Августинское репринтное общество

 

ЭНТОНИ КОЛЛИНЗ

 

РАССУЖДЕНИЕ

О

насмешке и иронии

В ПИСЬМЕННОЙ РЕЧИ

 

(1729)

 

Введение Эдварда А. Блума и Лиллиан Д. Блум

 

ПУБЛИКАЦИЯ № 142

МЕМОРИАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА УИЛЬЯМА ЭНДРЮСА КЛАРКА

Калифорнийский университет, Лос-Анджелес

1970

 

 

GENERAL EDITORS

William E. Conway, William Andrews Clark Memorial Library

George Robert Guffey, University of California, Los Angeles

Maximillian E. Novak, University of California, Los Angeles

ASSOCIATE EDITOR

David S. Rodes, University of California, Los Angeles

ADVISORY EDITORS

Richard C. Boys, University of Michigan

James L. Clifford, Columbia University

Ralph Cohen, University of Virginia

Vinton A. Dearing, University of California, Los Angeles

Arthur Friedman, University of Chicago

Louis A. Landa, Princeton University

Earl Miner, University of California, Los Angeles

Samuel H. Monk, University of Minnesota

Everett T. Moore, University of California, Los Angeles

Lawrence Clark Powell, William Andrews Clark Memorial Library

James Sutherland, University College, London

H. T. Swedenberg, Jr., University of California, Los Angeles

Robert Vosper, William Andrews Clark Memorial Library

CORRESPONDING SECRETARY

Edna C. Davis, William Andrews Clark Memorial Library

EDITORIAL ASSISTANT

Roberta Medford, William Andrews Clark Memorial Library

ВВЕДЕНИЕ

В период с 1710 по 1729 год Энтони Коллинза высмеивали, сатирически изображали и сурово порицали с церковных кафедр и в печати как самого коварного осквернителя церкви и государства в Англии. И все же в течение года после смерти он стал образцом добропорядочного сельского джентльмена,

...он обладал богатым состоянием, унаследованным от предков, которое оставил после себя в целости и сохранности: он жил в своем собственном поместье в деревне, где арендаторы платили ему умеренную ренту, которую он никогда не повышал, когда они делали какие-либо улучшения; он всегда обязывал свою семью к постоянному посещению публичных богослужений; будучи сам человеком строжайшей морали, он никогда не терпел рядом с собой никого, кто был бы лишен этого качества; он проявлял всеобщую благотворительность ко всем людям, не обращая внимания ни на секту, ни на партию; будучи мировым судьей, он отправлял правосудие с такой беспристрастностью и неподкупностью, что люди из самых отдаленных частей графства стекались к нему за решением своих споров; но главное применение, которое он находил своей власти, заключалось в урегулировании разногласий;...

В сравнении, которое уподобляет его сэру Роджеру де Каверли, меньше правды, чем вымысла. Что их действительно объединяло, так это любовь к сельской местности и «всеобщая благотворительность» по отношению к ее обитателям. Однако по большей части мы можем приблизиться к пониманию личности Коллинза, перевернув многие черты сэра Роджера. Часто находясь в состоянии войны со своим миром, в отличие от персонажа «Зрителя», он умудрялся поддерживать с ним интеллектуальный контакт и даже с теми, кто стремился к его унижению. Он никогда — как пример — не скрывал своего философского недоверия к Сэмюэлу Кларку; однако во время любого спора он планировал «непременно превзойти его в вежливости и хороших манерах». Этот этикет никоим образом не мешал ему стремиться к тому, что он считал объективной истиной, или осуждать все «методы» или навязывание духовной тирании. Таким образом, во время ожесточенной, неравной битвы, последовавшей за публикацией «Рассуждения о свободомыслии», он игнорировал собственные раны, чтобы поаплодировать критику,

подозрениям, что в том, что он называет моей гипотезой, есть софизм. Это тот настрой, который должен пронизывать все наши исследования, особенно до того, как у нас появится возможность докопаться до сути вещей. Всегда безопаснее, и мы с наименьшей вероятностью ошибемся, если будем постоянно подозревать себя в заблуждениях... У меня нет системы, которую я должен защищать или которую я хотел бы защищать, и я не беспокоюсь о последствиях, которые могут быть извлечены из моего мнения; и поэтому я стою в стороне от всех трудностей, в которые другие вовлечены либо из-за своего мнения, либо из-за своей осторожности.

 

Это заявление человека, чья интеллектуальная и религиозная приверженность заставляет его видеть, что его собственная подверженность ошибкам является симптомом человеческой склонности к заблуждениям. Поэтому для себя он старается избегать всякого рода громкого энтузиазма. Парадоксально, однако, что Коллинз с рвением фанатика искал любую полемику, которая либо утвердила бы его веру, либо испытала его неверие. Найдя объект для спора, он наслаждался им, будь то в роли агрессора или преследуемого ответчика. Например, в «Предисловии» к «Рассмотрению схемы буквального пророчества» он хвастливо перечислил все работы — около двадцати девяти, — которые опровергали его более раннее «Рассуждение об основаниях и доводах христианской религии». И, злонамеренно, он задержал публикацию «Схемы» почти на год, чтобы добавить «Постскриптум к предисловию», в котором он выявил еще шесть произведений, враждебных «Основаниям и доводам».

К маю 1727 года, не выказывая признаков усталости, он взялся за нового противника; на этот раз им стал Джон Роджерс, каноник принца Уэльского. В разгар их спора, в конце лета, Коллинз наводил практические справки о методах продления и интенсификации их обмена мнениями. Так, в записке своему другу Пьеру Демезо он писал: «Но я хотел бы быть особо информированным об успехе и продажах «Письма к д-ру Роджерсу»; потому что, если бы это было возможно, я бы добавил к новому изданию два или три листа; которые также можно было бы продавать отдельно тем, у кого уже есть это Письмо». Несмотря на всю свою воинственную полемику, он просил лишь об одном: чтобы его «противники» соблюдали с ним единое правило честной игры; а именно, чтобы они воздерживались от навешивания ярлыков и мелких придирок. «Личные вопросы, — утверждал он, — хотя иногда и могут дать полезные замечания, мало ценятся читателями, которые очень редко ошибаются, полагая, что самый неуместный предмет, о котором человек может говорить, — это он сам», особенно когда он обрушивается на другого.

Если бы Коллинза заставили оглянуться на годы 1676–1729, он, вероятно, подытожил бы последние двадцать лет перефразированием строки Поупа: «Эта долгая полемика — моя жизнь». В течение нескольких лет и в таких работах, как «Совершенство поповщины» (1710) и «Рассуждение о свободомыслии» (1713), он был яростным полемистом против всей англиканской иерархии. Лишь в 1724 году он стал искусным спорщиком, когда инициировал полемику, которая в течение следующих пяти лет наделала «очень много шума» и закончилась только с его смертью. Самый громкий выстрел в этой затяжной перестрелке был произведен «Основаниями и доводами», а последний залп — «Рассуждением о насмешке и иронии в письменной речи».

В течение этих пяти лет Коллинз концентрировался на одном противнике в каждой работе и сделал риторической практикой смену своего «противника» в последующих эссе. Таким образом он создал собирательную жертву, чья сила была ослаблена деиндивидуализацией; таким образом он также не рисковал прослыть одержимым одной идеей или, что более серьезно, гонителем. На протяжении всех «Оснований и доводов» он высмеивал, приводил доводы против и сатирически изображал предположение Уильяма Уистона о том, что мессианские пророчества в Ветхом Завете буквально исполнились в фигуре и миссии Иисуса. Через два года, в новой работе, он заменил математика Эдвардом Чандлером, епископом Ковентри и Личфилда. Это не обязательно должен был быть епископ; любой из тридцати четырех других мог бы подойти на роль противника, среди них такие люди, как Кларк, Сайкс, Шервуд и даже вездесущий Уистон. Однако Коллинз отверг их, чтобы поспорить в «Схеме» с епископом Чандлером, автором «Защиты христианства от пророчеств Ветхого Завета», с тем, кто, короче говоря, был наименее спорным и в то же время наиболее ортодоксальным из многих его нападавших.

В начале 1727 года англиканский истеблишмент внезапно осознал, что предмет продолжающегося спора — надежность аргумента от пророчества — неубедителен, что он может привести только к педантичным препирательствам и буквоедству, где каждая сторона тщетно цепляется за победу. Безусловно, преданность многих священнослужителей библейской критике была вторична по отношению к их интересу к ортодоксии как к функциональному дополнению к управлению, как гражданскому, так и каноническому. Именно против этого интереса, как он был сформулирован в «Восьми проповедях о необходимости откровения» Роджерса (1727) и особенно в его мстительном предисловии, Коллинз решил бороться. Спор теперь принял для него счастливый оборот. Как он это видел, центральный вопрос сводился к естественному праву человека на религиозную свободу. По крайней мере, он сделал это темой своего «Письма к д-ру Роджерсу». Пиша Демезо об успехе этой работы, он явно наслаждался своей собственной профанной иронией:

Мне сделали особые комплименты епископ Солсберийский и д-р Кларк, которые, среди прочего, сказали, что архиепископ Кентерберийский мог бы написать все, что касается веротерпимости в нем: не говоря уже о том, что я слышу от других. Сам д-р Роджерс признал своему книготорговцу, который отправил ее ему в деревню, что он получил ее; но говорит, что он настолько занят другими делами, что в настоящее время не думает отвечать на нее; хотя, возможно, со временем он это сделает.

 

Со временем Роджерс ответил. 2 февраля 1728 года он контратаковал «Оправданием гражданского устройства религии». Для Коллинза эта работа была упорным повторением того, что было раньше, и поэтому ее можно было бы игнорировать, если бы не одно из ее приложений — «Письмо преподобного д-ра Маршалла-младшего преподобному д-ру Роджерсу по поводу его предисловия к его Восьми проповедям». Его включение казалось запоздалой мыслью; однако оно изменило масштабы спора, сузив и конкретизировав области недовольства, которые разделяли спорщиков. Поэтому Коллинз опроверг его около четырнадцати месяцев спустя в «Рассуждении о насмешке и иронии в письменной речи». Он возлагал большие надежды на этот памфлет, тщательно готовясь к его приему. Он поощрял переиздание трех своих предыдущих работ, которые находят свое неизбежное завершение, даже свое оправдание, в этом последнем выступлении, и он, вероятно, убедил своего книготорговца предпринять сложную рекламную кампанию. Ибо новые издания рекламировались в семь разных дней в период с 10 января по 27 февраля 1729 года в «Дейли Пост». Он хотел, чтобы никто не упустил связь между «Рассуждением о насмешке и иронии» и этими более ранними произведениями или не пропустил его появление, когда оно наконец появилось в лавках памфлетов 17 марта.

Коллинза воодушевляли его многочисленные споры. Действительно, «он искал бури». Иначе он не участвовал бы, не мог бы участвовать в этих многочисленных словесных состязаниях. На протяжении всех них его основная стратегия — стратегия провокации — определялась тем самым реальным фактом, что у него было гораздо больше врагов, чем союзников, среди них, например, такие грозные антагонисты, как Свифт и Ричард Бентли. Чтобы выжить, он должен был обрести жесткую устойчивость, навык отражения атак или обращения их в свою пользу. Тем не менее, он всю жизнь оставался готовой мишенью. Понятно почему: его радикализм был упрямым, а мнения предсказуемыми. Такая твердость, конечно, может указывать на его неприязнь к приспособленчеству. Или же она может свидетельствовать об отсутствии интеллектуального роста; то, во что он верил в молодости, он увековечил в зрелом возрасте. Будет ли наш ответ основан на любой из этих возможностей или, что более реалистично, на обеих, остается фактом то, что он никогда не маскировал два принципа, по которым жил и боролся:

1. Чтобы всеобщая свобода была установлена в отношении мнений и практик, не наносящих ущерба миру и благополучию общества: при таком установлении истина должна иметь преимущества перед заблуждением и ложью, закон Божий перед волей человека, и истинное христианство должно быть терпимо; частное суждение было бы действительно реализовано; и людям было бы позволено следовать своей совести, над которой верховенствует только Бог:...

2. Во-вторых, что ничто, кроме закона природы (соблюдение которого абсолютно необходимо для общества) и того, что может быть построено на нем, не должно принудительно осуществляться гражданскими санкциями магистрата:...

II

В этом заявлении мало что может оскорбить современных читателей. Однако ортодоксы во времена Коллинза имели основания злиться на него: его аргументы были подстрекательскими, а риторика — извилистой, дерзкой и эффективной. Те, кто оспаривал его, подчеркивали его нигилизм, изображая его как разрушителя христианства, стремящегося «обратить людей из христианства в отсутствие какой-либо религии вообще». Конечно, это правда, что он стремился опровергнуть христианское откровение, которое он считал мошенническим и заговорщическим. Вместо церковной власти он предложил власть совести. Ортодоксии он противопоставил «религию, предшествующую Откровению, которую необходимо знать, чтобы установить Откровение; и под этой религией [он подразумевал] Естественную религию, которая предполагается Откровением и является критерием, по которому должна быть испытана Откровенная религия, является фундаментом, на котором она должна стоять, и правилом, по которому ее следует понимать». Категоричное по тону, это заявление разочаровывало англиканское духовенство своей скользкостью; его обобщения оставляли мало возможностей для решительного опровержения. Оно не давало определения естественной религии, кроме предикации свода неназванного морального закона, который является рациональным и первоначальным, архетипом того, что является действительным в мировых религиях.

Его отказ от откровения и сведение христианства к тому, что он называл его «естественной» и, следовательно, неоспоримой основой, влекло за собой следствие — абсолютное право человека на религиозное исследование и исповедание. Здесь он стал конкретным, заимствуя из локковского эмпиризма свои условия интеллектуального согласия. «Доказательство, — говорил он, — должно быть единственным основанием Согласия, а Исследование — это путь к достижению Доказательства; и поэтому, вместо того чтобы откладывать Исследование, Аргументирование и Возражение, я бы предпочел сказать: Никакие мнения вообще не могут быть опасны для человека, который беспристрастно исследует Истину Вещей». Церковное руководство видело в этом заявлении и других подобных ему не эпистемологическую предпосылку, а преднамеренную уловку, коварную ширму для оправдания его атак на организованное священство. Мы можем признать сейчас, что его противники упрощали его намерение, что они очерняли его, чтобы сделать его злодейство одновременно окончательным и уязвимым. В то же время мы должны признать, что он часто приравнивал идеи репрессий и церковной власти, точно так же, как он связывал идеи свободы и руководства частной совести.

Англиканская церковь была в ярости от этих корреляций, разозленная как манерой их выражения, так и их содержанием. Ибо верующие часто выбивались из колеи стратегией ироничного окольного пути. Иногда это принимало форму упущения или представления аргумента в такой фрагментарной или предвзятой манере, что «враги» Коллинза не могли спорить ни с его подтекстом, ни с его выводами. В другое время он использовал эту искусную околицу, чтобы создать свою любимую маску — благочестивого христианина, преданного Писанию, или моралиста, озадаченного разногласиями среди ортодоксального духовенства. Наконец, его риторика была сформирована деистическими предшественниками, которые использовали сарказм и сатиру, чтобы высмеять серьезность церковной власти. Их остроумие было настолько характерной чертой, что еще в 1702 году один комментатор заметил: «когда вы ждете аргумента, они шутят». Сам Коллинз прибегал к этой практике как с инстинктивным мастерством, так и с преднамеренной изобретательностью.

Все эти методы, хотя и нечестные, он молча оправдывал предположением, что имеет дело с заговором священников: следовательно, он заявлял, что должен бороться с мошенничеством и обманом подобными же средствами, и что такая хитрость, подходящая «его особому гению и темпераменту», была «полезна его делу». По этим причинам даже Уильям Уорбертон, который тщетно пытался быть рассудительным, описывал его как «писателя, чья ловкость в искусстве полемики была настолько примечательно противопоставлена его способностям в рассуждении и литературе, что постоянно напоминала о том, что путешественники рассказывают нам о гении настоящих индейцев, которые, будучи самыми большими неумехами во всех тонких искусствах ручного труда, тем не менее превосходят всех в ловкости рук и обманчивых трюках активности». Что бы ни говорили о Коллинзе и его достижениях, один факт остается неизменным. Он был блестящим и настойчивым трикстером, чья хитрость в технике полемики часто заставляла замолчать противника, имевшего полное право выиграть спор.

Он использовал любую возможность, чтобы обнажить разнообразие этических и теологических мнений, которые настраивали одного англиканского богослова против другого, «чтобы наблюдать», как выразился Дженкин, «как гладиаторы в споре убивают само дело, в то время как они так яростно режут и ранят друг друга». Для Коллинза такое наблюдение было больше, чем ораторской уловкой; это был один из догматов его почти нигилизма. Однажды он прокомментировал Демезо шквал критиков, которые ответили на его изложение необходимости в «Философском исследовании о человеческой свободе»:

Я был чрезвычайно доволен епископом Хоадли, ... поскольку это было по истинному и единственному пункту, стоящему спора со священниками, а именно: являемся ли мы, миряне, телятами и овцами священника. И я не менее доволен видеть, как они ведут эту полемику с теми же гнусными искусствами друг против друга, которые они всегда используют по отношению к мирянам. Это должно открыть глаза немногим и убедить их, что священники не имеют в виду ничего, кроме богатства и власти, и не обладают ни малейшей ... долей тех качеств, за которые суеверный мир ими восхищается.

 

Он применил этот принцип разделяющей атаки в «Рассуждении о свободомыслии». Там на пятидесяти трех страницах он прозрачно высмеивал противоречия, которые окружали три области фундаментальной религиозной веры: «Природа и атрибуты Вечного Существа или Бога, ... Авторитет Писаний и ... Смысл Писания». В соответствии с одним из его любимых трюков — массовым привлечением авторитетов — его изложение звучит священными англиканскими именами: Саут, Булл, Тейлор, Уоллис, Карлтон, Давенант, Эдвардс, Мор, Тиллотсон, Фаулер, Шерлок, Стиллингфлит, Сашеверелл, Беверидж, Грейб, Хикс, Лесли. Что объединяло этих людей, намекал он, так это не христианская приверженность, а талант не соглашаться друг с другом и даже отрекаться от самих себя — как в случае со Стиллингфритом. По сути, все «Рассуждение» бурлит небрежно подавленным хихиканьем.

Духовенство не могло легко ответить на такого рода инкриминирующее разоблачение или отрицать его реальность. Поэтому они чрезмерно реагировали на другие суждения, сделанные Коллинзом, особенно на его нападки на христианское откровение. Их они очерняли как вводящие в заблуждение, лукавые, зловещие, надуманные, лживые, коварные, уклончивые, скрытые, подрывные. То, против чего они возражали, было, во-первых, тем способом, которым он сводил доказательство христианского откровения только к «озадачивающему и сбивающему с толку» аргументу от пророчества, той небрежной легкостью, с которой он игнорировал или отбрасывал те другие «ясные» доказательства, полученные из чудес Иисуса и самого воскресения. Но еще больше ортодоксы возмущались замаскированной точкой зрения, с которой Коллинз представлял свое неверие.

Например, «Основания и доводы» — это первая развернутая атака деиста на откровение. По видимости это, как мы видели, ответ на «Эссе Уистона о восстановлении истинного текста Ветхого Завета; и для оправдания цитат, сделанных оттуда в Новом Завете» (1722). В нем математик утверждал, что еврейские пророчества, относящиеся к мессии, были буквально исполнены в Иисусе. Но эта истина, признавал он, была скрыта «в последние века» только из-за тех «трудностей», которые «возникли [почти полностью] из коррупций, внесенных неверующими евреями в еврейские и греческие копии Ветхого Завета [вскоре после] начала второго века». Эти заговорщические коррупции он планировал устранить в одиночку, вернув Ветхий Завет к состоянию текстовой чистоты с помощью исправлений, взятых из источников, столь же разнообразных, как Самаритянское Пятикнижие, Греческие Псалмы, Древности Иосифа Флавия, Халдейские парафразы, книги Филона. Его прагматическая цель состояла в том, чтобы аннулировать библейскую критику исторически мыслящих ученых, столь же авторитетных, как Гроций, чтобы сделать бесполезным аллегорическое толкование мессианских пророчеств. То есть он видел в последнем «пагубное» отсутствие фактов, «слабую и восторженную» причуду, нехристианские приспособления к требованиям момента.

Коллинз боролся не за то, чтобы разрушить позицию Уистона, которая была слишком легко разрушимой, а за то, чтобы подорвать структуру, те самые «основания и доводы», которыми ортодоксия поддерживала тайны своей веры. Для этого он сплел гигантскую паутину иронии, контролируемую персоной, чья сложная цель была скрыта видом гипер-праведности. Здесь, значит, был человек, движимый непредвзятостью, которая позволяла ему защищать право своего противника на экзегезу Писания, даже не соглашаясь с ее подходом и выводами. Здесь также был консервативный христианин, отличный от Уистона «и многих других великих богословов; которые, кажется, мало уважают книги Нового Завета, текст которых они постоянно исправляют в своих проповедях, комментариях и писаниях, чтобы служить целям; которые делают вид, что мы должны иметь больше истинного текста, будучи менее цепкими к печатному, и, как следствие этого, осмеливаются исправлять критическими поправками важные места у священных писателей; и которые ... фактически отбрасывают авторитет Писания и ставят эти сочинения на его место». Наконец, здесь был тот, кто, послушный духу Божьего открытого слова, отвергал заблуждение, что мессианское пророчество исполнилось во Христе в каком-либо «буквальном, очевидном и первичном смысле».

