Электронный текст подготовлен Брайаном Нессом (Bryan Ness) и командой Online Distributed Proofreading Team (http://www.pgdp.net) по сканированным изображениям материалов общественного достояния, любезно предоставленным Проектом библиотеки Google Книг (http://books.google.com/)

 

 Note:

 Images of the original pages are available through
 the the Google Books Library Project. See

 http://books.google.com/books?vid=fYIpW8Jl5bEC&id

 

 

 

 

ХАРАКТЕРИСТИКА КОРОЛЯ КАРЛА II:

 

И

 

Политические, нравственные и разного рода мысли и размышления.

 
 

Георга Сэвила, маркиза Галифакса,

 
 

ЛОНДОН:

Напечатано для Дж. и Р. Тонсонов и С. Дрейпера на Стрэнде. 1750.

 
 

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Нижеследующая характеристика короля Карла II, а также политические, нравственные и разного рода мысли и размышления были написаны Георгом Сэвилом, маркизом Галифаксом, и взяты из его подлинных рукописей, хранящихся у его внучки Дороти, графини Берлингтон.

 
 

СОДЕРЖАНИЕ.

 Page
Character of King Charles II.1
 
Political Thoughts and Reflections.
Of Fundamentals,63
Of Princes,77
Princes, (their Rewards of Servants)79
Princes, (their Secrets)80
Love of the Subjects to a Prince,81
Suffering for Princes,ibid.
Of Ministers,82
Wicked Ministers,84
Instruments of State Ministers,85
Of the People,86
Of Government,89
Clergy,92
Religion,93
Of Prerogative, Power and Liberty,94
Of Laws,101
Of Parliaments,103
Of Parties,105
Of Courts,111
Of Punishment,114
 
Moral Thoughts and Reflections.
Of the World,116
Of Ambition,119
Of Cunning and Knavery,121
Of Folly and Fools,126
Of Hope,132
Of Anger,134
Of Apologies,136
Of Malice and Envy,139
Of Vanity,141
Of Money,145
False Learning,147
Of Company,148
Of Friendship,150
 
Miscellaneous Thoughts and Reflections.
Of Advice and Correction,152
Of Alterations,153
Bashfulness,154
Boldness,ibid.
Borrowers of Opinions,155
Candour,ibid.
Of Caution and Suspicion,156
Cheats,161
Complaint,ibid.
Content,162
Converts,ibid.
Desires,162
Difficulty,163
Dissembling,164
Dreams,ibid.
Drunkenness,ibid.
Experience,165
Extremes,ibid.
Faculties of the Mind,166
Families,168
Fear,169
Flattery,170
Forgetfulness,171
Good-manners,ibid.
Good-nature,172
Good-will,ibid.
Heat,ibid.
Honesty,ibid.
Hypocrisy,173
Injuries,ibid.
Integrity,174
Justice,ibid.
To Love, and to be in Love different,175
Lucre,ibid.
Lying,ibid.
Names,176
Partiality,ibid.
Patience,177
Positiveness,177
Prosperity,ibid.
Quiet,ibid.
Reason and Passion,178
Reputation,179
Self-Love,ibid.
Shame,ibid.
Singularity,ibid.
Slander,180
Speakers in Publick,ibid.
Time, the Loss of it,181
Truth,ibid.
Wisdom,ibid.
Youth,182
 
 

ХАРАКТЕРИСТИКА КОРОЛЯ КАРЛА II.

 

I. О его религии.

Характеристика отличается от портрета лишь тем, что каждая её часть должна быть схожей, но нет нужды охватывать в ней каждую черту, как на портрете, а лишь некоторые из самых примечательных.

Этот государь при самом своем вступлении в мир обрел в лице бедствий своего проводника; обычно полагают, что это неплохой проводник, однако в его случае вышло иначе, и это заложило основу большинства тех несчастий или ошибок, которые послужили причиной серьезных упреков в его адрес.

