ДЕНЬ С БРОДЯГОЙ

A DAY WITH A

TRAMP

AND OTHER DAYS

BY

WALTER A. WYCKOFF

ASSISTANT PROFESSOR OF POLITICAL ECONOMY IN PRINCETON

UNIVERSITY; AUTHOR OF “THE WORKERS”

NEW YORK

CHARLES SCRIBNER’S SONS

1901

Copyright, 1901, by

CHARLES SCRIBNER’S SONS

Published September, 1901

TROW DIRECTORY

PRINTING AND BOOKBINDING COMPANY

NEW YORK

ПРЕДИСЛОВИЕ

Следующие очерки, подобные тем, что были опубликованы в серии «Рабочие» на Востоке и Западе, составлены на основе записей, сделанных во время экспедиции десять лет назад. Летом 1891 года я начал эксперимент по зарабатыванию на жизнь в качестве чернорабочего и продолжал его до тех пор, пока за восемь месяцев не прошел свой путь от Коннектикута до Калифорнии.

Справедливости ради следует пояснить, что эти очерки предлагаются именно в том виде, в каком они есть, — как случайные наблюдения студента, только что окончившего колледж, чьи жизненные интересы побудили его предпринять работу, для которой у него не было научной подготовки.

W. A. W.

Принстон, октябрь 1901 года.

CONTENTS

 
PAGE

A Day with a Tramp
1

With Iowa Farmers
41

A Section-Hand on the Union Pacific Railway
91

“A Burro-Puncher”
127

Incidents of the Slums
163

A DAY WITH A TRAMP

ДЕНЬ С БРОДЯГОЙ

Он был американцем ирландского происхождения; звали его Фаррелл; ему было двадцать два года, росту в нем было чуть больше шести футов, и он был прям как стрела. Мы встретились на линии Железной дороги Рок-Айленд к западу от Морриса, штат Иллинойс.

Но прежде всего я хотел бы пояснить, что за все восемь месяцев моего опыта странствующего наемного работника, дрейфующего от Атлантики до Тихого океана, это был единственный день, который я провел в обществе бродяги.

Именно в роли рабочего, а не бродяги я начал летом 1891 года случайный эксперимент, с помощью которого надеялся поближе познакомиться с условиями жизни неквалифицированных рабочих в Америке. Не имея никаких навыков, я мог рассчитывать на работу лишь в самых примитивных ее формах и неизменно поддерживал образ работяги — надо признаться, весьма посредственного, — находя тем не менее возможность повсюду зарабатывать на жизнь трудом своих рук.

Правда, я бродяжничал пешком, пройдя в общей сложности около двух с половиной тысяч миль от Коннектикута до Калифорнии; но делал это с определенной целью, обнаружив, что таким образом могу лучше узнать людей, страну и возможности для работы, чем если бы тратил свои сбережения на проезд на поездах с места на место. Ходьба пешком не стоила мне ничего, и нередко за неделю я преодолевал двести миль, но обычно оказывалось, что наличными из сбережений от последней работы я терял ровно столько же, сколько потратил бы, если бы проехал это расстояние. Это происходило потому, что в пути часто приходилось платить за еду и ночлег, поскольку случайную работу удавалось найти не всегда, а люди гораздо охотнее давали еду, чем утруждали себя предоставлением работы в качестве платы за нее. Я едва ли мог их винить и вскоре стал пользоваться придорожными постоялыми дворами, рассчитывая при контактах с людьми больше на случайные знакомства и те прекрасные возможности, которые открывались при каждом новом трудоустройстве, когда мои сбережения истощались.

Полагаю, слово «бродяга» не совсем точно описывает способ передвижения представителей класса профессиональных бездельников, которых на нашем сленге называют хобо. Бродяга редко ходит пешком; он пробивает себе дорогу на железных дорогах.

Каждому известна та глубокая и ценная работа, которую проделал мистер Джосайя Флинт, изучая мир бродяг не только в Америке, но и в Англии, а также на всем континенте, и тот свет, который он пролил на уклад жизни и мышления этого братства, его общий язык и символы, на то, откуда и почему приходят его новобранцы и как этот мир занимает промежуточное положение между беззаконием и честным трудом, не обладая криминальной сметкой для первого и силой воли для второго.

Что хобо, перемещаясь с места на место, почти не пользуется большаками, я могу смело свидетельствовать, судя по моему собственному ограниченному опыту. Им не было числа среди безработных в Чикаго, и они толпились вокруг железнодорожных узлов, но они были редкой птицей на сельских дорогах, где работы было вдоволь.

Легко перечислить всех, кого я встретил: крепкого янки-нищего, приветствовавшего меня как брата в знойный июльский день неподалеку от границы с Коннектикутом, когда я направлялся в Гаррисонс; циничного призрака, который словно восстал из дорожной пыли в теплые сумерки сентябрьского вечера на востоке Пенсильвании и высмеял мою надежду найти работу в Свит-Вэлли; потертого, седого немца с поистине прекрасной сдержанностью и учтивостью, который так проникся ко мне, когда мы встретились на морозном воздухе позднего ноября на ровном открытом участке проселочной дороги между Кливлендом и Сандаски, что рассказал мне, будто прошел пешком из Техаса и направляется к друзьям под Бостон; затем Фаррелла в центральном Иллинойсе; и наконец, слезливого, лохматого мошенника, шагавшего по шпалам Тихоокеанской железной дороги Юнион Пасифик на западе Небраски, чьи лохмотья были связаны и подвязаны веревками, а в хриплом голосе слышались веселые нотки — ему, должно быть, с трудом удавалось избегать работы среди недоукомплектованных бригад землекопов вдоль линии.

Все это служит бесплодным объяснением того, что сам я был не бродягой, а работягой, живущим ежедневным трудом; бесплодным объяснением, потому что раз укоренившуюся репутацию трудно рассеять. Я привык к упоминаниям о моих «бродяжнических днях» даже среди тех, кто лучше всего знал мою цель, и не успел я вернуться в свой университет, как обнаружил, что среди его членов меня уже называют Усталым, в каковой аллитерирующей кличке я усмотрел откровеннейший намек на предполагаемое отождествление с Усталыми Вилли из наших комических изданий. И раз уж я заслужил это имя, мне остается лишь обнажить тот единственный день, когда я бродяжничал с бродягой.

Я не лишен сомнений, называя Фаррелла бродягой. Несколько недель назад у него была постоянная работа, и наш совместный день закончился так, как мы увидим; но если я был хобо, то и он тоже, и хотя он явно не принадлежал к самому строгому толку, а возможно, и вовсе ни к какому настоящему толку, все же давайте признаем, что на какое-то время мы оба были бродягами.

Железнодорожная линия была необычным маршрутом, поскольку я гораздо больше предпочитал проселочные дороги, предлагавшие лучшую ходьбу и куда большую надежду встретить людей, с которыми мне хотелось познакомиться. Однако сильные дожди сделали дороги почти непроходимыми пешком, и я шел по шпалам по необходимости.

Весна 1892 года выдалась необычайно дождливой. Дожди начались примерно в то время, когда я бросил работу в бригаде дорожников на территории Выставки. Они шли так непрерывно, что покинуть Чикаго пешком стало трудно, и когда в середине мая я все же отправился в путь, то добрался только до Джолиета, где мне снова пришлось искать работу.

На заводах Иллинойс Стил Компани меня приняли на работу и направили в бригаду рабочих, в основном венгров. Но главные мои воспоминания о недельном пребывании там связаны с пансионом и особенно с его хозяйкой.

Она была похожа на молоденькую матрону с лицом, наводившим на мысль о жене-ребенке, но в деловом отношении она была настоящей женщиной. Ее малышу исполнился год, и щедрое небо собиралось послать ей второго. Постояльцев у нее было семеро, когда меня приняли; а в помощь ей по уходу за мужем-инвалидом, ребенком и гостями у нее была маленькая служанка лет пятнадцати, вдобавок же, чтобы увеличить доход от нашей платы за пансион, она брала всю нашу стирку и делала ее сама, без посторонней помощи. Ей могло быть двадцать, но я бы дал восемнадцать, и каждый из нас вытягивался перед ней стрункой и с благодарностью выполнял ее поручения.

Это был гордый момент, заставивший меня почувствовать себя почти на равных с другими мужчинами, когда однажды вечером она подошла ко мне и

— Джон, присмотри-ка за ребенком на этот раз, пока я закончу готовить ужин, — сказала она, передавая мне малыша на руки.

На диване в гостиной мы укладывали это маленькое большеглазое, солнечное создание, которое редко плакало и никогда не показывало страха при прикосновении наших грубых рук или при раскатистом смехе, звучавшем в ответ на ее улыбки и булькающие попытки говорить.

Мать прислуживала за столом и охотно присоединялась к нашим разговорам. У нее была привычка говорить «Ей-богу!», которая просто разбивала сердце, а временами она останавливалась и тихо ругалась, в то время как ее глубокие синие глаза расширялись от невинного удивления.

Это были неотступно преследовавшие меня глаза, и они следовали за мной далеко по размытым дожрем дорогам долины Иллинойса. Сначала идти было неплохо. Через холмистую местность дорога вилась мимо лесов и открытых полей, между зарослями бурьяна и полевых цветов; и, если бы не очевидное плодородие почвы и полное отсутствие камней, это вполне могла бы быть долина в Новой Англии, ничто в которой не напоминало бы о прежнем однообразии холмистой прерии.

Но идти становилось все труднее, пока к наступлению темноты каждый шаг не превратился в мучительное вытаскивание ноги из грязи и перенос ее в грязь впереди, а до Морриса оставалось добрых десять миль. В поздних сумерках я проходил мимо фермерского дома, стоявшего близко к дороге. В рубашке с закатанными рукавами, сидя в откинутом на две ножки стуле на крыльце, молодой фермер беседовал с группой легко одетых детей вокруг него. Он принял мое объяснение о том, что идти слишком тяжело, чтобы добраться до Морриса в этот вечер, и, с готовностью разрешив мне поспать на его сеновале, пригласил зайти перекусить.

С первого взгляда меня поразило его явное сходство с моим другом Фиц-Адамсом, управляющим лесозаготовительным лагерем в Пенсильвании. На протяжении всего нашего разговора на вечернем крыльце в его манерах, оборотах речи и взгляде на вещи то и дело проскальзывало нечто напоминающее о том весьма толковом мастере.

Он жил в явной бедности. Дом был маленьким, легко построенным и скудно обставленным. В его скудной обстановке и неопрятном виде жены и детей действительно чувствовалась нищета. Но этот человек производил впечатление решительной сдержанности того, кто выжидает своего часа и знает, что делает. Это проявлялось в его очевидной удовлетворенности в сочетании с очень привлекательным оптимизмом. Правда, весна выдалась мокрой, настолько мокрой, что он еще не смог посадить кукурузу, а для посадки уже подходило время, но даже если урожай полностью погибнет, у него, по его словам, осталось много кукурузы в отличном состоянии от необычайно богатого урожая предыдущего года, которую осенью можно будет продать по лучшей цене. Он был угнетен затяжными дождями, но не пал духом, а что касается края, в котором он обосновался, то он явно считал его одним из лучших для человека, начинающего жизнь фермера. При стоимости земли в пятьдесят долларов за акр под боком был хороший рынок, а деньги под залог земли можно было получить под пять процентов. Лучше всего было покупать, говорил он. Четыре тысячи долларов позволили бы приобрести ферму в восемьдесят акров, а двести долларов покрывали бы проценты, в то время как аренда могла достигать трехсот или даже трех с половиной сотен. Ошибки быть не могло — он был беден, но уж точно не из тех, кто жалуется, и мне показалось, что не нужно заглядывать далеко в будущее, чтобы увидеть его полноправным владельцем этой земли и к тому же более комфортабельного дома.

Когда утренние птицы на скотном дворе разбудили меня, солнце поднималось к безоблачному рассвету. Но к тому времени, как я вышел на дорогу, все небо снова затянуло тучами, и продвигаться вперед было так же трудно, как и накануне вечером. Лишенная камней почва пропиталась влагой до такой степени, что не могла впитать ни капли больше, и вода образовывала лужи в каждом следе ног и текла грязными ручьями по колеям.

В двух милях по дороге проходила железная дорога. Я добрался до нее после часовой тяжелой ходьбы и вышел к бечевнику канала, который обеспечивал сравнительно твердую почву на оставшихся восьми милях пути до Морриса. Было уже десять часов, и последний час моросил постоянный дождь, который перерос в ливневый дождь, когда я вошел в город. Там я оставался под укрытием почти до полудня, пока дождь не прекратился и я не возобновил путешествие. Дороги, как я знал по опыту, были почти непроходимы, поэтому я отыскал линию Железной дороги Рок-Айленд и двинулся на запад в надежде добраться до Оттавы к ночи.

Плотные тучи тяжело висели над полями, многие из которых стояли глубоко в воде. Влажный воздух был жарким и вялым, но под ногами было твердое полотно дороги, а маршрут пролегал по самой прямой линии к Миссисипи. Линия была двухпутной, а канава посередине образовывала хорошую шлаковую дорожку, так что мне не приходилось отмерять расстояние от шпалы до шпалы на каждом шагу, что со временем становится ужасным однообразием.

Я отошел от города миля на две с лишним и уже вошел в мерный ритм долгой ходьбы, когда увидел совсем впереди работающую бригаду землекопов; почти в то же время из тумана вдали появилась фигура человека. Мы находились примерно на одинаковом расстоянии от бригады, и я миновал рабочих всего на несколько ярдов, когда мы встретились. По мере того как он приближался, росло впечатление, что перед нами типичный бродяга, и, не привыкнув к его сословию и его нравам, я гадал, каково нам придется, если нас сведет вместе. Но если я признал в нем бродягу, то он поступил со мной точно так же; ибо, когда мы встретились, он приветствовал меня как собрата словами:

— Здорово, приятель! Куда путь держишь?

— Иду в Оттаву, — ответил я.

— Долго собираешься торчать в Оттаве? — спросил он.

— О, я просто прохожу мимо по пути в Давенпорт.

Этого было достаточно для Фаррелла в качестве доказательства того, что я хобо, пусть и зеленый новичок; но существовала определенная дорожная учтивость, которую он хотел соблюсти, если бы смог, несмотря на мое неловкое невежество. Я ощущал смущение, причины которого не мог понять.

— Сколько до Морриса? — спросил он следующим, и этот заход должен был стать достаточным для любого человека, но я ответил тупо, с болезненной точностью относительно пройденного мной расстояния.

Очевидно, ничто не пробило бы такую непроходимость, кроме предельной прямоты, и он выпалил:

— Ну, приятель, если ты не против, я пойду с тобой.

Тогда до меня дошло, и я попытался компенсировать отсутствие интуиции сердечностью. Смущение мгновенно испарилось, и с непринужденностью старого знакомого Фаррелл принялся рассказывать мне о том, как накануне потерял напарника и сутки был один. Одиночество было для него ужасом, от которого он содрогался даже при рассказе о нем, и в обществе совершенно незнакомого человека он раскрылся, как цветок на свету и в тепле.

Ничтоже сумняшеся он оставил путь к Моррису и повернул назад по своему прежнему маршруту, с легкостью на сердце от наличия напарника, что было весьма лестно.

Здесь жизнь определенно сводилась к простым началам. Когда мы встретились на железнодорожной линии, Фаррелл выглядел так, будто у него не было ни единой прочной человеческой связи. Одежда на нем была его единственным имуществом, и бросок монеты вполне мог решить, в какую сторону света он отправится. Случайная встреча с новым знакомым оказалась достаточной, чтобы задать направление немедленному плану и изменить облик природы.

В его синих глазах при встрече читалась тревога — трепещущее, боязливое недоумение, которое видишь в глазах полуиспуганного ребенка. Это был призыв об избавлении от невыносимого одиночества; все его лицо прояснилось, когда мы тронулись в путь вместе. У него была природная прямая осанка, придающая ему особую статью, и, за исключением небольшого слабого рта, слегка окрашенного табаком, и невыразительного подбородка, на него было приятно смотреть: прямой нос, широко посаженные глаза и щедрый разрез лба, густые каштановые волосы с проседью вокруг него, прибавлявшие ему добрые десять лет к его реальным двадцати двум. На руке у него висело выцветшее пальто, на нем была фланелевая рубашка, некогда бывшая темно-синей, рваные брюки и пара ботинок, сквозь дыры в которых виднелись босые ноги. В переднюю часть его рубашки была воткнута иголка, а грязная белая нитка, вдетая в нее, была обмотана вокруг ткани между выступающими концами.

Как бы ни был привычен Фаррелл путешествовать зайцем, а не ходить пешком, он оказался хорошим ходоком. Далеко вперед простирался ровный участок полотна дороги с сходящимися линиями рельсов, исчезающими в тумане. Наши мышцы расслабились в горячем неподвижном воздухе, пока мы не выработали походку, которая превращается в механическое раскачивание едва ли с каким-то ощущением усилия. Тогда Фаррелл был на высоте. С его губ срывались обрывки странных песен и запомнившиеся фрагменты сценических диалогов, лишенные особого смысла и связи, но выражавшие его беззаботное настроение. Это передавалось окружающим. О, мир был широк и прекрасен, и мы были молоды, свободны, бродяжничали без стыда! Уолт Уитмен был тогда нашим поэтом, но я не стал говорить об этом Фарреллу; ибо молодое, неразбавленное вино жизни бурлило в его венах, и он пел свою собственную песню.

С запада подул ветерок, и густые туманы начали двигаться, но с востока поднимались все выше огромные тучи под звуки далекого грома, который приближался, пока не застучали первые капли дождя, буквально шипевшие на раскаленных рельсах. Поблизости не было никакого укрытия; когда разразился шторм, он налетел с мстительной яростью и вымочил нас за считанные минуты. Мы продолжали идти, часто оглядываясь назад, чтобы не оказаться под колесами, ибо в почти непрекращавшихся раскатах грома, едва не заглушавших наши крики, мы вряд ли смогли бы услышать приближение поезда. Затем ливень прошел; гром снова стал далеким и слабым, и из-за расчистившегося неба солнце засияло с палящим зноем сквозь воздух, такой же неподвижный, тяжелый и наэлектризованный, как и до грозы.

Фаррелл был совершенно равнодушен к дождю, воспринимая его с безупречным философским безразличием. Жаловаться определенно было не на что, ибо через полчаса наша одежда высохла; тем временем выражение его настроения изменилось. Раньше он был дружелюбен, но безличен; теперь же он хотел сблизиться.

— Откуда ты, приятель? — спросил он.

— Прошлой зимой я работал в Чикаго, — ответил я.

— Кем?

— Сначала таскал тележки на заводе, потом работал в дорожной бригаде на территории Выставки. У меня была работа в Джолиете, но через неделю я бросил ее, — заключил я. Я был краток, так как знал, что это лишь вступление и что Фаррелл прощупывает почву для разговора.

— Я уже семь недель на дороге, ищу работу, и за все это время спал в постели всего две ночи, — начал он.

— Две ночи в постели из сорока девяти? — спросил я.

— Да. За это время я добирался зайцем до Омахи, обратно в Лиму и туда-сюда; и однажды ночью фермер возле Тиффина, штат Огайо, накормил меня ужином и разрешил поспать в постели в своем каретном сарае, а в одну дождливую ночь в Чикаго у меня в кармане были деньги на койку, и я сказал себе: «Лучше я сегодня высплюсь в сухости, чем напьюсь».

Затем все полилось само собой, требуя лишь изредка наводящих вопросов, и рассказ этот, полагаю, был по сути правдивым; ибо, свободный от прикрас, он двигался с прямотой самой реальности.

Родившийся в Висконсине в семье иммигрантов из Ирландии, Фаррелл воспитывался в иллинойсской деревне, примерно в пятидесяти милях к северу от того места, где мы тогда шли. Его две сестры, как он думал, все еще жили там, но мать умерла, когда он был еще мальчишкой. Его отец был чернорабочим в Пеории, насколько Фаррелл знал. Он не видел его много лет и не поддерживал никаких связей со своими родными.

Самой интересной частью истории для меня была та, что относилась к прошедшему году. Фаррелу было двадцать два года; он вырос сам толком не знает как и уже стал закоренелым бродягой с неуемной страстью к табаку и хорошо развитой тягой к выпивке.

В начале лета его занесло в Оттаву — именно в тот город, к которому мы приближались, — и, временно устав от дороги, он нашел работу на заводе керамической плитки. В этот момент его рассказ стал невероятно увлекательным благодаря бессознательному искусству простого следования жизни; но будучи не в состоянии воспроизвести его слова, я могу лишь передать их смысл.

Это был кризис в его биографии. Перемены начались с опыта проживания в рабочем пансионе. По воспитанию он был бродягой, не имевшим четких представлений ни о чем, кроме еды, питья и свободы от работы. В нем просыпалось мужество, и в пансионе для него начало забрезжить чувство дома и нечто большее в материнской заботе экономки.

«Слушай, она была добра ко мне, — таковы были его собственные слова, — она относилась ко мне с уважением. Она чинила мне одежду, и если я напивался, она никогда не пилила меня, но я видел, как сильно это ее ранит, и завязал навсегда; а потом я стал отдавать ей свою зарплату на хранение, и она выдавала мне по пятьдесят центов в неделю сверх платы за пансион».

Картина продолжала естественно разворачиваться в изображении интересов, о которых и не мечтали за пределами безделья и достаточного количества табака и пива. Сбережения превратились в небольшую сумму; затем появилась мысль о новом костюме, шляпе, ботинках, накрахмаленной рубашке с воротничком и ярком галстуке. Фаррелл и не подозревал о врожденном художественном чутье в своем описании того, как, приобретя все это, он отправится в воскресное утро не просто другим человеком, а совсем не тем, о ком мог помыслить. Появилось чувство достижения цели, принесшее зарождающееся чувство долга и желание занять положение среди других людей, узнать что-то новое и принять участие в труде горожанина.

У него сохранилось кое-какое тусклое воспоминание о религиозных наставлениях до смерти матери, и в осознании собственной праведности в новой одежде он отыскал церковь и начал регулярно ходить на мессу.

Тогда я уже знал, что последует дальше; в рассказе сквозила неизбежность, предвещавшая это, и я почувствовал, как мне стало легче дышать, когда он заговорил без всякого смущения о девушке.

Он говорил о ней очень мало, но уловить более глубокий смысл его слов было совсем не трудно. Воскресенье стало представлять новый интерес, совершенно не связанный с воскресной одеждой. Он ловил себя на том, что всю неделю ждет возможности мельком увидеть ее в церкви, но неделя длилась до обидного долго, и осенними вечерами он надевал все самое лучшее, невзирая на насмешки остальных парней, и проходил мимо угловой бакалейной лавки ее отца. Иногда он видел ее на тротуаре перед магазином или помогающей отцу обслуживать покупателей внутри.