Но хотя персона не могла принять программу Уистона, он не был просто нигилистом. С растущим волнением он выступал за аллегорическое толкование. В этот момент читатель понимает, что его обманули, что нигде не было отрицания обвинения Уистона в том, что чтение мессианского пророчества в типическом, или аллегорическом, или вторичном смысле является «слабым и восторженным». Напротив, читатель находит лишь осуждающий намек на то, что два метода — аллегорический и буквальный — отличаются друг от друга не по существу, а по степени абсурдности. Будучи долгое время защищенным всеми изгибами и поворотами иронии своего создателя, персона наконец раскрывает себя таким, какой он есть, — человеком совершенно наглым и совершенно без раскаяния. Ни на минуту он не хотел защищать схему аллегорического пророчества, но атаковать ее. Его аргумент, лишенный своих извивов и псевдо-благочестия, неумолимо движется к единственному, негативному выводу. «Христианство претендует на то, чтобы происходить из иудаизма. ИИСУС ссылается на религиозные книги евреев как на пророчествующие о его Миссии. Ни одно из этих пророчеств не может быть понято о нем иначе, как в типическом аллегорическом смысле. Теперь этот смысл абсурден и противоречит всем схоластическим правилам толкования. Христианство, следовательно, не будучи действительно предсказанным в еврейских Писаниях, является, следовательно, ложным».

Коллинз продолжил свою атаку на христианское откровение в «Схеме». За два года, которые отделяли эту работу от более ранних «Оснований и доводов», в аргументации автора не произошло никаких изменений. Что действительно происходит, так это проницательная, если не сказать ехидная, разработка маски. Это во многом тот же персонаж, который едва сдерживал хохот в предыдущей работе. Теперь ему добавлено измерение; он сделан более решительно рациональным, чем его предшественник, и поэтому более проницательным в своем знании риторического метода. Как ученик некоторых протестантских полемистов и особенно Гроция, чью «честность», «честь» и библейскую критику он поддерживает, он — эмпирически мыслящий христианин, который точно знает, почему буквалисты не смогли убедить свободомыслящих или даже повредить их аргументам. «Ибо если вы начинаете с неверующими, отрицая им то, что очевидно и согласуется со здравым смыслом, я думаю, не может быть разумных надежд на их обращение или убеждение». Ирония здесь абразивна просто потому, что она неопровержимо выделяет великий риторический провал ортодоксии, ее неспособность аргументировать из набора принципов, столь же приемлемых для деистов, как и для них самих.

Многие из духовенства раздражались манипуляциями Коллинза с этой ироничной персоной. Они возмущались его непочтительным остроумием, которое проецировало, например, образ англиканского Бога, который «говорит со всем человечеством из углов» и который показывает свои задние части Моисею. Их раздражали его шутливые притчи, как в «Случае свободного видения», и дерзость называть архиепископа Тиллотсона человеком, «которого все английские свободомыслящие признают своим Главой».

Но больше всего они давились использованием Коллинзом сатиры в религиозной полемике. Как мы уже видели, были сложные причины для его выбора техники. Он был естественно остроумным человеком, который, иногда из страха, а иногда из злобы, лучше всего выражал себя через окольную иронию. В 1724 году, когда он сам обдумывал свою ораторскую практику, он утверждал, что его материал определяет его стиль, что целями его принижающего остроумия были «святые странники». Мы можем только представить себе раздражение англиканских врагов Коллинза, когда они обнаружили свою ортодоксию таким образом хитро смешанной с эксцентричностями «истинных» пресвитериан Сэмюэля Батлера. Было бы трудно пережить ассоциации тех шутливых строк, которые сделали августинских богословов, подобно их нежеланному предку Гудибрасу, членами

Той упрямой команды
Странствующих святых, которых все признают
Истинной Церковью Воинствующей.

Те достойные англиканские экстерьеры были дополнительно проколоты непочтительной атакой Коллинза на их крик о религиозном единообразии, крик, который был «нелепым, романтическим и неспособным на успех». Он видел себя, короче говоря, как эмансипированный Батлер или даже Сервантес; и, подобно своим знаменитым предшественникам, он тоже высмеял бы дурака и лицемера, притворщика и энтузиаста, мошенника и гонителя, всех тех, кто хотел бы создать бога по своему собственному кислому и ничтожному образу.

III

К 1727 году некоторые из ортодоксов почувствовали, что больше не могут терпеть смех Коллинза, его насмешливые инвективы против духовенства или его замыслы сделать религию «делом чисто личным; и знание о ней должно быть получено путем личного рассмотрения, независимо от каких-либо гидов, учителей или авторитетов». В авангарде этой группы был Джон Роджерс, чья враждебность к деисту была членораздельной и компульсивной. По крайней мере, она загнала его в позицию, кажущуюся противоречащей духу, если не закону английской веротерпимости. Он настаивал, например, на том, чтобы таких, как Коллинз, преследовали в гражданском суде за убеждение, «которое явно подрывает всякий порядок и политику и не может больше сочетаться с гражданским, чем с религиозным обществом».

За этим последовали обвинения и встречные обвинения. Новые гладиаторы, столь же отличные друг от друга, как нонконформистский богослов Сэмюэль Чандлер и деист Томас Чабб, вышли на арену от имени Коллинза. Несмотря на всю догматическую многословность Роджерса, ортодоксия казалась осажденной. Умеренное духовенство, ставшее свидетелем этого обмена мнениями, встревожилось; они опасались, что в этой свалке само сердце английской веротерпимости окажется под угрозой со стороны спорщиков, каждый из которых выступал в качестве ее защитника. Представителем такой умеренности был Натаниэль Маршалл, который хотел, если не закончить спор, то хотя бы сдержать его пыл. Как каноник Виндзора, он поддерживал условие государственной религии, защищаемой магистратом, но беспокоился о степени прерогатив и власти последнего. Конечно, он был более либерален, чем Роджерс, в своей готовности допустить исповедание религиозного разнообразия. Тем не менее, он надел смирительную рубашку на свой либерализм, когда отказал ответственным людям в праве атаковать законы, как гражданские, так и канонические, с помощью «шутливого оскорбления» или «с помощью шутовства и подшучивания, насмешки или саркастической иронии».

Коллинз снова принял вызов. В «Рассуждении о насмешке и иронии» он посвятил себя подрыву моральных, интеллектуальных и практических основ того единственного ограничения, которое Маршалл хотел наложить на ведение любого религиозного спора. У него не было особых трудностей в достижении своей цели. Позиция его противника была заметно уязвимой и по нескольким причинам. Она была слишком осознанной в отношении перетягивания каната между деистом и Роджерсом, слишком произвольной в выборе запрета. Она, по правде говоря, была напряжена выбором между оскорблением истеблишмента и в то же время отвержением церковного экстремизма. Более того, у Коллинза на этот раз был невидимый партнер, мыслитель высшего порядка, против которого он мог проверить свои собственные идеи и у которого мог заимствовать другие. Ибо «Рассуждение о насмешке и иронии» — это во многом конкретизация, грубая, но мощная переработка «Sensus Communis: Эссе о свободе остроумия и юмора» Шефтсбери.

Поддерживаемый светским обобщением Шефтсбери, Коллинз открыто смеялся над эгоцентризмом и слепотой робкого фанатизма Маршалла. Действительно, он иронично нашел своего ортодоксального противника виновным в том самом преступлении, в котором обвиняли его самого как подрывного элемента. Ему казалось, сказал он,

чудовищным подшучиванием над [человечеством], когда люди говорят в общем об аморальности насмешки и иронии и о наказании людей за эти дела, в то время как их собственная практика — это всеобщая ирония и насмешка над всеми теми, кто не идет с ними, и всеобщие аплодисменты и поощрение такой насмешки и иронии, и выделение всеми мыслимыми почетными способами таких шутливых авторов за их шутовство; и когда наказание за шутовство никогда не требуется, кроме как когда шутовство используется или применяется против них!

(стр. 29)

Техника Коллинза продолжала свою ироническую двусмысленность, инверсию и косвенность. Под тоном кажущейся невинности и доброй воли он приписывал своим противникам завидную способность к сатирической аргументации. В товарищеской манере он находил прецедент для своей собственной риторической практики через множество исторических и библейских аналогий. Но что еще важнее для современной аудитории, он снова прибег к устройству призыва к авторитету, предоставленному некоторыми из самых уважаемых имен в англиканском истеблишменте. Использование сатиры в религиозных темах, следовательно, было очевидно в «сочинениях наших самых выдающихся богословов», особенно тех, что принадлежали Стиллингфриту, «нашему величайшему полемическому писателю» (стр. 4–5).

Со всей возмутительной уверенностью незваного гостя деист уселся за стол своих тщетно протестующих христианских хозяев (которых он настаивал называть братьями). «Одним словом, — сказал он, чтобы избежать спора, — мнения и практики людей во всех делах, и особенно в делах религии, как правило, настолько абсурдны и нелепы, что невозможно, чтобы они не были предметами насмешки» (стр. 19). Таким образом, приняв концепцию сатирической необходимости Ювенала («difficile est saturam non scribere»), Коллинз здесь изложил тезис и обоснование своего врага. В его «доказательствах» была своего рода дерзкая виртуозность, в его манере втягивать большую, впечатляющую группу имен в свою ироничную сеть и заставлять всех их казаться достоверными свидетелями в его защиту. Даже Свифт, забавно скомпрометированный как «один из величайших шутов, когда-либо появлявшихся на сцене мира» (стр. 39), был вызван на свидетельскую трибуну как доказательство привилегированного статуса, на который имело право сатирическое письмо. Коллинз подкреплял эрудицию холодным интеллектом, так что презрительное веселье присутствует на каждой странице его «Рассуждения».

Под его насмешками и смехом было серьезное осуждение любого рода интеллектуального ограничения, каким бы мягким оно ни казалось; под его словесными уколами, наоборот, было оправдание права человека исследовать, исповедовать и убеждать. Под его шутками и сарказмами было далее твердое философское обязательство, которое информировало риторику всех его более ранних работ. Насмешка, утверждал он в 1729 году, «является как правильным, так и необходимым методом дискурса во многих случаях, и особенно в случае серьезности, когда она сопровождается лицемерием или обманом, или невежеством, или кислостью темперамента и преследованием: все это должно влечь за собой насмешку и презрение общества, у которого нет другого эффективного средства против таких методов навязывания» (стр. 22).

Для современного читателя «Рассуждение о насмешке и иронии» является самым удовлетворительным из многочисленных памфлетов и книг Коллинза. Ему не хватает претенциозности «Схемы», ехидных извивов «Оснований и доводов», аргументации полуправдой «Рассуждения о свободомыслии». Его последняя работа свободна от любопытной амбивалентности, которая отмечала так много его более ранних произведений, видимой неуверенности, которая заставляла его бояться репрессий и все же искать их. Напротив, его последняя работа фактически является оправданием его риторического режима и религиозных убеждений; это «apologia pro vita sua», написанная со всей интенсивностью и решительностью, которых требует такое оправдание. Конечно, она делает мимолетные выстрелы в старых врагов, таких как Свифт, но никогда с желчью. И хотя ее язык часто ироничен, ее мышление делает искреннюю защиту остроумия как оружия истины. Эссе представляет своего автора как «animal ridens», существо, которое через смех и добродушный цинизм поклоняется универсальному Богу и уважает рациональное человечество.

 

Университет Брауна

 

ПРИМЕЧАНИЯ К ВВЕДЕНИЮ

Universal Spectator, and Weekly Journal, № 98 (22 августа 1730).

Демезо (5 мая 1717): B. M. Sloane MSS. 4282, ff. 129-130.

Демезо (9 февраля 1716): B. M. Sloane MSS. 4282, f. 123.

Титульный лист «Схемы» датирован 1726 годом. Она не рекламировалась в газетах или журналах того года — странное молчание для любой из работ Коллинза. Первое уведомление о ней появилось в «Monthly Catalogue: Being a General Register of Books, Sermons, Plays, Poetry, Pamphlets, &c. Printed and Publish’d in London, or the Universities, during the Month of May, 1727» (см. № 49). Тем не менее, мы знаем, что о «Схеме» говорили еще в марте, когда 10-го числа того же месяца Сэмюэль Чандлер опубликовал свои «Размышления о поведении современных деистов в их недавних писаниях против христианства». (О датировке работы Чандлера см. Daily Courant [10 марта 1727].) Мы также знаем, что «Схема» вышла вторым изданием в конце 1727 года и часто рекламировалась в Daily Post в период со 2 по 20 января 1728 года.

О заявлении относительно «Письма к д-ру Роджерсу» см. B. M. Sloane MSS. 4282, f. 220 (15 августа 1727). О том, что касается использования «личных вопросов» в полемике, см. B. M. Sloane MSS. 4282, f. 170 (27 декабря 1719); ср. The Scheme of Literal Prophecy Considered (London, 1726), стр. 422-438.

«Основания и доводы христианской религии» были опубликованы в Лондоне в течение первых четырех дней января 1724 года; см. рекламу в Daily Post (4 января 1724). «Рассуждение о насмешке и иронии в письменной речи» было опубликовано 17 марта 1729 года или около того; см. рекламу в Daily Journal за эту дату.

Мы можем в целом определить дату «Восьми проповедей» Роджерса первыми двумя месяцами 1727 года, потому что на них рано ответил Сэмюэль Чандлер в «Размышлениях о поведении современных деистов». (См. примечание 4.) О датировке опровержения Коллинза см. Monthly Catalogue, № 49 (май 1727).

Демезо (24 июня 1727): B. M. Sloane MSS. 4282, ff. 218-219.

О датировке этой работы см. Daily Post (31 января 1728).

О сатире Свифта см. «Mr. C---ns’s Discourse of Free-Thinking, Put into plain English, by way of Abstract, for the Use of the Poor». О сокрушительном исследовании Бентли научных неадекватностей Коллинза см. его «Remarks on the Discourse of Free-Thinking. By Phileleutherus Lipsiensis». Обе работы появились в 1713 году.

Схема, стр. 432-433.

Эдвард Чандлер, «Защита христианства от пророчеств Ветхого Завета» (Лондон, 1725), стр. ii.

Письмо к д-ру Роджерсу, стр. 89.

Оправдание божественных атрибутов (Лондон, 1710), стр. 24.

Роберт Дженкин, «Краткое опровержение претензий против естественной и откровенной религии» (Лондон, 1702), стр. 40.

О Коллинзе о его собственных риторических навыках см. Схема, стр. 402; Уильям Уорбертон, «Божественное посольство Моисея, доказанное» (Лондон, 1846), III, 199.

Дженкин, Краткое опровержение, стр. 51; о письме (1 июля 1717) см. B. M. Sloane MSS. 4282, f. 137.

Стр. 46-99.

См., например, заявление Джона Конибира, епископа Бристольского, в Джозеф Спенс, «Наблюдения, анекдоты и характеры книг и людей», под ред. Джеймса М. Осборна (Оксфорд, 1966), I, разд. 992.

Эссе, стр. 329-333 (для заявления Уистона об источниках); стр. 334-335 (для его защиты буквального толкования). Материал в скобках указывает на рукописные исправления Уистона в его собственном печатном тексте; см. экземпляр Эссе в Британском музее (873. 1. 10), который первоначально принадлежал математику. См. Коллинз, Основания и доводы, стр. 98-99, для резюме атаки Уистона на аллегорическое толкование.

Основания и доводы, стр. 20, 48-50.

Это краткое резюме аргумента персоны было правильно сделано Уорбертоном, III, 232.

Схема, стр. 391.

Рассуждение о свободомыслии, стр. 15-17, 38, 171.

Восемь проповедей, стр. 1, lxi.

Маршалл, стр. 301, 337. О вкладе Сэмюэля Чандлера см. его «Размышления о поведении современных деистов» (Лондон, 1727); о вкладе Чабба см. «Некоторые краткие размышления об основаниях и пределах власти и свободы в отношении гражданского правительства» (Лондон, 1728).

Нежелание Маршалла поддерживать экстремизм Роджерса видно в похоронной проповеди, которую он произнес при смерти последнего («Проповедь, произнесенная в приходской церкви Св. Джайлса Крипплгейта, 18 мая 1729 года. По случаю глубоко оплакиваемой смерти преподобного Джона Роджерса» [Лондон, 1729]). Он сделал лишь самое случайное и безразличное упоминание о работе Роджерса. Настолько очевидным было это пренебрежение, что оно потребовало опровержения; см. Филалет (А. А. Сайкс [?]), «Некоторые замечания по поводу проповеди преподобного д-ра Маршалла по случаю смерти преподобного д-ра Роджерса» (Лондон, 1729).

BIBLIOGRAPHICAL NOTE
 
This facsimile of A Discourse concerning Ridicule and Irony in Writing
(1729) is reproduced from a copy in the William Andrews Clark Memorial Library.

А

РАССУЖДЕНИЕ

О

насмешке и иронии

В

ПИСЬМЕННОЙ РЕЧИ,

В

ПИСЬМЕ

К преподобному

д-ру Натаниэлю Маршаллу.

 

———— Ridiculum acri

Fortius & melius magnas plerumq; secat res.
 
———— Ridentem dicere verum

Quid vetat?
 

Л О Н Д О Н:

Напечатано для Дж. Бротертона в Корнхилле и продается Т. Уорнером в Патерностер-Роу и А. Доддом у Темпл-Бар. 1729.

А

РАССУЖДЕНИЕ

О

насмешке и иронии и т. д.

Преподобный сэр,

В вашем «Письме к д-ру Роджерсу», которое он опубликовал в конце своего «Оправдания гражданского устройства религии», я нахожу выдвинутое вами понятие: которое, будучи общей и правдоподобной темой для преследования, и темой, с помощью которой вы и многие другие побуждаете магистрата наказывать [или, как вы выражаетесь, ущемлять] людей за полемические сочинения, особенно уместно в это время для полного рассмотрения; и я надеюсь изложить его таким образом, чтобы вы сами и каждый беспристрастный читатель осознали его слабость.

Вы заявляете, что «оправдываете трезвое, серьезное и скромное исследование причин любого установления».

И вы добавляете, что «обычно не находили, чтобы считалось несовместимым с долгом частного субъекта предлагать свои сомнения или свои доводы публике в скромной манере относительно отмены любого закона, который он может счесть имеющим дурные последствия в случае его продолжения. Если он человек способный и хорошо разбирающийся в аргументах, он заслужит некоторого внимания; но если он ошибается в своем таланте и будет заниматься тем, в чем очень мало понимает, презрение и ненависть будут его неизбежным и справедливым уделом». И вы говорите, что «религия — это более личное дело, в котором каждый человек имеет особое право и интерес, и заботу о том, чтобы не ошибиться, чем в любом другом случае или примере, который может попасть под юрисдикцию магистрата; и что большие допущения кажутся должными каждому частному лицу для исследования и изучения в этом, чем в любом другом примере».

И здесь я должен отдать вам должное и признать, что вы говорите как христианин, как протестант, как англичанин и как разумный человек; как человек, пекущийся об истине, как человек совестливый; как человек, заботящийся о совести других; как человек, желающий видеть в мире хоть немного здравого смысла, образованности и добродетели; одним словом, как человек, который не желает отдавать все ценное в жизни на растерзание тирании, честолюбию и алчности магистратов и церковников.

Однако вы замечаете, что «муниципальные законы, какова бы ни была их внутренняя ценность, никогда не должны подвергаться оскорблениям; никогда не должны становиться объектом шутовства и насмешек, высмеивания и саркастической иронии. Таким образом, главный противник доктора Роджерса не найдет у вас никакой поддержки своему стилю письма». Далее, вы «никогда не желаете видеть, чтобы магистрат огораживал государственную религию столь густой изгородью, которая исключала бы всякий свет и вырывала бы глаза у всех, кто пытается сквозь нее разглядеть истину. Трезвой аргументации вы никогда не боитесь: насмешек и язвительной брани, если бы могли, вы никогда бы не потерпели — ни ради истины, ни против нее».

В связи с этим я предлагаю следующие соображения.

