позволить себе уделить вам столько времени. Что они действительно могут сделать, так это прочесть вашу рукопись в часы досуга».

Так мистер Чоут, даровав мне аудиенцию, способствовал более раннему воплощению моих замыслов. Неделю спустя я приступил к написанию этой книги. Шаг этот был непреднамеренным, о чем свидетельствует мой отъезд из Бостона в менее привлекательный Вустер. В тот самый день, обнаружив, что в моем распоряжении есть полтора свободных дня, я решил искусить Музу и заставить себя доказать, что мое перо и вправду «язык писца быстрый». Будучи в городе новичком, я отправился в школу стенографии и заручился услугами молодого человека, который, хоть и был неопытен в своем деле, умел ловить ускользающие мысли лучше, чем я в то время владел искусством облекать их в форму. За исключением написания пары дежурных деловых писем, мне никогда раньше не доводилось диктовать стенографисту. Приведя его в состояние внимательной готовности кратким рассказом о своей прошлой карьере и нынешней цели, я принялся за работу без всякого четкого плана, наброска или обращения к записям. Мое повествование поэтому получилось сбивчивым и лишь приблизительно хронологическим. Но оно позволило выложить материал перед глазами для дальнейшей обработки. Над этой задачей я трудился по три-четыре часа в день на протяжении пяти недель.

Так получилось, что мистер Чоут прибыл в тот же отель в день моего заселения туда, так что часть вдохновленного им труда протекала поблизости от него, если не в его присутствии. Однако я старался не попадаться ему на глаза, опасаясь, как бы он не счел меня «чудиком» на почве реформ, который вознамерился преследовать его в часы отдыха.

По мере продвижения работы моя легкость возрастала. Вскоре я даже пригласил дополнительного стенографиста в помощь для отлова моих мыслей. Эта чрезмерная продуктивность заставила меня остановиться и вновь диагностировать свое состояние. Теперь я не мог не признать в себе симптомов, едва ли отличимых от тех, что наблюдались восемью месяцами ранее, когда было сочтено целесообразным временно ограничить мою свободу. Но я поумнел от невзгод. Предпочтя не прерывать рукопись до ее завершения, я решил воспользоваться причитавшимся мне отпуском и остаться за пределами родного штата — дабы благонамеренные, но излишне ревностные родственники были избавлены от лишних тревог, а я сам избежал возможных необоснованных ограничений. Я вовсе не был уверен в том, какая степень душевного возбуждения будет вызвана столь непрерывным умственным напряжением; да меня это особо и не волновало, лишь бы задача была выполнена. Впрочем, зная, что «владение — девять десятых закона», я решил удержать свое преимущество, оставаясь в своей литературной крепости. И моя решимость еще больше укрепилась благодаря заветным мыслям, высказанным Джоном Стюартом Миллем в эссе «О свободе», которое я перечитывал с интересом, рожденным пережитым опытом.

Наконец первый набросок большей части моей истории был завершен. Получив вовремя денежный перевод (ибо, в строгом соответствии с традициями ремесла, я исчерпал свои финансовые ресурсы), я с облегчением отправился домой. Месяцами я нес бремя осознанного долга. Моя память, переполненная сведениями, которые при правильном использовании могли бы, как я верил, озарить и даже спасти несчастные жизни, казалась мне корзиной с яйцами, которую я был обязан балансировать на голове, чье равновесие, как считалось, было весьма ненадежным. Одно за другим в течение предшествующих пяти недель я осторожно извлекал мысли из тайников памяти, пока значительная часть моего груза не была переложена так, чтобы лечь на совесть общества.

Вновь пережив испытания и муки моих несчастнейших лет — что, разумеется, было необходимо при вспашке и бороновании столь на редкость цепкой памяти, — завершение этого первого наброска оставило меня истощенным. Но после поездки в Нью-Йорк, куда я отправился, чтобы убедить работодателей предоставить мне очередной отпуск, я возобновлил работу. Основанием для этой дополнительной милости служило то, что моя рукопись была слишком сырой, чтобы показывать ее кому-либо, кроме самых близких людей. Понимая, возможно, что деловой человек, у которого в голове жужжит литературный шмель, перестает на время быть деловым человеком, мои работодатели с готовностью согласились на то, чтобы я делал всё, что мне заблагорассудится, в течение октября месяца. Они также сочли меня достойным этой уступки, признавая силу моего убеждения в том, что на мне лежит высочайший долг.

Именно под сенью семейного очага я развернул теперь свою литературную мастерскую. Девятью месяцами ранее необычный интерес к литературе и реформам привел меня в лечебницу. То, что теперь я мог в собственном доме вершить свою судьбу, не нарушая чрезмерно душевного спокойствия родственников, доставляло огромное удовлетворение. В той самой комнате, где в июне 1900 года мой разум отправился к неведомой цели, я заново продиктовал отчет об испытаниях этого разума.