Все это очень сильно будоражило; с постоянной работой для него открылся новый мир. Он раскрывался поистине удивительными откровениями в домашней жизни его пансиона, в дружбе с хозяйкой, в товариществе других рабочих и в той ответственности, которая начала вытеснять его прежнее безрассудство. К тому же у него шли дела на заводе плитки. Он был силен и активен, и шансы на перевод надельную работу служили стимулом выкладываться по полной на нынешней неквалифицированной работе. Абсолютно непредвиденным в череде своих последствий в это пробуждающееся сознание ворвался образ девушки. Он просто увидел ее в церкви, потом увидел снова, а затем обнаружил, что ждет не дождется встречи с ней и не может терпеливо ждать воскресенья. Сама мысль о ней несла в себе чувство презрения к своей прежней жизни и тягостное ощущение разницы в их нынешнем положении, что порой перерастало в искушение вернуться на дорогу и забыться. Это искушение всегда таилось на заднем плане и неизменно выходило на первый план, когда тяга к выпивке была сильнее всего или когда монотонность десятичасового ежедневного труда становилась более обременительной, чем обычно. Вот уже более четырех месяцев он сопротивлялся, и в награду стал достаточно зрелым мужчиной, чтобы смутно осознавать: даже на дороге он не сможет легко все забыть.

Где он набрался смелости с ней встретиться, я не знаю, ибо он не рассказывал, а ни за какие сокровища в мире я не стал бы спрашивать его об этом на данном этапе рассказа. Однако он действительно встретился с ней, и чудо этого события до сих пор властвовало над ним, когда он скромно рассказывал мне на своем причудливом языке, что она улыбнулась ему.

О, неизъяснимая тайна жизни — то, что он, еще несколько месяцев назад бывший хобо, читает теперь в глазах хорошей девушки ответную симпатию к нему самому! Он был едва ли больше чем мальчишкой, а она — лишь девчушкой, и я не знаю, что это могло значить для нее, но для него это было словно жизнь из мертвых. Зима пролетела очень быстро, и он работал очень усердно, пока не заслужил сдельную работу на заводе, а затем еще усерднее, пока не стал получать хорошие деньги. Видеться с ней удавалось редко, так как она инстинктивно понимала, что отец вряд ли будет этим доволен, но между ними возникло молчаливое взаимопонимание, которое поддерживало в нем надежду и амбиции.

Ничто в жизненном опыте не могло сравниться по чудесности с теми зимними месяцами, когда он чувствовал, как обретает мужскую хватку в отношении вещей невыразимых, приходивших словно из бескрайнего моря в пределы его странного пробуждения. И эта новая жизнь сосредоточилась на ней, словно она была ее источником. Он жил ради нее, работал и думал о ней, старался быть ее достойным, а между его прежней и нынешней жизнью пролегла пропасть, которую каким-то чудом сотворила она.

Это обрушилось на него с внезапностью пистолетного выстрела одним вечером в конце марта, когда они стояли и разговаривали пару минут перед тем, как пожелать друг другу спокойной ночи у дверей ее отца. Громыхая ступенями, с жилых этажей над магазином сбежал бакалейщик, крупный румяный ирландец. В мгновение ока он оказался перед ними, распаленный только что полученным знанием о том, что Фаррелл «ухаживает» за его дочерью. Его гнев вскипел, и его ирландский язык развязался, и Фаррелл сполна ощутил его укусы. Он клеймил его нищенским заводским рабочим сомнительного происхождения и, набирая силу, клеймил хобо, предопределенного к гибели, а в конце со строгим предупреждением приказал ему никогда больше не разговаривать с девушкой и никогда больше не переступать порог ее дома.

Если бы он только знал, если бы нашелся голос, который убедительно сказал бы ему, что теперь в его жизни наступило решающее испытание между характером и обстоятельствами, голос, способный «вытянуть его через эту борьбу»! Но все его прошлое было против него. Часом позже он был мертвецки пьян, утром пошел на работу пьяным и был уволен.

Мольбы хозяйки пансиона не помогли. Он думал, что потерял девушку. Не оставалось ничего, кроме дороги, и он вернется на дорогу, и вскоре со сбережениями в кармане он путешествовал зайцем в Чикаго. Там он мог жить на пиво и бесплатные закуски, а в притонах и борделях промотал бы сбережения за десять месяцев и попытался забыть, каким священным казалась ему эта сумма, когда он по крохам добавлял к ней, строя планы на будущее. Сама ее священность придавала адский задор абсолютному погружению в порок, пока длились деньги; затем он снова принялся побираться на улицах с историей о тяжелой судьбе, пока в теплые апрельские дни не почувствовал старую тягу к просторам и снова не начал путешествовать зайцем туда-сюда по знакомым железнодорожным линиям и просить хлеба у добрых людей, которые, подкармливая его, стремительно завершали его гибель.

Мы как раз входили в Сенеку, и на нас надвигалась новая гроза, но когда она разразилась потоками дождя, мы бросились за укрытием под свесы крыши железнодорожной станции. Пока мы там стояли, подошел пассажирский поезд западного направления.

— Вот это способ путешествовать, — услышал я слова Фаррелла, сказанные полушепотом. Я предполагал, что он завидует защищенному комфорту пассажиров. Но отнюдь нет.

— Видишь этого хобо? — продолжил он, и, проследив за линией его вытянутого пальца, я увидел испачканного, капающего, как утонувшая крыса, оборванца, медленно прохаживавшегося туда-сюда возле тяжело дышащего локомотива.

— Да, — ответил я.

— В этом поезде есть багажный вагон без тамбура, — продолжил он. — Это вагон, у которого нет двери в торце, примыкающем к паровозу. Можно залезть на переднюю площадку, когда поезд трогается, и кондукторы не смогут добраться до тебя, пока он не остановится, но тогда ты слезаешь раньше них и снова забираешься, когда он трогается. Кочегар вполне может добраться до тебя, и если он вредный, то будет кидаться в тебя углем, а иногда и столкнет ногой, когда поезд идет на полной скорости; но обычно он тебя не трогает. Этот хобо приехал за два часа из Чикаго, и у него халява, пока он хочет ехать, — заключил он.

Тем не менее я был рад видеть, как поезд ушел, а Фаррелл не сказал ни слова о том, чтобы присоединиться к нашему авантюрному брату на передней площадке багажного вагона без тамбура.

В бурлящем солнечном свете, последовавшем за грозой, мы покинули станцию и пошли по деревенской улице, шедшей параллельно железной дороге. У минерального источника мы остановились попить, в то время как группа школьников, слонявшихся по дороге домой, стояла и наблюдала за нами с тем зачарованием в глазах, которое все дети испытывают перед тайной, окружающей жизнь бродяг и цыган.

На окраине деревни, когда мы уже собирались вернуться на железную дорогу, Фаррелл предложил сходить на поиски еды. Он был голоден, так как ничего не ел с раннего утра, в то время как я купил еды в Моррисе. Я пообещал подождать его и с большой радостью сел на бордюр в тени.

Двое босоногих мальчишек с засученными до колен штанами, которые, судя по всему, наблюдали за нами из-за штакетника, украдкой выскользнули из калитки, когда Фаррелл завернул за угол. Подкравшись так близко, как только осмеливались, они набрали горсть маленьких, выжженных солнцем комьев земли и стали бросать их в меня как в мишень. Какое-то время это было забавно, но я находился вне зоны их досягаемости и был сильно увлечен рассказом Фаррелла. Разочарованные тем, что лишены азарта погони обратно под защиту своего двора, они бросили игру и уселись на бордюр, опустив свои голые коричневые стопы в лужу, образовавшуюся в канаве. Я совершенно забыл о них, пока вдруг не сообразил, что они ведут жаркий спор. Как выяснилось, он касался меня, ибо я услышал, как один из них повысил голос в строгом настаивании.

— Не-а, — сказал он, — это не тот бродяга, это другой бродяга!

Фаррелл вернулся с пустыми руками и, как мне показалось, слегка унылым. Его мысли явно были заняты едой. Чуть дальше по линии он указал на фермерский дом справа и предложил попытать счастья там. По краю мягкого луга, где высокая влажная трава почти созрела для покоса, мы прошли к грязной тропинке, ведущей к скотному двору. Долговязый юноша в комбинезоне, заправленном в сапоги, в ситцевой рубахе и широкой соломенной шляпе стоял в открытом дверном проеме амбара, спокойно глядя на нас по мере нашего приближения.

Фаррелл дружески поприветствовал его и получил вежливый ответ. Затем, без дальнейших церемоний, он пояснил, что мы пришли поесть.

— Идите к дому и спросите хозяина, — сказал батрак.

Фермер явно был зажиточным. Его дом представлял собой крупное, квадратное, окрашенное в белый цвет деревянное здание, увенчанное башенкой, с ухоженной территорией вокруг, в то время как хозяйственные постройки излучали процветающий вид изобилия. Как раз в этот момент крупный сторожевой пес породы колли зашагал к нам через лужайку с угрожающим вопросом на морде.

— Не хочешь ли пойти ты? — предложил Фаррелл.

Батрак заметил собаку, и в его глазах блеснул огонек, когда он беспечно ответил:

— О нет, спасибо.

— Собака кусается? — осторожно осмелился спросить Фаррелл.

— Да, — изрек батрак.

— Нам лучше вернуться на дорогу, — сказал мне Фаррелл, и мы чувствовали на себе забавные взгляды, когда возвращались к путям.

Фаррелл снова попытался испытать удачу; на этот раз у скромного деревянного серого коттеджа, выходившего фасадом на проселочную дорогу в сотне ярдов от железной дороги. Я наблюдал за ним с путей и заметил, что он довольно долго разговаривал с женщиной, которая открыла на стук и замерла в дверном проеме.

Когда он вернулся, в руке у него было два больших ломтя хлеба и немного холодного мяса.

— Мне было неудобно брать, — заметил он. — Ее муж — плотник, и у него уже шесть недель нет работы. Но она сказала, что не могла отпустить меня голодным. Такие люди всегда помогают — те, кто сами попали в беду и знают, каково это.

Он предложил поделиться добытой едой и, голодный как волк, не съел ни кусочка, пока не вернулся ко мне. То, что я отказался взять хоть что-то, показалось ему поначалу личным оскорблением, но он лучше понял меня, когда я объяснил, что ел в Моррисе.

В тот вечер был безоблачный закат: солнце погружалось в багровое зарево, предвещавшее еще один день сильной жары. Звезды медленно проступали на свинцово-синем небосводе и тускло светили сквозь влажный воздух. Мы с Фаррелом некоторое время молчали. Оба мы прошли в тот день около тридцати шести миль и жаждали места для отдыха. Наконец мы стали замечать блеск уличных фонарей в Оттаве, и при виде их дух Фаррелла воспрянул. Он был похож на человека, возвращающегося домой после долгого отсутствия. До нас донесся слабый звук церковного колокола. Фаррелл взял меня за руку.

— Слышишь? — спросил он.

— Да.

— Это колокол методистской церкви.

Я видел, как его лицо озарилось, словно что-то пробуждало в нем все самое лучшее.

На восточной окраине города, вблизи железной дороги, мы наткнулись на кирпичный завод. Теперь Фаррелл прекрасно ориентировался на местности, и мы остановились напиться воды. По какой-то причине вода из крана не шла, поэтому мы обошли здание сзади, похожее на амбар. Через большой открытый дверной проем он вошел внутрь, а я остался снаружи. Вскоре я услышал, как он с кем-то разговаривает — этим кем-то оказался ночной сторож, — и, поняв, что Фаррелл вернется нескоро, я тоже вошел.

Понадобилось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к полумраку внутри, но я сразу разглядел фигуру бородатого старика, лежащего во весь рост на постели из мешковины, брошенной на наклонные доски. Его голова была приподнята, в руках он держал газету, которую читал при свете двух больших факелов, висевших неподалеку и испускавших столбы черного дыма, поднимавшегося к темным углам среди стропил. Все вокруг было черным от сажи и липкой пыли. Вскоре я заметил, что с одной стороны находились огромные кучи угля, спускавшиеся к внешним стенам наподобие осыпи у скалы.

Фаррелл сидел на угольной куче и был поглощен городскими новостями, которые узнавал от старика. Совершенно незаметно я устроился на удобной доске и мечтательно слушал, от всего сердца надеясь при этом, что в эту ночь нам больше не придется никуда идти.

Вскоре я прислушался к тому, о чем шла речь, поскольку они обсуждали вопрос о ночлеге. Именно от сторожа поступило предложение остаться здесь же, и мы с готовностью согласились. Вынув факел из гнезда, он провел нас по длинному коридору в другое помещение, которое использовалось как столярная мастерская. Вдоль него тянулся верстак, а по его поверхности были разбросаны инструменты. Из угла он вытащил несколько ярдов старой рогожки, предложив ее Фарреллу в качестве постели; а для меня он нашел снятую с петель дверь, которая, будучи подпертой с одного конца прямо на полу, оказалась удобной постелью для меня на ту ночь. Пообещав разбудить нас пораньше, он оставил нас в темноте, и мы быстро скинули сапоги, завернулись в пальто и вскоре крепко заснули.

Сторож сдержал свое слово; звезды все еще сияли, когда мы с Фаррелом, голодные и затекшие, отправились по путям в сторону железнодорожной станции. Его настроение было таким же, как накануне вечером, словно после долгих странствий он возвращался на родину. Воспоминания о тех десяти месяцах трезвого труда мучительно толпились в его памяти, и он, как преступник, страшился возможного узнавания. И все же каждое знакомое зрелище завораживало его. С разгорающимся интересом он указал на место, где находился пансион, и снова взял меня за руку, заставляя прислушаться, пока и я не уловил шипение выпускаемого пара на заводе плитки, где он работал.

Железо входило в его душу, но он осознавал это лишь как мучительную борьбу между желанием вернуться к трудовой жизни и инерцией, удерживавшей его на дороге. Мы шли дальше, по большей части молча, под утренними звездами, которые блекли с приближением рассвета. Когда Фаррелл заговорил, он бессознательно обнаружил ход внутренней борьбы в нем.

— Нет смысла пытаться найти работу; я уже семь недель ищу. — Это была ложь, прокладывающая дорогу к бродяжничеству.

— Мне чертовски трудно было бы снова восстановить репутацию в этом городе. Все, кто меня знал, знали, что меня уволили за пьянку. — Это была правда, которая делала врата тесными и путь узким, ведущим к жизни.

В минуту воодушевления он заговорил о хозяйке пансиона и ее обещании принять его обратно, если он вернется к работе; но свои мысли о девушке он оставил при себе, и это заставило меня еще больше уважать его.

Мы оставляли Оттаву позади. Сделав крутой изгиб, железная дорога огибала подножие утесов, круто поднимавшихся справа от нас прямо от полотна дороги, суровых и мрачных в сумерках, с вырисовывающимися на фоне неба темными силуэтами деревьев наверху. Слева от нас лежали затопленные низины долины Иллинойса. Мы видели гниющие стебли кукурузы прошлогоднего урожая, едва видневшиеся над водой на затопленных полях, и то тут, то там плавающие хозяйственные постройки, унесенные наводнением и застрявшие среди деревьев.

Хватит ли у него мужества ухватиться за свой шанс или он позволит себе плыть по течению? Такова была драма, разворачивавшаяся там в темноте перед рассветом под мрачными берегами у разлившейся реки, пока молчаливые звезды смотрели сверху.

Мы подошли к другому кирпичному заводу, чьи постройки располагались на берегу прямо над железной дорогой. Из окна лачуги горел свет, и хорошо протоптанная тропинка вела от дороги сквозь кустарник на склоне холма к двери лачуги. Ночной сторож совершал последний обход завода, чтобы убедиться, что все в порядке до начала дневной работы.

Фаррелл на мгновение замер, в нем бушевала ожесточенная борьба.

— Давай попьем воды, — сказал он.

Ночной сторож отвел нас к роднику и ободряюще ответил на вопрос Фаррелла о возможной работе.

— Иди наверх и спроси хозяина, — сказал он. — Он как раз закончил завтракать. Вон его дом, — добавил он, указывая на лачугу со светящимся окном.

С подножия тропы я наблюдал, как Фаррелл поднимается к двери лачуги и стучит. Дверь открылась, и до меня донеслись тихие голоса двух мужчин. Мои надежды возросли, ибо это был не просто вопрос и решительный ответ, а взаимный обмен репликами продолжающегося диалога. Напряжение переросло в физическое страдание, когда я увидел, как Фаррелл отворачивается от двери и начинает спускаться по тропинке.

Я не мог отчетливо разглядеть его лицо; но, по мере того как он приближался, я уловил на нем выражение страдания. Полуиспуганное, озабоченное недоумение, которое я заметил накануне, снова отразилось в его глазах, когда он стоял и смотрел на меня, явно ожидая, что я заговорю. Я молчал.

«Я нашел работу», — сказал он через минуту, и я был готов расцеловать его от радости.

«Мои неприятности только начинаются, ведь весь город знает меня как бродягу», — добавил он, в то время как его тревожные глаза беспокойно двигались из-под нахмуренных бровей. Я ничего не сказал, а ждал, пока смогу поймать его взгляд. Затем это вырвалось у него, немного мучительно:

«Я пойду сегодня вечером на постой, когда моя дневная работа будет закончена, и остановлюсь там, если хозяйка сможет меня принять».

«Хорошо», — сказал я и снова стал ждать, пока его взгляд не остановится на мне.

День мы бродяжничали вместе, и ночь спали вместе, и совершенно по собственной воле он доверился мне. Теперь, когда он нашел работу, мы расставались, и я надеялся получить последнее свидетельство его доверия, поэтому я ждал.

Он понял мой вопрос, и его глаза забегали, но потом снова посмотрели на мои, и он заговорил как мужчина:

«Я не могу, пока снова не стану выглядеть прилично и не раздобуду одежду; но я удержусь на своей работе и, как только смогу, вернусь к ней».

Прозвучал предупредительный свисток; Фаррелл поднялся по тропинке, чтобы занять свое место на кирпичном заводе, а я вскоре уже шел далеко по линии в сторону Ютики.

WITH IOWA FARMERS

С ФЕРМЕРАМИ АЙОВЫ

Из моего поверхностного знакомства с миром ручного труда в Америке едва ли можно сделать хоть сколько-нибудь ценное обобщение. Если оно и есть, то заключается в том, что человек, способный и желающий работать, может найти занятие в этой стране, если действительно займется его поисками. Оно может не сулить высоких заработков, но оно не обязано быть нечестным, и трудно представить себе, чтобы оно не предоставляло возможностей проложить путь к улучшению своего положения.

И тем не менее, не успеешь сделать такое заявление, как тут же возникает необходимость его оговорить. Предположим, что рабочий, способный и желающий трудиться, остается безработным на перенасыщенном рынке труда, где предложение далеко превышает спрос, и предположим, что он должен оставаться с женой и детьми, поскольку не может бросить их и не имеет средств увезти их с собой. Или представьте его только что прибывшим, выброшенным на улицы эмигрантским агентством, незнакомым с языком и нашими методами работы, а особенно незнакомым с самой страной. Числу подобных предположений нет конца. Однако реальный опыт помогает четко представить ситуацию. Я стоял рядом с людьми, которых знал, и видел, как они упускали возможность трудоустройства из-за того, что были настолько ослаблены напряжением потогонной системы, что оказывались неспособными выдержать тяготы тяжелого физического труда.

Даже в лучшем случае значительная доля реальных трудностей часто носит субъективный характер, который емко выражен в фразе человека, обладающего обширными знаниями о наемных работниках в Америке и которому я однажды сказал о той удивительной легкости, с которой я повсюду находил работу, за исключением крупных городов.

«О да, — ответил он, — но вы забываете, насколько лишены воображения люди, которые обычно составляют подавляющее большинство безработных».

Это лишь служит еще одним доказательством тщетности попыток обобщать труд так, будто он является товаром вроде любого другого, чувствительным к игре закона спроса и предложения, подкрепленным при этом доскональным знанием рынков и средств быстрого достижения тех из них, которые в данный момент наиболее благоприятны.

Та масса, которую люди небрежно называют «трудом», представляет собой скопление индивидуумов, каждый из которых имеет свои человеческие связи и предрассудки, свои врожденные слабости и сильные стороны, и каждый — свое собственное спасение, которое нужно выстрадать среди внешних и внутренних трудностей, малопонятных со стороны. Вы можете войти в его мир и разделить его жизнь, сколь бы суровой она ни была, подпитываясь знанием того, что в любой момент можете покинуть ее, и ваш опыт, хотя и является максимально близким к нему, все же бесконечно далек от опыта человека, стоящего рядом с вами, который родился для физического труда и воспитан в нем, и вся жизнь которого — телесная и умственная — сформирована его суровыми реалиями.

Было бы вполне справедливо сказать, что «проблема безработных в Америке — это проблема распределения работников», перемещения их из регионов, где множество людей ищут работу, в другие регионы, где множество вакансий ищут человека. Но это была бы поверхностная истина, мало проникающая в реальное положение множества людей, чья жизненная борьба сводится к куску хлеба насущного и в которых стадный инстинкт представляет собой непреодолимую силу притяжения. Нетрудно показать, что скученность в промышленном центре с сопутствующими ей бедствиями могла бы быть облегчена исходом в сельские районы, где хронически ощущается неудовлетворенный спрос на рабочие руки. Но человеческие издержки и перестройки, связанные с таким изменением, не поддавались бы никаким расчетам; и даже если бы они осуществились, было бы немало тревожно в конце концов обнаружить большое число людей, возвращающихся в город и откровенно предпочитающих нужду в компании и ощущение причастности к своему времени сравнительному изобилию, сопряженному с одиночеством и оторванностью от сельской жизни. Часть платы, которую приходится вносить за попытку иметь дело со столь увлекательными материями, как человеческая природа, заключается в самой их непредсказуемости, в неуловимом очаровании людей, развивающих в себе все лучшее вопреки самым неблагоприятным обстоятельствам, и в ускользающем свойстве других, которые порой не откликаются на самые продуманные планы их улучшения. Но человеческая природа никогда не теряет своего интереса, и в залог светлого будущего в каждом поколении всегда находятся люди, которые благодаря бескорыстному служению ближним завоевали

The faith that meets

Ten thousand cheats,

Yet drops no jot of faith.

Как бы мало этот факт ни относился к реальной «проблеме безработных», тем не менее было верно, как показал мой собственный опыт, что по всей стране наблюдался поразительный контраст между борьбой людей за работу и борьбой работодателей за людей.

В начале пути я стал замечать, что каждое приближение к значительному населенному пункту сразу же сказывалось на возрастающей трудности поиска работы. Мне никогда не приходилось долго искать ее в сельской местности или в деревушках, и я вскоре научился избегать городов, если только у меня не было иной цели, кроме трудоустройства.

Я запросто мог бы миновать Чикаго и его перенасыщенный рынок труда. Предложения мест поздней осенью в качестве разнорабочего на фермах на севере Огайо и Индианы сыпались изобилия по пути, и я прекрасно знал во время двухнедельных бесплодных поисков работы в Чикаго в начале зимы, что в любой момент переход в течение одного дня от города, или двух дней пути самое большее, приведет меня в районы, где трудности быстро исчезнут. Искушение вообще бросить эксперимент или, по крайней мере, отправиться в более гостеприимную сельскую местность было тогда порой сильно; но я не мог не понимать, что, поддавшись ему, я откажусь от весьма реальной фазы опыта неквалифицированного труда — безработицы — и упущу шанс соприкоснуться с массами организованных квалифицированных рабочих, а также с революционерами, которых легче всего найти в наших крупных городах. Поэтому я остался и в течение двух недель видел и — искусственным образом — прочувствовал нечто из мрачного ужаса пребывания без гроша в кармане на улицах зимнего города, вполне способный и горяче желающий работать, но не находящий никакой постоянной работы.

С возвращением весны я снова отправился в глубь страны, плывя по течению без какого-либо более определенного плана, кроме как двигаться на запад, пока не доберусь до Тихого океана; и здесь тут же проявился контраст. Возможности для работы были повсюду: у фермеров — когда шел по проселочным дорогам; на кирпичных заводах — когда плохая дорога гнала к железнодорожным путям.