I. Во-первых, если то, что вы называете оскорблением, шутовством, насмешкой, высмеиванием и иронией, глумлением и язвительной бранью, является преступлением в диспутах, то вы обнаружите, что никто не прибегает к ним чаще, чем наши самые прославленные писатели в своих полемических трактатах на серьезные темы; ведь любые представления и практики в религии, разумные они или абсурдные, могут быть справедливо и в равной степени сочтены таковыми: представления и практики папистов, пресвитериан, квакеров и всех прочих сект для их последователей не менее серьезны, чем смехотворны для их оппонентов. Пусть любой человек прочтет сочинения наших самых выдающихся богословов против папистов, пуритан, диссентеров и еретиков, а также друг против друга, и в особенности сочинения Александра Кука, Хейлза, Чиллингворта, Патрика, Тиллотсона, Стиллингфлита, Бернета, Саута, Хикса, Шерлока и Эдвардса, и он обнаружит, что они изобилуют насмешками, высмеиванием и иронией. Стиллингфлит, в частности, наш величайший полемист, слывущий серьезным и степенным, настолько осознает использование им этих приемов, что признает обвинение папистов в свой адрес, говоря: «Но я забываю серьезное предостережение моего противника о том, что мне следует рассматривать эти вопросы серьезно и отбросить шутовство». И снова, после почти целой страницы насмешек, он говорит: «Но я забываю, что я так близок к заключению моего противника, в котором он столь серьезно советует мне, чтобы я соблаговолил хоть раз писать полемику, а не комедии». И я никогда не слышал, чтобы церковные богословы осуждали доктора за его саркастический метод ведения полемики. Напротив, я помню, что в университете его ценили не меньше за остроумие, чем за ученость. А чтобы возвеличить его репутацию острослова, его «Беседы между римским священником, фанатичным капелланом и богословом Англиканской церкви и т. д.» называли превосходной комедией, особенно ту часть, где действует фанатичный капеллан, который выглядит столь же комично и нелепо, как и в любой пьесе, поставленной на сцене. А в своей полемике с Драйденом по поводу «Королевских бумаг» и бумаг герцогини Йоркской он считался превзошедшим того знаменитого сатирика в колких репликах и замечаниях; и нападал на характер поэта с большей суровостью, чем тот поэт, столь известный своими сатирическими выпадами против священного сана, нападал на характер богослова: так, например, он говорит Драйдену: «Неужели вы не могли сказать о епископе Морли ничего, кроме того, что он прелат богатой памяти? Или вам хотелось сказать нам, что он не поэт? Или что он был лишен искушения сменить религию ради куска хлеба?» И многие цитаты из его сочинений приводились как образцы его иронического таланта; среди которых я особенно помню его высмеивание своего противника мистера Олсопа, знаменитого пресвитерианского острослова и богослова, чью книгу, полную низкопробных насмешек и издевательств, он уподобляет афинской птице, состоящей из лица и перьев. И сам доктор добавляет, в оправдание вежливого метода насмешки в полемике, что существует приятность остроумия, которая служит для развлечения читателя в грубом и глубоком полемическом споре. И у мистера Олсопа нашлись защитники его насмешек в его собственной партии. Мистер Гилберт Рул, крупный шотландский пресвитерианский богослов, защищавший его от Стиллингфлита, утверждает в пользу его насмешек: «Что остроумие мистера Олсопа не должно было вызывать отвращения, будучи приправой, предотвращающей скуку и тошноту». И он добавляет: «Что он не знает никого, кто порицал бы превосходные сочинения мистера Фуллера, в которых есть приятность, не похожая на ту, что у мистера Олсопа».

И на такой стиль письма редко жалуются как на недопустимый, за исключением тех, кто чувствует себя им уязвленным. Ибо степенные и серьезные люди могут вынести степенную и серьезную атаку: это придает им своего рода авторитет в мире и заставляет их казаться значительными в собственных глазах, достойными серьезного внимания. Но презрения те, кто обычно является самыми презренными и никчемными из людей, вынести не могут и не способны противостоять ему, поскольку оно выставляет их в истинном свете и является самым эффективным методом изгнания из мира обмана, который служит единственным фундаментом их авторитета. Отсюда папистские противники Стиллингфлита, возможно, более осознающие нелепость папизма, чем простые люди среди самих протестантов, нападают на него весьма яростно. Один говорит: «Что по фразам, которые являются главными украшениями, выделяющими труды доктора, мы можем легко догадаться, в каких книгах он проводил время; и что он хорошо знаком с «Дон Кихотом», «Семью чемпионами» и другими романтическими историями. Конечно, доктор ошибся в своем призвании: если бы он оставил все серьезные дела и полностью посвятил себя шутовству и романам, с двумя или тремя годами под руководством «Гудибраса», он мог бы стать мастером в этом искусстве; сцена могла бы от этого выиграть, а Англиканская церковь ничего бы не потеряла».

Другой его противник говорит: «Изучите доктора страница за страницей, вы обнаружите человека, пребывающего в дурном настроении, когда увидите его книгу, полную язвительных и колких ироний, шутовства, комических выражений, неуместных требований, пустых историй и т. д., как будто излияния желчи достаточно, чтобы обесценить самые ясные чудеса, когда-либо сотворенные Богом».

Но что это за «самые ясные чудеса, когда-либо сотворенные Богом»? Что ж, это самые экстравагантные, причудливые, абсурдные и нелепые легенды и истории, какие только можно вообразить; такие как история святого Доминика, который, когда дьявол явился ему в образе обезьяны, заставил его держать свечу, пока он писал, и держать ее так долго между пальцами ног, пока они не обгорели; и как он держал дьявола, который иногда являлся ему в образе блохи и, прыгая по страницам его книги, мешал ему читать, в этом образе, используя его как закладку, чтобы знать, где он остановился; такие как история о том, как святой Патрик топил печь снегом и превращал фунт меда в фунт масла; такие как история о том, как Христос женился на монахинях и играл с ними в карты; и о монахинях, живущих молоком блаженной Девы Марии; и о том, что различные ордена, особенно бенедиктинцы, настолько дороги блаженной Деве, что на небесах она укрывает их под своими юбками; такие как превращение разбитых яиц в целые; и о людях, которым отрубили головы, ходивших с головами в руках, которые иногда приставляли обратно; такие как пост в течение ста лет; и воскрешение коров, телят и птиц из мертвых после того, как они были разрублены на куски и съедены, и приставление их голов после того, как они были оторваны или отрезаны; и превращение фунта масла в колокол; и принуждение быка давать молоко; и воскрешение дочери короля из мертвых и превращение ее в сына; и несколько перемещений по воздуху дома Девы Марии из Палестины в Лорето, и чудеса, описанные там; и многое другое в том же роде.

Являются ли эти или подобные им чудеса «самыми ясными чудесами, когда-либо сотворенными Богом»? Заслуживают ли такие чудеса серьезного внимания? И должна ли та серьезность, с которой человечество таким образом обманывают, лишая его здравого смысла, извинить эти материи от высмеивания?

Будет трудно найти писателей, которые превзошли бы докторов Саута и Эдвардса в насмешках, иронии, сатире и сарказме: последний из которых написал трактат «В защиту острых замечаний об авторах и их мнениях», где он перечисляет в качестве примеров для своих целей почти всех выдающихся богословов Англиканской церкви. А мистер Кольер, говоря о письме достопочтенного Беды к Эгберту, епископу Йоркскому, говорит: «Сатира и декламация в этом послании показывают благочестивое рвение и честность автора», что, по-видимому, подразумевает, что сатира и декламация являются ортодоксальным и наиболее благочестивым методом письма в защиту ортодоксии.

Доктор Роджерс, которому вы пишете, прибегает к методу шутовства, насмешки, сатиры, издевательства, высмеивания и иронии даже в том трактате, к которому приложено ваше письмо, и против того самого человека, которого вы хотели бы наказать за этот метод: когда он говорит ему: «Религия, значит, должна быть оставлена ученым и джентльменам, и для них она не должна иметь иного применения, кроме как быть предметом диспута для совершенствования их способностей и знаний; но, мне кажется, простому народу можно было бы позволить немного ее по воскресеньям и праздникам, вместо травли быков и игры в футбол». И этот безвкусный кусок шутовства и ложного остроумия [который призван высмеять его противника за утверждение, что «о чем люди ничего не понимают, о том они не беспокоятся»; что является положением, которое выдержит испытание высмеиванием, которое, как выяснится, полностью направлено против доктора за утверждение разумности навязывания людям вещей, которых они не понимают] тем более примечателен, что исходит от того, кто в то же время выступает за использование меча магистрата против своего противника. Можно было бы подумать, что инквизитор должен изгнать шута, а шут — инквизитора.

Одним из величайших и лучших авторитетов в пользу приятного и ироничного способа обращения с серьезными вопросами является тот выдающийся богослов времен Реформации, великий Эразм Роттердамский, который написал две книги в этом духе с большим одобрением протестантов и не подвергнув себя никаким преследованиям со стороны папистов: что делает крайне уместным предложить их вниманию читателя, чтобы он мог привести свои представления в соответствие с тем, что, как можно предположить, он одобряет в этом авторе. Эти две книги Эразма — его «Разговоры запросто» и «Похвала глупости».

Его «Разговоры запросто» были написаны в подражание диалогам Лукиана; и, я думаю, с равным, если не с превосходящим успехом.

Оба этих автора питали отвращение к угрюмым, суровым, коварным негодяям; и оба, будучи людьми остроумными и сатиричными, использовали свои таланты против суеверий и лицемерия. Лукиан жил в эпоху, когда вымысел и басня узурпировали имя религии, а мораль была развращена людьми с бородами и гримасами, но скандально распутными и невежественными; которые, однако, имели наглость проповедовать добродетель и называть себя философами, постоянно сталкиваясь друг с другом из-за первенства своих основателей, достоинств своих различных сект и, если возможно, из-за пустяков меньшей важности: при этом все они соглашались в разной манере дурачить и развлекать бедный народ фантастической необычностью своих одежд, непонятным жаргоном своих школ и претензиями на суровую и умерщвленную жизнь.

Этих жонглеров и самозванцев Лукиан в значительной степени помог изгнать из мира, разоблачив их в истинном свете и представив их столь же нелепыми, какими они были. Но через несколько поколений после него в мире возникла новая раса людей, хорошо известная под именем монахов и монахинь, действительно отличающихся от прежних религией, одеждой и некоторыми другими обстоятельствами; но в основном это тот же сорт самозванцев, те же вечные плетельщики паутины в своих бессмысленных спорах, те же опустившиеся негодяи в своей морали; но в том, что касается таинственных искусств накопления богатства и обчистки карманов людей, бесконечно превосходящие языческих философов и жрецов. Это были святоши-мошенники, чью глупость и пороки Эразм бичевал столь эффективно, что некоторые страны полностью изгнали этих трутней из их келий; а в других местах, где они все еще сохраняются, они в некоторой степени стали презренными и вынуждены быть всегда начеку.

Паписты говорят, что эти «Разговоры запросто», превращая в посмешище почитание святой Девы и святых, поклонение реликвиям и изображениям, религиозные обеты и паломничества, создали больше еретиков, чем труды Лютера и Кальвина». И я обнаруживаю, что преподобный мистер Трэпп [назвав реликвии глупыми] прославляет Эразма за то, что он в изобилии высмеял их.

Его «Похвала глупости» трактует серьезные вопросы в такой веселой, непринужденной, изобретательной и приятной манере, что делает ее произведением, подходящим для чтения интеллигентными людьми, чтобы удалить из их умов всякую фанатичность, приобретенную вследствие невежества и дурного воспитания, всякую раздражительность, ненависть и недоброжелательность друг к другу из-за различных взглядов на религию; и сформировать в них естественные принципы умеренности, человечности, привязанности и дружбы. Наш ученый и изобретательный епископ Кеннет не мог бы оказать более значительной услуги нашей стране, чем переведя на английский язык эту книгу, которую дамы теперь имеют возможность понимать не меньше, чем мужчины; и откуда они могут увидеть приятный, любезный и справедливый склад ума одного из самых ученых и изобретательных людей, когда-либо живших, а также автора большого количества религиозных и богослужебных книг; не мог бы епископ нанести более сильный удар по папизму, чем одобрив насмешки Эразма над ним и аплодируя его бесчисленным колкостям в адрес его самозванств, мошенничеств и заблуждений.

Наше духовенство всегда относилось к мистеру Гоббсу с величайшими насмешками, высмеиванием и издевками: как, например, Уорд, епископ Солсберийский, Брамхолл, епископ Дерри, Паркер, епископ Оксфордский, доктор Уоллис в своих многочисленных насмешливых трактатах против него, Люси, епископ Сент-Дэвидса, Шафто и, в частности, преподобный шут, доктор Ичард, в двух диалогах, которые, как хорошо известно, были повсеместно хорошо приняты духовенством, и это за их обращение с мистером Гоббсом в высмеивающем ключе; за что сам автор приносит следующее справедливое извинение в своем посвящении своего «Второго диалога» архиепископу Шелдону: «Что из всех пустяков, именно степенный, серьезный, философский и математический пустяк вызывает у него наибольшее отвращение; когда он встречает его, очень серьезно доказывающего, что все люди — разумные звери как по природе, так и в общении, и каждый человек, который ему нравится, — разумный бунтарь; и при любом испуге или щипке — разумный атеист и антихрист; и все это исполняется со всей скромностью, торжественностью, цитированием Писания, апелляциями к совести и церковной истории; он должен смиренно просить прощения у Его Светлости, если тогда он попытался немного улыбнуться и уйти как можно дальше от его дороги и способа письма». Эти диалоги часто рекомендовались молодежи, чтобы заставить их смеяться над мистером Гоббсом, который постоянно изображался как спровоцированный и выведенный из себя ими, и, как говорили, произнес это странное и нечестивое выражение, когда ему сказали, что духовенство говорит, что Ичард распял Гоббса: «Почему же тогда они не падают ниц и не поклоняются мне?»

Мистер Селден был постоянным предметом насмешек духовенства за свою «Историю десятины»; в предисловии к которой «Он упрекает духовенство в невежестве и лени, и попрекает их тем, что у них нет ничего, чтобы поддерживать свой авторитет, кроме бороды, титула и одежды; а их занятия не заходили дальше бревиария, постилл и «Полиантеи»». За этот труд на него нападали более конкретно три богослова: Тиллсли, Маунтэгю и Неттлз. И их успех был первоначально представлен так: «Что он был так уязвлен Тиллсли, так заткнут Маунтэгю и так ужален Неттлзом, что он никогда не выходил ни из одного из своих начинаний с большей потерей авторитета». И эта шутка сильно повлияла на мир и продолжала жить во многих книгах, где упоминается мистер Селден, к его дискредитации в глазах невежественных читателей, но не знающих и ученых; которые, как говорит нам доктор Уоттон, теперь, когда партийные страсти утихли, согласились с тем, что выдвинул мистер Селден; который первым из всех христиан пролил ясный свет на дело о десятине.

Обычно говорят, что комедия под названием «Ignoramus», которая является насмешкой духовенства над законом, была задуманным ответом на «Историю десятины» мистера Селдена.

Преподобный доктор Бомонт, бывший магистр колледжа Святого Петра и королевский профессор богословия, дал нам книгу под названием «Некоторые наблюдения над апологией доктора Генри Мора в защиту его «Тайны благочестия»», которая пытается сделать упомянутого доктора смешным и заставить людей смеяться над ним (стр. 9 и сл., 64) и которую часто хвалили как законченное исполнение в духе насмешки и иронии, и она была хорошо принята за то, что была направлена против человека, считавшегося еретиком.

Многие священнослужители написали книги, чтобы высмеять труды мистера Локка, среди которых доктор Эдвардс должен занять первое место; чье «Краткое оправдание фундаментальных статей христианской веры», которое имеет имприматур Джеймса, Бомонта, Ковела и Балдерстона, четырех глав Кембриджа, никогда не было превзойдено самым распущенным шутом.

Когда было опубликовано «Путешествие в Англию» Сорбьера, которое было дерзким и наглым оскорблением и сатирой на нацию, написанной во французской манере презрительного отношения ко всем странам и людям, кроме Франции и французов, было сочтено уместным дать на него шутливый и сатирический ответ, и что преподобный доктор Спрат должен быть нанят в качестве шута; который выполнил свою роль в соответствии с ожиданиями шутливого двора короля Карла II и, как говорит нам изобретательный мистер Аддисон, защитил честь своей страны в книге, полной сатиры и изобретательности.

Епископ Беверидж всегда слыл серьезным и глубоким богословом; и его сочинения закрепили за ним этот характер среди религиозных людей Высокой церкви, которые принимали его «Частные мысли» и его тома проповедей как манну небесную. И все же, возможно, ни один человек не подвергался двум более суровым атакам, чем он; одна — епископом Стиллингфлитом, который в «Оправдании власти их величеств заполнять кафедры лишенных епископов» и т. д., вызванном отказом доктора Бевериджа от епископства Бата и Уэллса, высмеивает как его благоразумие, так и его искренность; и другая — также изобретательным епископом, который в «Кратком обзоре сочинений доктора Бевериджа» в самой утонченной шутливой манере представил эти сочинения как изобилующие самой абсурдной и нелепой теологией.

Но одним из самых справедливых и тонких произведений иронии, самым своевременным и уместным, заслуживающим вечной памяти, является ирония Эндрюса, серьезного епископа Винчестерского, над Нилом, серьезным епископом Даремским; о чем мы имеем следующее повествование в «Жизни» поэта Уоллера, предпосланной его сочинениям: «В день роспуска последнего парламента короля Якова Первого мистер Уоллер из любопытства или уважения пошел посмотреть на короля за обедом; с ним были доктор Эндрюс, епископ Винчестерский, и доктор Нил, епископ Даремский, стоявшие за креслом Его Величества. Произошло нечто весьма необычное в разговоре, который эти прелаты вели с королем, о чем мистер Уоллер часто размышлял. Его Величество спросил епископов: «Милорды, не могу ли я взять деньги моих подданных, когда они мне нужны, без всех этих формальностей в парламенте?» Епископ Даремский охотно ответил: «Боже упаси, сэр, чтобы вы не могли; вы — дыхание наших ноздрей». На что король повернулся и сказал епископу Винчестерскому: «Ну, милорд, что скажете вы?» «Сэр, — ответил епископ, — у меня нет навыка судить о парламентских делах». Король ответил: «Никаких отговорок, милорд; ответьте мне немедленно». «Тогда, сэр, — сказал он, — я думаю, что для вас законно взять деньги моего брата Нила, ибо он их предлагает». Мистер Уоллер сказал, что компания была довольна этим ответом, и остроумие его, казалось, задело короля». Что показывает исключительную уместность и полезность хорошей иронии; которая может донести наставление до порочного, злого и тиранического принца, сильно отражаясь на его поведении, не вызывая его негодования.

К этим знаменитым богословам я мог бы добавить самых выдающихся и прославленных философов древности, которые либо из презрения к человечеству, либо чтобы удовлетворить свои особые темпераменты, либо чтобы исправить пороки и глупости людей и внушить добродетельные максимы тем, кто принял бы их только в какой-то приятной форме, выступали за хорошее настроение, веселье и шутовство как свой постоянный метод жизни и общения с миром; и оставили после себя некоторые из своих случайных высказываний, которые делают больше чести их памяти, чем самые сложные трактаты, и больше пользы людям; на которых шутка или острое слово более способны подействовать и произвести впечатление, чем длинные выводы и рассуждения, и особенно на принцев и великих людей, которые не примут никакого наставления, кроме как в какой-то очень искусной и короткой форме: о чем даже грубый Диоген, киник, дал нам самый несравненный пример в своей случайной беседе с Александром Македонским, который был приведен в такое настроение простой свободой и насмешками философа, что принимал все, что он ему говорил, за чистую монету, и, следовательно, был склонен размышлять об этом и действовать благоразумно. Во главе этих философов я ставлю Сократа, который во все времена слыл мудрейшим из людей и был объявлен таковым оракулом; что, по крайней мере, было направлено и под влиянием некоторого значительного человеческого авторитета или общих настроений людей того времени. Его характер я дам вам словами самого изобретательного Аддисона, который сам был мастером юмора и шутовства и практиковал их в совершенстве и с большим успехом почти во всех своих прозаических сочинениях. «Сократ, — говорит он, — который был величайшим распространителем морали в языческом мире и мучеником за единство Божества, был настолько знаменит упражнением таланта [насмешки и юмора] среди самых вежливых людей древности, что получил имя шута». Характер, который давал ему право на величайшую заслугу, поскольку он больше всего позволял ему продвигать добродетель.

Я мог бы также предложить вашему вниманию дело комедий; которые все вежливые правительства разрешили или установили в своих различных густонаселенных и богатых городах как необходимые и надлежащие средства для борьбы с пороком и рекомендации добродетели, и для того, чтобы невинно и полезно занять свободные часы многих, кто не знает, как занять свое время, или занял бы его неверно, вступая в фракции и заговоры, чтобы нарушить спокойствие государства; или азартными играми, или злословием о своих соседях. И поскольку комедии, которые изначально были очень грубыми, становились по мере использования более вежливыми и утонченными в сатире и насмешках: так и самые знаменитые острословы и государственные деятели, и лица самого высокого качества участвовали и присоединялись к другим в них, и выступали с величайшим успехом и репутацией для себя; и ценились не только за свои таланты иронии и шутовства, которые были существенны для авторитета таких представлений; но и получали аплодисменты как исполняющие добродетельную роль шутов.

В конце концов, книги сатиры, остроумия, юмора, высмеивания, шутовства и иронии являются самыми читаемыми и одобряемыми из всех книг во все времена, на всех языках и во всех странах. И поскольку те, которые являются изысканными в своем роде, являются постоянным развлечением для изобретательных и ученых; так и другие, более низкого рода, можно найти среди низших читателей, которые засыпают над всеми произведениями, которые не веселят их.

Одним словом, мнения и практики людей во всех вопросах, и особенно в вопросах религии, обычно настолько абсурдны и нелепы, что невозможно, чтобы они не были предметами высмеивания.