По окончании отпуска я с рвением возобновил поездки, ибо желал остудить мозг ежедневным общением с более прозаичными умами деловых людей. Я отправился на Юг. На какое-то время я изгнал из головы все мысли о своей книге и проекте. Но после нескольких месяцев такой смены занятий, которой я наслаждался в полной мере, у меня выдалось свободное время в ходе долгих странствий, чтобы заняться доработкой и переработкой. Когда приличный набросок моей истории был наконец готов, я стал показывать его людям всех сословий и склада умов (в соответствии с утверждением Милля о том, что лишь так можно добыть истину). В поисках критики и советов я, к счастью, решил представить рукопись профессору Уильяму Джеймсу из Гарвардского университета, выдающемуся из американских психологов и мастеру слова, жившему в то время. Он выразил интерес к моему проекту, положил мою рукопись на стол рядом с другими — но воздержался от твердых обещаний прочесть историю. Он заметил, что на поиски времени для этого могут уйти месяцы. Однако в двухнедельный срок я получил от него характерное письмо. Для меня оно стало спасительным солнцем после периода блужданий в поисках авторитетного мнения, которое заставило бы насмешников умолкнуть. Письмо гласило:

 95 IRVING ST., CAMBRIDGE, MASS.

 July 1, 1906.

 DEAR MR. BEERS:

 Having at last "got round" to your MS., I have read it with very
 great interest and admiration for both its style and its temper. I
 hope you will finish it and publish it. It is the best written out
 "case" that I have seen; and you no doubt have put your finger on
 the weak spots of our treatment of the insane, and suggested the
 right line of remedy. I have long thought that if I were a
 millionaire, with money to leave for public purposes, I should
 endow "Insanity" exclusively.

 You were doubtless a pretty intolerable character when the maniacal
 condition came on and you were bossing the universe. Not only
 ordinary "tact," but a genius for diplomacy must have been needed
 for avoiding rows with you; but you certainly were wrongly treated
 nevertheless; and the spiteful Assistant M.D. at —— deserves to
 have his name published. Your report is full of instructiveness
 for doctors and attendants alike.

 The most striking thing in it to my mind is the sudden conversion
 of you from a delusional subject to a maniacal one—how the whole
 delusional system disintegrated the moment one pin was drawn out
 by your proving your brother to be genuine. I never heard of so
 rapid a change in a mental system.

 You speak of rewriting. Don't you do it. You can hardly improve
 your book. I shall keep the MS. a week longer as I wish to impart
 it to a friend.

 Sincerely yours,

 WM. JAMES.

Хотя мистер Джеймс сделал мне комплимент, посоветовав не переписывать первоначальную рукопись заново, перед публикацией я ее основательно переработал. Когда моя книга впервые готовилась к печати, а ее прием публикой был проблематичен, я попросил разрешения опубликовать процитированное выше письмо. В ответ мистер Джеймс прислал следующее письмо, также предназначенное для публикации.

 95 IRVING ST., CAMBRIDGE, MASS.

 November 10, 1907.

 DEAR MR. BEERS:

 You are welcome to use the letter I wrote to you (on July 1, 1906)
 after reading the first part of your MS. in any way your judgment
 prompts, whether as preface, advertisement, or anything else.
 Reading the rest of it only heightens its importance in my eyes.
 In style, in temper, in good taste, it is irreproachable. As for
 contents, it is fit to remain in literature as a classic account
 "from within" of an insane person's psychology.

 The book ought to go far toward helping along that terribly needed
 reform, the amelioration of the lot of the insane of our country,
 for the Auxiliary Society which you propose is feasible (as
 numerous examples in other fields show), and ought to work
 important effects on the whole situation.

 You have handled a difficult theme with great skill, and produced
 a narrative of absorbing interest to scientist as well as layman.
 It reads like fiction, but it is not fiction; and this I state

 With best wishes for the success of the book and the plan, both of
 which, I hope, will prove epoch-making, I remain,

 Sincerely yours,

 WM. JAMES.

Я неоднократно упоминал в своем повествовании, что кажущаяся неблагосклонной судьба, лишившая меня нескольких, вероятно, счастливых и здравых лет, запрятала внутри себя компенсации, которые с лихвой покрыли страдания и потери тех лет. Не последней из таких компенсаций стали многочисленные письма, присланные мне выдающимися мужчинами и женщинами, которые, достигнув результатов в собственном труде, всегда откликаются на усилия любого, кто пытается достичь сложной цели. Среди всех ободряющих отзывов, когда-либо полученных мной, один занимает особое место в моей памяти. Он пришел от Уильяма Джеймса за несколько месяцев до его кончины и навсегда останется для меня источником вдохновения. Пусть моим оправданием за обнародование столь лестного письма служит то, что оно подтверждает надежды и устремления, высказанные по ходу моего повествования, и доказывает, что они успешно претворяются в жизнь.