Фаррелл, с которым мы денек бродяжничали на железнодорожной линии Рок-Айленд в Иллинойсе, рассказывал мне, что целых семь недель искал работу от Омахи до Лимы и обратно, и тем не менее он получил место недалеко от Оттавы в ответ на свое первое же обращение; в то время как милями ниже по линии мне тоже предложили работу на кирпичном заводе в Утике. Я не принял ее лишь потому, что у меня было достаточно сбережений от последней работы, чтобы доехать до Давенпорта.

Это было во второй половине дня в субботу, 4 июня 1892 года, когда я добрался до Давенпорта. Я шел вдоль линии железной дороги Рок-Айленд из Морриса, ночуя на кирпичных заводах, а одну ночь — в Бюро-Джанкшн, в сарае у деревенской церкви, и был немного вымотан. У меня созрел план поехать в Миннеаполис. Я надеялся отработать проезд в качестве матроса на речном судне.

У открытой двери конюшни я остановился спросить дорогу к конторе пароходства, привлеченный, без сомнения, внешностью человека, сидевшего прямо внутри. С добродушным лицом немецкого типа, он был среднего возраста, слегка плотного телосложения, одет в так называемый «деловой костюм», и когда он заговорил, в его речи проскальзывал немецкий акцент.

Мистер Росс — достаточно близкое к его настоящему имени обозначение. Он не был фермером из Айовы, но он стал моим первым знакомым в Айове, и ему было что сказать о безработных. Будучи директором банка и владельцем конюшни, он владел еще Бог знает чем, но я знаю, что он был восхитительно радушен и что его гостеприимство было из тех, что делают честь лучшим традициям Запада.

Он любезно ответил на мой вопрос, а затем поинтересовался, не ищу ли я работу.

«Ибо если ищете, — добавил он, — то она как раз здесь», — и он выразительно махнул рукой в сторону стойл в глубине.

Это было больше, чем я рассчитывал; для меня было совершенно внове найти работу в городе до того, как я даже попросил об этом.

Я откровенно сказал ему, что остался без работы и должен вскоре найти ее, но что в данный момент у меня есть причины, по которым я хотел бы добраться до Миннеаполиса как можно раньше.

Не обладая ни малейшим талантом к пародированию, я не мог изменить свой выговор, и с самого начала было отрадно обнаружить, что этот недостаток мне ничуть не мешает. Товарищи по работе принимали меня без лишних вопросов за рабочего, и у меня были все основания полагать, что мою неопытность и манеру речи они приписывали тому, что я являюсь иммигрантом нового и доселе невиданного сорта.

«Какая у тебя профессия?» — обычно спрашивали меня люди, с которыми я работал, полагая, что неуклюжесть в качестве чернорабочего объясняется тем, что меня учили ручному мастерству ремесленника.

«Из какой ты страны?» — интересовались они, и когда я отвечал «Блэк-Рок» (это пункт в Коннектикуте, откуда я отправился в путь), я не сомневался, что в их воображении возникают картины какого-то острова в далеких морях, где могут рождаться самые диковинные ремесленники.

Что они думали — не имело особого значения; главным для меня было то, что они были готовы естественным образом принять меня в свое общество как товарища по труду, и этот опыт никогда не подводил.

Наконец я оказался к западу от Миссисипи, и то, что я мог сойти за образованного человека в одежде рабочего, не имело никакого значения, поскольку образованные люди в рядах трудящихся там не были редкостью.

Очевидно, именно с этой точки зрения со мной и говорил мистер Росс. Если я был образованным человеком — это его не касалось. Судя по моей одежде, я какое-то время зарабатывал на жизнь физическим трудом, и было вполне вероятно, что я ищу работу. Случайно оказавшись с вакантным местом в конюшне, он предложил его мне и, заинтересовавшись тем, что я рассказывал, побудил меня продолжить беседу о прошлогодней зимней работе в Чикаго и моем мимолетном общении там с безработными и людьми революционных взглядов.

Прежде чем я успел опомниться, мы увлеклись долгой беседой, и время пролетело незаметно. Шесть месяцев тесного общения с тем, что есть наиболее скорбного и часто жестокого в сложном индустриализме большого города, породили уныние, от которого я не избавился и за три недели пребывания в здоровой сельской местности. Я был проникнут взглядами людей, которые говорили мне, что положение дел не улучшится до тех пор, пока оно не станет настолько хуже, что общество либо погибнет, либо подвергнется реорганизации. Необходимые перемены, сходились они во мнении, заключались не в людях, а в социальных условиях; и от каждого направления социализма и анархии я слышал пропаганду самых разных перемен, объединял которые лишь пророческий образ возрожденного общества, чье видение оставалось надеждой и верой многих жизней.

Сдерживаемые в течение шести месяцев чувства нашли сочувственный отклик у мистера Росса, тем более что я обнаружил у него совершенно иную точку зрения. Он не имел претензий к условиям жизни в Америке. Будучи четырнадцатилетним мальчиком, он приехал из Германии и, начав жизнь здесь без друзей и какой-либо помощи, теперь, после многих лет труда и бережливости, был человеком с некоторым имуществом и множеством связей, не последней из которых была любовь к стране, давшей ему столь хороший шанс.

Одно лишь упоминание о программе радикальных перемен вывело его из себя. Он принялся несколько горячно обличать класс людей — многие из них были иностранцами, чужаками для наших институтов, по большей части безответственными, — которые привозят с собой из-за рубежа революционные идеи и сеют их, пользуясь при этом свободами и преимуществами нации, которой они стремятся навредить.

«Почему бы им не остаться в собственных странах и не „реформировать“ их? — добавил он. — Тысячи людей, приехавших сюда из Старого Света, поднялись до положения почета, независимости и богатства, чего они никогда не смогли бы добиться на родине. И все же эти смутьяны готовы разрушить все — систему, которую на протяжении ста с лишним лет мы испытывали и находили безупречной».

«Я имею долю в местном банке, — продолжил он. — Управление было успешным; директора — способные люди, а инвестиции приносят неплохие дивиденды. Теперь представьте, что кто-нибудь, наименее ответственный человек в корпорации, выступает с новой, неиспытанной банковской системой и начинает настаивать на ее принятии и даже угрожает самому существованию банка в случае отклонения его плана. Это был бы точно такой же случай, как с вашими социалистами и анархистами».

Он немного погорячился, но вовремя сдержал себя смешком и, добродушно улыбаясь, добавил:

«Я часто вижу ваших „безработных“ приятелей. Едва ли проходит день, чтобы сюда не заходили люди в поисках работы. Мой опыт подсказывает: будь они заинтересованы в поисках работы хотя бы наполовину так же, как я заинтересован в поисках способных работать людей, они бы не искали долго и далеко. Я повидал немало таких в свое время. Я могу теперь за пять минут определить, есть ли в человеке настоящая склонность к труду; а те, кто отрабатывает свой хлеб, когда за ними не следят, редки, как куриные зубы. Есть хорошие вакансии для всех людей, которые достаточно хороши для них; хотите доказать это — устраивайтесь прямо здесь или отправляйтесь в штат и попросите фермеров дать вам шанс поработать».

Я не стал говорить, что последнее было как раз тем, что я намеревался сделать. Вместо этого я начал рассказывать ему о тех людях, которых знал и которые не по своей вине лишились работы и не могли свободно отправиться туда, где ее можно было легко найти. Мистер Росс с сочувствием отнесся к тому, что было реальным и личным в страданиях несчастных трудящихся; и, почерпнув воодушевления, я продолжил говорить о не менее реальных страданиях, ставших результатом чистой недееспособности, врожденной слабости воли, отсутствия мужества или упорства. Это снова заставило его улыбнуться, и с искоркой в глазах он спросил меня, не считаю ли я чрезмерным ожидать от организованного общества заботы о неприспособленных. Затем, вынув часы, он взглянул на них и, повернувшись ко мне с полным пренебрежением к внешнему виду оборванца, пригласил меня пойти с ним поужинать. Я был бы восхищен. Возможно, мне следовало пойти. Однако я не забыл излишне гостеприимного священника в Коннектикуте; но в следующий момент я с радостью принял приглашение мистера Росса прокатиться с ним вечером.

Запрягли рыжую кобылку, которая буквально танцевала от радости движения, и мы тронулись в путь за час или около того до заката. Сначала мистер Росс проехал по деловым улицам, показывая мне главные здания по пути, затем поднялся на более высокие уровни склона холма, на котором стоит город, через привлекательный жилой квартал. Оттуда мы могли смотреть вниз на реку, текущую между берегами лесистых холмов, чьи полноводные, мутные воды озарялись лучами заката. Затем мы вернулись в нижнюю часть города и через мост выехали к военному посту Рок-Айленд, мимо арсенала и казарм к офицерским домам среди великолепных деревьев и широких полос тенистых луга, и наконец — к старому фермерскому дому, который был резиденцией полковника Давенпорта во времена его борьбы с индейцами. В реальных годах это было не так уж давно, но контраст с нынешним господством современной цивилизации казался связывающим это место с глубокой древностью.

Улицы сияли огнями электричества, когда мы проезжали через города Рок-Айленд и Молин, где тротуары были запружены медленно движущимися толпами.

Когда я покидал Миннеаполис чуть больше недели спустя, у меня в памяти остался вызов мистера Росса о том, что любые поиски работы во внутренних районах штата откроют изобилие возможностей. Поэтому моим следующим пунктом назначения стала граница Айовы. Добраться до нее при обычной норме в тридцать миль в день не заняло бы много времени. Но я не поехал напрямик. Несколько дней я работал у прекрасного старого фермера-ирландца неподалеку от Белль-Плейн; его семья была убежденными католиками, а жена — настоящей сестрой милосердия для всей округи, неутомимо помогавшей больным и бедным. Несколько дней спустя я снова сделал остановку и провел памятную неделю в качестве батрака на ферме мистера Бартона близ Блю-Эрт-Сити.

Таким образом, стоял уже разгар июля, когда я перешел границу Айовы с севера, пройдя через Элмор, Ледиярд и Банкрофт в Алгону, где провел несколько дней, а затем отправился в Каунтил-Блаффс.

Пеший переход от Алгоны до Каунтил-Блаффс составлял около двухсот миль, а может, и чуть больше. Стояла сильная жара, но, если не считать некоторых связанных с ней неудобств, это была очаровательная прогулка, пролегавшая через края, которые сильно различались, но неизменно являли новые грани природного богатства. Я наслаждался бы ею больше, если бы не неловкость моего положения. Было сомнительно встречаться с фермерами, хотя я хотел встретиться со всеми, с кем мог. Было непросто придумать отговорку для отказа от работы, которую мне постоянно предлагали. Вести переговоры с фермером о поденной работе по хозяйству в обмен на ночлег и завтрак было испытанием для его нервов, когда он сам сбивался с ног в поисках рук для помощи на уборке урожая. Я чувствовал себя человеком, высматривающим чужие земли и насмехающимся над их нуждой.

Долгим жарким днем я шел из Алгоны в направлении Гумбольдта, расположенного примерно в двадцати шести милях к югу. Загородные дороги были пустынны — по-видимому, все население находилось на сенокосных лугах. Кукуруза, посадка которой задержалась из-за весенних паводков, теперь демонстрировала размеренный рост по пять дюймов в день.

В вечерних сумерках я прошел через католическую общину Сент- Джеймс и прошагал еще несколько миль в прохладе наступающего вечера. Не каждый фермерский дом выгляделся процветающим. Я набрел на одно жилище, которое даже в темноте звездной ночи свидетельствовало о незавидной судьбе. Калитка сорвалась с петель и к тому же покосилась. С некоторым трудом я прислонил ее обратно к шатающимся столбам, когда входил. Во дворе, заваленном всяким мутором, я обнаружил фермера средних лет, который вместе с батраком только что закончил вечернюю дойку. Молча стоя он процеживал через сито последнее ведро молока в бидон по другую сторону забора, слушая мой рассказ о себе. Мне требовалось место для ночлега и завтрак утром. Взамен я предлагал выполнить любую работу, которую он сочтет справедливой. Опустошив ведро, он внимательно оглядел меня, а затем просто попросил следовать за ним в дом. Бросившись во весь рост на наклонную дверь погреба, он указал на стоявшее неподалеку кресло на пороге как на место для меня и принялся расспрашивать об урожае в окрестностях Алгоны. Мне посчастливилось вскоре перевести разговор на его собственные дела, и с час или около того я слушал, как он рассказывал о долгой борьбе на своей ферме. По его словам, пятнадцать лет он тяжело работал и наблюдал постепенное заселение и развитие близлежащих мест; однако при слегка меняющемся благосостоянии он жил едва ли лучше, чем тогда, когда осваивал эту землю как первопроходец.

Во всем этом таилась загадка, которая ставила его в тупик. Низкие цены были кажущейся причиной его неудач: он едва мог выручить за свой урожай больше, чем тот стоил ему в производстве; но за низкими ценами крылось что-то еще — неисчислимая сила, принимавшая в его сознании расплывчатую форму заговора богачей, которые, казалось ему, не работают и при этом обладают безмерным богатством, в то время как он и ему подобные едва могут выжить ценой почти непрекращающегося тяжелого труда.

К пяти часам утра мы уже занимались хозяйственными работами и были достаточно голодны, когда вскоре после шести раздался призыв к завтраку. В сельской жизни есть определенные проявления безрадостности, мрачность которых трудно превзойти. Приглашение к завтраку донеслось из кухни, представлявшей собой пристройку вроде сарая к небольшому ветхому деревянному фермерскому дому. Фермер, батрак и я умылись у кухонной двери, а затем прошли из яркого солнечного света в помещение, закопченные стены которого были увешаны кухонной утварью. Воздух был жарким и густым от гари и запахов стряпни. Неряшливая женщина стояла у плиты, переворачивая жарившийся на сковороде картофель, и одновременно отчитывала двух оборванных детей, которые сидели за столом, пожирая еду глазами.

За едой почти не произносилось ни слова, пока ближе к ее концу жена фермера совершенно неожиданно — словно возобновляя прерванный разговор — не заговорила вновь о конокраде, чья последняя выходка произошла неподалеку, но чье местонахождение оставалось неизвестным. Совершенно очевидным смыслом этого было то, что, как бы ни заблуждался ее муж, мои попытки сойти за честного человека не увенчались у нее безусловным успехом. Таким образом завтрак был спасен от уныния, и я был уверен, что уходящего гостя проводили от всего сердца, когда моя повинность была выполнена.

В долгом дневном переходе есть великая бодрость, даже в июльскую жару. Чувство переполняющей жизни, которое приходит с началом дня после крепкого сна и обильной пищи, когда человек свободен от забот, а впереди еще двенадцать часов дневного света и мили восхитительных мест — это сродни пульсу царственной забавы. С возвышенностей холмистой местности я мог далеко видеть поля, расчерченные регулярно повторяющимися дорогами, которые пересекались под прямыми углами с интервалами в милю. Фермерские дома прятались каждый в небольшой роще, над верхушками деревьев неизменно крутилось ветряное колесо, а то тут, то там длинная извилистая линия ив и низкорослых дубов обозначала русло ручья.

До Гумбольдта оставалось всего двенадцать миль, и я задержался там лишь настолько, чтобы спросить дорогу на Форт-Додж. Дороги были так же пустынны, как и накануне, и я миновал Гумбольдт на некоторое расстояние, прежде чем мне встретился хотя бы один фермер.

Он ехал по дороге, тяжело покачиваясь верхом на раме фермерской повозки, с которой сняли кузов. Мелкая пыль поднималась белым дымом вокруг его болтающихся ног, а массивное упряжное снаряжение гремело на узловатых костях лошадей.

«Можешь и подвезтись», — крикнул он, когда догнал меня, и я не замедлил забраться сзади.

Еще более плодородной темой для разговора, чем погода, в ту пору были сельскохозяйственные культуры. Я поднаторел в местном жаргоне, и мы вскоре принялись обсуждать богатый урожай сена, хорошие виды на рожь и пшеницу, а также благоприятный поворот, который не прекращающаяся жара придала перспективам кукурузы, подавая надежду на то, что, несмотря на поздний сев, она успеет созреть до наступления заморозков. Но, несмотря на хорошие виды, фермер был далеко не весел. Я догадывался о причине его уныния и избегал ее из опасения вызвать собственную неловкость, хотя в то же время хотел услышать его мнение о сложившейся ситуации. Когда оно было высказано, оно совпало с моими ожиданиями:

Хороший урожай сена? Да, лучше и быть не могло, но какая польза от сена, которое гниет в полях из-за нехватки рабочих рук еще до того, как удается убрать его под крышу? И это было лишь началом трудностей.

Впереди лежал весь урожай, а наступающее лето не приносило решения проблемы с «помощниками». Он очень живо описал круглогодичную потребность в людях, которая достигает пика в середине лета, и я не избежал неловкости, которой опасался; ибо, когда он стал настаивать, чтобы я поступил к нему на работу, я мог лишь слабо возражать, что вынужден спешить дальше. Он был рад избавиться от меня на развилке наших дорог чуть дальше по пути, где он свернул к неравной борьбе на своей ферме, в то время как я не спеша шел в направлении Форт-Доджа.

Взгорье великой равнины подняло меня вскоре на высоту, откуда далеко поверх волн промежуточных полей с их теплыми лучами солнца на различных посевах я мог разглядеть церковные шпили в городке, окруженном почти лесистыми холмами, среди которых текла река Де-Мойн. Воздух был наполнен отдаленным треском сенокосилок, с которым ассоциируется знойная жара, терпеливое жужжание пчел и аромат свежего сена.

Когда я спускался в следующую лощину, мне навстречу выехал молодой фермер. Он сидел на косилке, устремив глаза на широкую полосу, скошенную машиной прямо вдоль зигзагообразной изгороди из жердей, окаймлявшей дорогу. Зеленый тимофеев падал перед лезвием толстыми, мягкими, влажными от росы полосами, устилая луг ковром. Случайный взгляд на дорогу выхватил меня из толпы, и он остановил лошадей. Когда он сдвинул шляпу с мокрого от пота лба, я заметил, что он молод, но сильно изнурен заботами и переутомлением.

«Не наймешься ко мне?» — спросил он, и удивительность этого была тем больше, что во всем том регионе силен янкинский уклад, а люди такого склада испытывают крайнее затруднение, когда переходят к сути без всяких предисловий.

Мне снова пришлось прибегнуть к слабой отговорке о необходимости идти дальше; но, будучи любопытен к ответу, я рискнул расспросить о местном спросе на работников.

«О, работники нужны всем», — нетерпеливо отозвался фермер и, натянув поводья и поправив шляпу, тронул лошадей, явно стремясь заглушить дальнейшие праздные разговоры резким стуком быстро движущихся ножей сенокосилки.

В речной долине я вскоре отыскал тропинку, которая терялась среди редкой поросли низкорослых деревьев по направлению к каменистому утесу, отмечавшему русло потока. Каждый дневной переход давал какой-нибудь шанс искупаться, и порой мне весело выпадало трижды за тридцать миль окунуться, а ничто не может быть более расслабляющим и освежающим во время долгой пешей прогулки или лучшим средством против скованности движений, которая часто сопутствует ей. Здесь я мог и искупаться, и вдоволь поплавать, и когда возвращался на большак, то чувствовал прилив бодрости, почти как ранним утром.

Главная дорога привела меня не в Форт-Додж, как я рассчитывал, а к перекрестку двух дорог чуть западнее города. Вместо того чтобы повернуть на восток в город, я свернул на запад, в направлении Тары, небольшой деревушки на ветке железной дороги Рок-Айленд. Заходящее солнце светило мне прямо в лицо, но уже не обжигало сильным жаром. Пока я спешил вперед в быстро остывающем воздухе, дорога крутым спускалась в овраг, где среди скал и отвесных берегов тек небольшой приток Де-Мойна, резко контрастировавший с холмистой прерией. Это был лишь разрыв в равнине. С вершины противоположного берега земля снова уходила вдаль волнистой поверхностью с явными признаками плодородия почвы и богатства фермеров.

Впрочем, не без исключений; ибо с наступлением темноты я приближался к небольшому дому, сквозь слой белой краски которого проступали почерневвшие доски обшивки, создавая впечатление глубокой запущенности. Войдя в сад под низкими тенистыми деревьями, я встретил крепкого ирландца с непокрытой головой и в одной рубашке, чьи редкие седые волосы и борода выдавали преклонный возраст.

Договориться с ним оказалось несложно. Наемный работник ему был не нужен, но он был совершенно не против того, чтобы я поужинал и позавтракал у него дома, а также получил ночлег в сарае на условиях утренней отработки. Соответственно, я с легким сердцем последовал за ним на кухню, где в тусклом свете увидел его хозяйку-жену и замужнюю дочь с ее сыном, мальчиком лет шести или восьми.

Ужин был готов; со всеми признаками радушного гостеприимства жена фермера, домовитая женщина с расплывшейся талией, хлопотала у стола, легко передвигаясь, несмотря на возраст и полноту, босиком, видневшейся из-под подола темного ситцевого платья с фартуком, закрывающим его просторный передок. Была зажжена лампа, и со стен на нас смотрели лики святых на цветных эстампах. На каминной полке тикали кухонные часы, а на чугунной плите, наполовину выступавшей в комнату, пел чайник. Мы ужинали чаем, хлебом и сухими галетами, пока фермер расспрашивал меня об урожаях вдоль дневного маршрута, а его жена тяжело вздыхала и бормотала: «Господи, помилуй нас!», когда я признавался, что с утра прошагал миль тридцать пять.

Я был очарован своими новыми знакомыми. С ними не было никакой скованности, а в их доме не чувствовалось ни напряжения, ни уныния. После ужина я накачал воды для скота и помог с дойкой. Когда с делами было покончено, я попросил разрешения лечь спать. Мне выдали тяжелое стеганое одеяло и подушку, и, разложив их прямо на сене, я заснул детским сном.

Коров подоили поутру, и их уже собирались гнать на пастбище, как вдруг возникла трудность с тем, чтобы отлучить от матери теленка, которого требовалось отнять от вымени. Теленка нужно было запереть в сарае, пока старая корова уходила в поле с остальными. Однако заставить его зайти внутрь оказалось непростой задачей. С ловкостью игрока в американский футбол он увертывался от нас по всему скотному двору, подбадриваемый призывами матери с проулка, и уклонялся от двери сарая с таким упорством, которое значительно пополнило багаж будущей исповеди старика.

Какое-то время его жена стояла неподалеку, босая траве, уперев руки в боки, а ее седые волосы развевались на утреннем ветру, со сценическим презрением наблюдая за нашими безуспешными маневрами. Она не могла выносить это долго.

«Я поймаю эту скотину», — крикнула она наконец с густейшим ирландским акцентом; и, верная своему слову, применив нехитрую хитрость, она застала малыша врасплох и ухватила за заднюю ногу до того, как он успел почуять ее близость.

Но пленение не означало для теленка легкой капитуляции. Он лягался изо всех сил, и зрелище закаленной старухи, которую трясло в каждом мускуле от отчаянных выпадов теленка, пока она, вцепившись обеими руками в его ногу, звала нас громкими ругательствами на помощь, прежде чем ее «убьют напрочь», до сих пор с радостью живет в памяти. Старик подмигнул мне в знак полнейшего одобрения происходящего, и совместными усилиями мы выручили запыхавшуюся жену и быстро водворили теленка в сарай.