Ибо чего еще можно ожидать от людей, которые обычно принимают свои мнения без какого-либо исследования их разумности или истины, и на самых некомпетентных основаниях? Нельзя полагать, что я оскорбляю человечество, если рассматриваю их под тем характером, который дает о себе сам очень изобретательный сэр Ричард Стил; который признает (даже в то время, когда он взял на себя титул цензора Великобритании и во многих прекрасных статьях исправляет своих соотечественников, и в особенности свободомыслящих, которых он направляет магистрата наказывать смертью), что с ним было так, как это бывает со слишком многими другими, что своего рода неявная религия казалась самой легкой и самой комфортной; и что слепое почитание того, не знаю чего, и того, не знаю кого, заменяло все важное. И он признается, что не был достаточно осведомлен, что эта неявность поведения является великим двигателем папизма, созданным для разрушения доброй натуры, а также здравого смысла. Если столь великий человек мог принять такой метод и играть роль цензора и директора других в вопросе, который он вовсе не рассматривал, чего еще можно ожидать от других, кроме абсурдных и нелепых мнений и практик?

И если некоторые люди будут впадать в абсурдные и нелепые мнения, привычки, формы, фигуры и гримасы; найдутся те, кто будет смеяться, более того, не сможет не смеяться над ними. Отсюда большинство партий смеются друг над другом без малейшего колебания и с большим одобрением своих собственных партий; и лидеры одной и той же партии смеются друг с другом, когда они рассматривают абсурдные и нелепые мнения, которые они исповедуют, и как они обманывают и управляют своими последователями; согласно тому, что Цицерон сообщает о Катоне: «Весьма остроумно старое изречение Катона, который говорил, что он удивляется, почему гаруспик не смеется, когда видит гаруспика».

Я думаю, можно справедливо предположить, что папа Александр и Томас Бекет не могли не смеяться вместе над простотой и слабостью своих последователей, папистов, которые принимали за истину следующую историю. Это рассказывалось как факт, «что когда Томас Бекет, который никогда не пил ничего, кроме воды, сидел за столом с папой Александром, и что Его Святейшество непременно хотел отведать его чаши; чтобы его воздержанность не была известна, Бог превратил воду в вино: так что папа не нашел ничего, кроме вина в чаше. Но когда Бекет предложил ему, она снова превратилась в воду».

Смех, следовательно, и высмеивание в серьезных вопросах обходят мир с немалым одобрением и кажутся весьма уместными для этого мира бессмыслицы и глупости. Мешать смеху по таким справедливым поводам, какие даются, почти то же самое, что мешать дыханию. Очень остроумный, шутливый, драматический поэт, и первого ранга по качеству, говорит в прологе своим слушателям.

«Представьте теперь, в этот миг, один из вас / Был бы пощекотан дураком, что бы вы сделали? / Десять к одному, вы бы засмеялись: вот именно этот случай. / Ибо есть дураки, которые щекочут своим лицом. / Ваш веселый дурак щекочет своей одеждой и движениями; / Но ваш серьезный дурак из дураков — глупыми понятиями. / Разве не несправедливо, что глупцы должны все еще / Заставлять смеяться, а потом принимать смех в штыки?»

 

II. Во-вторых, если это вина тех преподобных богословов, упомянутых в предыдущей статье, использовать иронию, шутовство, высмеивание и сатиру в любом случае; или если вина заключается в чрезмерном использовании этого или в каком-либо конкретном виде шутовства; как, например, такое шутовство, которое можно найти в полемических сочинениях и проповедях доктора Саута; уместно, чтобы было применено некоторое средство для лечения этого зла. И средство, которое я бы предложил, не должно заключаться в том, чтобы авторы были наказаны магистратом, не более чем за любые другие ошибки в письме; но либо пренебрегать и презирать это, как ярость и брань, которые падают в забвение вместе со звуком, и которым жизнь была бы дана негодованием: либо позволить людям критиковать и высмеивать друг друга за их иронии и шутовство, и упражнять свое остроумие и способности друг против друга; это и есть истинный метод привести вещи к стандарту, зафиксировать приличие и уместность письма, научить людей, как писать к удовлетворению изобретательной, вежливой и разумной части человечества: ибо приличие и уместность выдержат испытание высмеиванием и восторжествуют над всеми ложными претензиями на остроумие; а неприличие и неуместность утонут под испытанием высмеиванием, как способные быть сбитыми с толку разумом и справедливо высмеянными. И если какой-либо вид или степень высмеивания абсурдны или нелепы, это проявится при испытании, не меньше, чем низкое и грубое высмеивание, распространенное среди невоспитанной части мира: но этого никогда не проявится. Напротив, высмеивание определенных видов, и при разумных указаниях и правилах, и используемое в надлежащее время, месте и манере, (все из которых также могут быть обнаружены и зафиксированы только испытанием и опытом) является как надлежащим, так и необходимым методом дискурса во многих случаях, и особенно в случае серьезности, когда она сопровождается лицемерием или самозванством, или невежеством, или кислостью темперамента и преследованием; все из которых должны влечь за собой высмеивание и презрение общества, которое не имеет другого эффективного средства против таких методов навязывания. И чтобы определить в некоторой степени природу и степень иронии, за которую я выступаю, как справедливую, я заявляю, что одобряю благородный сарказм Илии; в котором он таким образом насмехается над жрецами Ваала, говоря им по существу: «Кричите громче, ибо ваш Ваал — прекрасный бог: он либо разговаривает, либо преследует, либо в пути; или, может быть, он спит, и его нужно разбудить». И я согласен с псалмопевцем, который считал не неприличным сказать, что тот, кто сидит на небесах, посмеется над ними (то есть, некоторыми королями, которые были врагами Давида) в презрении; Господь будет иметь их в осмеянии: и должен судить, что смеяться в презрении и высмеивать величайших людей на земле, даже королей и принцев, является похвальным и божественным методом обращения с ними, которых можно учить или упрекать только каким-то искусным способом. Я также одобряю следующий сарказм или иронию, которая имеет лучший авторитет для себя, чем Илия или псалмопевец. Моисей представляет Бога, говорящего так после грехопадения: «Вот, человек стал как один из нас, чтобы знать добро и зло!» И я думаю, что этот отрывок показывает, что все дело грехопадения, о котором у нас есть столь краткий отчет, было очень занимательной сценой; и выглядело бы так, если бы было изложено подробно; как, действительно, оно и выглядит под руками наших богословов, которые дополнили это краткое повествование различными дополнениями, основанными на догадках, и особенно под прекрасной рукой доктора Томаса Бернета, который сделал самый изобретательный диалог из того, что, как он предполагал, произошло между Евой и змеем. Не говоря уже о знаменитом «Потерянном рае» Мильтона.

В конце концов, с тех пор как я мог читать Библию, я был особенно доволен историей Ионы, где такое представление сделано о невежестве, глупости и раздражительности этого пророка, что подвергает его крайнему презрению и насмешке, и фиксирует вечное высмеивание на его характере. И позвольте мне здесь заметить, что эта история получила полное правосудие в объяснении ее двумя очень изобретательными авторами, которые, с помощью самых проницательных и удачных критических замечаний и размышлений, нарисовали характер Ионы в более открытой манере.

 

III. Но, в-третьих, я отказываюсь от своего средства и готов войти в любой закон, который будет принят, чтобы исправить эту предполагаемую ошибку иронии, наказывая тех, кто виновен в ней.

Великая забота заключается и должна заключаться в том, чтобы свобода исследования истины вещей была сохранена, чтобы люди могли иметь некоторый смысл и знание, а не быть обманутыми мошенниками и самозванцами, или теми, кто хотел бы держать их в темноте и позволить им получать все только через свои руки. Если это будет обеспечено нам властью, я, со своей стороны, очень готов пожертвовать привилегией иронии, хотя она так в моде среди всех людей; будучи убежденным, что большая часть иронии, на которую жалуются, берет свое начало от отсутствия свободы исследовать истину вещей; и что если бы эта свобода была преобладающей, она бы, без закона, предотвратила всю ту иронию, к которой люди принуждаются из-за отсутствия свободы говорить прямо и защищать себя от атак тех, кто воспользовался бы преимуществом, чтобы погубить их за прямые утверждения; и что такие авторы, как Рабле, Сент-Альдегонд, Блаунт, Марвелл, Текерингил и многие другие, никогда бы не впали в ту крайность бурлеска, за которую они все так знамениты, если бы ограничение от письма серьезно не было столь великим.

«Если людям запрещено говорить свои мысли серьезно на определенные темы, они будут делать это иронично. Если им вообще запрещено на такие темы, или если они находят опасным делать это, они тогда удвоят свою маскировку, вовлекут себя в таинственность и будут говорить так, чтобы их едва ли можно было понять, или, по крайней мере, не истолковать прямо теми, кто расположен причинить им вред. И таким образом насмешка становится более модной и впадает в крайность. Это преследующий дух поднял насмешливый; и отсутствие свободы может объяснить отсутствие истинной вежливости и коррупцию или неправильное использование приятности и юмора.

«Если в этом отношении мы напрягаем справедливую меру того, что мы называем урбанистичностью, и склонны иногда принимать шутовской деревенский вид, мы можем поблагодарить нелепую торжественность и кислый юмор наших педагогов: или, скорее, они могут поблагодарить себя, если они, в частности, встречают тяжелейшее из этого рода обращение. Ибо оно естественно упадет тяжелее всего там, где ограничение было самым суровым. Чем больше вес, тем горше будет сатира. Чем выше рабство, тем изысканнее шутовство.

«Что это действительно так, может появиться, если посмотреть на те страны, где духовная тирания выше всего. Ибо величайшие из шутов — итальянцы: и в их сочинениях, в их более свободных видах разговоров, на их театрах и на их улицах, шутовство и бурлеск находятся в высшей моде. Это единственный способ, которым бедные зажатые негодяи могут выпустить свободную мысль. Мы должны уступить им превосходство в этом роде остроумия. Ибо какое удивление, если мы, у которых больше свободы, имеем меньше ловкости в том вопиющем способе насмешки и высмеивания?»

Свобода серьезного исследования, будучи закрепленной законом, я, говорю я, готов пожертвовать привилегией иронии и уступить, чтобы был принят закон для предотвращения ее. Я, более того, готов оставить составление такого закона вам; который честно и беспристрастно говорит, что все, кто шутит, пусть они будут из любой партии, пусть они шутят за истину или против нее, должны быть одинаково наказаны.

Таким образом, это великое дело иронии, насмешки и высмеивания; это последнее преследующее притворство, на которое вы хотели бы настроить настроения и страсти людей, которые все в покое, на плаву, и создать ферментацию, и поднять преследование против конкретных людей, кажется полностью урегулированным, путем уступки вашим собственным условиям.

 

IV. Позвольте мне здесь добавить, что я склонен думать, что когда вы составите свой закон, вы найдете его настолько трудным для урегулирования вопроса приличия в письме, в отношении всех различных видов иронии и высмеивания, что вы будете готовы отложить свой проект; и что вы не будете более способны урегулировать этот вопрос приличия, чем вы были бы способны урегулировать законом ту чистоту в одежде, и ту вежливость в платье, поведении и разговоре, которые подобают людям качества и состояния в мире, и должны быть привычными для них: И что, если вы способны сделать это к своему собственному удовлетворению, вы найдете очень трудным вовлечь законодателей в свой проект. Ибо я убежден, что если бы наши законодатели были, из рационального принципа, расположены дать свободу законом серьезной оппозиции публично принятым понятиям, они не считали бы важным принимать закон о методе иронии. Они естественно придут к выводу, что если людям можно и должно быть позволено писать серьезно в оппозиции к публично принятым доктринам, им должно быть позволено писать в своем собственном ключе; и будут не желать быть лишенными изобретательных и остроумных дискурсов, или таких, как некоторые из них сочтут таковыми, о предмете, где серьезный свободный дискурс разрешен. Кроме того, я склонен думать, что вы, при рассмотрении преимуществ, которые церковь получила от Беркенхедов, Хейлинов, Ривсов, Нидхэмов, Лестранджей, Налсонов, Лесли, Олдсвортов и других, в их «Mercurius Aulicus», их «Mercurius Pragmaticus», их «Mercurius Rusticus», их «Observators», их «Heraclitus Ridens», «Rehearsals», их «Examiners» и трех томах против прав церкви; от Батлеров в их «Гудибрасах» и других бурлескных работах о религии и религиозном поведении диссентеров; или от Ичардов, Тома Браунов и Свифтов; или от Паркеров, Патриков, Саутов, Шерлоков, Аттербери и Сашевереллов; в их дискурсах и трактатах против нонконформистов, вигов, низкоцерковников и латитудинариев; и других таких иронических, сатирических и полемических богословов; и от таких шутливых судей, как Хауэл, рекордер Лондона, и главный судья Джеффриз, которые во всех делах, где виги или диссентеры были лицами, обвиняемыми и судимыми перед ними, вели процесс через ряд высмеивания их, их свидетелей и адвокатов: я говорю, я склонен думать, что вы не желали бы быть лишенными того, что было и может быть снова столь полезным.

Я склонен полагать, что д-р Снейп, о котором общеизвестно, что он дошел до крайних пределов клеветы и сатиры в адрес епископа Хоадли, обрушивался на диссентерское духовенство в бурлескных и насмешливых обращениях к Пирсам, Калами и Брэдбери, а также написал длинное ироническое письмо от имени иезуитов к г-ну де ла Пилоньеру, будет сочтен крайне неподходящим объектом для порицания за подобное использование своего пера. Напротив, такого рода нападки на подобных лиц являются наиболее достойными частями человеческой жизни, рекомендуют его как человека истинной и искренней религии гораздо больше, чем самые сильные доводы и самый правильный образ жизни; и прокладывают путь ко всем богатствам, удовольствиям и жизненным преимуществам — не только среди тех, кто под прикрытием религии ведет общее корпоративное дело ради богатства, власти и авторитета, но и среди многих благонамеренных людей, которые допускают любые методы, если полагают, что те помогают истине! Мне кажется чудовищной насмешкой над нами, когда люди в общем говорят о безнравственности осмеяния и иронии и о наказании людей за подобные вещи, в то время как их собственная практика — это всеобщая ирония и осмеяние всех тех, кто не с ними, и всеобщее одобрение и поощрение такого осмеяния и иронии, и выделение всеми мыслимыми почетными способами таких шутовских авторов за их шутовство; и когда наказание за шутовство требуется лишь тогда, когда шутовство используется или применяется против них самих!

Не знаю, пожелали бы вы, если обдумаете это, ограничить саму сцену, которая с большим успехом и при всеобщем одобрении, начиная со времен королевы Елизаветы, высмеивала серьезных пуритан и диссентеров, и это без каких-либо жалоб со стороны добропорядочных церковников на то, что серьезные люди и предметы подвергаются насмешкам и шутовству; и которая торжествовала над своими фанатичными противниками в лице Прина, который в достаточной мере пострадал за свой «Histrio-Mastix» и был одобрен как безобидное развлечение религиозным д-ром Патриком в его «Дружеских дебатах» в царствование короля Карла II, когда сцена находилась в весьма безнравственном состоянии. Не знаю, пожелали бы вы даже ограничить ярмарку Варфоломея, где секта «новых пророков» была предметом фарса или кукольного представления к великому удовлетворению зрителей, которые, как можно предположить, все были добропорядочными церковниками, поскольку пуритане и диссентеры обычно избегали подобных развлечений из-за своей реальной или притворной серьезности. («Один священнослужитель счел уместным заметить, что король Вильгельм не мог быть хорошим церковником, поскольку не посещал театр».)

 

V. Вероятно, для вас будет мотивом выступить против искоренения шутовства, если вы поразмыслите над тем, что люди иронии, шуты и сатирики были и всегда будут весьма многочисленны на вашей стороне, где их так сильно поощряют за исполнение этой роли, и что их всегда было и всегда будет очень мало на стороне гетеродоксии — дела, ввязавшись в которое, автор может повредить своей репутации и состоянию и не может ожидать для себя ничего, кроме нищеты и позора. Сомневаюсь, что вы стали бы наказывать своего друга д-ра Роджерса, у которого я только что процитировал иронию в адрес автора «Рассмотрения схемы буквального пророчества», или кого-либо еще за то, что они смеются над ним и потешаются; или стали бы вы наказывать преподобного г-на Трэппа, который подразумевает справедливость и уместность высмеивания папизма, когда говорит, что папизм настолько глуп и абсурден, что каждый человек со здравым смыслом должен смеяться над ним; и когда он ссылается на Эразма Роттердамского за то, что тот в изобилии высмеивал их реликвии; и сам применяет осмеяние против них, представляя их доктрины и практики как смехотворно глупые, как презренно ребяческие и как предмет чистого презрения; как чудовищные; как заклинания, фокусы, грубые обманы, мошенничества и жалкие уловки; и, наконец, представляя в качестве примера все их чудеса как легенды; о которых он говорит: «Эти и тысячи других подобных неразумных лжей, над которыми посмеялся бы ребенок со здравым смыслом, навязываются невежественным людям и проглатываются ими, составляя очень большую часть папистской религии».

И это, соглашаясь с г-ном Трэппом, я также считаю случаем папизма: он должен вызывать у людей смех; и гораздо легче быть серьезно настроенным при чтении сценической комедии или фарса, чем при размышлении о комедии и фарсе папизма; остроумие, глупость и безумие в сочетании не могут изобрести или создать ничего более смешного, если смотреть на их доктрины, церемонии и поклонение, истории и легенды об их святых и мнимые чудеса, совершаемые в их церкви, в которой едва ли есть что-то серьезное, кроме ее преследований, убийств и массовых расправ; все это направлено против самых невинных и добродетельных, самых разумных и ученых людей, потому что они не желают быть орудиями для поддержки злодейства и невежества.

«Трансубстанциация, — говорит Тиллотсон, — это не спор Писания с Писанием или разума с разумом, а спор откровенной наглости с прямым смыслом Писания и со всем смыслом и разумом человечества». И соответственно, он не стесняется сказать в весьма шутливой манере, что «трансубстанциация — одна из главных уловок и фокусов Римской церкви, основанных на лжи и мошенничестве; и что, по всей вероятности, эти обычные фокуснические слова «хокус-покус» — не что иное, как искажение слов «hoc est corpus» в качестве насмешливой имитации трюка Римской церкви с трансубстанциацией». И поскольку он лукаво представляет введение этого чудовищного образца серьезной бессмыслицы как следствие того, что поначалу она проповедовалась ее сторонниками с подобающей важностью и торжественностью, что является обычным методом навязывания абсурдов миру, так и я думаю, что доктрина, преподаваемая с такой подобающей важностью и торжественностью, должна неизбежно вызывать легкомыслие, смех и осмеяние у всех разумных людей, которым она предлагается, и которые должны улыбнуться, если могут это сделать безопасно, видя, как подобная чепуха излагается с серьезным лицом.

Подобным образом многие другие богословы относятся к папизму и смеются над ним. Даже торжественный и серьезный д-р Уитби написал книгу против трансубстанциации под названием «Irrisio Dei Panarii, Осмеяние хлебного бога», подражая древним отцам, которые писали насмешки и издевательства над языческой религией.

И материалы, из которых состоит это его шутовское произведение, он берет из Священного Писания, апокрифических книг и сочинений святых отцов, как он сообщает нам на титульном листе; три неисчерпаемых источника остроумия и иронии против осквернителей истинной и подлинной религии. Подобным образом он обращает против папистского духовенства различные аргументы, выдвигаемые иудейским духовенством в Новом Завете в пользу авторитета иудейской церкви; и отвечает, под этой иронией, на все, что папистское духовенство предлагает в защиту авторитета своей церкви, в проповеди в конце своих аннотаций к Евангелию от Иоанна.

Наши богословы не ограничивают свои насмешки, осмеяние и иронию против папизма своими трактатами и рассуждениями, но наполняют ими свои проповеди, особенно проповеди на пятое ноября и другие политические дни, бесконечными размышлениями такого рода. Образец этих размышлений опубликовал один папистский автор в книге под названием «Добрый совет кафедрам», чтобы пристыдить церковь за их метод шутовства и смеха над папизмом. Но эта книга не имела иного эффекта, кроме как породила защиту этих проповедей под названием «Кафедральный папизм — истинный папизм», оправдывающую различные шутовские представления папизма в тех проповедях.

Из этих шутовских размышлений, процитированных папистским автором из проповедей нашей Англиканской церкви, возьмите следующие в качестве образца того, что можно встретить в тех проповедях.

«Паломничества, хождение босиком, власяницы и плети, наряду с другой подобной евангельской артиллерией, являются их единственными подспорьями в благочестии. — Кажется, что у них человек иногда не может быть кающимся, если не станет бродягой и не дойдет пешком до Иерусалима. — Тот, кто думает искупить грех хождением босиком, совершает покаяние гуся и лишь делает одну глупость искуплением другой. Павла, правда, бичевали и били иудеи; но мы никогда не читали, чтобы он бил или бичевал себя; и если они думают, что его усмирение плоти означает нечто подобное, они должны сначала доказать, что плоть не может быть усмирена добродетельным разумом и что разум не может стать добродетельным иначе, как через бич; и, следовательно, что ремни и плети — это средства благодати и вещи, необходимые для спасения. Истина в том, что если религия людей не идет глубже их кожи, возможно, они могут бичеванием достичь очень больших улучшений. — Но они обнаружат, что телесные упражнения не касаются души; и, следовательно, что на всем этом пути они подобны людям, сбившимся с дороги: пусть они мчатся как угодно быстро, они ничуть не ближе к концу своего путешествия: И как бы они ни обманывали себя и других, они с таким же успехом могут ожидать, что доставят на небо телегу, как и душу».

«Что вы скажете о папистской доктрине жертвоприношения мессы? — Согласно этой доктрине, наш благословенный Спаситель должен до скончания мира быть схвачен грешниками, перетерт их зубами и отправлен в их нечистые утробы всякий раз, когда священник произносит это заклинание, «hoc est corpus meum»: и кажется, что он был лжепророком, когда сказал на кресте: «Совершилось», видя, что предстояло еще столько бесконечной отвратительной каторги».