Первым следствием этого стало то, что касалось его религии.

Невоспитанная фамильярность шотландских богословов вызвала у него отвращение к этой части протестантской религии. Тогда он остался на попечении небольшого остатка Церкви Англии в Фобур-Сен-Жермен; сей остаток являл собой зрелище, которое легко было представить так, чтобы он утратил к нему всякое благоговение. В изысканной стране, где религия представала в пышности и великолепии, внешний вид столь немодных людей служил доводом против их веры; а молодой принц, не чуждый насмешливости, тем легче предавался презрению к ней.

Общество, в котором он вращался, сотоварищи по утехам и государственные доводы в пользу того, чтобы не казаться слишком истовым протестантом, пока он ожидал помощи от папистского государя; всё это вместе с привычкой, взлелеянной преданностью своим удовольствиям, столь сильно освободило и отвязало его от первоначальных впечатлений, что я почитаю само собой разумеющимся: спустя год или два он перестал быть протестантом. Если вы спросите меня, какова была его вера, мой ответ будет таков: он разделял религию молодого горячего принца, изыскания которого были направлены скорее на поиски доводов против веры, нежели на закладку прочных оснований для признания Провидения, Таинств и т.д. Можно полагать, что общим и весьма кратковым символом веры исчерпывалась вся религия того, чей возраст и склонности едва ли позволяли уделять мысли чему-либо, не ведущему к наслаждениям.

В подобном роде безразличия или беспечности, слишком естественной в начале жизни, чтобы подвергать ее суровой критике, он, полагаю, и провел значительную часть своей юности. Должно думать и то, что в ту пору не упускалось ни единой возможности внушить ему всё, что могло склонить его к папизму. Великое искусство, без перерыва направленное против юности и уступчивости, кои редко бывают начеку, не может не принести плодов. Человеком следует восхищаться, если он устоит, а потому нельзя разумно винить его, если он им поддастся. Когда именно наступила критическая минута, я не берусь судить; но несомненно, что внутреннее убеждение обычно предшествует внешним заявлениям: каков промежуток между ними, зависит от склада ума и обстоятельств каждого человека; точный срок назвать невозможно.

Скажут, что у него было недостаточно религии для убеждения; это распространенная ошибка. Убеждение, воистину, не подходящее слово там, где человек убежден разумом; но в общепринятом смысле оно применяется к тем, кто не может объяснить, почему они таковы: если люди могут быть по меньшей мере столь же уверены в заблуждении, как и в правоте, они могут быть столь же ясно убеждены, когда не знают почему, как и тогда, когда знают.

Должно полагать, что ни один человек в возрасте короля и при его образе жизни никак не мог бы дать веского обоснования смене религии, в которой он родился, каковой бы она ни была. Но наши страсти убеждают нас куда чаще, чем наш разум. Он читал мало, и чтение это служило его удовольствиям больше, нежели наставлению. В библиотеке молодого принца торжественные фолианты не потрепаны, книги же более легкого пищеварения имеют загнутые уголки.

Иные претендуют на точность в определении времени его примирения [с католической церковью] — кардинал де Рец и др. Я не стану вдаваться в подробности, но когда бы это ни произошло, примечательно, что правительство Франции не сочло благоразумным обнаруживать это открыто; на сей счет можно сделать столь очевидные выводы, что я воздержусь от их упоминания.

Такая тайна никогда не может быть спрятана в месте, закупоренном столь наглухо, чтобы в нем не осталось щелей. Ходили шепотки, отдельные лица получали намеки; у Кромвеля были свои осведомители в иных делах, и это стоило того, чтобы за него заплатить. Об этом говорилось достаточно, чтобы встревожить многих, хотя и не повсеместно; настолько, что если бы здешнее правительство не рухнуло само по себе, одно лишь его право со всеми теми и прочими препятствиями едва ли смогло бы его сокрушить. Я заключаю, что, прибыв в Англию, он был столь же несомненно римо-католиком, сколь и человеком, преданным утехам; оба эти качества прекрасно уживаются наглядным опытом.