Покончив с работой и распрощавшись с семьей, чьим гостеприимством я так наслаждался, я направился в Гоури, находившийся в двух десятках миль отсюда. В Таре я обнаружил, что во избежание длинного крюка мне придется идти по железнодорожному полотну по крайней мере до Мурленда, следующей станции на линии. Ходьба по путям порой была необходимостью, но всегда нежелательной. Это утомительный труд — плестись и плестись по монотонному пути, где изредка проходящий поезд высмеивает твое медленное продвижение, и где на протяжении миль единственным признаком человеческого присутствия является хижина путевого мастера с играющими вокруг нее оборванными детьми и изможденной женщиной, выполняющей свою бесконечную работу, в то время как одна-две дворняжки лают тебе вслед далеко вдоль путей.

В Мурленде я вернулся на большак и двигался по нему без происшествий, пока в миле или двух от Гоури меня не догнали двое мужчин на торговой повозке и не предложили подвезти до деревни.

Для меня главным событием дня стала поездка в несколько миль с фермером во второй половине дня. Он ездил на грузовую станцию в Гоури за жаткой, заказанной из Чикаго. Машина во всем блеске свежей краски лежала в кузове фургона, пока он сам сидел в одиночестве на высоком передке.

Когда по его приглашению я взобрался на облучок рядом с ним, первое впечатление от этого человека меня восхитило. Находясь в расцвете лет и обладая весьма ладной фигурой, его маленькие темные глаза, казавшиеся еще ярче на контрасте со смуглой кожей, двигались с проворством, выдававшим энергию и силу. В нем чувствовалась яркая индивидуальность, которая проявлялась в хитрости во взгляде и в каждом тоне его голоса.

Он спросил, куда я направляюсь, и сказал, что может подвезти меня на пять миль по дороге к Джефферсону, «если только, — добавил он, — вы не остановитесь на моей ферме и не поработаете на меня».

Я поблагодарил его, но ответил, что пока останусь на дороге, а затем сменил тему на жатку. Это была марка фабрики, на которой в течение восьми недель прошлой зимой я работал грузчиком на тележке, и она вызвала во мне массу ассоциаций, когда я смотрел на нее в изменившейся обстановке. Сотни таких языков мы с Джоном Барри нагружали на нашу тележку в малярном цехе, а затем складывали под навесом над платформой; десятки таких вязалок мы перевезли из темных складов в ожидающие товарные вагоны внизу. Столь же знакомо выглядели «уширитель», и бумага для шпагата, и «вязальный аппарат», и «брус». Я сказал фермеру, что работал на заводе, где была изготовлена его машина, и он заинтересовался рассказом об огромном производстве, где две тысячи человек трудятся вместе в столь совершенной системе разделения труда, что готовая жатка, подобная его собственной, выпускается каждые несколько минут в каждый рабочий день.

В свою очередь, он тоже пустился в автобиографические рассказы. Его история была одним из бесчисленных примеров на Западе успешного достижения цели благодаря сравнительно простым преимуществам крепкого здоровья и безграничной работоспособности.

Из родного дома в Пенсильвании он совсем мальчишкой подался в Индиану и, «нанявшись в работники» там к фермеру, оставался у него пять лет. Достаточно сообразительный, чтобы разглядеть свой шанс и ухватиться за него, он в совершенстве овладел сельским хозяйством и стал настолько незаменим для хозяина, что вскоре зарабатывал круглый год больше двадцати долларов в месяц плюс содержание. К концу пяти лет он сберег чуть больше восьмисот долларов, которые вложил в закладную на хорошую землю. Затем наступили его страннические годы (Wanderjahre). Он отправился в Коралодо, два года отработал на овечьей ферме и искал удачи. Возможности не были полностью исключены, но перспективы казались далекими, и, предпочитая не терпеть дольше одинокую жизнь на фронтире, он вернулся обратно в Айову и купил свою нынешнюю ферму по цене десять долларов за акр. В течение двенадцати лет он жил и трудился на ней. Благодаря усовершенствованиям и росту населения вокруг ее стоимость возросла втрое, поскольку недавно он присоединил к ней соседнюю ферму, за которую ему пришлось заплатить уже по тридцать долларов за акр.

Рассказ был чрезвычайно пикантным. В нем сквозила столь наивная вера в тот порядок вещей, при котором он поднялся без посторонней помощи из положения батрака до нанимателя работников. Подобно мистеру Россу, он не имел претензий к социальным условиям, если не считать того, что они больше не предоставляли ему таких работников, каким был он сам. Из-за развращающего влияния превышающего предложение спроса на рабочие руки современные сельхозработники задерживаются на местах ненадолго и являются простыми временщиками, лишенными какого-либо личного интереса к делам хозяев, говорил он. Он казался намекающим на причинно-следственную связь между состоянием рынка труда, влияющим на фермера, и деградацией сельскохозяйственных рабочих. Но имел ли он в виду именно это или нет, он определенно четко настаивал на том, что, с его точки зрения, социальная проблема заключается в индивидуальной неэффективности и почти никогда не принимает форму какого-либо реального препятствия для подлинного стремления преуспеть в жизни. На протяжении всего нашего пути он подкреплял эту мысль наглядными примерами, показывая, как один фермер благодаря пристальному вниманию к делу избавился от долгов, изначально взятых при покупке земли, и присоединял ферму к ферме, в то время как другой, менее расторопный сосед, шел ко дну под бременем долгов.

Я открыл калитку и стоял, наблюдая, как он поднимается по длинной аллее, ведущей к дому и хозяйственным постройкам, в то время как лошади ускоряли шаг, чувствуя близость стойл. Будучи филистером из филистеров в неприступной цитадели своего с трудом заработанного дома, он не мог не вызвать у меня симпатии и уважения.

Под звездами, на вершине возвышавшегося на телеге сена, оставленной стоять на скотном дворе на окраине Джефферсона, я спал той ночью, а большую часть следующего дня, пришедшегося на воскресенье, провел под деревьями на городской площади перед зданием суда, отправившись утром в методистскую церковь, где меня ожидал столь же учтивый прием, какой я находил у любых церковных дверей, будь то в деревне или в городе. На еду у меня была большая буханка хлеба, купленная за десять центов в Гоури. Чуть дальше Джефферсона, после восхитительного купания в реке Раккун с редкой роскошью песчаного дна, я получил разрешение у встреченного на дороге фермера переспать в его сарае на пути к Скрантону, и после воскресного отдыха в понедельник утром я тронулся в путь, полный сил и готовый к завершающему переходу до Каунтил-Блаффс.

Поход в понедельник привел меня из точки неподалеку к западу от Джефферсона через Кун-Рапидс в самый центр холмов в окрестностях Темплтона, где я провел ночь на ферме шотландца по фамилии Харди. Стояла невероятная жара. Не похожая на томную тропинку духоту тропиков, земля будто бы горела в лихорадке, передававшейся нервной дрожью горячему сухому воздуху и ускорявшей шаги по раскаленным дорогам. Тишина была почти пугающей, и, проходя мимо огромных полей стоящей кукурузы, мне казалось, что я слышу ее рост с треском видимого распускания листьев.

Я шел пешком не всю дорогу. Дважды за день меня подвозили, каждый раз на несколько миль, и оба водителя-фермера придерживались столь противоположных взглядов, будто их разделяла тысяча миль, а не статус относительно близких соседей.

Первая поездка состоялась утром по оживленной дороге, которую я выбрал в надежде выйти на пересекающую ее трассу, ведущую дальше на Мэннинг. Симпатичный молодой фермер со светлыми волосами и голубыми глазами пригласил меня занять место рядом с ним высоко над кузовом фермерского фургона. Мы быстро выяснили, что оба интересуются вопросами фермерской экономики, в которой он разбирался отлично, а я мало, и я был рад побыть слушателем. Это напоминало беседу с социалистом из потогонной мастерской в Чикаго. В нем горел огонь новой религии. Разница заключалась главным образом в том, что его Евангелие не сводилось к переустройству общества через отмену частной собственности и замену ее коллективным владением всей землей и капиталом, используемыми для производства; его евангелием было «свободное серебро», но он исповедовал его с такой же непоколебимой верой в его преобразующую силу. В течение нескольких месяцев он проповедовал это и организовывал ночные кружки среди фермеров во всех доступных сельских школах для изучения денежного вопроса. Всего лишь раз в разговоре со мной он проявил убедительность. В его словах звучало немало привычных утверждений о «заговоре богачей против производящих классов», что бы это ни значило, а также многозначительных заявлений о том, что девять десятых фермеров этого региона, гордо именовавшегося им «Эдемским садом Запада», заложены ростовщикам, и что фермеры в целом из-за тирании «денежного мешка» стремительно скатываются в состояние «вассалитета»; но под конец он возвысился до чего-то более понятного. Его задел чей-то укол. Ему попалась на глаза перепечатка из восточной газеты о том, что западные фермеры начинают выступать за свободное серебро, поскольку ухватываются за шанс расплатиться по долгам по пятьдесят центов за доллар. Этот человек проявил благородство в своем возмущении обвинением в нечестности.

«Мы намерены полностью выплатить наши честные долги, — сказал он, — но посмотрите, как все обстоит на практике: я занял тысячу долларов, когда пшеница продавалась по доллару за бушель. Если бы я вырастил тысячу бушелей, я мог бы выплатить долг, продав их. Но когда пшеница упала в цене до пятидесяти центов за бушель, я должен вырастить уже две тысячи, чтобы покрыть обязательство. Это произошло из-за роста стоимости денег. Это в интересах людей с Уолл-стрит, чтобы все было именно так, в то время как нам требуется увеличение денежной массы. Они имеют дело с долларами, а мы — с пшеницей, и чем больше они могут заставить нас вырастить за один доллар, тем лучше они себя чувствуют. Мне требуется столько же времени, труда и затрат на зарплату, чтобы вырастить тысячу бушелей пшеницы, сколько и тогда, когда она продавалась по доллару, и по справедливости я должен был бы выплатить долг тысячей бушелей, ведь я выращиваю не доллары, а пшеницу».

Никакие отвлеченные рассуждения или исторические примеры не смогли бы убедить его в том, что рост стоимости денег объясняется причинами, отличными от заговора тех, кого он называл «денежными королями», которые тем или иным образом получили контроль над объемом денежной массы и тем самым определяли цены на товары. Но при всех его финансовых заблуждениях было совершенно очевидно, что обвинение в нечестности было применено не по адресу.

Уже ближе к концу дневного перехода я воспользовался вторыми попутками. На протяжении многих миль местность становилась все более холмистой, и когда позади осталась деревня Кун-Рапидс, я обнаружил, что поднимаюсь на крутой холм, за которым следовал резкий спуск в долину, сменявшийся началом нового холма — более длинного и крутого, чем все предыдущие.

Я медленно поднимался на один из самых длинных холмов, когда фермер на легкой торговой повозке окликнул меня, предложив подвезти. Я подождал на вершине холма и взобрался на сиденье рядом с ним, пока лошади слегка похрапывали в более прохладном воздухе, гулявшем над вершинами холмов.

За те две-три мили, что мы проехали вместе, фермер беседовал весьма непринужденно. Будучи столь же хорошо осведомленным, как и мой утренний знакомый, он обладал более крепким складом характера, и разница в их взглядах была полной. Он ничего не знал ни о каком заговоре против фермеров или какого-либо «производящего класса» и утверждал, что едва ли не самым губительным шагом было бы нарушение стабильности денежного обращения. Рост стоимости денег действительно имел место, но он явно был обусловлен общемировыми процессами, совершенно неподконтрольными воле отдельного человека. Сейчас фермеры страдали от этого; но несколько лет назад они выиграли от роста стоимости урожая и могли с надеждой ожидать возвращения лучших времен. Что же касается фермеров этой части Айовы, то их судьба сложилась наилучшим образом. Сначала эти холмы считались наименее привлекательной землей и осваивались в последнюю очередь, но, будучи однажды освоенными, они оказались едва ли не самой богатой почвой в штате. Поселившиеся здесь фермеры в результате оказались владельцами земли, которая неуклонно росa в цене. С 10 долларов за акр она быстро поднялась до 20, и многие владельцы теперь неохотно расстались бы со своими фермами за 40 долларов за акр.

В этих словах не было никакого хвастовства. Мой собеседник говорил и держался сдержанно, но он обладал тем преимуществом, что мог подкрепить все свои слова конкретными примерами, и истории большинства фермеров, равно как и каждая сделка с недвижимостью на многие мили вокруг, казалось, были ему прекрасно известны.

Ничто не могло лучше соответствовать моему настроению при расставании с ним, чем вечерняя встреча с мистером Харди, на ферме которого я провел ночь. Добродушный шотландец с открытым, ясным лицом, чей глубокий, богатый голос казался вечно готовым сорваться на смех, он сердечно приветствовал меня, угостил отменным ужином и устроил на ночлег в амбаре на душистом сене, которое он разложил там собственными руками, а утром накормил завтраком; и за все это он наотрез отказался взять плату или принять помощь в работе.

Мы долго беседовали об английской политике, но лучше всего ему удавались рассказы о положении фермеров в Айове. Более довольного человека я встречал редко, как и человека с более заразительным жизнелюбием. В юности он приехал из Шотландии и был пионером среди этих холмов Айовы. По сравнению с его ранним опытом, все тяготы фермерства остались для него в прошлом. Доступный рынок, превосходные трудосберегающие машины, легкое общение с соседями и внешним миром превратили первоначальную борьбу со всевозможными неблагоприятными условиями в жизнь, которая казалась легкой на этом фоне. Я был бы очень рад возможности принять его прощальное приглашение когда-нибудь вернуться к нему домой.

В начале вторничного перехода молодой шведский фермер подобрал меня и довез почти до самого Мanning; а чуть западнее города я повстречал другого фермера, который подвез меня на своем сиденье добрых шесть миль. Третья поездка на пару миль до Ирвина сильно помогла мне на пути к Киркману. Однако я не успел добраться до деревни, как наступила ночь. На ферме, расположенной примерно в миле к востоку от нее, меня встретили столь же тепло, ско накануне. Ужин был готов, для меня нашлось место; затем я помог батракам на дойке. Наконец, перед тем как лечь спать, мы искупались. Фермер устроил для этого искусственный водоем в скотном дворе, куда постоянно поступала свежая вода, и ничто не могло быть желаннее после целого дня работы и ходьбы при температуре 105° в тени. Мне хотелось остаться там батраком едва ли не так же сильно, как у мистера Харди, но путешествие к Каунсил-Блаффс уже подходило к концу, и я был полон решимости завершить его перед следующим долгим привалом.

В среду мне хотелось максимально сократить расстояние до Неолы — деревни на пересечении железных дорог Сент-Пол и Рок-Айленд; но ночевать мне пришлось в нескольких милях к юго-западу от Шелби. Это произошло потому, что в тот день мне не так повезло с попутным транспортом. Я поймал лишь одну машину за весь день. Свернув из Киркмана на почтовый тракты, ведущий в Харлан, административный центр округа Одюбон, я увидел приближающуюся повозку с двумя мужчинами. Я отошел в сторону, чтобы пропустить ее, но она остановилась возле меня, и один из мужчин пригласил меня сесть. В нем безошибочно угадывался деревенский врач, а рядом с ним сидел без пиджака и воротника молчаливый юноша, который явно был его «батраком». Я устроился между ними, тесно прижавшись к ним, и врач устремил на меня свои проницательные, добродушные глаза.

«Откуда вы?»

«Куда направляетесь?»

«Сколько вам лет?»

«Как вас зовут?»

«Куда вы рассчитываете попасть после смерти?»

«Почему вы не бреетесь?»

Такими вопросами с почти свирепой быстротой он засыпал меня, ожидая при этом лишь кратчайшего ответа на каждый из них. А когда допрос закончился, он тихо, проницательно рассмеялся, весело поблескивая глазами, и сухо заметил: «Полагаю, ты сгодишься».

Он не дал мне времени поблагодарить за комплимент, тут же продолжив:

«Вы знаете, что мистер Фрик был ранен и может умереть?»

Я этого не знал, так как не видел газет с тех пор, как покинул Алгону, а общался лишь с фермерами, чьи новости поступают из еженедельной прессы,

Это была крайне трагическая кульминация событий в Хомстеде, которая сыграла свою роль в формировании симпатий западных фермеров к затронутым там проблемам. Меня поразило, с каким пристальным интересом следили за забастовкой на всем моем пути, и, как мне казалось, было весьма показательно повсеместно встречать резкое осуждение использования частной полиции для достижения целей, вполне законных самих по себе и полностью урегулированных законом и обычаями. До сих пор в этом противостоянии настроения фермеров были на стороне рабочих. В остальном они казались неуверенными. Прежде всего возникал вопрос факта: коснулось ли сокращение зарплаты в большей степени рабочих, получавших полтора доллара в день, или квалифицированных специалистов, которым, по слухам, платили некоторым до пятнадцати долларов? Пока это не прояснилось, можно было только строить предположения.

Самым интересным для меня было обнаружить их отношение к широко обсуждавшемуся вопросу о том, будто рабочие имеют право на собственность в Хомстеде, помимо своей зарплаты, на том основании, что они создали ее стоимость. Здесь коренилась истинная суть современного индустриализма, и в этом вопросе фермеры оказались, по меньшей мере, консерваторами.

Американский фермер — это землевладелец, обладающий склонностью к логическим выводам, делающей ему честь. Его главная цель — по возможности сохранить свою экономическую независимость, и доктрина, которая предоставила бы его батраку право на конечную долю владения его фермой, вряд ли скоро найдет широкое признание в его среде.

Именно с этим доктором я и обсуждал данные вопросы, и мне было интересно обнаружить, что мой опыт подтверждается наблюдениями столь опытного и проницательного наблюдателя, у которого были столь хорошие возможности.

Весьма неохотно я распрощался с ним у его порога и направился в сторону Неолы. Из-за дождей, задержавших меня в четверг, я вошел в Неолу лишь посредине дня, но останавливаться там не стал, а поспешил дальше в Андервуд, где и провел ночь.

Пятница выдалась снова ясной и жаркой, но дороги были трудными, и мне пришлось сойти с них на железнодорожную линию дорог Сент-Пол и Рок-Айленд, которые идут параллельно друг другу на протяжении нескольких миль в сторону Каунсил-Блаффс.

За последний день мне не предложили ни единой работы. По мере приближения к городу фермеры казались либо менее нуждающимися в рабочих руках, либо менее склонными связываться со случайным путником. Без сомнения, у меня не возникло бы никаких затруднений, если бы я занялся целенаправленными поиском работы. Разумеется, не хуже обстояло дело и с обедом на ферме, где мне разрешили помочь разгрузить воз сена. А после обеда, проговорив с фермером целый час, я обнаружил в нем то же спокойное удовлетворение, которое так поразило меня своей всеобщностью среди фермеров Айовы.

Но мои письма лежали в почтовом отделении в Омахе, и меня тяготила любая задержка до тех пор, пока я их не получу. Однако получить их в тот день не удалось, как и в течение нескольких последующих дней. В Каунсил-Блаффс я столкнулся с неожиданным препятствием в виде платного моста через Миссури. Пять центов давали мне право прохода, но у меня была лишь одна монета, и потому мне нужно было искать работу. Я счел себя огромным везунчиком, когда с наступлением темноты устроился на работу в конюшню.

Я пересек Айову, и обещание мистера Росса выполнилось с лихвой. В любой день этого похода я мог бы найти с десяток мест по первому требованию, и едва ли проходил хоть день, чтобы мне не предлагали пойти работать снова и снова. Я счел бы это условие спецификой страды, если бы многие фермеры не говорили мне, что, хотя потребность в рабочей силе тогда максимальна, она настолько постоянна всегда, что хорошему человеку никогда не придется долго оставаться без работы в их краях.

A SECTION-HAND ON THE

UNION PACIFIC RAILWAY

ПУТЕВОЙ РАБОЧИЙ НА ТИХООКЕАНСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ ЮНИОН ПАСИФИК

Летом 1892 года проезд из Каунсил-Блаффс в Омаху стоил пять центов. Такова была плата пешехода за переход по мосту, перекинутому через Миссури и соединявшему два города. Плата была вполне разумной, смею полагать, и покрывала, пожалуй, лишь справедливую прибыль на капитал, вложенный в мост, но это было пять центов, а у меня была всего одна монета. Одна тусклая медная монетка с изображением индейского головного убора и лавровым венком — вот и все, что осталось от сбережений с моей последней работы. Поэтому мне нужно было найти работу в Каунсил-Блаффс, а письма, ждавшие меня в Омахе, должны были подождать еще немного. Но я чувствовал себя вымотанным, ведь подошел к концу шестидневный пеший переход длиной около 200 миль, поэтому я присел на скамейку в тени на общественной площади возле фонтана, чье журчание освежало в зной полуденного летнего дня.

С сожалением я вспомнил тогда фермера, с которым обедал в полдень и у которого мог бы остаться батраком. К тому же я с некоторым беспокойством вспомнил двух пешеходов, встретившихся мне на окраине Каунсил-Блаффс.

«Ты откуда, приятель?» — спросил один из них с некоторым бахвальством в голосе.

«Я только что прошел через весь штат из Алгоны», — ответил я.

«А есть там, откуда ты идешь, какая-нибудь работа?»

«Полно», — заверил я его.

«Ну а туда, куда ты направляешься, ее нет. Мы с приятелем сбились с ног в поисках работы в Омахе и Каунсил-Блаффс».

Я прошел 1500 миль в качестве наемного работника, и мне предстояло пройти еще столько же, прежде чем я достигну Тихого океана, но до сих пор найти хоть какую-то работу не составляло труда, если не считать случаев, когда я предпочитал оставаться в перенаселенном городе зимой. Беспокойство, испытанное мной на сей раз, оказалось напрасным, ибо когда в прохладе вечера я принялся искать занятие, то нашел его с третьей попытки, и той же ночью завалился спать конюхом в ливрейной конюшне с жалованьем в двадцать долларов в месяц и пансионом в отеле «Пятая авеню».

Десять долларов за вычетом двенадцати центов, которые задолжал за прокат книг в лавке писчебумажных товаров, составили чистый доход за две недели службы в конюшне. Но необходимость расшифровывать записи и отвечать на многочисленные письма, а также притягательность публичной библиотеки задержали меня в Омахе на несколько дней, так что к тому моменту, когда однажды во второй половине дня в середине августа я покинул город, собираясь преодолеть следующий этап путешествия по просторам штата Небраска, мои наличные деньги сильно уменьшились.

Естественно было следовать вдоль Тихоокеанской железной дороги Юнион Пасифик. Она прокладывает свой путь на запад через весь штат, и параллельно ей тянется оживленная дорога, соединяющая многочисленные поселки вдоль линии. Сразу за Омахой железная дорога делает изгиб на юг, и я избежал его, последовав более прямым путем по шоссе, которое на следующее утро привело меня к пересечению с путями у Элкхорна. Дальше идти было проще простого. Железная дорога тянулась по северному берегу реки Платт, а дорога шла параллельно путям. Если день выдавался сырым, я сходил с дороги и шел по шпалам; если сухо — шел по дороге, но всегда находился на расстоянии оклика от попутной подводы, благодаря чему повстречал немало интересных фермеров и сберег множество миль пути.