«Что касается чистилища, то само по себе неважно, существует ли оно и где оно находится, не более чем мир на Луне; но до тех пор, пока этот ложный огонь служит для поддержания истинного, и кухня его святейшества дымится от доходов, которые он получает за освобождение душ оттуда, где они никогда не были, это касается его и его приближенных — следить за тем, чтобы он не погас».

Остроумный автор, сэр Ричард Стил, недавно сделал посвящение самому Его Святейшеству Папе перед книгой под названием «Отчет о состоянии римско-католической религии во всем мире» и т. д. В этом посвящении тот самый возвышенный священнослужитель Папа, тот [предполагаемый] непогрешимый диктатор в религии и самый серьезный человек, который, если бы серьезные дела и люди всегда должны были рассматриваться серьезно, мог бы соперничать с любым другим смертным за право на серьезное отношение, подвергается несравненному шутовству и иронии, вызывая крайнее презрение ко всеобщему удовлетворению протестантских читателей, которым было приятно видеть, как грубый самозванец, как бы его ни уважали и ни обожали благочестивые и серьезные паписты, подвергается такому обращению.

 

VI. В конце концов, в обычае этой нации высмеивать папизм так же, как и нонконформизм; и хотя несколько серьезных книг, написанных у нас против папизма в царствование короля Якова II (на которые, впрочем, жаловались римские священники, утверждая, что они трактуют религию короля с презрением), были тогда очень хорошо приняты и получили одобрение за ученость и силу аргументации, я полагаю, что с большей точностью можно сказать, что короля Якова II и папизм скорее высмеяли или «высвистали» из королевства, чем изгнали с помощью аргументов.

Чтение королевской Декларации о веротерпимости в церквях в 1688 году сопровождалось такой роковой шуткой, отпущенной одним преподобным богословом: «Который любезно сказал своим прихожанам, что, хотя он обязан ее прочитать, они не обязаны ее слушать; и остановился, пока все они не вышли, а затем прочитал ее стенам». К этому можно добавить знаменитое превосходное сравнение той Декларации, сделанное г-ном Уоллопом в момент ее публикации, с лесами церкви Св. Павла, которые, как только здание будет закончено, будут разобраны.

Епископ Бернет с величайшей справедливостью отмечает наш вкус, и, собственно, вкус мира в этом отношении, когда рассказывает, как тогда у нас обходились с папизмом; и он приводит некоторые шутки, которые ходили и были встречены со всеобщим одобрением. Он говорит нам: «Двор был теперь (то есть в 1686 году) очень настроен на обращение в свою веру, что в большинстве случаев не удавалось и порождало остроты, которые, правдивые или ложные, часто повторялись и выслушивались с большим удовлетворением. Граф Малгрейв (впоследствии герцог Бекингемшир) был лордом-камергером; он был склонен уступать во всем, что, как он полагал, могло быть приемлемым, ибо он ходил с королем на мессу и преклонял колени; и поскольку на него смотрели как на безразличного ко всем религиям, священники совершили на него атаку: он слушал их, серьезно спорящих о трансубстанциации. Он сказал им, что готов принять наставление; он приложил много усилий, чтобы заставить себя поверить в Бога, который создал мир и всех людей в нем: но это должна быть не обычная сила аргумента, которая могла бы заставить его поверить, что человек квиты с Богом и создал Бога снова. Граф Миддлтон был женат на папистской семье и был человеком больших способностей и великодушного нрава, но со свободными принципами в религии; поэтому к нему был послан священник для наставления. Он начал с трансубстанциации, в которой, по его словам, он немедленно его убедит: и начал так: «Вы верите в Троицу». Миддлтон остановил его и сказал: «Кто вам это сказал?». На что тот, казалось, был поражен. Тогда граф сказал, что ожидает, что он убедит его в его вере, но не будет допрашивать его о его собственной: этим священник был так сбит с толку, что не мог продолжать. Однажды король дал герцогу Норфолку государственный меч, чтобы тот нес его перед ним в часовню, и он стоял у дверей. На что король сказал ему: «Милорд, ваш отец зашел бы дальше». На что герцог ответил: «Ваш отец, Ваше Величество, был лучшим человеком, и он не зашел бы так далеко». К Кирку также обратились с просьбой сменить религию, и он бойко ответил, что он уже связан обязательством, ибо обещал королю Марокко, что если когда-нибудь сменит религию, то станет магометанином». Когда король Яков послал ирландского священника обратить герцога Бекингема [Вильерса], упомянутый герцог угостил священника бутылкой и вовлек его в диалог, который герцог впоследствии приказал напечатать, к немалому огорчению всех папистов, которые были там чрезвычайно высмеяны, и к триумфу всех добропорядочных церковников, которые никогда не бывают более довольны, чем когда смех на их стороне».

В это же время были опубликованы две веселые книги парой наших богословов с прямой целью заставить протестантов смеяться над папизмом как над фарсом; и это были «Школа Евхаристии», где собраны нелепые чудеса, якобы совершенные для поддержки истины трансубстанциации, и «Чистилище, доказанное чудесами».

Я не должен упустить еще одно несравненное произведение остроумия и насмешки против папизма, опубликованное в то время. По-видимому, знаменитый поэт Драйден счел уместным объявить себя католиком; и, как говорят, получил от своего исповедника епитимью за то, что ранее написал «Испанского монаха», — сочинить какой-нибудь трактат в поэтической форме в пользу папизма и против Реформации. Это он исполнил в поэме под названием «Лань и пантера»; которая, если отбросить абсурдность утверждений в ней и различных аргументов для их поддержания, является в других отношениях одним из самых низкопробных сочинений, когда-либо выпущенных прессой. Было ли уместно обойти молчанием такую работу, от которой папистская партия, вероятно, ожидала многого, зная эффективность поэзии и будучи свидетелями успеха, который автор имел в своем «Авессаломе и Ахитофеле» против вигов? Было ли уместно писать серьезно и важно против книги, в которой автор повсюду стремится к остроумию, иронии и бурлеску и сам выглядит настолько смешно, что является постоянным посмешищем на протяжении всего произведения? Не был ли сам новообращенный, как таковой, посмешищем, или, как исповедующий любую религию, посмешищем; который спорил за плату и говорил то, за что ему заплатили, и исповедовал бы любые мнения, как это принято в мире, к которому привязаны жалованье и должности? Некоторые изобретательные люди того времени выбрали лучший метод и, в соответствии с характером и нравом наших соотечественников, а также природой нападок Драйдена и его корыстного писательства в пользу религии, дали ответ в памфлете под названием «Лань и пантера, переложенная на историю сельской мыши и городской мыши»: из которого, в качестве образца справедливой иронии и тонкой насмешки, я приведу вам следующий отрывок.

«— Мошенник, — говорит Бриндл, — ты принес нам вино, / Кислое на вкус и мутное на вид. / — Уилл говорит: «Все джентльмены его любят». — Ах! — говорит Уайт, — / Что одобрено ими, то должно быть верно. / Правда, я думал, что оно плохое, но если дом / Хвалит его, я подчиняюсь, как частная мышь. / И не противопоставляю их католическому согласию / Мое ошибочное суждение и реформистский нос. / Почему, черт возьми, я не должен верить своим глазам, / Должен ли я пить сусло, потому что негодяй лжет / И навязывает нам католическое согласие, / Чтобы дать сбыт софистическим варевам? / Говорит Уайт: «Какое древнее свидетельство может перевесить, / Если вы должны спорить таким образом, а не подчиняться? / Подавальщикам нужно доверять, через чьи руки / Вы получаете ликер, иначе вы испортите торговлю. / Ибо, конечно, у этих честных парней нет привычки / Выдавать скисший кларет за Понтак. / Как долго, увы! продержался бы бедный виноторговец, / Если бы все, кто пьет, должны были судить, и каждому гостю / Было бы позволено иметь понимающий вкус?»

 

VII. Я сомневаюсь, что Высокая церковь пожелала бы, чтобы преподобный автор «Сказки бочки», один из величайших шутов, когда-либо появлявшихся на мировой сцене, был наказан за это или любое другое из своих шутовских произведений: ибо хотя религиозные вопросы и все различные формы христианства имеют в них значительную долю осмеяния; однако в отношении его шутовства над вигами, диссентерами и войной с Францией (вещами столь же серьезными и важными, и столь же затрагивающими мир в обществе, как оправдание только верой, предопределение, трансубстанциация или консубстанциация, или вопросы о религиозных церемониях, или любые подобные корыстные дела) Конвокация в своем знаменитом представлении о безбожии и богохульстве нации не обратила внимания на его шутовство над христианством: и его полезность в шутовстве и осмеянии была сочтена достаточной благочестивой королевой Анной и ее благочестивым министерством, чтобы дать ему право на церковную должность в несколько сотен фунтов в год, которую она пожаловала ему, несмотря на фанатичного высокоцерковника, который слабоумно полагал, что серьезность в религии полезнее для Высокой церкви, чем шутовство, и пытался помешать его продвижению, заявив ее величеству: «Каким скандалом было бы как для церкви, так и для государства даровать должность священнослужителю, который едва ли подозревался в том, что он христианин». Кроме того, Высокая церковь ежедневно получает самые значительные услуги от его шутовских способностей, которые в последнее время проявились на якобитской сцене в журналах Миста и Фогга и в других маленьких листках, опубликованных в Ирландии; в которых он пытается выставить нынешнее управление общественными делами на посмешище, разжечь ирландскую нацию против англичан и заставить их сбросить всякое подчинение английскому правительству, сатирически высмеять епископа Бернета и других епископов-вигов; и, наконец, проложить путь для новой или папистской революции, насколько это могут сделать выбор наиболее подходящих тем для инвектив и их трактовка в манере шутовства.

 

VIII. Хорошо известно, что важность, педантичность, торжественность, угрюмость, формальная одежда и поведение, трезвость нравов, держание на расстоянии от обычных мирских развлечений, отвращение к обрядам и церемониям в публичном богослужении, а также к картинам, изображениям и музыке в церквях; смешение религии с обычным разговором, использование длинных молитв перед едой, практика семейного богослужения, частью которого была молитва ex tempore; устройство и слушание лекций, а также строгое соблюдение дня Господня, который называли субботой, были частями характера пуританина; который, как следует заметить, обычно имел репутацию лицемера за свои великие и необычайные претензии на религию: он также был великим противником придворных мер в царствование короля Якова и короля Карла I и самым ревностным сторонником закона, свободы и собственности, когда эти два монарха вознамерились собирать деньги своей собственной властью и, как следствие этого, впали в многочисленные другие акты насилия и несправедливости. Также хорошо известно, что для подавления этих пуритан, уменьшения их авторитета и опровержения всех их претензий, веселье, радость, времяпрепровождение или игры поощрялись и требовались от народа по воскресеньям, что церкви делались веселыми, театральными и приятными благодаря украшениям, картинам, музыке и церемониям, совершаемым в них; и что величайшее осмеяние применялось против некоторых из них как против энтузиастов, против других как против лицемеров, и против всех их как против фракционных и мятежных, их противниками; которые не были ничем ограничены, но поощрялись писать с презрением, насмешкой и сатирой против этих предполагаемых врагов церкви и государства. И великий успех пуритан на поле битвы не подавил эту жилку и склонность к осмеянию, начатую против них; но партия Лода все еще вела бумажную войну с бесчисленными памфлетами, которые все более или менее стремились заставить мир смеяться над пуританами и высмеивать их. И я искренне убежден, что никакая история любой другой страны в мире не может представить параллели, в которой принцип и практика осмеяния были бы когда-либо так сильно поощряемы и так постоянно преследуемы, закреплены и укоренены в умах людей, как это было и есть у церковников против пуритан и диссентеров. Даже в наши дни осмеяние настолько сильно против нынешних диссентеров, так поощряется духовенством и мирянами, особенно в деревнях и маленьких провинциальных городках, что они не в силах противостоять его силе, но ежедневно переходят в церковь в большом количестве, чтобы избежать насмешек. Мне это кажется отличительным признаком, который, скорее всего, продержится в церкви дольше, чем любой другой вопрос, который я могу заметить. Пассивное повиновение, божественное право королей и т. д. возникают и падают в зависимости от конкретных случаев; но смех над диссентерами кажется закрепленным навсегда, если только они случайно просуществуют так долго.

Проповеди Саута, которые сейчас составляют шесть томов, делают чтение шуток и насмешек над диссентерами религиозным упражнением добропорядочных церковников по воскресеньям, которые теперь могут служить Богу (как многие думают, что делают, слушая или читая проповеди) и быть такими же веселыми, как в театре. И «Гудибрас», который является ежедневным развлечением Высокой церкви и карманным и дорожным спутником высокоцерковника, должен неизбежно иметь весьма значительный эффект и не может не сформировать у людей тот юмор и жилку осмеяния над диссентерами, которые проходят через все это произведение. Одним словом, Высокая церковь постоянно была врагом и насмешником над серьезностью пуритан и диссентеров, которых они всегда обвиняли в лицемерии за их серьезность.

«После того как в 1641 году разразилась Гражданская война, а король и двор обосновались в Оксфорде, некий Биркенхед, который жил в семье Лода и был сделан членом колледжа Всех Душ средствами Лода, был назначен писать еженедельную газету под названием «Mercurius Aulicus»; первая из которых была опубликована в 1642 году. В отсутствие автора, Биркенхеда, из Оксфорда, она продолжалась Хейлином. Биркенхед радовал большинство читателей своими шутками и буффонадами; и королевская партия была так увлечена ею, что автор был рекомендован Его Величеством на должность чтеца моральной философии;» который, вместе с религиозными выборщиками, справедливо предположить, считал шутки и буффонаду не только политическими, но и религиозными и моральными, когда они применялись против пуритан и диссентеров.

 

IX. Реставрация короля Карла II принесла с собой славные времена Высокой церкви; которые отличались столь же сильно смехом над диссентерами, как и их преследованием; которые проходят как образец того, как следует обращаться с диссентерами; и от которых высокоцерковники никогда не откажутся как от ошибочных за высмеивание диссентеров.

Сам король, который обладал очень хорошими природными способностями и склонностью подшучивать и высмеивать всех и каждого, особенно пресвитериан, чью дисциплину он испытал за свою распущенность и безрелигиозность в Шотландии, в своем изгнании получил образование и жил среди некоторых из величайших шутов и остроумцев, которых когда-либо рождал век; которые не могли не сформировать его в этом направлении, ибо он был так хорошо приспособлен по темпераменту к этому. Герцог Бекингем был его постоянным спутником. И он обладал великой живостью ума и особой способностью превращать все в насмешку. Он был автором «Репетиции»; которая, как говорит один благороднейший автор, является справедливо восхищаемым произведением комического остроумия и снабдила наших лучших остроумцев во всех их спорах, даже в религии и политике, а также в делах остроумия и учености, самым эффективным и развлекательным методом разоблачения глупости, педантизма, ложного разума и плохого письма. Герцог Бекингем привел к нему Гоббса, чтобы тот был его наставником, который был философским шутом и обладал большим количеством остроумия шутовского рода. Шелдон, который впоследствии был архиепископом Кентерберийским и постоянно сопровождал короля в его изгнании в качестве его капеллана, был выдающимся шутом, как видно из слов епископа Бернета, который говорит, что он обладал большой приятностью в разговоре, возможно, слишком большой.

И Хайд, впоследствии граф Кларендон, который сопровождал короля в его изгнании, также, по-видимому, был великим шутом, судя по тому, что епископ Бернет представляет его как человека, который имел слишком много легкомыслия в своем остроумии и не соблюдал приличий своего поста. В речи к лордам и общинам Хайд атаковал серьезность пуритан, говоря: «Очень веселые люди были очень благочестивыми людьми; и если добрая совесть — это постоянный пир, нет причин, чтобы люди не могли быть очень веселыми за ним». А когда г-н Бакстер и другие пресвитерианские священники ожидали его в связи с Савойской конференцией, он сказал г-ну Бакстеру при первом приветствии, что если «он был бы хоть немного таким же толстым, как д-р Мантон, у нас бы все получилось».

Неудивительно поэтому, что осмеяние, насмешка и сатира должны были преобладать при дворе после Реставрации; и что король Карл II, который сам был остроумцем и рано научился смеяться над чопорностью своего отца, должен был стать таким великим мастером их и ввести их в игру среди своих подданных; и что тот, кто питал самое суверенное презрение ко всему человечеству, и в частности к народу и церкви Англии, должен был использовать свой талант против них; и что его народ в ответ должен был платить ему тем же.

Хорошо известно, как он подшучивал над пресвитерианскими священниками, которые из интереса перешли на его сторону в Бреде; где они были помещены в комнату рядом с Его Величеством и получили приказ ждать, пока Его Величество не закончит свои молитвы; который, по-видимому, молился так искусно и изливал столько их фраз, которые он выучил, когда был в Шотландии, где он был вынужден присутствовать на религиозных упражнениях по шесть или семь часов в день; и практиковался среди гугенотских священников во Франции, которые сообщали, что у него «освященное сердце» и что он говорит на самом языке Ханаана. Эту насмешку он прикрывал серьезностью; имея в то время нужду в тех священниках, которые были тогда его великими инструментами в примирении нации с его Реставрацией. Когда у него больше не было в них нужды, он был откровенен в своей насмешке и говорил, что пресвитерианство — это не религия для джентльмена.

 

X. Стали бы вы, будучи человеком здравого смысла и учености, а также некоторой умеренности, наказывать автора «Трудностей и препятствий, которые сопровождают изучение Писания на пути частного суждения» и т. д., который считается прелатом церкви, за ту книгу, которая целиком является иронией над самыми священными лицами и вещами? Не должна ли сама тонкая ирония и исполнение ее с такой ученостью, здравым смыслом и остроумием вызвать у вас высочайшее уважение и восхищение автором, вместо склонности наказывать его? Хотели бы вы предстать перед разумной частью мира таким врагом знания и таким другом царства тьмы, как подразумевало бы такое наказание? В конце концов, можете ли вы увидеть и указать нам лучший путь, чтобы заставить нас исследовать и понимать вопросы религии, чтобы заставить нас обрести и сохранить хороший склад ума, и чтобы насаждать и культивировать в нас добродетели, необходимые для доброго порядка и мира в обществе, и искоренить пороки, которые повсюду доставляют обществу столько беспокойства, чем то, что предписано или подразумевается в этой книге? И можете ли вы придумать лучшую форму передачи или средство для вопросов, имеющих такое всеобщее значение для всех разумных людей (если вы рассмотрите состояние мира и бесконечное разнообразие пониманий, интересов и замыслов людей, к которым всем нужно обращаться одновременно), чем его метод иронии? И разве успех не оправдал его метод? Ибо книга имела свободный сбыт в нескольких изданиях; была очень широко прочитана и одобрена; убедила многих и не была поводом для неприятностей ни для книготорговца, ни для автора. Она также имела преимущество в том, что к некоторым ее изданиям было присоединено самое остроумное письмо Джона Хейлса из Итона; который этим письмом, как и многими другими своими произведениями, показывает себя еще одним Сократом, одним из величайших мастеров истинного остроумия и справедливой иронии, а также учености, которых когда-либо рождал мир; и показывает, что он мог бы написать такую книгу, как «Трудности» и т. д. Но если вы способны пойти на какие-либо меры по наказанию автора «Трудностей» и т. д. за его иронию, я полагаю, что вы, возможно, немного заколеблетесь в отношении того же автора, по поводу его «Новой защиты проповеди епископа Бангорского о Царстве Христа, рассматриваемой как исполнение человека словесности»; которая, хотя и намного ниже «Трудностей» и т. д., является остроумной иронией на ту проповедь. Вы, вероятно, как и многие другие из духовенства, одобряете сатиру, столь хорошо примененную против того епископа, который сменил епископа Бернета в качестве предмета церковного осмеяния, а также в его епископстве. Сам епископ был весьма справедливо терпелив под всеми нападками преподобного Трэппа, Эрбери, Снейпа, Лоу и Люка Милборна в его «Ответе Тома из Бедлама своему брату Бену Хоадли, бедному пастору Св. Петра у Биржи принципов»; некоторые из которых были весьма оскорбительного рода и такие, которым едва ли можно найти параллель; и не призывал магистрата прийти ему на помощь против того автора или против любых других из духовенства, которые атаковали его с такой же насмешкой, осмеянием и иронией, как когда-либо епископ был атакован профессиональными противниками этого сана; или как когда-либо епископы были атакованы пуританами и пасквилянтами в царствования королевы Елизаветы, короля Якова и короля Карла Первого; или как Лесли, Хикс, Хилл, Аттербери, Бинкс и другое духовенство Высокой церкви делали покойному епископу Бернету. Вместо этого он выбрал истинный и правильный метод, опубликовав ответ на упомянутую иронию, составленный в том же ироническом ключе, под названием «Декан Вустерский все тот же: Или его новая защита проповеди епископа Бангорского, рассматриваемая как исполнение великого критика, человека здравого смысла и человека честности». Который ответ, по моему мнению, делает столько же чести епископу своей превосходностью в ироническом ключе, сколько и тем, что допускает сам метод и переходит к этому методу, подражая своим преподобным братьям по духовенству, которые, по-видимому, не связаны никакими ограничениями из-за безнравственности или непристойности обращения с епископом в манере осмеяния и с крайним презрением; но, напротив, подстегиваются превосходством и уместностью этого, чтобы использовать его против него, даже на кафедре, как часть религиозного упражнения в день Господень.