Неуместно приводить причины, по коим люди меняют веру. Никто не может назвать их, кроме них самих, ибо у каждого совершенно особый склад ума: вещь, которую вполне можно объяснить. Способность быстро находить изъян и способность отыскивать истину — суть различные виды остроумия; последнее требует усердия, первое же нуждается лишь в живом жаре, который цепляется за слабую сторону чего-либо, тогда как выбор сильной стороны есть иной талант. Причина, по которой люди острого ума часто наиболее ленивы в своих изысканиях, заключается в том, что их жар столь стремительно влечет их мысли, что они склонны уставать и утомляются от каторжного труда постоянного применения. Разве люди великого ума во все времена не позволяли своему рассудку уступать первоначальным впечатлениям? Умаляет вину то, когда человек не придает чему-то значения; у короля же тогда были иные дела: низшая часть человека тогда властвовала, а способности мозга к серьезным и мучительным изысканиям были погружены в сон, если не угашены. Беспечные люди более всего подвержены суеверию. Те, кто не изучает разум настолько, чтобы сделать его своим проводником, более непостоянны: подобно пренебрежению, у них случаются вспышки и испуги; сны идут в ход; приметы и болезни оказывают на них бурное и внезапное воздействие. Сила довода действенна не столько благодаря своей внутренней мощи, сколько благодаря тому, сколь хорошо она соответствует нраву стороны.

Изящная сторона католической религии могла соблазнить принца, в ком светского кавалера было больше, нежели требовало его искусство управления государством; а отправление снисхождения к грешникам, кои случаются в ней чаще, нежели наложение епитимии, могло послужить некоторой рекомендацией. Любовницы этой веры — куда более сильные противоядия в данном случае, чем любые снадобья в медицине.

Римо-католики очень рано жаловались на нарушение им обещания перед ними. Имели место явные знаки, проблески, повторявшиеся столь часто, что для прозорливых глаз это было очевидно: уже в первый год возникали подозрения, рождавшие мрачные покачивания головами, кои были весьма красноречивы. Его нежелание вступать в брак с протестанткой было примечательно, хотя и католическая, и христианская короны готовы были усыновить ее. Еще в ранней юности, когда предлагалась какая-либо немецкая принцесса, он отмахивался от разговора шутками. Тысяча мелких обстоятельств составляли нечто вроде совокупности улик, каковые в подобных случаях могут быть допущены.

Люди убежденные протестанты испытывали на себе всю остроту его немилости, выражавшуюся как в насмешках, так и иными путями. Приближенные к нему лица делали открытия на основе внезапных оговорок в беседе и т. д., кои свидетельствовали о наличии корней. Не последним искусством его сокрытия себя было заставить весь мир думать, будто он склонен к равнодушию в религии.

У него случались болезни перед смертью, во время коих он не утруждал себя обращением ни к каким протестантским богословам; те же, кто видел его на смертном одре, увидели весьма многое.

Что до написания им тех бумаг, он вполне мог это сделать. Хотя ни его нрав, ни воспитание не делали его особо пригодным для роли автора, однако в данном случае (тема известная, столь часто повторяемая) он мог написать всё сам и при этом не единого слова от себя. Довод той церкви столь согласен с людьми, не желающими утруждать себя, искушение положить конец всем хлопотам изысканий столь велико, что противостоять ему может лишь весьма веский довод; король обладал лишь чисто природными способностями без каких-либо благоприобретенных познаний для их усовершенствования; так что неудивительно, если довод, даровавший такой покой и облегчение его уму, произвел столь глубокое впечатление, что при постоянных размышлениях о нем (как свойственно людям думать о том, что им нравится) он силой главным образом своей памяти мог составить собственной рукой несколько строк без посторонней помощи в тот момент; и не было в том ничего необычного, кроме того, что столь мало склонный к письму вообще человек превозмог себя ради столь истовой казуистичности.