Был поздний вечер дождливого дня, когда мне посчастливилось поймать самую своевременную попутку. Из низких тяжелых туч с самого раннего утра моросил мелкий дождь, который почти висел в теплом, неподвижном воздухе. На протяжении ярда-другого я еще мог найти сносную тропинку по дерну у обочины дороги. Затем, по мере того как грязь становилась все глубже, я забирался на рельсы и шел по ним, пока однообразие шпал снова не выгоняло меня в слякоть. В тот день я не видел почти ни единой живой души, кроме промелькнувших силуэтов в поездах да изредка попадавшихся промокших путевых рабочих, которые угрюмо смотрели на меня, едва удостаивая кивка при встрече. Шататься без дела казалось едва ли целесообразным, но я уже усвоил, что обычно лучше придерживаться дороги, когда это возможно, и теперь начал помышлять о ночлеге, пытаясь найти хоть какое-то утешение в том, что с утра прошел уже больше двадцати миль.

Впереди по дороге посчитался гул тяжелой повозки; и когда я услышал приближающийся хлюп лошадиных копыт, то обрадовался, уловив окрик кучера, предложившего мне сесть рядом. Это был батрак — молодой, мускулистый, сутулый, сидевший с опущенными плечами и слабо натягивавший вожжи голыми руками, в то время как с фетровой шляпы капала вода на блестящую поверхность его прорезиненного плаща.

Было не совсем понятно, почему он позвал меня подвезти: когда я взбирался на облучок рядом с ним, он едва бросил на меня тусклый взгляд и вовсе не выглядел жаждущим беседы.

Мы ехали через местность, которая становилась все более привычной из-за своего неизменного однообразия. Повсюду расстилались кукурузные поля, не обнесенные изгородями и ограниченные, казалось, лишь горизонтом по мере того, как они уходили в туманную даль. Словно острова в море стоящей кукурузы, были широко разбросаны группы фермерских построек, окруженные рощами тополей, а иногда и фруктовыми садами. И если в однообразии кукурузы и был какой-то излом, то лишь там, где огромные площади были отведены под выращивание сахарной свеклы. Равнину едва ли нарушал хоть один холм, а рельсы тянулись бесконечной прямой линией через степь.

Обычные темы для разговора с моим новым знакомым не срабатывали. Кукуруза его не интересовала, к опытам со свеклой он относился лишь вяло, а всеобщие выборы не смогли его растрогать, хотя он и отважился заявить, что у фермеров Запада нет никаких надежд до тех пор, пока не будет обеспечена свободная чеканка серебра. Его настроение соответствовало погоде, и жизнь казалась «скучной, тусклой и ненужной».

Наконец он оживился при упоминании работы, но лишь для того, чтобы выплеснуть свою депрессию. Работы было предостаточно; для таких, как он, жизнь состояла почти исключительно из работы, но какая польза надрывать душу ради того, чтобы получить лишь кусок хлеба, одежду да крышу над головой?

Было невозможно избежать трагизма в истории этого человека, когда он просто рассказывал о смерти своего отца от перенапряжения при попытке выплатить закладную на ферму и о том, как его мать осталась один на один с этой неравной борьбой. Ему тогда было одиннадцать лет, и он был старшим из двоих детей; он отчетливо помнил, как был потерян дом — результат многолетнего совместного труда. С той поры его жизнь представляла собой непрекращающуюся борьбу за выживание перед лицом болезней, которые раз за разом уничтожали его заработки и снова возвращали к зависимости от положения батрака.

Однажды его сбережения пропали совсем иначе. Это случилось как раз в тот момент, когда в его судьбе забрезжили перемены к лучшему. К концу прошлой осени у него скопилось двести долларов, и с этим заделом он намеревался со временем пробить себе дорогу к собственному независимому делу. Поэтому он отправился в Омаху и на одной из тамошних бирок труда встретил мужчину средних лет, который предложил ему работу на коневодческой ферме в двадцати милях к югу от города. Жалованье с самого начала должно было составить тридцать долларов в месяц, если он покажет себя стоящим этих денег, с последующим повышением по мере приобретения опыта. Между тем он должен был осваивать ремесло разведения лошадей для рынка, и если он решит вложить свои сбережения в это дело, когда получше изучит его, то, по словам его информатора, не было более верного пути к собственной доходной затее.

Он ничем не связывал себя, как он понял, поэтому решил попробовать это место. Его новый работодатель и он вышли из конторы вместе, и, поскольку до отправления поезда оставался еще час, они зашли пообедать в ресторан, где коневод во всех подробностях рассказал ему о ферме. Это был пожилой человек с тихими манерами, очень простой в речи, весьма дружелюбный и заботливый; ибо когда они уже собирались покинуть ресторан, он открыл небольшую кожаную сумку, которую нес с собой под надежной охраной, и, показав сберегательную книжку и солидную сумму денег, снятую им для выплаты месячного жалованья рабочим, предложил нашему другу сдать на хранение его собственные ценности в целях безопасности от карманников на вокзале и в вагонах, добавив при этом, что тогда он доверит эту сумку ему, поскольку по дороге к поезду ему нужно зайти в одно-два места.

Батрак крепко держал сумку, пока они с хозяином шли по улице, и еще крепче — когда ждал в лавке, куда босс оставил его под предлогом того, что у него есть дело в конторе этажом выше, пообещав вернуться через несколько минут. Минуты тянулись к часу, и юноша начал бы тревожиться, если бы не то обстоятельство, что сумка с его сбережениями была в целости и сохранности при нем. Но когда уже подходил к концу второй час, его охватило беспокойство за босса, пока вопрос к лавочнику не привел к вскрытию сумки и обнаружению того факта, что в ней лежали лишь какие-то старые газеты и ничего более.

Тогда он вернулся на ферму и проработал всю зиму и лето, которое теперь подходило к концу, но болезнь в семье поглотила его заработки, и спустя четырнадцать лет труда он оказался ровно там же, откуда начинал мальчишкой, если не считать прибавившихся сил и опыта.

В тот вечер в деревенском постоялом дворе, пока снаружи лил дождь, я сидел бок о бок с рыцарем-тамплиером, только что вернувшимся с конвента своего ордена в Денвере. Вдохновляло его вовсе не заседание; его вдохновляли горы. Выросший в прерии, он раньше даже холмов-то не видал, и вид земли, поднимающейся из равнины до тех пор, пока она не касается самого неба, был для него все равно что открытие нового измерения для разума. По его словам, он часами позволял своему взору блуждать от пика Лонга к пику Пайкс и обратно, пока его воображение терялось среди ущелий и темных каньонов, а также в летнем блеске вековых снегов. В этом и заключалось очарование: в простом рассказе об открытии перед ним мира величия и красоты, о котором он никогда и не мечтал, пробудившем в нем способности к благоговению и восхищению, о наличии которых он и не подозревал.

Вся прелесть заключалась в юморе, соединенном с обаянием, с каким он описывал свой конкретный опыт знакомства с новым миром загадок. Его рассказ о восхождении на пик Пайкс сделал бы честь любому юмористу. Экспедиция к полюсу вряд ли могла бы относиться к себе с большей серьезностью. Несколько его собратьев по ордену и он сам вместе с дамами из их компании выступили в полночь из Маниту, чтобы успеть подняться на вершину (четырехчасовой подъем) до наступления темноты следующего дня. Ни «крутой подъем на небеса» не полон стольких трудностей и опасностей для борющегося за праведность святого, сколько подъем вдоль линии зубчатой железной дороги для этой стайки странствующих рыцарей и прекрасных дам. Легко представить себе всю опасность этого приключения — для ног, привычных лишь к прерии, — когда приходилось шагать с полуночи до рассвета по краям зияющих пропастей в темноте под шум падающей воды.

День тоже не рассеял ужасы. Обрывы никуда не делись, а нарастающая грандиозность высоты над равниной вызывала «головокружение», которому было тем труднее сопротивляться, чем сильнее сказывалось затрудненное дыхание в разреженном воздухе. Некоторые женщины падали в обморок по дороге, и подъем в течение последнего часа стал агонией для всей компании; ибо теперь усилие всего в несколько шагов истощало их силы, и они отчаивались когда-либо достичь цели.

Был уже полдень, когда они наконец рухнули на вершине в укрытии скал, защитивших их от пронзительного ветра, и съели то, что осталось от их припасов.

Непроизвольное преувеличение приобрело теперь еще более комичную форму в рассказе о том, что было видно с горы. Мне доводилось слышать на национальном съезде, как молодой негр из Техаса поддерживает кандидатуру партийного лидера с таким пылом и в таких выражениях, которые подобали бы архангелу. Полет фантазии вокруг пика Пайкс был сравним с этим — возможно, не по красноречию, но уж точно по накалу, благодаря которому обе речи запомнились как жемчужины наивного юмора.

С четверга пополудни, когда я покинул Омаху, до вечера субботы я дошел пешком до Колумбуса, а затем отдыхал в воскресенье. В понедельник утром маршрут по-прежнему пролегал вдоль линии Тихоокеанской железной дороги Юнион Пасифик, которая теперь повернула на юго-запад, следуя вдоль берега реки.

Вторничный переход оказался самым длинным из всех, что я совершил до сих пор. От точки неподалеку от Кларксвилла я добрался до места чуть дальше Гранд-Айленда, что составляло, по моим оценкам, около сорока миль в общей сложности; но поскольку различные попутки подвезли меня почти на добрую пятую часть пути, реальная ходьба ненамного превышала норму.

В среду утром, 24 августа, мои денежные средства иссякали. Я видел перспективу получить обед посреди дня, но ни ужина, ни ночлега впереди не предвиделось. Возвращение к труду стало бы желанной переменой после утомительной ходьбы, точно так же как бродяжническая жизнь всегда казалась мне отрадой после тяжелой физической работы.

После обеда я начал подумывать о какой-нибудь работе. Было бы легко наняться на одну из многочисленных ферм, мимо которых я проходил, и, как мне казалось, не составило бы труда найти ее, судя по рассказам фермеров, с которыми я беседовал на дороге из Омахи. И все же у меня уже был небольшой опыт работы батраком, и мне хотелось расширить рамки эксперимента настолько, насколько это возможно в пределах неквалифицированного труда, поэтому я стал размышлять дальше.

Я находился чуть дальше городка Гиббон. Стоял жаркий августовский полдень, и, бросив взгляд вдоль путей, я увидел бригаду путевых рабочих за работой: воздух вокруг них дрожал от волн згорающего марева, а солнце сверкало на рельсах. Подойдя ближе, я легко выделил бригадира — беловолосого, гладко выбритого, румяного ирландца с чистыми голубыми глазами и, как выяснилось, столь же добродушным, сколь и грубоватым языком. Двое его сыновей входили в бригаду — рослые парни едва за двадцать, смуглые, симпатичные и молчаливые. Он сказал мне, что они его сыновья, и сообщил немало других сведений; ибо мое заявление о поиске работы послужило сигналом для всей бригады бросить занятия и благодушно поразмыслить над сложившейся ситуацией, пока старик болтал. Четвертым работником был неряшливый юноша, который с довольным видом опирался на лопату и лениво прислушивался к тому, что говорилось.

Нет, дать мне работу бригадир не мог: у него уже был полный штат людей, но он знал, что в бригаде на следующем участке к западу не хватало одного человека, когда он видел их в последний раз, и полагал, что мои шансы устроиться к ним весьма высоки.

Я прошел чуть больше трех миль на следующий участок, который был тридцать вторым, прежде чем догнал работавшую там бригаду. Когда я нашел их, они состояли из трех человек и подбивали шпалы возле небольшой станции, известной как Буда. Я подошел к ним и спросил Осборна, бригадира, и мне ответил высокий, простодушный молодой уроженец Запада безошибочно местного происхождения.

Осборн сразу признал, что рабочих рук не хватает, и сказал, что я могу выйти на работу на следующее утро, если пожелаю, после чего деловито пояснил, что плата составляет двенадцать с половиной центов в час за десятичасовой рабочий день, а его жена будет обеспечивать меня пансионом за три с половиной доллара в неделю.

«Очень хорошо, — сказал я, — я беру эту работу».

«Можешь идти прямо к дому, — продолжал он, — или подождать здесь и пойти домой вместе с нами в шесть часов».

Я предпочитал подождать и переложить объяснения на бригадира, поскольку мои попытки объясниться с женской половиной семей моих работодателей не всегда заканчивались тем, что я чувствовал себя совершенно непринужденно.

Нынешнюю обстановку можно было охватить одним взглядом. В четырех милях дальше по дороге лежал город Карни, разросшийся по большей части к северу от железнодорожной линии. Станция в Буде представляла собой стандартное каркасное здание с загоном для скота на одном конце и огороженной платформой для перегрузки скота в вагоны. Запасной путь тянулся на сотню ярдов или около того вдоль главного пути, а в нескольких шагах за ним, через оживленную дорогу, стоял домик путевого бригадира — легкая деревянная коробка, неокрашенная и потемневшая от непогоды. У одного из концов тупика, с пролетом рельсов в несколько футов между ними, стоял небольшой домик, похожий на большую собачью конуску, где хранились ручная дрезина для рабочих и путевой инструмент. Вокруг станции и домика бригадира, а также по обе стороны от железной дороги и дороги было расчищено пространство, а дальше начиналась неизбежная кукуруза, стеной стоящая в прерии докуда хватало глаз.

Тень от станции падала на высокую степную траву под ее восточной стеной, и там я прилёг отдохнуть.

Если бы мне не удалось устроиться на работу в Буде, я бы не стал переживать и как ни в чем не бывало пошел бы дальше искать счастья в Карни или в окрестностях города. Но обретя работу и зная, что мне нужно лишь отдохнуть до утреннего выхода на смену, я почувствовал разливающуюся по телу истому, предаваться которой было истинным наслаждением. Лежа там в высокой степной траве после очередного марш-броска длиной почти в 200 миль, мечтая глядя в небо и с довольным чувством думая о своем новом назначении, я расслабил каждый мускул, и само волевое усилие поднять их на ноги казалось утраченным, пока одна лишь мысль о дальнейших действиях в этот день не превращалась в муку, которую упиваешься лишь ради остроты ощущения покоя.

Было трудно заставить себя подняться даже на зов к ужину. Но в шесть часов я встал, присоединился к бригаде, и мы вместе, убрав инструменты, направились к домику бригадира. На скамейке у кухонной двери стояли жестяные тазы, мыло, вода и обычное полотенце на валике, и вскоре мы ожидали приглашения к вечерней трапезе.

Осборн и путевые рабочие уже успели мне очень понравиться. Тайлер был молодым американцем, долговязым парнем с крепкими, рельефными мышцами и умным, выразительным лицом, в котором угадывалось хорошее воспитание, в то время как Салливан представлял собой круглолицего, коренастого ирландца лет двадцати пяти, бойкого, прямого и полного энергии.

Разговоры о работе, которые они вели на улице, продолжились и за столом, когда нас позвали ужинать в небольшую переднюю комнату хижины с ее деревянными стенами, оклеенными старыми газетами. Никогда еще меня не принимали в любой компании товарищей по труду так естественным образом. Они спросили мое имя и откуда я родом, и, узнав, что я прибыл с Востока, остались довольны моим рассказом и приняли меня в свой круг с абсолютным дружелюбием. К нам присоединился отец Осборна, тихий старый фермер, но женщин и детей мы видели лишь тогда, когда проходили через кухню. Там находилась мать Осборна вместе с невесткой, и одна из них, а может, и обе сразу, оказались на редкость искусными кухарками и хозяйками.

С первого же взгляда бросалась в глаза чистота дома, несмотря на всю его ветхость, а ужин, за который мы сели, был не только чистым, но и обильным, и вкусным. У нас были суп и вареная курица с густой подливкой, картофель, дымящаяся зеленая кукуруза, а также отменный белый хлеб и соус на десерт. Проходя мимо, я с куда большим интересом взглянул на женщин и разглядел в старшей безмятежную, с милым лицом жену старого фермера — такую аккуратную и опрятную, что она словно сошла со страниц какой-нибудь новоанглийской глубинки, тогда как младшая женщина в своем пышущем здоровье казалась скорее порождением Запада.

За ужином Осборн и Тайлер перевели разговор на то, что манило их в Карни на вечер, и едва трапеза завершилась, они впрягли принадлежавшего Осборну индейского пони в легкую разболтанную двуколку и уехали в город. Мы с Салливаном остались одни, так как старый фермер куда-то исчез. Мы закурили трубки и уселись в степной траве лицом к заходящему солнцу. Горизонт полыхал багрянцем и золотом, которые блекли до чистого холодного зеленого оттенка, прежде чем смениться лиловым тоном, на фоне которого загорелась вечерняя звезда. Над городом вспыхнул резкий свет электрических фонарей, и легкий ветерок едва слышно зашуршал в подсыхающих листьях кукурузы.

Мы с Салливаном лениво покуривали в сумерках. Он начал рассказывать мне о себе, и мое настроение поднималось, ибо я слышал не какую-то приукрашенную байку.

Нет ничего удивительного в том, чтобы заставить людей говорить о себе, и работяги здесь не исключение; однако существует разница — огромная, всеобъемлющая разница — между рассказом, который явно вдохновлен надеждой произвести на вас впечатление, и историей, представляющей собой спонтанное самораскрытие.

Салливан был таким же бродягой, как и Фаррелл, но постарше и с куда меньшими шансами когда-либо вписаться в рамки обычной оседлой жизни. Дважды он пересекал Атлантику матросом на скотовозе, а потому познал самые низины порока, но ничуть не хвастался своими познаниями. Лишь однажды в его голосе прозвучала нотка триумфа. Это произошло в конце рассказа о тридцатидневном сроке, который он отбыл как-то раз в исправительном доме Бридвелл в Чикаго. Описание вышло превосходным, поскольку память о пережитом была еще свежа в нем, и он невольно заставлял вас воочию увидеть тюрьму, надзирателей и толпы заключенных, сходящихся по утрам во внутренний двор каждый из своей одиночки.

«Там меня знали как Кукушку Салливана, — говорил он, — так меня прозвали чикагские копы; и думаю, они до сих пор поймут, кого вы ищете, если заглянете в полицейский участок на Гаррисон-стрит и спросите Кукушку Салливана».

Вскоре мы перебрались на небольшую платформу у путей и сидели на ступеньках, с наслаждением покуривая, в то время как до нас доносился шелест ночного ветерка в кукурузе. Салливан рассказывал мне о своем долгом пребывании в Оклахоме и Индейской территории, о бурных днях открытия резервации и еще более диких временах, когда он вместе с другими искателями приключений скитался по новым землям и жил наперекор капризам причудливой фортуны. Он рассказывал о своих романах — их было немало, и некоторые из них связаны со смуглянками, — и о драках, в которых ему доводилось участвовать, и далеко не все они были праведными; и о том, как в конце концов его снова занесло на север, аж в Скотию в штате Небраска, где он работал путевым рабочим до прибытия в Буду.

Мы с Салливаном уже стали друзьями, когда укладывались спать в ту ночь на наших раскладушках на чердаке под крышей хижины. На следующее утро при начале дневной смены Осборн поставил нас в пару. Ровно в семь мы вчетвером открыли инструменталку и погрузили на дрезину ломы, гаечные ключи, киркомотыги и лопаты, которые могли понадобиться, а водрузив сверху наши котелки с едой, выкатили дрезину на линию и поставили на рельсы.

Двадцатью годами ранее наши предшественники, укладывавшие пути и пользовавшиеся тем же инструментальным сараем, ежедневно брали с собой по ружью на случай нападения индейцев. Потертые гнезда и упоры, где ружья стояли по ночам у внутренней стены, можно было увидеть и поныне. Толкнув дрезину в направлении Карни, мы запрыгнули на нее, и, ухватившись каждый за рычаг рукоятки, вскоре помчались над рельсами. Солнце было скрыто облаками, утренний воздух бодрил, а быстрое движение наполняло энергией, так что первое впечатление от работы оказалось весьма радостным. Но качать ручную дрезину — это еще не вся работа путевого рабочего. Вскоре мы достигли западного конца нашего участка, где на своей дрезине нас встретила бригада соседнего участка. Осборн перекинулся парой слов с другим бригадиром насчет некоторых деталей работы, после чего, сняв дрезину с путей, мы приступили к повседневным обязанностям. Осборн и Тайлер работали в паре, а мы с Салливаном — в другой. Салливан, казалось, не возражал против того, чтобы обучать новичка, и взялся за это с энтузиазмом и немалым мастерством. Нам предстояло поднимать и подбивать просевшие шпалы, ставить новые стыковые накладки взамен треснувших, забивать костыли там, где старые расшатались, и подтягивать гайки на болтах, которые норовили открутиться.

Пять часов подряд такой работы утомляли; это была изнуряющая, монотонная зубрежка физического труда, но со своим разнообразием, и лучшего напарника, чем Салливан, сыскать было невозможно. Он научил меня подбивать шпалы, ставить на место новые накладки и затягивать гайки, однако мы были рады услышать полуденный сигнал, разносившийся свистками паровозов из Карни.

Мы воссоединились с Осборном и Тайлером, сняли с дрезины наши котелки с едой и уселись в степной траве, настраиваясь на час заслуженного наслаждения. Ломтики хлеба, холодное мясо, кусочек колбасы, кусок пирога с сыром и холодный чай составляли рацион каждого и закладывали основу для перекура. Тяжелый физический труд всегда изнурителен, какими бы тренированными ни были ваши мышцы, а десять часов его ежедневно способны оказать отупляющее воздействие на разум, и время тянется мучительно медленно до самого конца. И все же, когда наступает полдень или завершается рабочий день, вместе с едой и питьем приходит чувство обновления, неведомое тем, кто не является рабочим, а утешение от табаку погружает в объятия истинного покоя.

Пока мы лежали в степной траве, наши глаза следили за тем, как дым колечками поднимается в теплых лучах солнца, а беседа текла неспешно, то задерживаясь на какой-то теме на мгновение, то вновь устремляясь вольно.

«Когда ты жил на Востоке, тебе доводилось бывать в Нью-Йорке?» — спросил бригадир.

«Да, довольно часто», — ответил я.

«А на Уолл-стрит ты когда-нибудь бывал?»

«Много раз».

«Ну так вот там эти (я опускаю промежуточные бранные определения) раздутые держатели облигаций и живут, на которых мы, бедные черти здесь, вынуждены пахать».

Не стоило объяснять, что Уолл-стрит — это не жилой квартал, но само утверждение представляло определенный интерес, и поэтому я расспросил бригадира о том, что за ним стояло. Похоже, за этим не скрывалось ничего, кроме смутного чувства несправедливости, породившего ненависть к классу, который агитация за свободную чеканку серебра приучила называть «денежными лордами». Это была компания людей, захвативших контроль над «денежным рынком» и живших вследствие этого в большом великолепии на Уолл-стрит за счет «производящих классов», которые, судя по всему, состояли исключительно из тех, кто трудится своими руками самостоятельно или за дневной заработок.

Подобная идея нисколько не удивила бы, исходи она от какого-нибудь городского рабочего, затронутого волной какой-нибудь четко оформленной революционной агитации, но услышать ее от уроженца-фермерского сына, дослужившегося до путевого бригадира, было любопытно вдвойне, укрепляя изумление от того, как часто в аграрной среде зарождаются зачатки революционной доктрины.

Салливан не разделял взглядов бригадира. «Денежные лорды» и «производящие классы» были для него лишь пустыми звуками. Жизнь сводилась к труду или праздности. Если ты трудишься руками, твоя доля — рабский труд; нет — значит, избежал первородного проклятия. Его философия блестяще проявилась в одной фразе, сказанной нами во время дневной смены.