 

XI. Существует всеобщая любовь и практика шутовства и осмеяния у всех, даже у самых серьезных людей, в самых серьезных местах и по самым серьезным поводам. Зайдите в тайные советы принцев, в сенаты, в суды и в собрания церкви; и вы обнаружите, что остроумие, хорошее настроение, осмеяние и шутовство смешиваются во всех вопросах, стоящих перед этими органами; и что самый торжественный и угрюмый человек, присутствующий там, всегда будет найден пытающимся, по крайней мере, отпустить свою шутку, чтобы создать репутацию остроумца; которая имеет такое большое одобрение, сопутствующее ей, и делает людей такими всеобъемлюще приемлемыми для общения, и ставит их выше величайших знатоков наук, что почти каждый опьянен страстью стремиться к этому.

В отчетах, сделанных нам о дебатах в палатах лордов, общин и Конвокации, серьезные части произнесенных там речей умирают по большей части вместе со звуком; но остроумие, ирония, шутовство, осмеяние, сатира и остроты считаются достойными того, чтобы их запоминали и повторяли в разговорах, и составляют часть истории деятельности этих органов, не меньше, чем их важные дела, как некоторые из них неизбежно должны быть.

Кто бы ни заглянул в древность за отчетом о жизнях, действиях и трудах старых философов, найдет мало оставшегося от них; кроме некоторых их остроумных, шутовских и насмешливых изречений, которые одни были сочтены достойными того, чтобы быть сохраненными для потомства. И если вы заглянете в жизни современных государственных деятелей, философов, богословов, юристов и т. д., вы обнаружите, что их остроумные изречения всегда составляют значительную часть: сообщая о которых, великая честь предназначена быть оказанной их памяти. Великий и самый религиозный философ д-р Г. Мор имеет много произведений остроумия, приписываемых ему в его жизни г-ном Уордом, который представляет его со слов его товарищей как одного из самых веселых греков, которых они знали, и говорит нам, что доктор сказал в своей последней болезни ему, что веселый путь был тем, который, как он видел, сильно захватывал; и поэтому он использовал его больше.

Великий и знаменитый сэр Томас Мор, лорд-канцлер Англии во времена Генриха VIII, был неисчерпаемым источником шутовства, как показывают его объемные труды, которые состоят по большей части из полемического богословия в пользу папизма, и многие из которых написаны в форме диалога, чтобы лучше представить шутовской способ письма, который он использовал в таком совершенстве, что говорят, никто никогда не может устать читать их, как бы длинны они ни были. И даже смерть сама, в непосредственном виде перед его глазами, не могла подавить его веселый нрав и помешать ему отпускать шутки на эшафоте; хотя он был человеком великого благочестия и преданности, в чем весь мир был убежден его поведением как в жизни, так и при смерти.

Говорят (как я уже отмечал ранее) о моем лорде-канцлере Кларендоне, что «он имел слишком много легкомыслия в своем остроумии и что он не всегда соблюдал приличия своего поста». Что подразумевает не только его одобрение шутовства в самых важных делах, но также его великое знание человечества, путем применения к ним этого способа; который он знал по опыту, и особенно из обычного шутовского разговора при дворе короля Карла II, рекомендовал бы его миру гораздо больше, чем беспристрастное отправление правосудия; которое меньше чувствуется, меньше понимается и меньше замечается и одобряется, чем острота; которая обычно предполагает в себе большое количество знаний и способность, подходящую для чего угодно.

Г-н Уистон, знаменитая личность у нас, претендует на великую важность и предлагает схему важности для руководства тех, кто пишет о религии: он за то, чтобы позволить неверующим, более того, чтобы они были «приглашены властью представить все реальные или оригинальные доказательства, которые, как они думают, они обнаружили против любых частей Библии; против любых частей иудейской и христианской религий, чтобы они были полностью взвешены и рассмотрены всеми учеными людьми; при условии в то же время, что все это делается важно и серьезно, без всякого легкомыслия, насмешек и осмеяния». И все же этот человек, имея повод, данный ему письмом епископа Робинсона к духовенству его епархии о «новых доксологиях, заимствованных у старых еретиков», пользуется преимуществом (предполагаемого) невежества, тупости, глупости и противоречия самому себе епископа и пишет и печатает, как Том Браун или Свифт, самое насмешливое и шутовское письмо под издевательским названием «Письмо с благодарностью преподобнейшему лорду-епископу Лондонскому за его последнее письмо» и т. д., которого, можно было бы подумать, он должен был не только пощадить, но и похвалить за его глубокую важность и ведение дела религии весьма примечательным образом, с самой совершенной торжественностью. Но так сильно было искушение, так естественно порождающим веселье было дело епископа и его важное управление им, что он не мог не смеяться над епископом, сам по себе; и так был ведом механически писать в этом юморе, и публиковать то, что он написал, и впоследствии защищать свою шутовскую манеру атаки на епископа против тех, кто был оскорблен этой манерой письма.

 

XII. Сами ярые паписты не всегда серьезны с нами: они относятся к Церкви и ее защитникам как к фанатикам и смеются над ними как над таковыми, точно так же, как Церковь относится к диссентерам, и имеют свои изощренные труды в жанре шутовства против своих противников. Незадолго до смерти королевы Анны они опубликовали поэму против Реформации, которая была призвана нанести такой удар по протестантской религии среди нас, в рамках новой планируемой революции, какой «Гудибрас» нанес пуританизму после Реставрации. Папистский редактор в предисловии к упомянутой поэме говорит, «что мотивом автора (Томаса Уорда) для публикации «Истории Реформации в бурлескном стиле» (хотя это история, полная печальных событий, которые привели нацию в смятение, даже без надежды на выздоровление, после стольких крови, пущенной из всех ее вен и из самой головы) было то, что он встретил в предисловии сэра Роджера Л’Эстранжа ко второй части его «Гражданина и деревенщины», выраженное в следующих словах: «Хотя этот способ дурачества не является моим талантом или склонностью, тем не менее, у меня есть великие авторитеты для принятия этого настроения, в отношении не только предмета, но и века, в котором мы живем; который настолько склонен к шутовству, что едва ли что-то другое будет принято им».

И изобретательный протестантский редактор этой поэмы в Лондоне, который признает, что в ней есть остроумие, завершает свои замечания к ней словами: «Еще об одном мы не можем не намекнуть: возмездие было бы такой же удачной мыслью, какая могла бы прийти в голову человеку гениальному и одухотворенному. Какой богатый урожай принесли бы легенды, уловки, духовные фокусы, монастыри и женские обители хорошему поэту? Бьюкенен в своих «Францисканцах» и Олдем в своих «Сатирах» на иезуитов открыли путь, и мы искренне желаем, чтобы какое-нибудь равное перо описало всю тайну беззакония в полном объеме».

 

XIII. Все старые пуританские проповедники, которые изначально были богословами Англиканской церкви, приправляли и сдабривали свои проповеди множеством шутливых высказываний против либертинизма и порока, а также против церковных обрядов; многие из этих высказываний передаются нам в книгах и беседах, как и последствия этих высказываний, которые, как нам говорят, обращали многих ко Христу на месте или в момент произнесения. И этот манер не был полностью отброшен, но продолжал поддерживаться некоторыми лицами во все времена; за которыми охотно следовали из-за их успеха в высмеивании грешников и трактовке религии в юмористических и фантастических фразах, закрепляя такой образ религии в умах некоторых людей.

Я не припомню, чтобы встречал более совершенного шутника в Англиканской церкви или в любой другой из смеющихся или высмеивающих сект, чем Эндрю Марвелл из серьезной пуританской секты, во многих его трудах, как в прозе, так и в стихах, но особенно в «Репетиции переложенной»; которая, хотя и была написана против Паркера, который с большим красноречием, ученостью и потоком шутовства и сатиры защищал дело двора и Церкви, утверждая необходимость карательных законов против нонконформистов, «читалась от короля до ремесленника с большим удовольствием, благодаря той бурлескной манере и живому шутовству, которые пронизывали ее», как говорит нам епископ Бернет [109]. И даже самые серьезные пуритане и диссентеры среди нас были не менее увлечены и довольны его писаниями за их шутовство, чем наш шутливый король; хотя в них есть некоторые пассажи, которые должны вызывать справедливое возмущение у целомудренных ушей.

Я также обнаружил, что пуритане и диссентеры всегда терпели и допускали большое смешение шутовства в своих проповедях, что, казалось бы, должно оскорблять их серьезность и благочестивые уши; и что они аплодируют своим служителям за такие их рассуждения так же сильно, как Церковь доктору Сауту за сквернословие, рассыпанное по всем его проповедям о самых высоких пунктах богословия. У них всегда были выдающиеся богословы, которые отличались такими пассажами и размышлениями: и это никогда не уменьшало число их слушателей и не навлекало на них репутацию нерелигиозных; но они имели самые большие аудитории из числа жертвователей, а также церковников, которые приходили улыбнуться, и считались очень благочестивыми людьми.

В конце концов, пуритане и диссентеры имеют, как и Церковь, свой вкус к юмору, иронии и насмешке, которые они продвигают с большим рвением как средство служения религии: и я помню, что среди прочего, сказанного в защиту «Пути паломника» Баньяна при его недавнем переиздании по подписке, было утверждено, и, по моему мнению, справедливо, «что она бесконечно превзошла «Сказку бочки», которая, возможно, не обратила ни одного человека в неверие, тогда как «Путь паломника» обратил многих грешников ко Христу».

 

XIV. Квакеры, безусловно, являются самыми серьезными и торжественными людьми среди нас в вопросах религии и превосходят в этом диссентеров всех других видов: но все же Церковь не питает к ним уважения по этой причине, а пользуется этим, чтобы еще больше высмеивать их и ставить их искренность под большее сомнение. И я сильно сомневаюсь, была ли когда-либо написана книга против них богословами какой-либо секты с полным приличием, и в которой не было бы экстравагантных насмешек, презрения, подшучивания и иронии, причем не только смеющегося, но и жестокого рода: в чем они копировали древних иудеев, которые, преследуя Христа до смерти и проводя свою высокоцерковную трагедию против него, разыгрывали против него комические сцены [110] «плевания в лицо и биения его ладонями, говоря: пророчествуй нам, Христос, кто ударил тебя»; и которые, пригвоздив его к кресту, поносили его различными насмешками, в которых участвовали первосвященники, книжники, старейшины и даже разбойники, распятые вместе с ним. Но, несмотря на все это, сами эти торжественные квакеры не совсем чужды иронии и насмешке и используют их, когда могут. Их книги изобилуют историями, чтобы в свою очередь высмеивать священников, их великих и ожесточенных противников: и они радуют себя, бросая в священников «Столетия скандальных служителей» и книги «Сапожника из Глостера». У них также есть свой сатирик и насмешник Сэмюэл Фишер; чьи труды, хотя все написаны в шутливом стиле и манере, они гордятся ими и собрали в один большой том в фолио; в котором квакерское остроумие и ирония противопоставляются церковному, пресвитерианскому и индепендентскому остроумию и иронии, без малейшего сомнения в законности такого оружия. Одним словом, их автор играет роль паяца, весельчака или шута со всем кажущимся правом, авторитетом и привилегией члена какой-нибудь государственной церкви оскорблять весь мир, кроме самих себя. Квакеры также поощряли и опубликовали самую лукавую книгу знаменитого Генри Стабба под названием «Свет, сияющий из тьмы» и т. д., в которой все остальные религиозные партии среди нас так же изящно и учено высмеиваются, как квакеры были высмеяны в любой книге против них. И когда на них напал некий Сэмюэл Янг, причудливый пресвитерианский богослов-шут, который называл себя «Trepidantium Malleus» и претендовал на подражание мистеру Олсопу в нескольких памфлетах, полных историй, острот и ироний; в которых Янг, возможно, считал себя в такой же безопасности от ответа того же рода, как разбойник или вор, когда он нападает на людей: его нападки были отражены в книге под названием «Trepidantium Malleus intrepidanter malleatus; или безмозглое предостережение мудреца из Западной страны, забитое по его собственной бестолковке. Будучи иронично-сатирическим ответом на недавнюю «Сказку бочки», выпущенную преподобным нонконформистом, в настоящее время проживающим недалеко от Бедлама», которая, как говорят, написана Уильямом Пенном, который использовал в ней плотское оружие иронии и подшучивания и нарядил пресвитерианского священника в шутовской колпак для зрелища толпе. Следует также заметить, что в двух томах трудов Уильяма Пенна, недавно опубликованных, есть несколько трактатов, которые по изобретательному подшучиванию и иронии намного превосходят священников, его противников; и что другие квакерские авторы иногда признаются, что пишут в шутливом стиле.

 

XV. Якобитское духовенство взяло на себя роль великих шутников над всеми истинными друзьями истеблишмента. И я полагаю, что корпус наших высокоцерковников не пожелал бы лишить их выгоды от их шутовства.

Знаменитый мистер Кольер [112] так нападает на епископа Бернета за его «Эссе о памяти королевы Марии»: «Этот доктор, вы знаете, человек огромной широты взглядов и может сказать что угодно, чтобы услужить делу; чье преподобие решает дела совести взад и вперед, спорит за и против, хвалит и порицает по светским меркам; для которого добродетель и порок, пассивное повиновение и восстание, отцеубийство и сыновний долг, предательство и верность, и все противоречия в природе являются лучшими и худшими вещами под солнцем, в зависимости от того, для чего они нужны и как дует ветер: который одинаково и безразлично пишет за и против всех людей, Евангелия и самого себя, как идет мир: который может воздать панегирик семи смертным грехам и (если есть случай) может составить инвективу против всех заповедей.—»

В отношении проповеди доктора Пэйна о смерти той королевы он говорит [113], «что пройти через нее — слишком большое испытание для любого человека, чей вкус когда-либо ценил что-то выше поэзии в три полпенни». Он добавляет: «Почему, сэр, много лет назад я слышал, как некоторые ее части распевали на улицах в жалких и тошнотворных виршах. Что вы думаете об этом? Стр. 6. Я не знаю, как нарисовать ее портрет, он весь такой прекрасный, без всякой фольги, без всякой тени, без всякого пятна; такой совершенный в каждой черте, такой законченный в каждой части, такой украшенный каждым совершенством и каждой грацией. О редкость, сэр! вот Филлис, и Хлорис, и Джиллиан из Кройдона».

«У нее каждая черта, каждая грация, такая очаровательная каждая часть и т. д.»

«Неудивительно, что он говорит нам (стр. 8) об осыпании ее цветами увядшей и разложившейся поэзии; ибо песня, из которой он переписал свою проповедь, очень старая и ее пели на многих праздниках Троицы и многих свадьбах (хотя я полагаю, никогда раньше на похоронах), и поэтому за все это время она вполне может быть разложившейся и увядшей: тем временем, если бы вы рисовали портрет великой принцессы, я полагаю, вы бы не выбрали Мопсу позировать для него. Увы! сэр, были Кассандра и Клеопатра, и многие другие прославленные романы, которые могли бы снабдить его красивыми персонажами, и все же он должен проповедовать и наставлять свой народ из «Hey down derry» и «прекрасной девы из Кента». Если бы он назвал это «Балладой Уайтчепела» и заставил кого-нибудь положить ее на мелодию «Амариллис», сочиненную У. П. Песенником, характер автора, название и содержание очень хорошо бы сочетались, и, возможно, это могло бы сойти за углом улицы; но называть это проповедью, и У. П., доктором богословия, это одна из самых непристойных вещей в мире.—»

Мистер Лесли нападает на духовенство, которое молилось, «чтобы Бог даровал королю Иакову победу над всеми его врагами [114], когда это было тем, чего они меньше всего желали; и признавались, что трудились изо всех сил против этого», говоря: «Боже мой! Какие опасения, какие мысли были у этих людей об их публичных молитвах; подшучивая над Всемогущим Богом и насмехаясь над ним в лицо, который слышал их слова и видел их сердца? Разве атеизм не меньший грех, чем этот, поскольку лучше не иметь Бога, чем так воздвигать его, чтобы смеяться над ним».

Далее он говорит (стр. 123): «Это суровая шутка, которую простой народ придумал против духовенства, что раньше была только одна вещь, которую парламент не мог сделать, а именно: сделать из мужчины женщину. Но теперь есть другая, а именно: сделать присягу, которую духовенство не примет».

Тот же автор нападает на речь епископа Бернета о законопроекте против эпизодического конформизма с помощью памфлета под названием «Надлежащая защита епископа Солсберийского от речи, выкрикиваемой на улицах от его имени и, как говорят, произнесенной им в Палате лордов по законопроекту против эпизодического конформизма»; который является одной непрерывной иронией над епископом и дает автору повод обрушить на епископа всякого рода сатиру и оскорбления. Начало этого памфлета, которое приводится ниже, позволит читателю полностью понять замысел иронии и манеру исполнения.

«Лицензия этого века и прессы настолько велика, что ни один ранг или качество людей не свободны от оскорблений со стороны свободных и экстравагантных умов.

«Добрый епископ Солсберийский получил изрядную долю такого обращения: и вот, наконец, кто-то осмелился высмеять его светлость, напечатав для него речь, которая, как никто, знающий его светлость, не может поверить, никогда от него не исходила.

«Но поскольку она может быть принята другими, которые слишком склонны принимать клевету на веру, и поскольку его светлость уже был забросан несколькими ответами на свою речь, я осмелился предложить следующие соображения, чтобы очистить его светлость от подозрения в том, что он высказал (в таком августейшем собрании) те сырые и непереваренные материи, которые изложены в этой речи и которые так сильно отражаются на самом его светлости».

Он использовал тот же метод иронии, чтобы напасть на упомянутого епископа за его речь на суде над Сашевереллом и за проповедь под таким названием: «Доброе старое дело, или Ложь в истине; будучи второй защитой лорда-епископа Сарумского от второй речи, а также вскрытием проповеди, которую, как говорят, его светлость произнес в соборной церкви Солсбери». И этот памфлет, который также является непрерывным подшучиванием, начинается так.

«Никто не заслужил большего, чем этот добрый епископ, и никто не подвергался преследованиям различными путями и средствами больше, чем его светлость, вплоть до травли толпой! Но самое уродливое и злобное из всех этих искусств — это приписывание ему ложных вещей; писать скандальные, подстрекательские и бессмысленные бумаги и ставить имя его светлости! Я был вынужден несколько лет назад защитить репутацию его светлости от одного из таких: та речь имела имя книготорговца с хорошей репутацией и выглядела кое-как; но эта речь (также, как говорят, произнесенная в Палате лордов) не имеет владельца и имеет все признаки «Grub». Но противная физиономия — ничто по сравнению с внутренним содержанием. Оно обнаруживает человека; сердце лживо».

Этот же автор счел нужным напасть на мистера Хоадли (с тех пор епископа) в манере подшучивания: его «Лучший ответ, который когда-либо был сделан, и на который никогда не будет сделан ответ», по его собственному признанию, является фарсом; когда он говорит в предисловии: «Если вы спросите, почему я рассматриваю этот предмет в виде фарса и показываю немного веселья иногда? это потому, что фундамент, на котором вы стоите, не только ложен, но и смешон, и должен рассматриваться с крайним презрением».

Далее, в своем «Завершающем ударе, в защиту своих Репетиций, Лучшего ответа и Лучшего из всех», он дает нам (стр. 125) то, что он называет «Королевской битвой между тремя бойцовыми петухами, Хигденом, Хоадли и готтентотом»; что в содержании он называет фарсом и к чему он присоединяет как пролог, так и эпилог, и различные другие детали, все взятые из театра.

Преподобный мистер Маттиас Эрбери выступает в роли великого сатирика и шутника над присягающим и низкоцерковным духовенством в многочисленных памфлетах последнего времени, более конкретно в своем «Серьезном предостережении доктору Кеннету: к которому добавлен краткий, но полный ответ на недавний трактат мистера Маршалла под названием «Защита нашей конституции в Церкви и Государстве»; и проведена параллель между ним и доктором Кеннетом для удовлетворения непредубежденного читателя».

У него есть подшучивающий аргумент [115], чтобы показать, что «если в будущие века книга мистера Маршалла избежит справедливого суда, которого она заслуживает, будучи приговоренной к кондитерам и бакалейщикам, прилежный хронолог мог бы сделать наблюдение, чтобы доказать, что он слишком молод, чтобы написать ее».

Параллель находится на стр. 126, что является очень грубой насмешкой, я только отсылаю вас к ней.

Этот мистер Эрбери также написал письмо епископу Флитвуду под названием «Письмо епископу Илийскому по случаю его предполагаемого недавнего обращения, как говорят, произнесенного в Кембридже 7 августа 1716 года и т. д.», в котором он следует иронической схеме, изложенной в упомянутом названии, и пытается защитить его светлость от клеветы в написании такого низкого памфлета, как это обращение.