 

II. Его диссимуляция.

Один из главных упреков в его адрес заключался в сокрытии себя и маскировке своих мыслей. В этом следует оставлять определенную свободу: изъян — не обладать ею вовсе, и порок — иметь ее чрезмерно. Человеческая природа не допускает золотой середины: подобно всему прочему, едва люди научаются делать что-то хорошо, они уже не могут удержаться от того, чтобы не делать этого чересчур. Таково положение дел даже в мелочах, вроде пения и т. д.

Во Франции он должен был скрывать обиды и пренебрежение по одной причине, в Англии ему приходилось лицемерить и по иным причинам; король на троне имеет столь же великие искушения (хотя и иного рода) скрывать свои мысли, как и король в изгнании. Король Франции мог предаваться диссимуляции с ним в той же мере, в какой и он сам с королем Франции; так что он пребывал в школе.

Ни один монарх не может быть столь мало склонен к диссимуляции, чтобы не научиться ей у своих подданных, кои ежедневно преподают ему столь наглядные уроки. Диссимуляция, подобно большинству иных качеств, имеет две стороны; она необходима, но в то же время и опасна. Не иметь ее вовсе — значит подвергать себя презрению, иметь же чрезмерно — значит навлекать подозрения, что является лишь наименее постыдным неудобством. Если человек не принимает величайших мер предосторожности, он никогда не выказывает себя столь явно, как тогда, когда пытается спрятаться. Один человек не может прилагать больше усилий к тому, чтобы скрыться, чем другой — к тому, чтобы проникнуть в него, особенно когда речь идет о королях.

Это не относится к возвышенным способностям ума, ибо горничные справляются с этим лучше любого принца в христианском мире. Люди, склонные к диссимуляции, подобны шулерам в игре — они станут мошенничать из-за шиллингов, до того они к этому привыкли. Простонародное определение диссимуляции — прямая ложь; тот ее вид, что менее груб, подходит к этому довольно близко. Лишь принцам и особам благородным дозволяется давать их порокам более мягкие наименования, нежели те по своей природе заслуживают.

Принцы скрывают свои мысли от слишком многих, чтобы это не раскрылось; неудивительно тогда, что он зашел столь далеко и это было обнаружено. Люди сопоставляли факты и добывали улики; так что те, кому позволяла мораль, находили в этом оправдание для дурной службы ему. Те же, кто знал его лицо, устремляли взоры туда и почитали более важным видеть, нежели слышать то, что он говорит. Лицо его выдавало тайны не больше, чем у большинства людей, и хотя его нельзя было назвать болтливым лицом, оно порой рассказывало истории внимательному наблюдателю. Когда он считал нужным гневаться, память его отличалась придирчивостью; едва ли хоть один промах ускользал от него. В то же время, пока это являло силу его диссимуляции, это служило и предостережением; это отвечало его сиюминутной цели, но в то же время совершалось разоблачение, заставлявшее людей быть более настороже с ним. Лишь самолюбование питает вечные доводы доверять вновь: утешительное мнение людей о самих себе поддерживает человеческое общество, кое без него было бы разрушено более чем наполовину.

 

III. Его амурные дела, любовницы и т. д.

Можно сказать, что его склонность к любви была следствием здоровья и доброго телосложения, с примесью серафического начала столь малой доли, какая только бывала у человека; и хотя на этой основе люди часто возвышают свои страсти, я склонен думать, что его страсть задерживалась в низшей области столь же прочно, сколь у кого-либо другого. Это побуждало его любить доступных любовниц: находясь в изгнании, они обычно предавались ему с подразумевающимся соглашением. Героические изысканные любовники находят немалую долю своего наслаждения в трудностях — как ради тщеславия победы, так и в качестве лучшего залога их расположения.