День клонился к вечеру, но все еще стояла жуткая жара, так как облака рассеялись еще утром, солнце набирало силу по мере того, как тянулось время, и ни единый ветерок не шевелил духоту. Теперь мы работали ближе к восточному концу участка, где потребовалось провести небольшой ремонт из-за ослабления полотна дороги. Мы с Салливаном, как и прежде, трудились в паре. Это была работа киркой и лопатой, и благодаря некоторому прошлому опыту мне не требовалось особых подсказок, так что мы в основном работали молча, если не считать того, что Салливан время от времени разражался песней. Но его обрывки песен звучали все реже по мере того, как тянулся день и мышцы наших спин все сильнее протестовали против непрерывного напряжения. Свинцовые минуты плелись медленно, шестьдесят минут в часе и пять часов непрерывного каторжного труда. Подобно луне Иисуса Навина в Гаваоне, солнце, казалось, застыло на месте и с зенита полуденного неба пронзало нас своими лучами. Наступило пять часов, и следующий час предстал перед нами в почти невыносимой длительности. Какое-то время Салливан молчал, упрямо продолжая трудиться в поте лица. Затем я увидел, как он медленно выпрямился, потирая рукой поясницу, в то время как его лицо комично выражало испытываемую боль, и произнес — и как же мне хотелось бы передать тот сочный ирландский акцент, с которым он это сказал:

«Ах, как же я жалею, что не учился на священника».

Два дня спустя во второй половине дня к нам присоединилась бригада с восточного соседнего участка, и вместе мы установили новую «крестовину» стрелочного перевода возле станции Буда. Это был тот самый ирландский бригадир со своими двумя сыновьями и молчаливым рабочим фермерского типа. Бригадир мгновенно узнал меня и одобрительно отозвался о том, что я последовал его совету и обратился к Осборну за работой.

Необходимость укладывать крестовину без нарушения движения поездов диктовала объединение наших усилий. Осборн выбрал час дня, когда интервал между поездами был наибольшим, и к назначенному часу, когда подошла другая бригада, у нас все было готово, так что благодаря совместному труду крестовина встала на место и была надежно закреплена к моменту прохода следующего поезда.

Значительная часть разговоров между начальниками в то время сводилась к предстоящей встрече, когда в назначенный день рабочие артерии на много миль вдоль пути должны были собраться у Гранд-Айленда по приказанию дивизионного суперинтенданта. Тогда на железной дороге должна была состояться общая раздача новых шпал.

Больше всего в тот момент меня интересовал тон, с которым рабочие отзывались о своем непосредственном начальстве. Я часто замечал этот тон и раньше, когда мы между собой вспоминали суперинтенданта. Он был официальным лицом, командовавшим всеми путевыми артелями в дивизионе и нёсшим прямую ответственность за состояние пути.

Рабочие рассказывали мне, что он сам начинал путевым рабочим, затем стал бригадиром и за долгие годы службы в компании дослужился до должности суперинтенданта. Чувство, которое они к нему питали, было смесью восхищения и страха. Они уважали его знание каждой детали их работы, и в них жила определенная симпатия к нему из-за того, что он когда-то был простым работягой, подобно им самим, но они боялись его благоговейным страхом.

Я помню, как однажды днем он проезжал мимо, пока мы работали. Мы отошли в сторону при приближении товарного поезда, и, когда мы вернулись к работе, мы увидели сухощавого невысокого человека, стоявшего на задней площадке тормозного вагона; его руки сжимали поручни, а глаза были прикованы к дорожному полотну. Осборн подумал, что заметил мелькнувший в пыли от проходящего поезда обрывок бумаги, и, заподозрив, что это приказание для него, бросил инструменты и принялся обыскивать насыпь и даже соседнее кукурузное поле с подветренной стороны с таким рвением, с каким ищут спрятанное сокровище. Однако он ничего не нашел, и весь оставшийся день, а не знаю, сколько еще после, этот случай не шел у него из головы, терзаемый чувством глубокой тревоги.

Когда настал назначенный для раздачи шпал день, мы сели в Буде на следовавший на восток пассажирский поезд и протиснулись в курительный вагон, уже переполненный бригадирами и путевыми рабочими. Осборн поручился за нас кондуктору, как и другие бригадиры за своих людей, когда мы подбирали артель почти на каждой станции.

Было приятно наконец выйти в Гранд-Айленде. Словно освободившиеся от школы мальчишки, мы карабкались по длинному товарному поезду, нагруженному шпалами, который ждал нас на запасном пути. Наши приказания были предельно ясны. Мы должны были распределиться по вагонам и по первому сигналу разгружать шпалы как можно быстрее, сбрасывая их вдоль дорожного полотна на безопасном расстоянии от путей. К тому же каждый рабочий должен был помнить, что в конце своего участка он должен выйти из поезда.

Я оказался в крытом товарном вагоне с тремя другими землекопами, совершенно незнакомыми мне людьми. Шпалы были сложены от пола до крыши от одного конца вагона до другого, и посредине оставался лишь проход, как раз достаточный для того, чтобы мы могли начать работу. Голубоглазый молодой швед и я как раз договорились быть напарниками, когда суперинтендант проходил мимо поезда, проверяя количество людей в каждом вагоне.

Через несколько мгновений мы тронулись в путь, и не успели мы отъехать далеко, как раздался заранее условленный сигнал. Тогда мы с усердием налегли на работу. Это было разнообразием в привычной рутине, и мы отнеслись к этому как к забаве. Двое мужчин взялись за одну сторону прохода, а мы со шведом — за другую. Вскоре между нами завязалось соревнование: кто быстрее разгрузит свою сторону.

Поезд двигался медленно, выгружая шпалы, которые громоздились в причудливом беспорядке вдоль откосов насыпи, а над шумом вагонов разносились голоса рабочих, взволнованно кричавших в непривычном состязании.

Прежде чем я успел осознать, что мы проехали хотя бы половину пути, я заметил станцию Буда. Наш вагон был почти пуст, причем, как казалось нам со шведом, в нашем конце точно так же, как и в другом, но наши товарищи-землекопы объявили о своей победе, когда в конце участка я спрыгнул на землю, стараясь держаться подальше от летящих шпал. Там был Осборн, вскоре собрались и остальные члены артели, после чего мы вернулись к обычной работе до шести часов.

Около двух недель или больше я продолжал работать на этом участке, а затем понял, что пора отправляться в путь; приближалась осень, и я намеревался пересечь Скалистые горы и к началу зимы добраться до более мягкого климата Юго-Запада. Но расставание с артелью сопряжено было с обычными трудностями. Я привык к рабочим, а они к моему обществу, мы трудились вместе в полном согласии и поддерживали самые дружеские отношения. К тому же никто так и не появился на мое место, а укладывать шпалы предстояло еще в большом количестве.

Я всегда оговаривал с работодателями в начале работы, что хочу иметь свободу уйти, когда мне вздумается, точно так же, как они вольны уволить меня по своему желанию, но это редко облегчало расставание, поскольку они забывали об уговоре по мере того, как привыкали ко мне как к работнику.

Когда однажды вечером я сказал Осборну, что должен уйти через день-два, в его глазах появилось выражение растерянности, которое вовсе не облегчило моего положения, и он стал уговаривать меня остаться, ссылаясь на обилие работы и трудности с наймом путевых рабочих, пока я не почувствовал себя дезертиром. Но делать было нечего, и ранним сентябрьским утром, после тяжелых прощаний с семьей и рабочими, я отправился вниз по линии — в одном кармане лежало мое жалованье, а в другом — завернутый матерью бригадира завтрак.

Когда тем вечером заходило солнце, я вошел в край, где кукурузные поля попадались все реже, где начинались пастбища, земля белела от солончаков, а на равнине белели кости павшего скота.

“A BURRO-PUNCHER”

«ПОГОНЩИК ОСЛОВ»

Майк Прайс по своей природе был старателем; его поиски полезных ископаемых летом и осенью 1892 года в районе Уогон-Уилл-Гэп на юго-западе Колорадо были лишь эпизодом в его долгой жизни. Его штаб-квартирой был Феникс, штат Аризона, и он охотно вернулся бы туда к бабьему лету его зимнего климата, ибо ненавидел снег и суровый холод лагерей в Скалистых горах, где, по его словам, человеку приходится впадать в спячку до самой весны. Но Феникс находился по меньшей мере в шестистах милях пути через редко заселенный фронтир. Осликов, одеяла и провизию для путешествия можно было раздобыть только за наличные, а Прайс не «сорвал куш»; по правде говоря, он вообще ничего не нашел. По ходу неудачного сезона части его походного снаряжения одна за другой перекочевали в ломбард в Криде, так что поздней осенью он остался без ослика, одеяла и бекона, лишившись даже «ствола» (револьвера), который генерал —— подарил ему в знак признания его заслуг в качестве разведчика.

Была уже поздняя ноябрьская пора, когда я встретил его, и Прайс зарабатывал себе на жизнь случайными поручениями у инженеров-строителей. Одним из них был мой друг Гамильтон, который знал Прайса много лет и показал себя настоящим другом для нас обоих, сведя нас вместе и предложив поездку, которая привела нас в Феникс и подарила мне шестинедельный опыт работы «погонщиком ослов».

На Гамильтона можно было положиться в поисках выхода из положения. Ему была известна едва ли не каждая сторона жизни фронтира по личному опыту, и он с первого взгляда понял, что положение Прайс и мое собственное идеально дополняют друг друга для осуществления плана, общего для нас обоих. Прайс хотел добраться до Феникса, и я тоже; он знал дорогу, но не имел средств на поездку, в то время как я, ничего не зная об этих местах, обладал кое-какими сбережениями.

Заработки в Криде были высокими. Шахтеры получали по 3 доллара, а мне, как неквалифицированному рабочему, трудившемуся в артели, которая прокладывала дорогу с горы Бэчелор от рудника «Нью-Йорк Шанс» до Крида, платили по 2,50 доллара в день. Еда и жилье обходились нам в 7 долларов в неделю, но они того стоили, и даже при таких расходах оставался значительный запас для возможных сбережений.

Гамильтон знал о моих планах; он был одним из немногих, кому я в ходе своих странствий поведал о цели этой экспедиции. Мы провели вечер в компании близких по духу богемных товарищей в доме начальника рудника и в тишине двух часов ночи возвращались вместе к его жилищу по миру, побелевшему от первого зимнего снега и ослепительно сияющему в свете полной луны.

У меня было достаточно денег, чтобы доехать до Феникса по железной дороге, и казалось верхом глупости отправляться в путь любым другим способом, поэтому я принялся объяснять, почему хочу идти пешком и почему я уже прошел пешком большую часть пути от Атлантики. Гамильтон слушал терпеливо, но, как мне казалось, без особого интереса, пока вдруг не повернулся ко мне с одобрением, несоразмерным моим заслугам, но проявившим столь сочувственное понимание возможной пользы подобного труда, что передо мной вновь, словно вспышка молнии, предстало то благородное душевное качество этого человека, которое уже успело привязать меня к нему.

— Значит, ты работал с дорожной артелью на горе Бэчелор, чтобы скопить денег на дорогу до Феникса? — произнес он и громко рассмеялся. Затем он выругался — смачно, раскатисто и от всего сердца.

За Прайсом послали на следующий день, и после полудня он появился в конторе Гамильтона — смуглый, бородатый, с проницательным взглядом ирландец, стройный и жилистый, весь охваченный воодушевлением при мысли о возвращении в «благословенную страну», под которой он подразумевал Аризону. Вскоре не только Гамильтон и я, но и наши друзья барристер, редактор и суровый начальник рудника включились в подготовку к поездке. Мы сопровождали Прайса в ломбард, где он опознал свои вещи, и я выкупил их. Затем мы все принялись выбирать дополнительные одеяла и новый запас провизии.

Наши вьючные животные не смогли бы унести свои ноши, если бы мы взяли все то, что нам настойчиво предлагали в дорогу. Прайс одолжил охотничье ружье из частного арсенала, предоставленного в наше распоряжение, а я — револьвер, и мы с радостью принимали в подарок табак, пока наши карманы не наполнились до отказа.

Сколь бы странным оно ни казалось, наш небольшой караван представлял собой типичное снаряжение старателя, когда мы двигались гуськом по извилистой улице горняцкого лагеря, привлекая внимание лишь четырех друзей, которые прощались с нами, осыпая нас дружескими похлопываниями по спинам и искренними проклятиями. Прайс восседал на своем индейском пони, а я — на Сакраменто, ослике необычайных размеров, в то время как наши пожитки были навьючены на спины двух других ослов, по кличке Бичер и Калифорния, причем два малыша Калифорнии семенили рядом, составляя живое сопровождение нашему шествия.

Минуя лавки, салуны, танцзалы и гостиницы, мы петляли среди хрупких лачуг на окраине лагеря, пока не вышли на фургонную дорогу, которая вела на юг через скотоводческий край в направлении перевала через горы на Дуранго. Снег лежал на земле тонким слоем; однако обширные пространства были начисто выметены ветром, так что наш путь был свободен от препятствий, если не считать редких сугробов, сквозь которые наши животные пробирались без труда, отбрасывая легкие снежинки, сверкавшие в чистом солнечном свете морозного утра. Ослы были в лучшей форме, держась тропы с ровной поступью, не оставлявшей и мысли об их склонности бродяжничать. Прайс был в приподнятом настроении при мысли о Фениксе и между обрывками песен услаждал меня рассказами о прелестях бабьего лета, которое ожидало нас по ту сторону хребта. Я вполне разделял его беззаботное настроение. До самого Крида я шел пешком в одиночку, легко выбирая дорогу, но между Кридом и Фениксом лежала полоса быстро исчезающего фронтира, которую мне страшно хотелось пересечь пешком, хотя я и знал, что не смогу сделать это без проводника. И здесь, словно по чуду, он появился в образе Прайса, который знал этот край и его обитателей, а кроме того, был больше чем проводником — философом и другом. Бодрящий воздух ускорял кровообращение, мы полной грудью вдыхали его разреженную чистоту и чувствовали мягкое тепло зимнего солнца, похожее на прилив бодрости. Горные вершины возвышались белыми и неподвижными над темной границей лесной зоны, сияя в лучах света и храня безмятежный покой, превосходящий всякое понимание; а верховья Рио-Гранде проносились мимо нас потоками, темными на фоне снега, но сверкающими там, где они отражали солнце.

Давно минул полдень, когда я подумал об остановке, и тогда выяснилось, что в этом путешествии никаких полудневок не предвидится, ибо дни стояли столь короткие, что лагерь нужно было разбивать между четырьмя и пятью часами вечера, а поскольку тронуться с места утром раньше восьми часов удавалось с трудом, мы могли уделить ходьбе в лучшем случае чуть больше восьми часов в день.

Какое-то время в тот полдень мы шли в тени горы, возвышавшейся к западу от нас, и свет быстро угасал, когда, поднявшись на холмик над руслом ручья, по которому мы поднимались, Прайс решил, что это хорошее место для лагеря, и караван остановился. Вокруг было вдоволь валежника, так что вода в котелке быстро закипела, а ломтики, нарезанные из замороженной говяжьей лопатки, зашкворчали на сковороде, в то время как чай у края костра заваривался до пугающей крепости. После ужина и выкуренной трубки мы принялись готовить постель. Старый кусок брезента размером примерно семь на четырнадцать футов сначала расстелили на ровной земле; затем мы разложили на его половине все захваченные с собой брезентовые мешки, служившие подушками для вьючных седел. Они образовали матрас, поверх которого мы постелили одеяла, накрыв их напоследок оставшейся половиной брезента в качестве верхнего покрытия. Отойти ко сну означало лишь снять сапоги и сложить пальто вместо подушек, а затем как можно скорее скрыться под одеялами, натянув брезент повыше на голову, чтобы спастись от пронзительного ночного холода на такой высоте в конце ноября. Наши животные паслись неподалеку от лагеря, позвякивая бубенцами на шеях при каждом движении, пока они тоже не нашли укрытие и не устроились на ночлег.

Когда я проснулся, сон мой был глубок, и я выглянул из-под укрытия в поисках признаков дня, но их не было. Звезды сияли неувязающим светом, создавая иллюзию близости, которая живо напомнила мне детские впечатления. Ничто в их положении не подсказывало мне время, но Прайс, проснувшись, с первого же взгляда понял, что приближается рассвет. Едва успели разжечь костер и поставить кипятиться воду, как темные громады гор на востоке резко обрисовались на фоне светлеющего неба. Покончив с завтраком и вымыв посуду, мы выкурили по трубке и, покормив животных из небольшого запаса зерна, оседлали и навьючили их для дневного перехода.

Ничто в событиях предыдущего дня не предвещало суровости этого полуденного перехода. Утро прошло успешно, поскольку мы все еще шли по фургонной дороге, и ослы держались ее как по инстинкту. Вот только снег становился все глубже, что служило напоминанием о предостережениях, услышанных нами в Криде, — мы пытались преодолеть перевал опасно поздно в уходящем году. Из-за снега и опавшей листвы «облик» местности изменился по сравнению с тем временем, когда Прайс проходил здесь весной, так что неудивительно, что он не смог отыскать начало пешеходной тропы, пересекающей Водораздел. Снова и снова мы сворачивали влево, лишь вскоре обнаруживая, что идем по ложному следу, пока Прайс, потеряв терпение от дальнейших блужданий, не решился повести людей прямо на подъем по нехоженой горе, с противоположной стороны которой, как он знал, открывалась потерянная тропа.

Долгий крутой подъем по исхоженной дороге и в лучшие времена дается вьючным животным нелегко, но теперь мы оказались в лесу, где путь преграждали подлесок и стволы упавших деревьев, а ненадежная почва была покрыта коварным снегом. Ослы с самого начала держались великолепно, напрягая мускулы в тяжелом подъеме, который был вдвойне сложен из-за преград. Но по мере того как часы шли и путь становился круче, силы стали им изменять. За долгими привалами следовали рывки бешеного подъема. Снова и снова нам казалось, что мы близки к вершине, но за ней обнаруживался лишь гребень с новой вершиной, возвышающейся далеко впереди. Вскоре ослы начали падать от чистой усталости. Пройдя с трудом несколько ярдов вверх, они падали замертво, и после того, как мы давали им передохнуть, нам с Прайсом стоило немалых трудов снова поднять их на ноги.

Приближался закат, когда мы достигли вершины, и стоило нам оказаться там, как все наши невзгоды рассеялись. Мы вышли из лесной чащи на безлесный склон, очищенный ветром от снега и покрытый прошлогодней травой — бурой, сухой и отличным кормом. Через естественный луг протекал ручей, а на уступе над ним, как на ладони, вилась тропа, уходившая в направлении Водораздела. Мы с благодарностью разбили там лагерь в ту ночь, пока наши уставшие животные вволю объедались травой.

Каковы бы ни были трудности перехода, скверная погода нам явно не грозила. Ночь выдалась такой же безмятежной и холодной, как предыдущая, а утро вновь было безоблачным. Мы поднялись при свете звезд, как и в прошлый раз, и костер швырял залпы искр в окружающую темноту, когда проявились приметы рассвета. Я сходил к ручью за водой и вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть восход солнца из лагеря. Мы находились в узкой долине, тянувшейся на юго-запад с подъемом к вершине хребта. С ее северо-восточного выхода нам был виден далеко вокруг хаос горных массивов, очертания которых становились отчетливее с возвращением дня. С бесконечным величием лучистые ленты протянулись по небу, затмевая яркие звезды; и когда далекая снежная вершина поймала первый чистый луч, все остальные словно подняли головы в экстазе хвалы и приветствия. В следующее мгновение восточная стена нашей долины покрылась бахромой огненного кружева, где прямые лучи пробивались сквозь деревья, выделявшиеся на фоне неба. И наконец, над нами в глубине долины взошло солнце, щедрое на свое великолепие и свои дары света и жизни.

Я оставил Прайса сидевшим на корточках у костра лицом на восток, пока он нарезал ломтики бекона в сковороду. Вернувшись от ручья, я застал его на прежнем месте, но он уже забыл про бекон. Его предплечья покоились на коленях, а в одной руке он небрежно держал нож, а в другой — кусок бекона. Из-под старой фетровой шляпы длинные, черные, спутавшиеся волосы падали ему на шею и смешивались с темной, нечесаной бородой. Его лицо, закопченное дымом костра, было обращено к восточному небу, а глаза смотрели на восход. Этот взгляд, застывший в благоговении и изумлении, казалось, связывал его с какой-то ранней эпохой человечества, когда в человеке только пробуждалось чувство силы и красоты; и когда он выпрямился, не сводя глаз с открывшейся перед ним картины, он заметил: «Неудивительно, что люди поклонялись солнцу».

С каждым пройденным утром милей снег становился все глубже. Мы приближались к Водоразделу, о чем свидетельствовал пронизывающий ветер, дувший из ущелья. С утра первого дня пути никто из нас больше не садился верхом; ибо животным и без того хватало забот нести себя и свои вьюки, и теперь мы поняли, что должны помочь им, прокладывая тропу в снегу. Он лежал перед нами слоем в фут, затем в два фута и более по мере подъема на Водораздел, так что мы с Прайсом вскоре по очереди прокладывали дорогу. Один из нас пробирался сквозь сугробы до полного изнеможения, после чего другой сменял его, утрамбовывая снег, и так мы продвигались вперед ярд за ярдом, насквозь промокшие от талого снега и пронизанные до костей ветром.

Я не знаю, сколько мы прошли в тот день; вряд ли это было много миль, и мне не хочется думать о возможных последствиях, если бы нас застигла буря вместо самой прекрасной зимней погоды. Но мы отработали более восьми часов без перерыва и были вознаграждены под вечер тем, что добрались до места для ночлега на западном склоне Водораздела, почти столь же хорошего, как то, что мы нашли накануне.

Следующий день, вторник, запомнился мне как восхитительный переход — вовсе не из-за каких-то приключений, а просто ради чистой радости от него. Весь день мы спускались по тропе, вилявшей из каньона в каньон, пересекая ручьи, чьи воды неслись к Тихому океану, в то время как воды предыдущего дня должны были найти свой сток в Атлантике. Стоял холод, но он казался весной по сравнению с предыдущим днем: ярко светило солнце, в ветвях деревьев пели птицы, и кое-где снег растаял, пробуждая в земле намек на возвращающуюся жизнь.

Ослы явно разделяли чувство облегчения от выхода в более проходимые места, и ремесло погонщика ослов стало, соответственно, раскрывать свои трудности. То с одной, то с другой стороны тропы они то и дело срывались с места во всех направлениях, исследуя окрестности — вовсе не из озорства, а с неизменным трезвым, упрямым упорством, которое казалось тем более невыносимым, что было облачено в маску разумности. Вернувшись на тропу, они могли безошибочно держаться ее милю за милей, а затем без видимой причины снова начинали бродяжничать. Сложнее всего с ними было на бродах. Обычно они разбегались на все четыре стороны при первом приближении к воде, а когда мы сгоняли их обратно и выстраивали у самого уреза воды, они стояли смирно, погрузившись по щиколотку в поток, наотрез отказываясь двигаться дальше. Именно тогда Прайс предавался настоящей ругани, и должен признать, что она действовала безотказно. Когда побои, понукания и более мягкие бранные слова не помогали сдвинуть ослов с места, Прайс отступал назад, бледный от ярости, и принимался сквернословить, призывая на помощь всех своих богов и проклиная репутацию своих животных до третьего и четвертого поколения их предков. Благодаря какому-то тонкому восприятию они, казалось, понимали, что дело приняло серьезный оборот, и сначала медленно, а затем так, будто им даже нравилась вода, они переходили вброд и отправлялись дальше по тропе.