И эти якобиты не ограничивают свое шутовство своими противниками извне, но упражняются друг на друге, как можно видеть в их недавнем споре о литургии короля Эдуарда VI. И сам мистер Лесли, случившись вступить на сторону, противоположную преданиям отцов, и нападая на эти предания с помощью низкоцерковных понятий и аргументов, и тем самым идя вразрез со всеми своими прежними книгами, подвергается нападению точно так же, как он нападал на епископа Бернета, в книге под названием «Защита мистера Лесли от некоторых ошибочных и опасных принципов, выдвинутых в письме, которое, как говорят, было написано относительно Нового разделения». И она имеет несколько абзацев в начале теми же словами, что и одна из книг мистера Лесли против упомянутого епископа, как можно увидеть при сравнении.

 

Крайст-Черч в Оксфорде не менее знаменит своим шутовством, чем царящим там ортодоксальным духом; и первое, будучи признанным отличным методом поддержки последнего, культивируется среди молодежи и используется членами этого общества против всех предполагаемых противников Церкви, и поощряется правящими церковниками там и в других местах.

Среди многих, кто получил там образование и сформировался в шутовстве, я приведу в пример только преподобного доктора Аттербери и доктора Саута; которые, будучи столь же знаменитыми своим шутовством, как и рвением к религии, и аплодируемыми за свое остроумие не меньше, чем за свою ортодоксию; и особенно за использование первого в пользу последней, кажутся достаточно весомыми, чтобы подавить все попытки подавить их произведения. Какие соображения могут возместить нам потерю таких превосходных шутливых писаний, которые продвигают религию так же, как и веселье?

С какой несравненной насмешкой, издевкой и сарказмом доктор Аттербери обращается со всем низкоцерковным духовенством, которое встречается на его пути, вместе с вигским министерством и администрацией в своих различных конвокационных трактатах? Доктор Уэйк, наш нынешний архиепископ Кентерберийский, представлен им как пишущий так оскорбительно [116] о духовенстве, что если бы он не сообщил нам на титульном листе, кто он такой, мы бы скорее предположили, что он из кабалы против священников и поповщины, чем один из этого ордена; и как полностью управляемый [117] интересом в дебатах, и как дающий нам самое [118] поверхностное пустое исполнение в отношении нашей церковной конституции, которую он [119] сделал все возможное, чтобы подорвать, зная, что он неправ; и как заслуживающий любого имени или порицания, ни одно из которых не является слишком плохим, чтобы быть возложенным на него; и, в конце концов, как наименьшее из маленьких назойливых перьев, которыми он ожидает быть оклеветанным.

Доктор Бентли представлен как «выписавший себя из репутации в продвижение»; что, является ли это более суровым сарказмом над доктором, чем над правительством, трудно определить; и кроме того, это воздает должное одному из самых шутливых и подшучивающих исполнений, которые породил этот шутливый век, я имею в виду «Рассмотренные диссертации доктора Бентли о письмах Фалариса и баснях Эзопа».

Епископ Бернет является постоянным предметом насмешек с его стороны; как и епископ Николсон, епископ Кеннет, епископ Гибсон, епископ Тримнел [которому он пишет самое шутливое [120] письмо] и доктор Уэст; и все темы, которые могут затронуть их как ученых, как честных людей и священнослужителей, используются, чтобы сделать их смешными и заставить мир смеяться над ними, которые нисколько не щадятся за то, что они принадлежат к Святому ордену; но, напротив, кажутся более нагруженными и затравимыми сарказмами по этой причине.

Для образца возьмите это подшучивание или бурлеск на посвящение епископом Кеннетом своих «Церковных синодов и парламентских конвокаций» и т. д. архиепископу Кентерберийскому; которое подшучивание идет так [121].

«Ваша светлость,

«Мистер Аттербери недавно навязал вам посвящение, которое слишком отдает самонадеянностью или умыслом; он осмелился застать вас врасплох неожиданным обращением и выглядит очень непристойно перед вашей светлостью, потому что он не позаботился выразить по этому предмету должное уважение и почтение к правителям в Церкви и Государстве, такое, какое подобает христианской религии и его особой функции: Отчеты и авторитеты в его книге — плоды коллекций других людей, а не непосредственные результаты его собственных поисков в реестрах и записях; он властно вызывает вашу светлость и моих лордов епископов к немедленному подчинению под страхом быть объявленными предателями Церкви——Это, мой лорд, характер человека, против которого я выступаю; но что касается меня, я совсем другой сорт человека, я очень хорошо воспитан, великий антиквар, никому не обязан, некоторые остроумцы и веселые люди называют меня инструментом и игрушкой (Предисл. стр. 8.) Но я уверяю вашу светлость, что какую бы свободу я ни взял в обложении пороков низшего духовенства (стр. 77. 188.) и в размышлениях об амбициозных замыслах титулованных пресвитеров (стр. 196.); тем не менее, я нежен и послушен в обращении с правителями нашей Церкви (стр. 78.); особенно теми из них, кто входит в состав церковной комиссии по назначениям (стр. 311). Я питаю очень большое уважение и почтение ко всем, кто даст мне что-нибудь; и как бы решителен ни был мистер Аттербери, ваша светлость может делать что угодно с

Вашей светлости самый покорный

и послушный слуга,

УАЙТ КЕННЕТ.

 

Но что касается шутовства, преподобный доктор Саут превосходит даже Крайст-Черч и наполняет им все свои выступления, и обрушивает его на врагов Церкви, и в частности на покойного доктора Шерлока, которого он счел нужным выделить. Я выберу несколько пассажей из его писаний против упомянутого доктора, которые не могут не развлечь высокоцерковного ортодоксального читателя и не примирить его с таким хорошо использованным шутовством.

Он называет его «великим добрым человеком, как называет его некий бедный несчастный», имея в виду Прайора.

Далее он говорит [122]: «Едва ли найдется хоть один предмет, о котором он (то есть доктор Шерлок) писал, за исключением папизма, о котором он писал и за, и против. Могло ли быть что-то более острое и горькое против диссентеров, чем то, что этот человек написал в своем «Ответе протестантскому примирителю»; и все же как откровенно, или скорее приторно, он открывает обе руки, чтобы обнять их в своей проповеди, произнесенной перед лорд-мэром 4 ноября 1688 года. Хотя я осмелюсь сказать, что сами диссентеры обладают такой постоянностью, чтобы признать, что они были тех же принципов в 88-м, что и в 85-м; но правда в том, что старую дружбу не так легко забыть: и было сделано наблюдение некоторыми, что едва ли можно найти кого-то, кто был впервые заражен молитвенным домом, кого собор мог бы после этого вылечить, но что все еще при каждом неблагоприятном повороте дел против Церкви непреодолимый магнетизм «Доброго старого дела» (как некоторые до сих пор думают) быстро вытянул бы его из «Доброго старого пути». Басня рассказывает нам о кошке, однажды превращенной в женщину, но следующий вид мыши быстро растворил метаморфозу, уволил женщину и восстановил зверя. И некоторые виртуозы (искушенные в полезной философии изменений) посчитали ее намного выигравшей от последнего изменения, поскольку в мире так много неудачных поворотов, в которых не вполовину так безопасно и выгодно ходить прямо, как уметь всегда падать на ноги».

Далее доктор Саут говорит [123]: «Когда я рассматриваю, как удивительно доволен человек этими двумя недавно появившимися терминами (самосознание и взаимное сознание), такими высокими по звучанию и такими пустыми по смыслу, вместо одного существенного слова (всеведение), которое дает нам все, что может претендовать на полезность в них, с огромным избытком и преимуществом, и даже поглощает их, как жезл Моисея те жалкие инструменты магов: это (я говорю) приводит мне на ум (хочу я того или нет) некую историю о серьезном человеке, который, ехав по дороге со своим слугой и чувствуя себя несколько неловко в седле, обратился к своему слуге так: Джон (говорит он), слезай и сначала сними седло, которое на моей лошади, а затем сними седло, которое на твоей лошади; и когда ты сделаешь это, положи седло, которое было на моей лошади, на твою лошадь; и положи седло, которое было на твоей лошади, на мою лошадь. На что человек, который не изучал философию седел (будь то иноходь или рысь) так точно, как его хозяин, отвечает ему несколько коротко: Господи, хозяин, к чему все эти слова? Неужели вы не могли так же хорошо сказать: Давайте поменяемся седлами? Теперь я должен признаться, я думаю, что слуга был во многом прав; хотя хозяин, имея рациональную голову на плечах и будучи при этом желающим сделать понятие смены седел более ясным, легким и понятным, и дать более ясное объяснение этого слова (которое его предки, какими бы хорошими всадниками они ни были, все же не были одинаково счастливы в объяснении), был рад изложить его с помощью этой более полной и точной перифразы».

Он говорит [124]: Автор, доктор Шерлок, без сомнения, грек в душе! И десятая глава «Анимадверсий» — это одно непрерывное подшучивание над деканом за его невежество в греческом и латыни, и даже его неспособность писать по буквам: все это он закрывает словами: «Что школа Святого Павла, безусловно, отличная школа, а церковь Святого Павла — самый благородный храм; и поэтому он думает, что он направляет свой курс очень благоразумно, и счастливо тоже, кто на своем пути к такому собору берет школу по дороге».

Далее он говорит [125]: «Он не может увидеть никакого нового преимущества, которое декан получил над социнианами, если только это не то, что декан думает, что его три бога будут слишком сильны для их одного».

После цитирования нескольких сквернословий декана [126] (который, надо признаться, предстает в них также великим насмешником над доктором Саутом и его выступлением), доктор говорит: «Эти, вместе с несколькими другими подобными элегантностями Грэвел-Лейн, все они являются такими специфическими чертами гения декана, что он мог бы очень хорошо пощадить свое имя, где он сделал себя так хорошо известным своей меткой; ибо вся вышеупомянутая риторика устричных торговок так естественно исходит от него, кто так долго был ректором Святого Ботольфа (с хорошо говорящим Биллингсгейтом под его опекой), что (как бы он ни был учителем) можно вполне усомниться, научился ли он большему у своего прихода, чем приход у него.— Все отдает портовым грузчиком, возчиком и лодочником; и приятная сцена должна быть, видеть, как мастер Темпла размахивает языком лестниц».

На насмешку декана, что «этот аргумент и т. д. стоил своего веса в золоте, хотя декан опасается, что он не сильно обогатит покупателя», доктор отвечает [127]: «Что ему до этого? Пусть он следит за своими собственными рынками, который никогда не пишет, чтобы обогатить покупателя, а продавца; и этот продавец — он сам: и поскольку он таков, хорошо для его книг и его книготорговца тоже, что люди обычно покупают, прежде чем читают».

В возмездие за сквернословный характер «изобретательного болвана» доктор Саут говорит [128]: «Он должен здесь вернуть ему справедливое обвинение в нечестивом богохульстве, и это по более чем одной причине; говоря ему при этом, что если бы он жил в прежние времена Церкви, его ряса была бы сорвана с его спины за его отвратительные богохульства и ереси, и было бы найдено другое место для него, чтобы примоститься, чем вершина собора Святого Павла, где в настоящее время он помещен как настоящий церковный флюгер (каковым он и является), примечательный ничем так сильно, как тем, что стоит высоко и поворачивается кругом».

Далее он говорит [129]: «И так я прощаюсь с тремя отдельными бесконечными умами, духами или субстанциями декана, то есть с его тремя богами; и сделав это, мне кажется, я вижу, как он уходит хныча с пальцем в глазу и жалобой Михея на устах: «Вы взяли моих богов, которых я сделал, и что у меня еще осталось [130]?» Хотя он должен признаться, он не может сказать, почему он должен быть так привязан к ним, поскольку он берется утверждать, что он никогда не сможет заставить христианский мир либо поверить в Троицу богов, либо поклоняться ей: и он не видит, какая польза от них, даже для него самого, если только, возможно, чтобы клясться ими».

Далее доктор говорит [131]: «Последующее наставление декана своему другу, безусловно, очень забавно, в этих словах, где анимадвертер обвиняет декана в абсурдах и противоречиях; обратитесь к месту и прочитайте его с контекстом, и скажите мне, на что вы не можете ответить, и я отвечу; к чему он сделал бы хорошо, если бы добавил: «Если смогу». Но весь пассаж — это как если бы он сказал: Сэр, если вы не находите достаточно противоречий и абсурдов в моей книге, чтобы удовлетворить ваше любопытство в этом отношении, пожалуйста, приходите к источнику и проконсультируйтесь со мной, и вы будете уверены в более обильном снабжении».

Далее, по поводу «частых упреков декана анимадвертеру характером остроумца, хотя и соединенным с такими неприглядными эпитетами, какими его бестолковая злоба сочла нужным унизить его, как то, что он злобный остроумец, сварливый остроумец, сатирический остроумец и остроумный, тонкий, добродушный анимадвертер и т. д.», доктор говорит, что хотя в выдвижении таких обвинений проявлено мало остроумия; но если остроумие — это упрек (какого бы рода он ни был), анимадвертер слишком справедлив, чтобы вернуть этот упрек защитнику; и при этом понимает себя и то, что ему подобает, слишком хорошо, чтобы либо присвоить себе, либо даже допустить характер остроумца как должный ему; особенно поскольку он знает, что здравый смысл (вещь, далекая от остроумия) достаточен, чтобы позволить ему иметь дело с таким противником. Тем не менее, в мире есть много тех, кого называют и считают остроумцами, и которые действительно таковы; что (можно подумать) должно придать некоторый кредит этой квалификации, даже в глазах самого этого автора, или, по крайней мере, притупить остроту его инвектив против нее, учитывая, что Богу могло быть угодно сделать его тоже остроумцем».

 

XVII. Как обстоят дела сейчас, можно легко увидеть, что судебные преследования за насмешки и иронию не были бы хорошо восприняты публикой и, вероятно, привели бы к дурной славе и позору обвинителя.

Архиепископ Лод всегда подвергался большой критике за свое злобное преследование Уильямса в Звездной палате; среди преступлений которого я нахожу следующие, вмененные ему в вину: [133] Что он сказал, что вся плоть в Англии развратила свои пути; что он назвал книгу под названием «Уголь с алтаря» (написанную доктором Хейлином для размещения стола причастия в восточном конце церкви и огораживания его перилами) памфлетом; что он насмешливо сказал, что слышал о матери-церкви, но не о матери-часовне, имея в виду королевскую, которой все церкви в обрядах должны соответствовать; что он нечестиво шутил над капюшоном Святого Мартина; что он сказал, что народ не должен быть хлестан кнутом каждого; что он сказал (ссылаясь на Национальный совет) что народ — Божий и королевский, а не священнический; и что он не позволяет священникам насмехаться и делать инвективы против народа. И я смиренно полагаю, что такие дела гораздо лучше оставить идти в мире и следовать своим курсом, чем чтобы суды занимались ими. Приговор, который подразумевал, что некоторые священнослужители развращены, так же как и некоторые миряне, о которых Лод только позволил бы сказать, что они развратили свои пути; шутка над капюшоном Святого Мартина, который, согласно церковной истории, лечил больные глаза; и насмешка над высокоцерковной книгой Хейлина, назвав ее памфлетом, хотя это действительно был памфлет, состоящий всего из семидесяти страниц в четверть листа; кажутся менее злыми и вредными, чем беспокойство, штрафование и разорение людей из-за них. И наличие некоторой заботы о народе, чтобы с ним не обращались так, как угодно священнику; что народ принадлежит Богу и королю, а не священнику; и неразрешение священникам насмехаться и делать инвективы против народа; все это кажется ошибками, которые стоит терпеть.

Архиепископ Лод также считался виновным в чрезмерной слабости при наказании [134] Арчибальда, королевского шута, представив дело Тайному совету и вызвав его изгнание из дома короля за бедную шутку над самим собой; который, будучи человеком во главе государства, должен был презирать такую вещь в ком угодно, тем более в шуте, и который никогда не должен был быть подтолкнут к тому, чтобы стать инструментом какого-либо движения против него, а оставить это другим; которые при малейшем намеке были бы рады сделать свой поклон Лоду, принеся в жертву шута только ради его негодования.

 

XVIII. Я мог бы развлечь читателя большим разнообразием пассажей из отцов Церкви, чьи писания являются магазинами авторитета и навязываются нам по всем поводам церковниками, и особенно полны бурлеска и насмешек над богами и религией язычников; в использовании которых они гораздо более единодушны, чем в статьях своего символа веры. Но поскольку это предмет слишком большой и обширный для отступления, я ограничусь несколькими следующими размышлениями; которые достаточно докажут, что вкус ранних христиан был таким же, как и у остального мира; что они могли смеяться и быть такими же веселыми, как греки и другие язычники; и что они использовали преимущество слабого дела язычников, чтобы ввести насмешку, которая всегда сильно давит на слабость и глупость и должна нагрузить их так, чтобы предотвратить возможность их устранения другой насмешкой.

Эти отцы перенесли в свои писания все остроумие и насмешки древних языческих писателей и философов; которые, как хорошо известно, написали много, чтобы превратить язычество в насмешку; большая часть которых сейчас не существует нигде, кроме как в трудах отцов; все книги такого рода утеряны, за исключением книг Цицерона «О природе богов» и «О дивинации», и диалогов Лукиана; оба из которых были очень полезны отцам, чтобы выставить их остроумцами, шутниками и сатириками. Для образца того, как хорошо эти древние язычники могли шутить и как многим мы обязаны отцам за запись их шуток, наиболее примечательными, я думаю, являются некоторые фрагменты книги Эномая о языческих оракулах, цитируемые и сохраненные [135] Евсевием; который дал нам повод [136] сожалеть о потере этого труда, как одной из самых ценных книг, написанных древними на предмет оракулов, хотя эти книги были очень многочисленны. И следует заметить, что эта книга и многие другие, возможно, [137] тысяча еще, были опубликованы в Греции, где процветал обман оракулов и текло большое богатство не только к жрецам оракульных храмов, но и ко всем жителям Греции, и особенно к тем, кто жил в окрестностях различных оракульных храмов; которые получали большую прибыль от богатых путешественников, приезжавших со всех частей света, чтобы узнать свою судьбу. Это показывает большую честность и справедливость старых язычников; которые позволяли не только ставить под сомнение свое предполагаемое постоянное откровение, но и откровение, которое приносило столько же денег, сколько часовни, церкви и святыни, посвященные Пресвятой Деве или любому из святых, делают в Римской церкви, не призывая никого к ответу за свободы, которые они брали; которые, насколько известно, не подвергались [138] никакой опасности из-за этого. Также следует заметить, что веселые [139] эпикурейцы никогда не подвергались преследованиям и что сам Эпикур умер спокойно в Афинах в очень глубокой старости.

Но книга, которую отцы использовали больше всего, была тем лукавым, хитрым и шутливым произведением, ныне утерянным, Эвемера, которое он назвал «Священная история»: в которой он дал исторический отчет о рождении, стране, жизнях, смертях и погребениях богов. Этот труд был переведен на латынь тем лукавым шутником Эннием, который сам весьма изобретательно высмеял нескольких самозванцев или очень серьезных лиц в примечательном поэтическом произведении, которое я дам своему читателю на английском языке.

«Я ни во что не ставлю марсианского авгура, ни сельских гадалок, ни городских звездочетов, ни жуликоватых цыган, ни толкователей снов: ибо не мастерством или искусством они прорицают, но суть суеверные пророки, наглые угадчики, либо праздные бродяги, безумцы или просто голодные нищие. Сами они не знают пути, но других хотят наставить; и выпрашивают грош у тех, кому обещают богатство: пусть же заберут свой грош, а все остальное вернут».

 

XIX. Посему я не могу не полагать, что попытка принять закон, ограничивающий иронию и т. д., оказалась бы тщетной, а сама эта попытка была бы сочтена следствием весьма предвзятого рассмотрения вещей и сиюминутного гнева на неудачную шутку; которую сами люди не в силах снести, как бы они ни изощрялись в шутках, как легкого, так и жестокого свойства, над другими. Впрочем, со своей стороны я искренне присоединяюсь к вам в вопросе принятия такого закона и готов доверить составление его лицу вашей справедливости, испрашивая лишь позволения предложить поправку или дополнение, а именно: чтобы вы соблаговолили вставить пункт, воспрещающий иронии, насмешке и подтруниванию проникать на кафедру, и в особенности воспрещающий указывать оттуда на конкретных лиц и поносить их, равно как и поносить целые группы людей. Ибо все, что аморально в печати, по моему мнению, аморально и на кафедре. К тому же подобные вещи кажутся на кафедре еще более неуместными, нежели в печати, поскольку в первом случае невозможно дать отпор, как во втором, где они — или страх перед ними — могут несколько умерить беспорядок и вернуть вещи к терпимому состоянию и приличию. Если бы для оправдания моего предложения здесь потребовалось или было уместно привести подробный перечень насмешливых и иронических пассажей, взятых из проповедей против конкретных людей, групп лиц и их доктрин, вы не можете не знать, как легко было бы заполнить ими целый том, не обращаясь к авторам, которые время от времени создавали их в изобилии. Я упомяну здесь лишь пассаж из тома проповедей, только что опубликованного известным высокопоставленным богословом, преподобным г-ном Уильямом Ривзом, прославившимся своим переводом некоторых апологий ранних отцов церкви, который снискал ему похвалы множества «высоких» людей, в частности Хикса, Додвелла, Нельсона и др., а также рекомендацию от последнего королеве, которая в конце своего правления сделала его своим ординарным капелланом и добилась для него значительного повышения. Этот джентльмен, нападая на проповедь епископа Хоадли «Царство Христа», говорит: «В эти последние дни нас научили быть как можно более индифферентными и безразличными в служении Богу: известный новеллист [еп. Хоадли] среди многих других странных механизмов изобрел один, чтобы выкачать всю набожность из молитвы и превратить ее в вакуум. Вместо старого пламенного, исполненного чувств способа поклонения он подставил нового идола, суету, нечто свое собственное — спокойное и невозмутимое обращение к Богу. — Стрелы и горькие слова, которые г-н Хейлс направлял только против Рима, наш достопочтенный отец перенаправил и выпустил со всей силой врожденной фанатичной ярости прямо в церковь, которую он возглавляет. И к этому времени, несомненно, хорошо известно, что он весьма горяч во всем, кроме своих молитв».