 95 IRVING STREET, CAMBRIDGE,

 January 17, 1910.

 DEAR BEERS:

 Your exegesis of my farewell in my last note to you was erroneous,
 but I am glad it occurred, because it brought me the extreme
 gratification of your letter of yesterday.

 You are the most responsive and recognizant of human beings, my
 dear Beers, and it "sets me up immensely" to be treated by a
 practical man on practical grounds as you treat me. I inhabit such
 a realm of abstractions that I only get credit for what I do in
 that spectral empire; but you are not only a moral idealist and
 philanthropic enthusiast (and good fellow!), but a tip-top man of
 business in addition; and to have actually done anything that the
 like of you can regard as having helped him is an unwonted ground
 with me for self-gratulation. I think that your tenacity of
 purpose, foresight, tact, temper, discretion and patience, are
 beyond all praise, and I esteem it an honor to have been in any
 degree associated with you. Your name will loom big hereafter, for
 your movement must prosper, but mine will not survive unless some
 other kind of effort of mine saves it.

 I am exceedingly glad of what you say of the Connecticut Society.
 May it prosper abundantly!

 I thank you for your affectionate words which I return with
 interest and remain, for I trust many years of this life,

 Yours faithfully,

 WM. JAMES.

В этом месте, а не в пыльных углах обычного предисловия, я хочу выразить свою признательность Герберту Уэскотту Фишеру, с которым был знаком по школе. Именно он помог мне осознать необходимость технической подготовки, которой я пренебрег в юности. Строго говоря, однако, я должен признаться, что скорее читал риторику, чем изучал ее. Прилежное применение ее правил лишь отбивало у меня охоту к делу, так что я лениво скользил взглядом по страницам рекомендованных им трудов. Но мой друг не ограничился указанием источников. Он оказался той самой благой серединой между двумя крайностями незнакомца и близкого человека. Я был пророком, не лишенным чести в его глазах. К огромному, ошеломляющему богатству материала он применил свое практическое знание писательского мастерства; и мое составление последующих частей наряду с дальнейшими правками улучшилось благодаря практике под его строгим руководством настолько, что ему почти не в чем было меня упрекнуть. Мой долг перед ним едва ли поддается возврату.

Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем выразить конкретную благодарность многим другим людям, помогавшим мне в подготовке этой работы. Но помимо привлечения внимания к тому факту, что врачи, связанные с государственной больницей и упомянутым частным заведением — тем самым, что работает не ради прибыли, — проявили редкое великодушие (пошедшее даже на написание писем, облегчивших мне труд), а также помимо анонимной благодарности (список слишком велик для поименного упоминания) за бесценные советы психиатров, позвольте мне придать работе авторитетный характер; я должен ограничиться всеобъемлющей благодарностью. Итак, с особым удовольствием хочу заявить: деятельное одобрение случайных, но заслуживающих доверия знакомых, вдохновляющее безразличие скептически настроенных приятелей и мягкий скептицизм снисходительных родственников, которые поневоле были вынуждены подчиняться непреложному закону кровнородственных умов — все эти влияния в совокупности укрепили уверенность в осуществлении заветного желания моего сердца.

 

XXXII

«Желание моего сердца» — точная фраза. С 1900 года, когда произошел мой собственный срыв, не менее одного миллиона мужчин и женщин только в Соединенных Штатах по схожим причинам были вынуждены искать лечения в стационарах, тысячи других прошли лечение вне больниц, а еще тысячи не получили никакой помощи вовсе. И тем не менее, говоря словами одного из наших самых консервативных и сведущих психиатров: «Не менее половины той огромной дани, которую душевные болезни собирают с молодежи нашей страны, можно предотвратить благодаря применению — по большей части еще в детстве — информации и практических ресурсов, доступных уже сегодня».

В другом месте описано то, как мой план расширялся от реформы к исцелению, от исцеления к профилактике — и насколько он воплотился, при содействии способнейших специалистов и щедрейших филантропов этой страны, в национальном и международном масштабах через новую форму общественного устройства, известную как общества, комитеты, лиги или ассоциации психического здоровья.