Этой ночью мы разбили лагерь в узком каньоне, чье ровное дно было густо поросло деревьями и зажато отвесными скалами, вздымавшимися прямо над ним. Прайс назвал его миниатюрным Йосемити, и место для лагеря он и впрямь представляло собой превосходное; имея вдоволь дров и воды, оно было отлично защищено от ветра, и мы спали там с большим комфортом. Однако наша пища становилась все однообразнее. Мы быстро истощили запасы говядины и с тех пор питались исключительно беконом и хлебом, так что от всей души обрадовались виду хижины скотовода ближе к концу следующего перехода, где мы купили четверик картофеля и тем самым разнообразили наше меню беконом, «картошкой», хлебом и подливкой.

День благодарения отметили великолепным ужином и ночевкой под крышей. И праздник этот был тем приятнее, что оказался совершенно непреднамеренным. Весь день не было никаких предчувствий чего-либо, кроме обычного перехода и ночевки под открытым небом. Мы явно вошли в более населенную местность, так как снова вышли на фургонную дорогу, и поутру нам то и дело попадались фермерские повозки, на которых ехали суровые семейства в воскресных нарядах. По мере того как день клонился к вечеру, мысли о праздничном обеде в честь Дня благодарения пробуждали в нас все больший аппетит. В сумерках мы проезжали мимо ранчо, где только что прекратили работу сенопрессовальные машины. Чуть дальше по дороге мы догнали двух мужчин, собиравшихся войти в деревянное здание, которое оказалось заброшенной школой. Прайс окликнул их, они обернулись и остановились в открытых дверях. Обладая привычкой к любезности на фронтире, он завязал знакомство в считанные секунды, и вскоре нас пригласили разделить с ними школьное здание в качестве места для ночлега.

Нашими хозяевами оказались молодой американский фронтирсмен и его «напарник», индеец, которые вместе выполняли подряд на прессование сена на соседнем ранчо, а в перерывах жили в этом пустующем здании. Впустив нас, они завершили свое гостеприимство тем, что сделали все возможное для нашего удобства. Они договорились с хозяином о выпасе наших животных на ранчо на всю ночь, показали нам, где найти дрова для костра и где на полу расстелить постель. А когда вечерняя трапеза была готова, они предложили объединить припасы, поделившись с нами свежим мясом, жареным индейским маисом и обжигающе горячим хлебом в обмен на нашу «картошку» и бекон. Но и мы смогли коечем отплатить, ибо у них не было табака, который мог бы сравниться с нашим, и далеко за полночь мы сидели за разговорами над трубками, источавшими аромат хорошего зелья.

Мы с Прайсом все лучше узнавали друг друга, и каждый день давал мне новые поводы для самопоздравлений в связи с моим невероятным везением — встретить столь надежного проводника. Выходец из престижной ирландской семьи, Прайс не был лишен образования и тяги к словесности, хотя еще почти в юношеском возрасте избрал для себя судьбу искателя приключений на фронтире. И теперь, находясь в зрелом возрасте, исходив Юго-Запад так, как мало кому удавалось, повидав все грани здешней жизни и разделив большинство из них, он с нетерпением ждал новых случайных заработков, вполне довольный до тех пор, пока у него есть походное снаряжение и возможность беспрепятственно бродяжничать по лику природы. Он ни капли не сомневался, что когда-нибудь «сорвет куш» — и да сбудется его вера. Между тем он брал от жизни многое. Природа в ее мягких проявлениях служила для него постоянным утешением и радостью. Во время долгих переходов в золотые дни бабьего лета он пел, декларировал стихи собственного сочинения и рассказывал мне поистине одиссейские истории о людях и их странных нравах. Те немногие книги, что он прочел, стали его достоянием, ибо память у него была цепкая, и он, по-видимому, никогда не забывал ни лиц, ни имен, так что его путешествие по стране напоминало прогулку по собственному району.

Обладая инстинктивной, джентльменской сдержанностью западного фронтирсмена, он никогда не расспрашивал меня обо мне самом; куда больше его интересовало то знание, которое я мог почерпнуть и которое он мог добавить к собственному багажу. Как ни странно, больше всего его привлекали мои скромные познания в философии. Во многие ночи, когда стояла погода, достаточная для того, чтобы спать с непокрытыми головами, мы лежали бок о бок, «осененные великолепной ночью», глядя в звездный небосвод, и я рассказывал ему все, что мог вспомнить, о теориях мироздания от Фалеса до Герберта Спенсера, чувствуя все это время напряжение его ума, жадно тянувшегося к этим догадкам о тайне вещей.

Так получилось, что в Криде я читал «Конингсби», и Прайс сунул эту книгу в карман, когда мы покидали лагерь. Он пожирал ее у наших костров по вечерам. История захватила его, но больше всего он был очарован ее литературным стилем, о чем добавил примечательное объяснение в своем замечании:

— Знаешь, — сказал он мне, — лорд Биконсфилд всегда честно относился к ирландцам.

Его национальная партийность была непреклонной, и он всегда по мере сил делал взносы в ирландский фонд; но итог борьбы в комитетской комнате № 15 оказался для него слишком тяжелым ударом, и он твердо заявлял, что отныне и до тех пор, пока «предатели», выступившие против Парнелла, находятся наверху, он больше никогда не станет интересоваться продвижением гомруля — несколько странные, как мне казалось, жизненные нити, протянувшиеся между столь отдаленными друг от друга точками, как Вестминстер и пустыни Аризоны.

В другом месте я уже в общих чертах описал наше путешествие, когда мы шли на юг вместе из Дуранго к Сан-Хуану, затем через резервацию навахо на высокогорное плато севера Нью-Мексико, где, напрочь лишенные хорошей погоды, мы простояли лагерем целую неделю, пока над нами бушевала волна холодов, опустившая термометр до десяти-двенадцати градусов ниже нуля и чуть не заморозившая нас и наших животных в неподвижном холоде зимних ночей.

Даже после того, как мы снова тронулись в путь и продвигались на юг в направлении «скалистого пояса» гор Могольон, неутомимые неудачи преследовали нас в виде почти ежедневных снегопадов и дождей, которые вовсе не добавляли комфорта ночевкам на голой земле или переходам по почти нетронутой глуши. Но если здесь нас жгло разочарование, то обещание Прайса насчет бабьего лета с лихвой оправдалось, стоило нам преодолеть снега в великих первозданных лесах, покрывающих северные склоны Могольона, и совершить крутой спуск с «пояса». Это напоминало контраст Флориды с нашей северной зимой. Вечнозеленые дубы, распускающийся тополь, теплое солнце и пробивающаяся трава оказали нам поистине королевский прием после холодов и снега; а в конце первого дня пути в этих местах мы вышли к ранчо. До ближайшего соседа было тридцать миль, и фермер со своей женой были рады любому гостю, даже случайным «погонщикам ослов», вроде Прайса и меня. В ту ночь на ранчо случайно собралась немалая компания. Туда забрела на ночлег артель из трех человек, промышлявших охотой на пум в этих горах ради награды за их шкуры, принеси они с собой тушу медведя. Там же расположился почтальон, чей маршрут пролегал от линии железной дороги Санта-Фе на юг через несколько мормонских поселений к разбросанным ранчо к северу от котловины Тонто. Так что мы уселись за стол в количестве более дюжины человек, чтобы отведать медвежьего стейка, картошки, хлеба и кофе; а когда ужин закончился, нам с Прайсом вновь посчастливилось обнаружить, что наш табак пришелся по вкусу всей компании. Теперь мы собрались в гостиной хижины. Некоторые мужчины устроились на полу, другие — на грубых самодельных стульях вокруг дровяного очага в большом открытом камине. Беседа свободно перескакивала с одной стороны тяжелого быта, знакомого таким людям, на другую. Она была разнообразной, насыщенной, а порою и сочной. В ней Прайс блистал яркой звездой. Никто не исходил Юго-Запад столь основательно, как он, и не испытал на себе столько особенностей его уклада. Природный дар рассказчика пришелся ему как нельзя кстати, и, будучи нищим старателем, он безраздельно властвовал в центре внимания.

Дверь в столовую была открыта, и, докурив трубку, я присоединился к хозяйке ранчо, сидевшей в кресле-качалке у стола и прижимавшей к груди своего старшего ребенка — мальчика лет пяти или шести. Казалось, она рада тому, что с кем-то можно поговорить. Застольная беседа пронеслась от начала до конца в ключе, забавном для нее, но присоединиться к которому она не смела бы так же, как птица не отважилась бы пуститься на не окрепших еще крыльях в бурный ветер. Она была слишком изнеженной, чтобы чувствовать себя уютно в сгущающемся табачном дыму общей комнаты, поэтому она оставалась одна с ребенком, пока работница хлопотала на кухне. Я похвалил те края, которые они с мужем выбрали для своего дома, и рассказал ей, как выгодно они отличаются от местности всего в нескольких милях к северу; но если я и сумел найти путь к ее сердцу, то лишь искренним восхищением мальчиком, чьи светлые волосы влажными пенечками лежали на его раскрасневшемся лице, пока он спал на руках у матери. Она не была недовольной женщиной — отнюдь; она была молода, и ее глаза сияли здоровьем и живым интересом ко всему окружающему. Но ей редко доводилось видеть кого-то из внешнего мира, а я был чужаком, и когда я признался, что бывал на Севере, она с воодушевлением рассказала мне, что ее родные и семья ее мужа живут «на востоке, в Миннесоте», где они оба родились и выросли.

Как передать всю щемящую тоску этого? Она не жаловалась, и все же, продолжая рассказывать мне о прежних временах, она говорила почти так, как мог бы говорить узник о широких возможностях жизни на свободе. Жизнь в постоянном общении с друзьями и разнообразие их интересов составляли такой разительный контраст с существованием на ранчо, где ближайший сосед находился в тридцати милях отсюда, а из года в год нельзя было увидеть ничего, кроме суровых холмов, обрамлявших горизонт.

С первого взгляда можно было заметить противоположное влияние перемены на оба характера. Ее муж, коренной житель и выходец из провинции, как и она сама, получивший воспитание, подобающее человеку, чье детство прошло в общине, черпающей свои жизненные силы и традиции прямо из Новой Англии, с каждым годом становился все большим фронтирсменом, в котором воспоминания о прежней жизни быстро блекли перед лицом доминирующих реалии нового окружения. Она же, напротив, лелеяла эти воспоминания — о своем доме, друзьях, церковных кружках и кружке Шатокуа (о нем она рассказывала особенно подробно), — пока они не стали ее внутренним убежищем, и нельзя было не видеть, что, как бы ни угнетало ее одиночество, у нее было спасение, которое порой давало радость, возможно, более острую, чем та, что могла принести реальная жизнь.

Я забыл его название, но мне кажется, что оно было известно как «Долина Янга», край к югу от «римрока» и к северу от холмов, окружающих бассейн Тонто. Там было несколько ранчо, и хорошо заметная тропа вела дальше через перевал Сан-Рено в Феникс. Когда мы ворвались в долину, Прайс горел желанием свернуть на юго-запад и добраться до Феникса через Естественный мост, который он хотел мне показать. Мы сошли с тропы возле первой хижины, встретившейся нам в долине, которая в то время пустувала, и направились через заросшие травой холмы в поисках другого пути. Вскоре мы оказались в лабиринте троп; они вели в самых разных направлениях, но это были скотопрогонные тропы, и мы наткнулись на стада, пасущиеся на побуревших за зиму холмах. Сначала это была полого холмистая местность, где Прайсу не составляло ни малейшего труда держать курс; ибо, хотя он никогда раньше здесь не был, дорога была ему описана, и он не боялся сбиться с пути. Наша единственная опасность, по-видимому, заключалась в том, что мы могли исчерпать запасы провизии до того, как доберемся до населенного района впереди. Но мы мало думали об этом и с легким сердцем пустились в исследование, которое было новым и привлекательным для нас обоих.

Трудности начались с ослабления наших ослов. У нас было совсем мало зерна, когда мы покинули тропу Тонто, и мы рассчитывали на достаточный корм на пастбищных землях. Но трава становилась все реже по мере нашего продвижения, а худоба скота свидетельствовала о скудости земли, пока мы не начали опасаться, что у наших животных не хватит сил выдержать путь. Более того, местность становилась все более пересеченной, так что путешествие требовало больших усилий. Вскоре настал день, когда наши животные ослабевали и шатались под поклажей, а нам самим пришлось начать марш с завтрака из чая и нескольких вареных бобов, которые истощили наши запасы. И все же Прайс был уверен, что мы доберемся до цели, и, если ослики продержатся, к ночи были перспективы на изобилие.

В середине утра мы обнаружили лежащую у тропы корову, которая явно умирала. Около часа мы возились с ней, пытаясь обнаружить следы раны или перелома ноги, а также пытаясь облегчить ее боль. Я оставил ее живой с сожалением, но Прайс посоветовал не стрелять в нее.

Дела приняли серьезный оборот во второй половине дня. Тропа была безнадежно потеряна, так что даже Прайс с его развитым инстинктом не мог ее отыскать. Теперь мы были в самом сердце холмов, вокруг нас в странном беспорядке расходились каньоны. Один за другим мы исследовали их, чтобы в конце каждого обнаружить «тупиковый каньон». Прайс был уверен, что желанная земля находится совсем рядом, и было безумно обидно поздно вечером признать, что он не может найти другого выхода, кроме того, по которому мы вошли. Это было печальное отступление; голодные и изнуренные, мы разбили лагерь без ужина. Однако по редкой счастливой случайности мы набрели на место для стоянки, где травы было больше, чем мы видели за последнее время, и утром наши ослики и пони относительно оправились, снова став готовыми к трудной дороге. И мы дали им эту нагрузку.

У нас с Прайсом ничего не было во рту уже двадцать четыре часа, да и до этого было очень мало. Между тем мы упорно работали в бодрящем горном воздухе, и к тому времени, как мы вернулись к лежавшей у тропы мертвой корове, я был так голоден, что предложил съесть немного ее мяса. Однако Прайс быстро положил конец этому плану не по соображениям гигиены, а объяснив, что скотоводы, обнаружив ее изуродованной, решат, что ее убили, и из-за этого устроят нам веселую жизнь, причем повешение было не таким уж редким наказанием за это преступление.

В странствиях по фронтиру не ведешь точного счета дням, и мысль о том, что сегодня не просто воскресенье, а еще и Рождество, лишь усугубляла наше бедственное положение. Но если Рождество усиливало ощущение лишений, оно стало прекрасным обрамлением для их конца. Доверившись своему инстинкту поиска короткого пути, Прайс вывел нас посреди дня на открытые холмы, откуда мы увидели не только часть Долины Янга, но и поднимающийся прямо из ее середины столп сизого дыма из трубы хижины скотовода. Мы не стали терять времени, преодолевая разделяющие нас мили, и затем с легким сердцем приподняли щеколду дорожной калитки и с непринужденной уверенностью фронтирсменов загнали животных во двор возле загона. По какой-то причине нас не заметили из хижины, поэтому Прайс направился к двери, а я остался караулить осликов. Сидя на солнце на старом курятнике, я мог наблюдать, как они щиплют короткую траву, в то время как из хижины доносились раскаты смеха, свидетельствовавшие о том, что Прайс попал в компанию друзей, празднующих Рождество.

Я вполне был согласен передохнуть снаружи, зная, что мы добрались до гостеприимного крова и обед нам обеспечен. Посидев там некоторое время, я вскоре начал задаваться вопросом, что задерживает Прайса, как вдруг дверь хижины отворилась и появились две женщины. Когда они спустились по тропинке к калитке, я сообразил, что это соседки, возвращающиеся с рождественского визита. Но это было наименее интересным умозаключением, а для других у меня совершенно не было догадок. Изумление нарастало по мере того, как они приближались. Они были молоды и безупречно одеты, и одна из них была прекрасна. Их наряды были из тех, что очаровывают своей безупречной простотой и атмосферой естественного благородства, с которой их носили. Проходя мимо, они на мгновение остановили на мне откровенные взгляды и приветливо кивнули, произнося слова благодарности приятными голосами, пока я стоял, придерживая калитку открытой. Кем они были, осталось загадкой, и я был рад этому, ибо они оставили меня с ощущением рождественского визита, который вновь взволновал воспоминания о моей собственной «благословенной стране».

Скотовод оказался вирджинцем, высоким, светлоглазым и мягким в речи, и когда они с Прайсом вышли вместе, они оказались преданными друзьями на основе прежнего знакомства, и нам была предоставлена полная свобода на ранчо. Мы разгрузились, загнали животных в загон и стали готовиться к обеду. Уже два дня мы не пробовали пищи, и теперь мы сидели с хозяином, хозяйкой и двумя их сыновьями за столом, ломившимся от сладкого картофеля, жареной кукурузы, горстей хлеба и больших блюд, полных дымящейся «свинины с гомини», и ко всему этому — с лучшим рождественским настроением. Два дня мы пробыли на ранчо вирджинца, а затем, купив у него новый запас провизии, возобновнули путь через бассейн Тонто и форт Макдауэлл в Феникс.

В Новый год мы разбили лагерь у форта Макдауэлл; а когда ранним утром следующего дня мы тронулись в путь, до Феникса оставалось всего около тридцати миль, поэтому мы решили преодолеть их за один переход. Ночь застала нас еще в нескольких милях от города, но она была ясной и залитой лунным светом. Луна освещала дорогу и при этом причудливо играла на лице земли. Длинные полосы белого песка превращались в аравийские пустыни с движущимися по ним караванами паломников; орошаемые ранчо преображались в тропические сады, чья пышность подчеркивалась изысканной мягкостью ночи, а затем тянулись полосы бескомпромиссной аризонской пустыни, пыльной, заросшей кактусами и источающей запах щелочи.

Приближалась полночь, когда мы вошли в город. Прайс указал дорогу к загону, где его знали и где мы оставили животных лакомиться свежей люцерной, а сами отправились на поиски его друзей. Все было точь-в-точь так, будто Прайс пригласил меня в свой клуб. Он привел меня в салун, и, едва войдя, я сразу же оценил его типичный характер. Слева от входа находилась барная стойка, блистающая зеркалами и граненым стеклом, а в глубине зала стояли столы для фараона и рулетки, а также столы для покера. Компании вокруг них состояли из «ковбоев», старателей, «грисеро», китайцев и даже индейцев — все они смешивались друг с другом с такой свободой, которая намекала на то, что в азартных играх есть нечто общее, роднящее весь мир.

Но для нас больший интерес представляла группа людей, стоявших у барной стойки. Как выяснилось, она состояла из политиков, занимающих высокие посты в территории, каждый из которых знал Прайса, сердечно приветствовал его и расспрашивал об удаче. Какое-то время мы стояли и беседовали с ними, затем один из них, сам не политик, а деловой человек, предложил нам присоединиться к нему за ужином. Мы согласились, я — с тем большим восторгом, что из всей группы именно он привлек меня больше всего. Высокий и очень красивый, он держался с манерами джентльмена, и то, что он рассказал мне о себе, подтвердило мое собственное впечатление о его богатом на события прошлом. Допоздна мы проговорили, и я вполне мог поверить ему, когда он сказал, что очарование жизни на фронтире настолько завладело им, что, хотя он и рад время от времени возвращаться в свой прежний дом в Нью-Йорке, он уже не может оставаться там довольным, слыша через несколько месяцев, самое большее, зов дикой свободы равнин. Именно под влиянием его слов, подкрепленным моим небольшим опытом «погонщика ослов», я заснул в ту ночь на постели из люцерны в загоне; а когда утром я проснулся и обнаружил письма, призывающие меня вернуться на Восток, я ощутил равнодушие к этой мысли, совершенно новое для моего опыта.

INCIDENTS OF THE SLUMS

ИСХОДНЫЕ ДАННЫЕ И ТЕКСТ

Если в картине жизни городских трущоб чего-то и не хватает, так это ощущения ненужности большей части страданий. И это ощущение я не могу отбросить, оглядываясь назад на зиму в Чикаго с высоты почти годового пешего и трудового путешествия по регионам к западу от этого города. Я покинул Чикаго в мае 1892 года и прибыл в Сан-Франциско в феврале следующего года, пройдя тем временем пешком через Иллинойс, южную Миннесоту и западную Айову, почти из конца в конец Небраску и Колорадо, а также часть Нью-Мексико, значительную часть Аризоны и Калифорнии. Я совершил это путешествие не в образе бродяги, а в качестве наемного работника; и единственным примечательным фактом было то, что я не только никогда не испытывал недостатка в работе, но мне почти никогда не приходилось ее просить — работодатели, испытывавшие нехватку рабочих рук, сами наперебой предлагали мне десятки возможностей заработка. Я прекрасно осознаю всю ненормальность моего эксперимента и его малую ценность, помимо пользы этого опыта для меня самого, и я знаю, сколь малую связь с более глубокими причинами, порождающими перенаселенность трудовых центров, может иметь тот факт, что в провинции легко найти работу. И все же, как результат личного общения, я не могу не видеть многое из мириадов бедствий сквозь призму отдельных людей, страдающих отчаянно из-за отсутствия знаний о лучшем шансе.

Мы говорим старомодными фразами о городских трущобах так, будто они являются локальным злом в городе, весьма отдаленно связанным с остальным корпоративным целым, в то время как на самом деле мы знаем, с нашим преследующим нас новообретенным знанием о социальной солидарности, что они образуют язву, которая указывает на болезнь в каждой части общественного организма. Нас все сильнее укрепляет убеждение, что часто ценой больших страданий людей нашего круга мы имеем пищу и одежду, а иммунитет к личной ответственности, который мы когда-то чувствовали, выплачивая высокие цены за наши товары, стремительно подрывается растущим знакомством с разветвлениями «потогонной системы». Действительно, нам начинает казаться, что по самому устройству вещей один наслаждается, пока другой страдает, и что невольными угнетателями бедняков часто являются сами бедняки, в то время как гибель бедняков кроется в их нищеты. Нам говорят, что ситуация ухудшается и что надежда кроется в этом, поскольку это указывает на неизбежный распад и новый порядок. Мне кажется невозможным разделять эту форму оптимизма, и я не вижу, чтобы дела действительно ухудшались, скорее они несравненно лучше, если измерять их, например, стандартами прошлого века промышленного прогресса. И далеко не видя надежды в вере в то, что дела идут хуже, я нахожу ее скорее в том взгляде, что многое из худшего в современной жизни быстро становится невыносимым в обществе, которое все острее осознает жизненную взаимозависимость и связь. Между тем конкретные факты остаются, и вот проблеск некоторых из них, какими они предстают в частичной хронике фрагментов двухдневного опыта в Чикаго.

Я работал грузчиком на ручной тележке на фабрике далеко на Блю-Айленд-авеню. Мое жалованье составляло 1,50 доллара в день, а за пансион и ночлег в меблированных комнатах через дорогу я платил 4,25 доллара в неделю. В результате я откладывал деньги и вскоре смог бы бросить работу, чтобы записать свои заметки, одновременно расширяя знакомство с городом перед поисками другой работы. У меня уже было некоторое представление о городе. В течение двух недель после прибытия я находился среди безработных, немного помучился и увидел подлинные страдания других представителей моего класса, прежде чем нашел работу на фабрике на Западной стороне.