После реставрации любовницы стали рекомендоваться ему; а это немаловажно при дворе и достойно размышлений даже для партии. Любовница, либо сама по себе искусная, либо хорошо наставленная таковыми, может быть весьма полезна своим друзьям не только в часы ее непосредственного влияния, но также посредством своего влияния и внушений в иное время. Окружающие решали за него как то, кого он должен был держать в своих объятиях, так и то, кого иметь в своих советах. Из человека, столь способного выбирать, он выбирал реже, чем кто-либо из живших на свете.

У него скорее был, по крайней мере в начале его пути, хороший аппетит к своим любовницам, нежели великая страсть к ним. То, что он забирал их у других, никогда не изучалось по романам; и поистине это больше подобало философу, нежели рыцарю-страннику. Его терпение к их слабостям показывало, что он не был истинным любовником. Согласно вероучению настоящего любовника, ересью является прощение неверности или даже ее видимости. Любовь к покою не позволит этого, когда сердце глубоко затронуто; но когда мотивом служит чистая природа, человек вполне может мыслить правильнее общего мнения и рассуждать так: соперник отнимает лишь сердце, оставляя всё остальное.

В более поздние годы он был лишен любви, но имел неснимаемые узы, делавшие их расторжение куда более трудным, чем многие могли предполагать. Политика могла играть свою роль: секретное поручение, доверие в критических вопросах, хотя оно и не дает аренды на определенный срок лет, всё же может создавать трудности при их отставке; при этом любви может не быть вовсе на протяжении всего времени — быть может, даже наоборот.

Говорили, что он столь же малопостоянен, сколь непостоянными считались они сами. Хоть у него и не было любви, у него должен был быть некоторый аппетит, иначе он не смог бы удерживать их ради чистого покоя или любви к праздности; любовницы зачастую склонны к капризам; они во всех отношениях существа требовательные; так что хотя вкус к тем радостям мог притупиться, человек, любивший удовольствия настолько, что ему было крайне трудно расстаться с ними, мог (при содействии своего воображения, стареющего не столь быстро) сберечь некие дополнительные развлечения, делавшие их личные услуги всё еще полезными для него. Определение удовольствия гласит: то, что доставляет радость, и если то, что суровые мужи могут назвать испорченной фантазией, послужит средством отсрочить траур по ушедшей юности, кто станет винить за это?

Молодые люди редко обращают свое осуждение на подобные материи; стар же имеют интерес проявлять снисходительность к ошибке, которая, кажется, служит некоторым возмещением за их увядание.

Его остроумия хватало на то, чтобы подозревать, и его же остроумия хватало на то, чтобы не заботиться: дамы получали за то, что они делали для него, много больше того, что в суде Канцлера было бы признано равноценной сделкой; но ни образ, ни меру удовольствия не следует судить по другим.

Мелкие побуждения со временем постепенно перерастали в веские причины. Люди, не принимающие во внимание обстоятельств и судящие издалека, посредством общего рассуждения, приходят к выводу: если любовницу в некоторых случаях не прогоняют немедленно, значит, возлюбленный неизлечимо порабощен. Это ни в коем случае не применимо к частным лицам, а тем более к государям, кои связаны гораздо большими узами, от коих не могут так легко освободиться.

Его любовницы различались по нравам столь же сильно, как и по внешности. Они давали повод для весьма различных размышлений. Последняя из них особенно выходила за рамки определения обычной любовницы; причины и образ ее первоначального появления были весьма отличными. Говорили об особом отличии, о неких необычайных торжественных обрядах, кои могли возвеличить, хотя и не освятить ее обязанности. Ее комната была истинным тайным советом. Король поступал со своими советами всегда так же, как поступал иногда со своей едой: он усаживался без соблюдения формальностей с королевой, но ужинал внизу. Обладать секретами короля, у коего их оказывается слишком много — значит держать короля в цепях: он должен не только не расставаться с ней, но ради собственной защиты обязан скрывать свое нерасположение: чем меньше у него привязанности, тем сильнее он должен ее выказывать. Велика разница между тем, чтобы быть ослепленным повязкой, и тем, чтобы быть связанным: он подвергался первому, а не второму. Если временами у них случались ссоры, то помимо прочих преимуществ у этой любовницы был могущественный секундант (можно предположить, нечто вроде гаранта); для человека, любившего свой покой, даже если бы возраст ему не помогал, сего было достаточно.