Однако более фундаментальным, чем любая техническая реформа, исцеление или профилактика — более того, предварительным условием для всего этого — является изменение духовного отношения к умалишенным. Они по-прежнему люди: они любят и ненавидят, и у них есть чувство юмора. Самые тяжелые больные обычно откликаются на доброту. Нередко их благодарность оказывается более живой, чем у нормальных мужчин и женщин. Любой человек, работавший среди умалишенных и выполнявший свой долг перед ними, подтвердит это на примерах; да и случайные наблюдатели отмечали тот факт, что душевнобольные порой бывают благодарны. Вспомните опыт Теккерея, описанный им самим в «Ярмарке тщеславия» (глава LVII): «Я помню, — пишет он, — как много лет назад в приюте для идиотов и сумасшедших в Бисетре под Парижем я видел бедняку, согбенного бременем своего заключения и недуга, которому кто-то из нашей компании дал щепотку табаку в бумажном кульке. Доброта оказалась слишком сильной... Он заплакал в муках восторга и благодарности; если бы кто-нибудь пожаловал вам или мне тысячу фунтов стернальных в год или спас нам жизнь, мы не были бы так тронуты».

Яркое проявление прекрасного чувства со стороны пациентки привлекло мое внимание благодаря младшему ординатору, с которым я познакомился во время посещения государственной больницы в Массачусетсе. Судя по всему, эта женщина в период наибольшего ухудшения доставляла массу хлопот шалостями, казавшимися злонамеренными. Поэтому в ту пору ни один наблюдатель не заподозрил бы в ней то утонченное чувство, которое она столь ярко продемонстрировала, когда выздоровела и получила увольнительную, позволявшую ей свободно гулять по территории больницы. Вернувшись с одной из таких прогулок ранней весной, она бросилась к моему собеседнику и с детской простотой рассказала о трепете восторга, испытанном ею при обнаружении первого цветка года в полном цвету — одуванчика, который с характерной дерзостью рисковал жизнью, бросая вызов стихиям ненадежного сезона.

«Вы сорвали его?» — спросил врач.

«Я наклонилась, чтобы сделать это, — ответила пациентка, — но потом вспомнила, какое удовольствие подарил мне его вид — и оставила его, надеясь, что кто-то еще обнаружит его и насладится его красотой так же, как я».

Так женщина, еще будучи душевнобольной, бессознательно проявила, пожалуй, более тонкое чувство, чем Рескин, Теннисон и Патмор в случае, достоверность которого подтверждена мистером Джулианом Хоторном. Эти три мэтра, гуляя прохладным днем поздней осенью, обнаружили запоздалую фиалку, храбро пробивающуюся из-под укрытия мшистого камня. И пока эти достойные мужи не опустились на четвереньки и не воздали цветку церемониальную дань уважения, они не возобновили прогулку. Внезапно Рескин остановился, вонзил трость в землю и воскликнул: «Не верю я, Элфорд — Ковентри, не верю, что во всей Англии сыщется три человека, помимо нас, которые, отыскав фиалку в это время года, обладали бы достаточной деликатностью и тонким чувством, чтобы удержаться от ее срывания».

Читатель может судить сам, не было ли это бессознательное проявление чувств безвестной обитательницы психиатрической лечебницы тоньше самосознательных восторгов трех всемирно известных мужей.

Разве не является чудовищным парадоксом то, что обращение, нередко выпадающее на долю умалишенных, — это как раз то обращение, которое лишило бы рассудка некоторых вполне нормальных людей? Шахтеры и пастухи, проникающие в горные кручи, порой теряют рассудок в результате затворнической изоляции. Но они обычно обладают умом вернуться к цивилизации, когда замечают у себя первые признаки галлюцинаций. Медлительность означает смерть. Контакт со здравомыслящими людьми, если он не слишком затянут, означает почти немедленное возвращение к норме. Это поучительный факт. Поскольку пациентов обычно нельзя отпустить на волю, чтобы они впитывали здравомыслие в обществе, долг тех, кому вверена их забота, — относиться к ним с максимальной нежностью и вниманием.

«В конце концов, — заметил психиатр, посвятивший долгую жизнь работе среди душевнобольных в качестве ординатора, а затем руководителя в различных частных и государственных клиниках, — больше всего умалишенным нужен друг!»

Эти слова, обращенные ко мне, прозвучали с поражающей свежестью. И тем не менее возвышенная и исцеляющая сила этой самой любви получила ярчайшее подтверждение две тысячи лет назад из рук Того, Кто вернул к разуму и в родной дом евангельского человека, «который имел жилище в гробах, и никто не мог его связать уже и цепями, потому что он многократно был скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы, и никто не в силах был укротить его; всегда, ночью и днем, в горах и гробах, кричал он и бился камнями о себя. Увидев же Иисуса издалека, прибежал и поклонился Ему, И, вскричав громким голосом, сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? заклинаю Тебя Богом, не мучь меня!»