Именно в те две недели я познакомился с вдовой, о которой впервые пойдет речь в этом рассказе. Я встретил ее в начале декабря; теперь подходил к концу январь, и мы, фабричные рабочие, с восторгом отмечали удлинение дней, поскольку у нас оставалось немного светлого времени суток после окончания работы. Наконец, однажды днем заходящее солнце хлынуло в кухонное окно, пока мы мылись перед ужином в пансионе миссис Шульц. Это было потому, что наступила суббота, и мы закончили работу в пять часов, получив, как это было принято на фабрике, полчаса в субботу после полудня.

Среди мужчин бушевало обычное для конца недели возбуждение. Раздавались насмешки и более громкие, чем обычно, разговоры, по мере того как черные от сажи руки и лица становились белыми от мыла и сменяющих друг друга тазов с горячей водой. Некоторые из мужчин собирались вечером в «театр», другие — на «маскарад», а кое-кто ничего не говорил. После ужина мы разошлись в разные стороны, оставив дом на попечение семьи, что, должно быть, стало для них желанной переменой, поскольку обычно в течение недели мы все собирались по вечерам в гостиной, резвились с детьми и играли в карты до самого отхода ко сну.

Миссис Стоун — под этим именем выступит вдова, — и мое первое поручение тем вечером привело меня к ее дому, который находился в подвале здания на Бостон-авеню. Мы оба были озабочены продвижением ее претензий к родственникам мужа, весьма справедливых претензий, как мне казалось, ибо он бросил ее незадолго до смерти, оставив одну содержать себя и двоих их детей. Зачем она вообще приехала в город, я так и не смог точно понять, если не считать того, что ей казалось веским доводом в пользу разума: если уж ей приходится зарабатывать на жизнь себе и детям, в городе она сможет сделать это лучше, чем в сельской местности, где она родилась и выросла. И чудом было то, что ей удалось сохранить им всем жизнь. Город, конечно, преподнес ужасное разочарование. Дети оказались непреодолимым препятствием для работы в качестве домашней прислуги, и, не сумев найти никакой другой работы, она в конце концов была спасена от голодной смерти, получив заказ от «скупщика» (sweater). Она заслуживала успеха, ибо была героическим созданием. Слушая ее рассказы о борьбе, можно было подумать, что ей безумно везло. Она просто хотела получить шанс работать, чтобы они могли выжить; и разве она не нашла его как раз тогда, когда, по ее мнению, из-за его отсутствия они должны были умереть с голоду?

Из мастерской скупщика она носила товары домой за две мили, ходя туда и обратно пешком, так как не могла позволить себе платить за проезд в конке. Затем весь день и большую часть ночи она шила одежду. Это были мальчиковые блузы, а материалы в раскроенном виде, а также необходимые нитки и пуговицы ей выдавали. Ей оставалось выполнить всю оставшуюся работу, вплоть до пришивания пуговиц и выметывания петель, и за готовые блузы ей платили из расчета тридцать пять центов за дюжину.

Она признавала, что при таких расценках трудно кормить и одевать семью и платить за квартиру, и она уже была близка к тому, чтобы сломаться, когда выпал другой и главный удар судьбы. В ответ на объявление, прикрепленное к ее двери, две женщины, работавшие в соседнем переплетном цехе, попросились на пансион, согласившись платить по два доллара в неделю каждая. Впятером они жили в подвальном помещении, мебель которого состояла в основном из ящиков из-под галантерейных товаров, но квартирантки тепло отнеслись к дому и детям, и с тех пор дела шли благополучно. Постепенно дети, девятилетний мальчик и девочка двумя годами младше, учились помогать в некоторых более простых видах шитья и по хозяйству.

Это, позволю себе вставить, было лишь скромным началом успеха миссис Стоун. Обладая сметкой и энергией, она вскоре обнаружила, что содержать пансион выгоднее, чем шить блузы, и поэтому развила эту сторону своего предприятия. Когда я видел ее в последний раз, в мае следующего года, она была хозяйкой хорошо обставленного рабочего пансиона на Милуоки-авеню, но ее неприятности приняли новый оборот, так как зараза трущоб начала проявляться в ее сыне, который стремительно превращался в неисправимого малолетнего преступника, и она послала за мной, чтобы посоветоваться о плане поместить его в исправительное заведение.

Но возвращаясь к тому февральскому вечеру, когда я зашел поговорить с миссис Стоун о претензиях к ее родственникам: я застал ее дома. Риск не застать миссис Стоун дома был минимальным, поскольку ее отлучки из дома ограничивались походами за материалами в мастерскую скупщика. Спускаясь по ступеням с грязного тротуара к двери подвала, где она жила, я услышал быстрый стук ее швейной машины. Комната всегда казалась мне ярко освещенной. Это объяснялось сиянием двух больших ламп, которые содержались в безупречной чистоте и горели часто как днем, так и ночью, а отчасти — общей чистотой комнаты, не говоря уже о жизнерадостности, исходившей от миссис Стоун. Она отвлеклась от машины, когда я придвинул пустой мыльный ящик и сел перед ней, и можно было подумать, судя по ее заразительной манере держаться, что она не знает никакого другого настроения, кроме надежды и мужества. Но у нее не было времени на долгие разговоры, и, когда наша беседа закончилась, она снова принялась за работу, в то время как я перешел в другой угол и болтал с детьми и квартирантами.

Я ждал своего друга Ковница, с которым договорился встретиться там. Сам Ковниц работал в той же сфере, что и миссис Стоун, хотя и совсем в другой ее отрасли. Он был портным по пальто и привык работать в условиях потогонной системы. Большая ценность знакомства с ним, помимо моей личной симпатии к нему, заключалась для меня в его доскональном знании этого ремесла. Он был социалистом, причем очень ярым; но его усилия по реформированию были направлены главным образом на организацию рабочих его профиля, и это я горячо поддерживал. Вечером мы должны были пойти вместе на собрание производителей плащей, и, когда он появился у миссис Стоун, мы, не теряя времени, отправились к месту встречи на Южной стороне.

С Ковницем никогда не было недостатка в темах для разговора, но это всегда были разговоры о положении его класса. Это было главным и первейшим в его сознании. Остальное интересовало его лишь постольку, поскольку было связано с этим. Будучи коллективистом, он мало думал о будущем социалистическом государстве и мало заботился о текущих согласованных политических действиях своей партии. Единственной высшей необходимостью, с его точки зрения, было побудить всех наемных работников действовать сообща как единый класс, пока их преобладание в индустриальную эпоху не будет признано. Как только рабочие станут известны как самый мощный класс, социальные институты изменятся в соответствии с их интересами. Было любопытно наблюдать, как это, центральное положение его веры, поглотило его целиком. Оно было критерием всех его суждений и придавало окраску и смысл всему, что он видел. Как правило, он мало замечал то, что происходило вокруг него. Ад этих городских улиц по вечерам, казалось, не производил на него впечатления, когда мы проходили мимо. Вся пестрая игра жизни на них не отвлекала его от сосредоточенности на том, о чем он рассказывал мне: об организации рабочих. Лишь однажды его внимание отвлеклось, и даже тогда его привычный склад мышления сформировал новое впечатление. Взглянув наверх, его глаза упали на здание, только что занятое под универмаг. Была субботняя ночь, и по какой-то причине магазин все еще работал. Потоки покупателей входили в двери и выливались из них. Еще больше, чем днем, магазин производил ночью впечатление кипящего улья. Кишение толпы внутри, огни сотен окон и великолепный ассортимент товаров составляли внешнюю картину. Но Ковниц ничего не сказал об этом.

«В этом магазине есть два человека, которые отличаются по общему характеру так сильно, как только могут отличаться люди», — заметил он мне, когда мы стояли у бордюра. «Один из них, — продолжал он, — человек с учеными наклонностями. Он последователь Канта и хорошо знает кантианскую философию. Сейчас он посвящает свой досуг чтению Гете. Он энтузиаст философии и литературы и человек с поистине утонченной чувствительностью. Другой парень — человекоподобное животное, и выглядит соответственно. Ничто не интересует его за пределами его бизнеса и его развлечений. Оба этих человека возглавляют отделы готовой одежды в магазине, и я знаю, что оба они получают жалование в 4000 долларов в год. У них хорошая деловая хватка, и они отлично управляют своими отделами, но что делает их особенно ценными для работодателей, так это то, что они досконально знают потогонную систему. Они тщательно следят за состоянием рынка труда и спросом на работу; и когда конкуренция между субподрядчиками и работниками достигает пика, они умеют стравливать претендентов друг с другом, пока работа окончательно не будет отдана по самым низким расценкам. Миссис Стоун шьет детские блузы по тридцать пять центов за дюжину, а в Чикаго насчитывается более 20 000 потогонных мастерских, где преобладают подобные расценки, и Чикаго — лишь один из доброго десятка городов в этой стране, где процветает потогонная система».

Поздно той ночью, после собрания рабочих, я снова проходил мимо магазина. Я был один, так как Ковниц ушел домой другой дорогой. Улица была тихой и почти безлюдной на всем протяжении, и я слышал эхо своих шагов под ярким светом электрических фонарей. Звуки резкой музыки едва доносились из длинной череды почти непрерывных салунов. Перед ними наблюдалось некое движение, которое резко контрастировало с всеобщим запустением улицы.

Редко когда не удается проследить истоки резкого впечатления, и я отчетливо помню, что заметил мужчину и женщину, которые стояли и разговаривали приглушенными голосами, когда я проходил мимо, и которые в ту же минуту скрылись в открытом проходе. В следующее мгновение я остро среагировал на них, потому что услышал, как женщина закричала, словно от смертельного страха, и, обернувшись, увидел, как мужчина с силой вытаскивает ее на тротуар. События развивались стремительно одно за другим. Я был достаточно близко, чтобы наблюдать за ними в упор, и у меня было ощущение понимания происходящего по ходу дела. Я увидел мгновенную вспышку гнева на лице стоявшего неподалеку молодого механика и первый резкий толчок его руки, отбросивший мужчину от девушки, затем стремительный натиск этих двоих, и услышал град ударов и ругательств, а также громкие утверждения атакованного о том, что он офицер, в то время как толпа вокруг них сгущалась, а девушка жалобно умоляла освободить ее от хватки того, кто ее держал.

Двое полицейских в форме появились с противоположных сторон, и драка уступила место шумным объяснениям. Тогда выяснилось, что нападение было совершено на офицера в штатском, который выполнял детективные обязанности по борьбе с уличными девками. Но, по моему мнению, в беспорядке был полностью виноват он сам; ведь он обошелся со своей арестованной с излишней жестокостью, и удар механика был настолько очевидно инстинктивным, рыцарским поступком человека, видящего плохо обращаются с женщиной. Однако технически он был виновен в «сопротивлении офицеру при исполнении им служебных обязанностей», и ему пришлось за это отвечать, так что процессия, направившаяся к полицейскому участку на Гаррисон-стрит, состояла из трех офицеров, девушки, механика и четырех или пяти зевак, среди которых был и я.

В участке было легко узнать, какой ход получило дело. Оба арестованных были выпущены под залог, и, когда поручители нашлись, они ушли на свободу в ту же ночь под подписку о явке в суд в определенное утро на следующей неделе. Когда настало это утро, я тоже был на месте, так как к тому времени уже бросил работу на фабрике.

Я пришел рано, не зная, в какой час может начаться слушание дела; и хотя на деревянных скамьях уже сидело много людей, я внимательно осмотрел оба зала суда, не найдя тех, к кому был привязан мой интерес. Найдя свободное место во внутреннем зале, я сел там, с напряженным вниманием наблюдая за меняющимися группами у барьера. Они состояли из самых обычных уголовников города, и редко случалось, чтобы новичок нарушил атмосферу абсолютной естественности. Они вне всякого сомнения были нарушителями закона; мировой судья знал их так же хорошо, как и полиция, и то время от времени обращался к ним по знакомым именам, напоминая о прежних предупреждениях и грозя более суровыми наказаниями в будущем. Это был своего рода распределитель, где с определенным остатком привычных преступников расправлялись с помощью теории средних величин в попытке урегулировать и контролировать преступность, неизбежную в большом городе.

Рядом со мной на скамье сидела молодая девушка, просто одетая, с видом безупречной аккуратности. Ее в перчатках руки покоились сложенными на коленях, и в одной из них она держала кошелек. Ее макинтош из темной ткани был расстегнут и откинут, а пелерина свободно падала на руки. Сначала меня поразила аккуратность ее прически и какая-то подтянутая простота шляпки, а когда она заговорила, ее тон и манера соответствовали ее скромному одеянию.

«Скажите, пожалуйста, который час?» — спросила она и, узнав время: «За что
вы
здесь
сидите?» — продолжила она без перехода.

В ней не было ничего, что хоть капельку подготовило бы меня к этому вопросу, и я принялся путано объяснять, что нахожусь здесь исключительно из интереса к делу, слушание которого ожидаю в течение утра.

Она устало улыбнулась при этом, глядя на меня глазами, которые спрашивали, осознаю ли я, как я молод и как тоскливо заставляет ее себя чувствовать подобная болтовня. Я испугался, что прервал разговор, и обрадовался, когда она продолжила совершенно просто:

«
Меня
судят за кражу в магазине. Это было у Уокера, и это была ужасная неудача, ведь я все отлично спрятала. Но меня заподозрили, и, когда меня привели сюда, надзирательница обыскала меня и вскоре нашла товар. И вот я попалась с поличным! Теперь я пытаюсь придумать какую-нибудь историю, но судья меня знает, и в прошлый раз он меня хорошо предупредил».

Это было очаровательно, ибо мы принялись болтать так, будто были знакомы давным-давно. Ее маленькие серые глаза, смотревшие прямо в мои, были так же чисты и невинны, как у ребенка. В чертах ее лица было мало красоты, но зато полнейшее спокойствие, подчеркнутое естественной бледностью, которая ей очень шла. Ее черты не выдавали никакого волнения, и изменение чувств можно было заметить лишь по ее глазам и по неуловимому свойству ее улыбки, выразительной, а порой и милой.

Мы были двумя детьми, случайно встретившимися, и, сидя там, в тусклом свете зала суда при полицейском участке, мы мгновенно забыли обо всем на свете, кроме того факта, что нам многое нужно рассказать друг другу. Я рассказал ей о механике и девушке, и она почти поверила мне, а в ответ начала рассказывать о себе. В ее рассказе не было никакой системы, лишь простая последовательность непосредственности, которая очаровывала меня. Мне оставалось только слушать, смотреть на ее непостижимое лицо и задавать вопросы там, где моя тупая интуиция давала сбой. На переднем плане был инцидент с кражей в магазине, а от него тянулась цепь событий, которая неизбежно уводила в далекую перспективу памяти. У нее не было и тени стремления излить мне душу, скорее она говорила свободно, как равный с равным.

Попасться на краже в магазине было плохо, и тем более досадно, что ей так часто сходило это с рук. В лучшем случае воровство в магазинах было скверным занятием, влекущим за собой массу тревог как при добывании товаров, так и при их сбыте. Но существовал упрямый факт: нужно было на что-то жить. Конечно, она работала продавщицей в магазине, зарабатывая 3,50 доллара в неделю. И тут она принялась пересчитывать по пальцам статьи самого необходимого существования с их стоимостью, и улыбка, которой она завершила подсчет, была тронута вопросом: «Когда ты потратила все до копейки на простое выживание, что у тебя остается для жизни?» Нечто подобное прозвучало в ее протесте работодателю, и тот прямо заявил ей, что если она считает невозможным прожить на свое жалование, то он с удовольствием познакомит ее с «джентльменом». Другие виды занятости, доступные ей, были не лучше в отношении жалованья; некоторые были даже хуже, но все они были схожи тем, что предлагали спасение тем самым путем, на который намекали в универмаге.

«Я не то, что называют «хорошей девочкой», — сказала она, — просто, понимаете, я бы скорее умерла, чем сделала это».

И протест детской натуры против того, что представлялось ей этим бесконечным ужасом, побудил ее рассказать мне о своем воспитании. Ее память не уходила к началу пребывания в монастыре близ Дублина, куда родители поместили ее для обучения. Жизнь началась для нее в мирной рутине сестричества. Все ее самые глубокие впечатления были получены там, и когда двенадцатилетним ребенком она вышла оттуда, чтобы эмигрировать со своими близкими в Америку, за стенами монастыря она мгновенно оказалась в новом мире. Для нее стало почти сокрушительным открытием обнаружить, что царившие внутри стандарты добра и чистоты за стенами обители были практически неизвестны. Это потрясло ее детский ум, и за долгий опыт зарабатывания на жизнь в качестве девушки она постепенно выстроила философию жизни, почерпнутую из суровой борьбы с миром, который, казалось, был полон решимости довершить ее гибель.

Она с благоговением отзывалась об учениях сестер и о влиянии их преданного труда. «Но знаете, — добавила она, — я больше не могу верить, будто христианами являются только члены Католической Церкви, а все остальные погибнут. Мир был бы слишком ужасен, если бы это было правдой. Быть христианином — значит просто следовать за Христом».

От этого раздумья нас вывел громкий окрик, называющий ее имя. Я смотрел, как она идет к барьеру и стоит там с абсолютным спокойствием, пока клерк читает обвинение, свидетели механически приносят присягу, девушка дает показания, а мировой судья выносит вердикт.

«Минни, — произнес он в заключение, — я говорил тебе в прошлый раз, когда ты здесь была, что в следующий раз, когда ты попадешься, отправишься в Брайдвилл, и теперь ты отправишься в Брайдвилл. Минни, почему такая толковая девчонка, как ты, не может вести себя прилично?»

Она стояла ко мне в профиль, и я увидел, как слабая улыбка на мгновение скользнула по четким линиям ее лица.

«Ваша честь, — ответила она, — теперь уже поздно, но когда я начинала зарабатывать на жизнь, мне больше всего на свете хотелось получить шанс быть приличным человеком».

Тем временем два репортера быстро зарисовывали ее там, где она стояла — удивительно уравновешенную фигуру, — в то время как другие записывали основные факты дела, ибо это был удачный «сюжет», уже привлекший к себе внимание. Окутанная широкой дурной славой воровки, она отправилась в тот день в тюрьму, и когда она вышла оттуда, не слишком гостеприимный мир стал еще настороже по отношению к ней. Конвоир сопровождал ее из зала, но она не забыла кивнуть мне и улыбнуться, проходя мимо.

Поглощенный Минни, я не заметил появления механика и девушки, чье дело привело меня сюда. Я увидел их теперь, когда огляделся. Зрелище девушки поначалу озадачило меня, поскольку она сидела с другой женщиной в конце соседней скамьи, и они выглядели настолько похожими, что я не мог отличить ту, что предстала перед судом. Перейдя проход, я попросил разрешения сесть рядом с ними. Они тут же подвинулись, освобождая мне место, и тогда я увидел, что сидевшая рядом со мной девушка и была подсудимой. Другая была сестрой-близнецом, как она мне откровенно сказала, и сходство полностью подтверждало ее слова. Я объяснил, что пришел в участок, потому что случайно стал свидетелем происшествия несколько ночей назад и хотел узнать, какой ход оно получит в суде. Девушка согласилась со мной в том, что механик абсолютно не виноват.

«Он знать не знал, что это офицер тащит меня с крыльца на улицу. И я сама не знала, пока не увидела его значок под пальто. Я думала, он сошел с ума и собирается убить меня, как «Джек-Потрошитель»». По возрасту она была девчонкой и, очевидно, одной из самых беспомощных в своем кругу.

Существует распространенное мнение, что таких женщин толкают к падению тщеславие и любовь к нарядам. Эта мысль улетучивается среди тех обломков, что бродят по ночным улицам города. Все, что льстило бы их тщеславию или тешило их вкус — это наименее вероятный опыт для большинства из них. Речь идет о том, чтобы удержать душу и тело вместе. Некоторые из них — ловкие карманницы, которые порой делают крупные уловы, но не всегда, однако, для себя; большинство же — недокормленные, плохо одетые рабыни, которые после выплаты всех поборов остаются без гроша в кармане. Среди них можно встретить любую степень порочности, но в то же время и высокую степень невинности аморального толка, когда чувство морали полностью утрачено в инстинкте самосохранения.

Девушка рядом со мной была похожа на хрупкий фарфор, ее тонкие губы, ноздри и нежная кожа — все было испорчено землистой, белой нездоровостью. На лице ее сестры горел лихорадочный румянец, а глаза полыхали от болезни. Мы говорили о деле и естественно перешли к дальнейшей беседе о них самих. Они были сиротами и долгое время зарабатывали на жизнь работой на табачной фабрике, но там их здоровье пошатнулось, и, когда они снова смогли работать, они нашли место в прачечной. Чтобы дополнить «потогонный» заработок, они занялись ночным уличным промыслом, и тогда их конец был близок. Но они говорили об этом последнем «бизнесе» так же откровенно, как и о прежних занятиях, и было видно, что, по их мнению, это была лишь на градус более полная продажа души и тела.

«Но бизнес идет плохо, — говорила вскоре больная сестра, — и я чувствую себя неважно, чему я бы не придавала значения, но у меня есть ребенок, и если со мной что-то случится, кто о нем позаботится? Вы же не думаете, что у меня чахотка, правда?» И она повернула ко мне лицо с запавшими до костей щеками и глазами, расширившимися от огня, который сжигал ее жизнь.

Когда наше дело дошло до слушания, оно прошло без сучка и задоринки. Офицер изложил свою версию с напыщенностью, вызванной ущемленной гордостью, и слишком много внимания уделил своим попыткам с самого начала заставить обидчика понять, что он сам является членом полиции. Девушка была воплощением простоты и искренности; ни единой попытки скрыть свой характер, но прямота в отношении жестокой грубости офицера, которая выставила ее в резком свете. Но молодой механик оказался лучше всех. Он был новичком в судах, в чем он убедительно доказал, и когда пришла его очередь свидетельствовать, он стоял, облизывая сухие губы, как человек со страхом сцены. Речь давалась ему с трудом поначалу, а лицо заливалось краской, но чувство несправедливости подгоняло его к совершенно ясному изложению того, как, «осматривая город», он увидел, что с этой девушкой плохо обращаются, и ударил мужчину, не зная, что тот офицер.

Я знал, что все в порядке, ибо видел, как время от времени неопределенная улыбка мелькала на лице мирового судьи, и когда он заговорил, девушка была отпущена со штрафом, а молодой механик — с дружеским предупреждением «не осматривать город», в то время как офицер был подвергнут публичному выговору в зале суда и услышал, что если он не умеет обращаться со своими арестованными лучше, то он невежествен в отношении азов той спецслужбы, к которой был прикомандирован.

От полицейского участка до самого сердца делового района города всего несколько шагов. Я прошел через него сейчас, как делал это часто, ради того чувства размаха и силы промышленных сил, которые там сосредоточены. Здесь нет ощущения неудачи или потери, но ощущается энергия и мастерство, доведенные до высокой эффективности в сотрудничестве производительных сил. Люди производят там для всего человечества, и, несмотря на нынешнюю растрату человеческих жизней, я не сомневаюсь, что при столь широко решенных проблемах производства гений расы неизбежно обратится к более тонким вопросам справедливого распределения.

 

Transcriber’s Notes:

Пропущенная или неясная пунктуация была исправлена молча.

Опечатки были исправлены молча.

Непоследовательное написание и дефисы были приведены к единообразию только тогда, когда в этой книге была обнаружена преобладающая форма.