То, что именуется праздностью, представляет собой для государей куда более сильное искушение, нежели для прочих. Быть затерзанным докучливыми просьбами, преследуемым из комнаты в комнату просительными лицами; мрачный звук неразумных жалоб и необоснованных притязаний; безобразие плохо замаскированного мошенничества — всё это заставило бы любого бежать от них; и я имел обыкновение думать, что именно это служило побудительной причиной для него ходить столь быстро. Так что это было скорее обретением убежища. Укрыться в комнате, где все дела оставались за дверью, за исключением тех, коих он изъявлял желание допустить, могло быть весьма приятно для человека более молодого, чем он, и менее преданного своему покою. Он дремал после обеда, внимая шуму компании, что развлекало его, но не докучало просьбами. В те часы, когда он был менее настороже, хитрецы при дворе, без сомнения, выбирали время для своих наблюдений, и столь же несомненно то, что он вел свои наблюдения за ними: там, где у людей были щели, он видел сквозь них так же хорошо, как любой из его окружения. Там совершалось гораздо больше реальных дел в его политическом качестве, нежели в личной емкости, — stans pede in uno; и там же пребывала французская часть управления государством, коя была не самой малой.

Короче говоря, не пытаясь отыскать новые доводы, он привык к этому. Люди не любят расставаться с привычкой и редко преуспевают, когда берутся за это. Это не было беспечностью; возможно, он думал о своих подданных не столь часто, как им того хотелось бы, но он далеко не пренебрегал думами о себе.

 

IV. Его обращение со своими министрами.

Он жил со своими министрами так же, как со своими любовницами: он пользовался ими, но не был влюблен в них. Он выказал свое рассудительное суждение в том, что его никоим образом нельзя назвать имевшим фаворита, хотя некоторые со стороны могли казаться таковыми. Сиюминутная польза, которую он мог извлекать из них, заставляла его расточать на них милости, что могло вводить наблюдателей в заблуждение; однако он привязывался к ним не больше, чем они к нему, что подразумевало достаточную свободу с обеих сторон.

Возможно, он платил дорогую цену: если он редко дарил щедро везде, кроме как там, где ожидал чего-то неразумного, великие награды являлись вескими уликами против тех, кто их получал.

Он был легок в доступе к ним, что являлось весьма привлекательным качеством. Память его хранила ошибки министров по меньшей мере столь же хорошо, как и их заслуги; и всякий раз, когда они падали, извлекалась вся опись целиком — ни единый промах не был упущен.

То, что некоторые из его министров казались обладающими превосходством, происходило не от его подчинения им, а от его стремления к покою. Он предпочитал быть в тени, нежели испытывать беспокойство.

Его брат был министром, и он испытывал к нему ревнивое недоверие. Возвышая его, он в то же время был не против умалить его значение. Хитроумные наблюдатели подмечали это, и в то же время, пока тот царил в кабинете, с ним очень по-свойски обращались за приватным ужином.

Отвергнутый министр подобен дамочкиной горничной, которая знает все ее притирания и имеет смутную догадку о ее увлечениях на стороне: так что есть опасность как в том, чтобы прогнать их, так и в том, чтобы удерживать.