 

XX. Вместо того чтобы адресовать вышеизложенные бумаги вам, я мог бы адресовать их многим другим, кто в последнее время счел уместным признать право людей исследовать и судить самостоятельно по всем вопросам умозрения, и особенно по вопросам чистой религии, а также публиковать свои доводы против любых мнений, которые они считают ошибочными, даже если они публично приняты в стране, где они живут, при условии, что они делают это серьезно и степенно. Это благородный прогресс в истине, обязанный той славной свободе и свободе дискуссий, которыми мы наслаждаемся под властью наших превосходнейших монархов; и это вынуждает признать право даже тех, кто ради некоторого авторитета в мире вынужден признавать то, что было бы дискредитирующим продолжать отрицать среди всех, кто обладает хоть какой-то долей добродетели, здравого смысла и учености. Но я решил обратиться именно к вам как к лицу, проявившему более заметную умеренность, чем обычно, в вашем письме к д-ру Роджерсу, и как к человеку, который задолго до этого в своей «Защите конституции церкви и государства» в ответ на обвинение неприсягавших, обвинявших нас в ереси и расколе, клятвопреступлении и государственной измене, «ценил и хвалил честность неприсягавших в провозглашении их взглядов»; и который, хотя вы справедливо обвиняете тех из них, против кого пишете, в том, что они «нападают на нас с такими необычными признаками насилия, которые самым ясным образом дают понять, что они не намерены соблюдать с нами никаких мер в день своего процветания, те, кто в день своего бедствия, даже когда они находятся в полной нашей власти, не могут удержаться от столь яростных провокаций; но, будучи доведены до необходимости просить пощады, самым откровенным образом заявляют, что никогда не дадут ее сами». Однако что касается этих врагов, которые хотели бы уничтожить нашу церковь и государство и «возобновить против нас обвинения в ереси и расколе, клятвопреступлении и государственной измене — преступлениях немалого значения как по закону, так и по Евангелию», вы лишь говорите, что «если вам будет позволено позаимствовать мысль у одного из их собственных самых прославленных писателей, вы бы сказали им, что кровь и дух созданы для того, чтобы вскипать по таким поводам: природа не предназначала нам быть холодными или безразличными в том, как мы принимаем или возвращаем подобные гнусные упреки». Это великая умеренность, и я ее искренне одобряю, будучи склонным прощать наказание, предусмотренное законом за любую вину, когда его неисполнение не приведет к свержению правительства. И я готов надеяться, что, раз вы можете полагать, что таким горьким противникам, как эти распущенные якобиты, следует лишь остро отвечать, а не преследовать их со стороны правительства, вы, поразмыслив, сочтете, что с веселым, добродушным противником следует обращаться так же.

Хотя я стремился защитить использование насмешки и иронии, это лишь такие ирония и насмешка, которые приличествует использовать вежливым людям. Что касается грубой иронии и насмешки, я не одобряю их, как и другие недостатки в письме; просто я не хотел бы, чтобы людей наказывали или как-то иначе преследовали за это, кроме как возвращением насмешки и иронии. Я считаю уместным закончить этим, скорее чтобы предотвратить искажение моих слов другими, нежели вами, кого я считаю обладающим слишком большим здравым смыслом и честностью, чтобы неправильно понять или исказить меня.

Ваш и т. д.

 

КОНЕЦ.

 
 

Примечания:

[28] Стр. 337.

[29] Стр. 302.

[30] Стр. 301.

[31] Стр. 307.

[32] «Ответ Стиллингфлита на несколько недавних трактатов» и т. д., стр. 14.

[33] Стр. 71.

[34] «Оправдание ответа на королевские бумаги», стр. 105.

[35] Предисловие к «Необоснованности отделения», стр. 62.

[36] «Рациональная защита нонконформизма» Рула, стр. 29.

[37] Предисловие к «Стиллингфлит все еще против Стиллингфлита».

[38] Предисловие к «Рассуждению о чудесах, написанному в Римской церкви» и т. д.

[39] См. «Второе оправдание протестантских оснований веры» Стиллингфлита, гл. 3.

[40] «Новые открытия» Эдвардса, стр. 184-215.

[41] «Церковная история», век 8, стр. 196.

[42] «Оправдание», стр. 199.

[43] См. «Характеристики» Шефтсбери, том I, стр. 61.

[44] «Мемуары Треву», 1707 г., стр. 396; 1717 г., стр. 1200.

[45] «Истинно изложенное папизм» Трэппа, стр. 123.

[46] Предисловие.

[47] «История пресвитериан» Хейлина, стр. 391.

[48] Уоттон о «Мишне», стр. 118.

[49] «Фрихолдер», № 30.

[50] «Фрихолдер», № 45.

[51] См. Цицерон «Об обязанностях», кн. 1, гл. 30.

[52] См. «Дружеские дебаты» Патрика, часть 1, стр. 139-141, 5-е изд.

[53] Предисловие к «Состоянию римско-католической религии», стр. 11.

[54] «О дивинации», кн. 2, гл. 25.

[55] Роджер Ховеден, часть II, стр. 520.

[56] 3-я Книга Царств, гл. 18.

[57] Псалом 2:4.

[58] Бытие 3:22.

[59] «Археологическая философия», кн. 2, гл. 7.

[60] Шефтсбери в «Характеристиках», том 3, и проповеди Уитчкота, том I.

[61] «Характеристики» Шефтсбери, том I, стр. 71.

[62] Стр. 307.

[63] Насколько полезными для церкви в то время, когда они публиковались, считались «Наблюдатели» Лестрейнджа, призванные подвергнуть диссентеров презрению и преследованиям, можно судить по еп. Бернету, который говорит [в своих «Восемнадцати бумагах», стр. 90]: «Другой шут был нанят, чтобы изводить нацию тремя или четырьмя листками в неделю, что, к позору века, в котором мы живем, имело слишком сильный и слишком общий эффект, отравляя дух духовенства».

[64] В этом труде диссентеры и низкоцерковники в достаточной мере высмеяны и оскорблены, особенно свободомыслящие, чье кредо представлено там состоящим из двух отрицаний: «Ни королевы, ни Бога». «Экзаменаторы», том 3, стр. 12. Г-н Аддисон говорит нам [«Фрихолдер», № 19]: «Экзаменатор был любимым трудом партии. Он был представлен миру письмом государственного секретаря, излагающим великий гений автора, полезность его замысла и могучие последствия, которых от него ожидали. Говорят, что он был написан теми среди них, кого они считали своими самыми прославленными остроумцами и политиками, и распространялся во все уголки нации с большим усердием и затратами. — В этой газете все великие люди, которые совершили выдающиеся услуги своей стране всего несколько лет назад, были вытащены один за другим и по очереди затравиты. Ни святость сана, ни привилегия пола не освобождали лиц. — Многие из наших прелатов были постоянными мишенями публичных насмешек. —»

[65] В его «Церковной политике», «Защите и продолжении оной» и «Упреке на «Репетицию транспонированную» Марвелла».

[66] В его «Дружеских дебатах».

[67] В его шести томах проповедей и в его книгах о Троице.

[68] В его «Рассуждении о познании Христа» и т. д., его «Защитах «Необоснованности отделения» д-ра Стиллингфлита» и его «Ответе на «Протестантского примирителя».

[69] В его переводе «Авессалома и Ахитофела» Драйдена на латинские стихи, благодаря чему он впервые воодушевился, а также в его конвокационной полемике и в его многочисленных государственных пасквилях.

[70] В его проповедях, «Правах церкви» и особенно в его «Характере низкоцерковника», написанном, чтобы оскорбить епископа Флойда.

[71] В этом отношении процессы над Пенном и Мидом перед Хауэлом и над Бакстером перед Джеффрисом являются шедеврами; отчет о последнем вы найдете в «Полной истории Англии» Кеннета, том 3-й, а о первом — в «Фениксе», том I.

[72] «Оправдание» Снейпа против Пильонира, стр. 50.

[73] Там же, стр. 63.

[74] «Сцена осужденная», стр. 2.

[75] «Истинно изложенный папизм», стр. 127, 128.

[76] Стр. 75, 76, 77, 79, 81, 112, 113, 120, 122, 124, 125.

[77] Проповеди, том III, стр. 299.

[78] «Правило веры», стр. 347, 348.

[79] См. стр. 57.

[80] Стр. 59.

[81] Стр. 57.

[82] «История моего времени» Бернета, стр. 674.

[83] Там же, стр. 792.

[84] Там же, стр. 740.

[85] Там же, стр. 683.

[86] «Протестантская мышь говорит».

[87] «Жизнь королевы Анны» Бойера, в ежегодном списке смертей, стр. 65.

[88] Один священнослужитель проповедовал своей пастве так: «Перед вами Моисей и Аарон, а позади вас органы, так что вы счастливые люди; ибо какое еще утешение может быть у смертных?» См. «Страдания» Уокера и т. д., стр. 178.

[89] См. статью «Хейлин» в «Афинах Оксфордских» Вуда.

[90] «История» Бернета, стр. 100.

[91] «Характеристики», том I, стр. 259.

[92] Бернет, там же.

[93] Стр. 177.

[94] Бернет, стр. 95.

[95] «Регистр» Кеннета, стр. 258.

[96] Там же, стр. 516.

[97] «История» Бернета.

[98] «Регистр» Кеннета, стр. 111.

[99] «История» Бернета, стр. 107.

[100] См. предисловие еп. Бангора к «Ответу на представление Нижней палаты конвокации».

[101] «Жизнь д-ра Генри Мора» Уорда, стр. 120.

[102] Там же, стр. 122.

[103] См. различные жизнеописания его.

[104] Жизнеописание, недавно напечатанное, 1726 г., стр. 99.

[105] «История» Бернета, стр. 95.

[106] «Труды» Темпла, том II, стр. 40.

[107] «Собрание аутентичных записей», том II, стр. 1099.

[108] «Второе письмо епископу Лондонскому», стр. 3, 4.

[109] «История», стр. 260.

[110] Матф. 26:67, 68.

[111] «История собственной жизни» Элвуда и т. д., стр. 318.

[112] «Замечания на некоторые недавние проповеди» и т. д., стр. 34.

[113] Стр. 52.

[114] «Ответ на «Состояние протестантов в Ирландии» и т. д., стр. 108.

[115] Стр. 120, 121.

[116] Предисловие, стр. 14.

[117] Стр. 11, 24.

[118] Стр. 1.

[119] Стр. 4, 11, 12, 13, 19.

[120] Приложение к «Парламентскому оригиналу» и т. д., стр. 14.

[121] «Некоторые замечания о характере некоторых недавних писателей» и т. д., стр. 33.

[122] Предисловие к «Анимадверсиям», стр. 12, 13.

[123] «Анимадверсии», стр. 114.

[124] Там же, стр. 332.

[125] Там же, стр. 348.

[126] «Обвинение в тритеизме», стр. 2, 3.

[127] Там же, стр. 108.

[128] Там же, стр. 170.

[129] Там же, стр. 281.

[130] Судьи 18:24.

[131] Там же, стр. 285.

[132] Там же, стр. 299.

[133] «Церковная история» Фуллера, век 17, кн. 11, разд. 89, абз. 10.

[134] Рашуорт, часть II, том I, стр. 471.

[135] «Приготовление к Евангелию», кн. 4, стр. 209-234.

[136] Фонтенель, «История оракулов», I диссерт., гл. vii.

[137] Евсевий, там же, кн. 4.

[138] Бальтюс, «Продолжение ответа на историю оракулов», стр. 283.

[139] Там же.

[140] «Ответ» еп. Хоадли на «Представление» и т. д., предисл., стр. 12.

[141] Стр. 91.

[142] Стр. 2.

[143] Стр. 1.

[144] Стр. 4, 5.

[145] Г-н Кольер.

 
 

МЕМОРИАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА УИЛЬЯМА ЭНДРЮСА КЛАРКА

КАЛИФОРНИЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ, ЛОС-АНДЖЕЛЕС

 
 

Августинское репринтное общество

ИЗДАНИЯ В ПЕЧАТИ

 
 
 

Августинское репринтное общество

Издания в печати

1948-1949

16. Генри Невил Пейн, «Роковая ревность» (1673).

18. Аноним, «О гении», в «Окказиональной статье», том III, № 1 (1719), и Аарон Хилл, предисловие к «Творению» (1720).

1949-1950

19. Сюзанна Сентливр, «Деловая женщина» (1709).

20. Льюис Теобальд, «Предисловие к сочинениям Шекспира» (1734).

22. Сэмюэл Джонсон, «Тщета человеческих желаний» (1749) и две статьи из «Рэмблера» (1750).

23. Джон Драйден, «Защита декларации Его Величества» (1681).

1950-1951

26. Чарльз Маклин, «Человек мира» (1792).

1951-1952

31. Томас Грей, «Элегия, написанная на сельском кладбище» (1751), и «Рукопись Итонского колледжа».

1952-1953

41. Бернард Мандевиль, «Письмо к Диону» (1732).

1963-1964

104. Томас Д’Юрфей, «Чудеса на солнце, или Царство птиц» (1706).

1964-1965

110. Джон Татчин, «Избранные стихотворения» (1685-1700).

111. Аноним, «Политическое правосудие» (1736).

112. Роберт Додсли, «Эссе о басне» (1764).

113. Т. Р., «Эссе о критическом и любознательном обучении» (1698).

114. Два стихотворения против Поупа: Леонард Уэлстед, «Одно послание г-ну А. Поупу» (1730), и Аноним, «Вопиющий зверь» (1742).

1965-1966

115. Даниэль Дефо и другие, «Отчеты о явлении миссис Веал».

116. Чарльз Маклин, «Театр Ковент-Гарден» (1752).

117. Сэр Джордж Лестрейндж, «Горожанин и деревенщина» (1680).

118. Генри Мор, «Торжествующий энтузиазм» (1662).

119. Томас Трахерн, «Размышления о шести днях творения» (1717).

120. Бернард Мандевиль, «Эзоп наряженный, или Собрание басен» (1704).

1966-1967

123. Эдмонд Мэлоун, «Беглые наблюдения над стихотворениями, приписываемыми г-ну Томасу Роули» (1782).

124. Аноним, «Женщины-остроумцы» (1704).

125. Аноним, «Скриблериада» (1742). Лорд Херви, «Различие между вербальной и практической добродетелью» (1742).

1967-1968

129. Лоуренс Эчард, Предисловия к «Комедиям Теренция» (1694) и «Комедиям Плавта» (1694).

130. Генри Мор, «Демокрит платонизирующий» (1646).

132. Уолтер Харт, «Эссе о сатире, в частности о «Дунсиаде» (1730).

1968-1969

133. Джон Кортни, «Поэтический обзор литературного и морального характера покойного Сэмюэла Джонсона» (1786).

134. Джон Даунс, «Английский Росций» (1708).

135. Сэр Джон Хилл, «Ипохондрия, практический трактат» (1766).

136. Томас Шеридан, «Рассуждение... будучи введением к его курсу лекций по элокуции и английскому языку» (1759).

137. Артур Мерфи, «Англичанин из Парижа» (1736).

138. [Кэтрин Троттер], «Приключения Олинды» (1718).

 

Публикации первых пятнадцати лет существования Общества (номера 1-90) доступны в бумажных переплетах по шесть выпусков в каждом по цене 16 долларов за единицу в компании Kraus Reprint Company, 16 East 46th Street, New York, N.Y. 10017.

Издания в печати доступны по обычной членской ставке 5 долларов в год. Цены на отдельные выпуски можно узнать по запросу. Последующие публикации можно проверить в ежегодном проспекте.

Августинское репринтное общество

Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка

КАЛИФОРНИЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ, ЛОС-АНДЖЕЛЕС

2520 Cimarron Street (at West Adams), Los Angeles, California 90018

 

Выписывайте чеки или денежные переводы на имя THE REGENTS OF THE UNIVERSITY OF CALIFORNIA

Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка: Калифорнийский университет, Лос-Анджелес

Августинское репринтное общество

2520 CIMARRON STREET, LOS ANGELES, CALIFORNIA 90018
 

Главные редакторы: Уильям Э. Конуэй, Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка; Джордж Роберт Гаффи, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес; Максимилиан Э. Новак, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес

Секретарь по переписке: г-жа Эдна К. Дэвис, Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка

 

Цель Общества — публикация редких произведений эпохи Реставрации и восемнадцатого века (обычно в виде факсимильных репродукций). Весь доход Общества направляется на покрытие расходов на публикацию и рассылку.

Корреспонденцию, касающуюся членства в Соединенных Штатах и Канаде, следует направлять секретарю по переписке в Мемориальную библиотеку Уильяма Эндрюса Кларка, 2520 Cimarron Street, Los Angeles, California. Корреспонденцию по редакционным вопросам можно направлять главным редакторам по тому же адресу. Рукописи введений должны соответствовать рекомендациям MLA Style Sheet. Членский взнос составляет 5 долларов в год в Соединенных Штатах и Канаде и 1 фунт 19 шиллингов 6 пенсов в Великобритании и Европе. Британским и европейским потенциальным членам следует обращаться к B. H. Blackwell, Broad Street, Oxford, England. Копии вышедших из печати выпусков можно получить у секретаря по переписке.

Публикации первых пятнадцати лет существования Общества (номера 1-90) доступны в бумажных переплетах по шесть выпусков в каждом по цене 16 долларов за единицу в компании Kraus Reprint Company, 16 East 46th Street, New York, N.Y. 10017.

 

Выписывайте чеки или денежные переводы на имя The Regents of the University of California

 
 

РЕГУЛЯРНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ НА 1969-1970 ГОДЫ

139. Джон Огилви, «Эссе о лирической поэзии древних» (1762). Введение Уоллеса Джексона.

140. «Ученая диссертация о пельменях» (1726) и «Пудинг, пригоревший к горшку, или Полный ключ к диссертации о пельменях» (1727). Введение Сэмюэла Л. Мэси.

141. Избранное из «Наблюдателя» сэра Роджера Лестрейнджа (1681-1687). Введение Вайолет Джордейн.

142. Энтони Коллинз, «Рассуждение о насмешке и иронии в письме» (1729). Введение Эдварда А. Блума и Лиллиан Д. Блум.

143. «Письмо от священнослужителя своему другу с отчетом о путешествиях капитана Лемюэля Гулливера» (1726). Введение Мартина Каллича.

144. «Искусство архитектуры», поэма. В подражание «Искусству поэзии» Горация (1742). Введение Уильяма А. Гибсона.

 
 

СПЕЦИАЛЬНАЯ ПУБЛИКАЦИЯ НА 1969-1970 ГОДЫ

Джерард Лэнгбейн, «Отчет об английских драматических поэтах» (1691), введение Джона Лофтиса. 2 тома. Около 600 страниц. Цена для членов Общества — 7 долларов за первый экземпляр (оба тома) и 8,50 долларов за дополнительные экземпляры. Цена для нечленов — 10 долларов.

 

Уже опубликовано в этой серии:

1. Джон Огилби, «Басни Эзопа, переложенные в стихах» (1668), с введением Эрла Майнера. 228 страниц.

2. Джон Гей, «Басни» (1727, 1738), с введением Винтона А. Диринга. 366 страниц.

3. «Императрица Марокко и ее критики» (Элкана Сеттл, «Императрица Марокко» [1673] с пятью гравюрами; «Заметки и наблюдения об «Императрице Марокко» [1674] Джона Драйдена, Джона Крауна и Томаса Шедуэлла; «Заметки и наблюдения об «Императрице Марокко», исправленные» [1674] Элканы Сеттла; и «Императрица Марокко. Фарс» [1674] Томаса Даффета), с введением Максимилиана Э. Новака. 348 страниц.

4. «После БУРИ» (версия «Бури» Драйдена-Давенанта [1670]; «оперная» «Буря» [1674]; «Ложная Буря» Томаса Даффета [1675]; и «Гарриковская» «Буря» [1756]), с введением Джорджа Роберта Гаффи. 332 страницы.

Цена для членов Общества — 3,50 доллара за первый экземпляр каждого названия и 4,25 доллара за дополнительные экземпляры. Цена для нечленов — 5 долларов. Принимаются постоянные заказы на эту продолжающуюся серию специальных публикаций. Британские и европейские заказы следует направлять по адресу: B. H. Blackwell, Broad Street, Oxford, England.

 
 

Примечания транскрибатора:

Дополнительный интервал после некоторых цитат является преднамеренным, чтобы указать как на окончание цитаты, так и на начало нового абзаца, как это представлено в оригинальном тексте.

Длинная «s» была модернизирована.

Включение двух сносок под номером 53 является преднамеренным, чтобы отразить оригинальный текст.

Расположение сносок в этом тексте отражает расположение в оригинале, либо внутри знаков препинания, либо с интервалом между словами.

За исключением исправлений, отмеченных во всплывающей информации, типографские несоответствия в написании, пунктуации, дефисах и использовании лигатур были сохранены.