У него имелись черные ходы для доставки донесений к нему, равно как и для иных целей; и хотя подобные донесения порой опасны (особенно для государя, не желающего утруждать себя трудом по их перевариванию), в целом эта склонность выслушивать каждого против каждого держала окружающих в большем страхе, чем они испытывали бы без этого. Я не верю, чтобы он когда-либо доверял какому-то человеку или группе людей настолько полно, чтобы у него не оставалось секретов, в коих те не имели бы доли: если это могло делать его хуже обслужаемым, то в какой-то мере могло и уменьшать степень обмана по отношению к нему.

Под эту статью можно отнести его женское министерство; ибо хотя у него были министры совета, министры кабинета и министры приема (приемной), именно приемная зачастую становилась последней инстанцией. К тем, кто не преуспевал там, прибегали потому, что они были необходимы в данный момент, а вовсе не потому, что они были любимы; так что их положение было несколько шатким. Его министры должны были преподносить ему дела подобно лекарям, дающим лекарство, завернув его во что-нибудь, дабы сделать менее неприятным; искусные отступления были столь далеки от неуместности, что зачастую без них невозможно было добиться от него толку на честной аудиенции. Его отвращение к формальностям заставляло его не любить серьезную беседу, если она была слишком долгой, коль скоро в нее не примешивалось что-то развлекающее его. Некоторые же из более серьезных сортов тоже заходили в этом весьма далеко и вместо того, чтобы потерпеть неудачу, использовали грубейшего рода юношескую болтовню.

В общем, он находился в довольно равных условиях со своими министрами и мог с тем же легкодушием снести повешение некоторых из них, с каким те сносили его брань в свой адрес.

 

V. Об его остроумии и беседе.

Его остроумие заключалось главным образом в быстроте сообразительности. Сообразительность заставляла его находить изъяны, а это вело к кратким изречениям о них — не всегда равноценным, но зачастую весьма удачным.

Пребывая за границей, он приобрел привычку к непринужденной беседе, что в сочетании с его природным гением делало его очень склонным к разговорам — пожалуй, даже больше, чем одобрил бы самый взыскательный вкус.

Он был более склонен отпускать недвусмысленные намеки по любому поводу, дававшему хоть малейшую возможность, нежели это соответствовало безупречной светскости, выказываемой им во всем остальном. Общество, в коем он вращался за границей, так приучило его к подобного рода диалекту, что он не только не считал это пороком или непристойностью, но даже превращал в предмет насмешек тех, кто не мог заставить себя присоединиться к нему. Подобно тому как человек с хорошим аппетитом обычно любит говорить о мясе, в расцвете лет он завел этот стиль, который постепенно стал ему настолько естествен, что даже когда он перестал прибегать к нему ради удовольствия, он продолжал делать это по привычке. Лицемерие прежних времен приучало людей думать, будто они не могут выказать слишком большую антипатию к этому, и это помогало поощрять сию безграничную свободу разговоров без тех оков приличий, кои соблюдались прежде. В более доверительных беседах с дамами даже им приходилось хранить пассивность, если они не желали в это втягиваться. То, насколько звуки, равно как и предметы, способны пробуждать склонности, могло послужить для него доводом к использованию сего стиля; или же пользование свободой во всю ее ширину было общим стимулом без всяких особых на то мотивов.

Манера рассказывать истории, свойственная тому времени, втянула его в это; снискав поначалу похвалу за искусство хорошо вести рассказ, он мог незаметно увлечься чрезмерным его применением. Истории опасны тем, что лучшие из них компрометируют человека сильнее всего, поскольку повторяются чаще прочих. Свидетельством в пользу людей нового времени против древних может служить то, что нынче это полностью оставлено всеми, кто претендует на звание людей здравого смысла.

Он обладал достоинствами, придаваемыми вином и т. д., что делало его приятным и непринужденным в обществе, где он держался наравне со всеми и был угоден даже тем, у кого не было иных замыслов, кроме как повеселиться с ним.

То, что именуется остроумием, принц может вкушать, но принимать его в слишком больших дозах для него опасно; оно имеет прелести, которые, утончая его мысли, отнимают у них достоинство, обращая их в меньшей степени к прерогативам управления. В остроумии есть очарование, которому принц обязан противиться; и для него это было непросто: это означало борьбу с природой на невыгодных условиях.

Его остроумие не было столь злобным, чтобы вводить людей в краску. В особенности в отношении королей много более позволительно отзываться о них резко в их отсутствие, нежели говорить это им в лицо.

Остроумие его приобреталось не чтением; то, что превосходило его изначальный природный запас, происходило из общества, в коем он умел превосходно наблюдать. Нельзя было сказать, что он обладал возвышенным остроумием, скорее — простым, выигрышным, воспитанным и располагающим к себе.

Но из всех людей, когда-либо любивших обладателей остроумия, он лучше всех переносил тех, у кого его не было. Это больше смахивает на сатиру, нежели на комплимент, в том отношении, что он не просто сносил бессмыслицу, но порой казался довольным ею.

Он поощрял некоторых болтать с ним гораздо больше, чем можно было ожидать от человека столь утонченного вкуса: ему следовало бы приказать своему генеральному атторнею преследовать их в судебном порядке за проступок — за столь скверное обращение со здравым смыслом в его присутствии. Впрочем, если это и было пороком, то для любого из его подданных дерзко возражать против него, ибо это выглядело бы как вызов столь великому снисхождению. Своей снисходительностью в разговорах с людьми столь неравными ему он неизбежно должен был в некоторой степени притуплять остроту своего остроумия. Остроумие должно обращаться в некоем равенстве, дающем ему упражнение, иначе оно склонно либо чахнуть, либо грубеть, царствуя среди людей более мелкого пошиба, где нет трепета, заставляющего человека быть настороже.

Случилось скорее по воле случая, нежели по выбору, что его любовницы принадлежали к числу тех, кто не заботился о том, чтобы остроумие высшего сорта занимало первенствующее положение в их покоях. Острое и сильное остроумие не всегда удерживается хорошими манерами настолько, чтобы не быть в тягость в приемной. Но где бы бессмыслица ни обладала достаточным остроумием, чтобы быть признательной за хорошее к ней отношение, она будет не просто допущена, но и любезно принята; столь великое очарование имеет всё, что выгодно оттенляет нас на чужом фоне.

Его обходительность была частью — и, пожалуй, немалой — его остроумия.

Это качество не всегда должно проистекать из сердца; гордыня людей, равно как и их слабость, заставляет их охотно поддаваться обману с ее стороны. Они охотнее верят, что это дань уважения их достоинствам, а не приманка, брошенная для их обмана. Принцы имеют здесь особое преимущество.

Сначала в его обходительности было столько же искусства, сколь и природы, но со временем привычка сделала ее естественной. Это ошибка с изнанки, однако универсальность уничтожает значительную долю ее силы. Человек, удостоившийся доброго взгляда, подкрепленного чарующими словами, пока наслаждается этим удовольствием, если прямо у него на глазах точно так же любезно принимают другого, то это равенство тут же разрушит приятный вкус; гордыня человеческая требует различий; пока в конце концов всё не сводится к улыбке за улыбку, не значащую ничего с обеих сторон; без всякого эффекта; простые светские любезности; поклон сам по себе был бы лучше без них. Он находился в некотором невыгодном положении в этом роде, которое росло пропорционально тому, как со временем становилось все более известным, что в этих вещах было куда меньше смысла, чем думалось поначалу.

Фамильярность его остроумия неизбежно должна была вести к сокращению дистанции, подобающей по отношению к нему. Вольность, дозволявшаяся ему за границей, сохранялась пользовавшимися ею дольше, чем следовало ее держать им или чем ему следовало ее терпеть, а другие по их примеру научились тому же. Испанский король, изрекающий лишь «Tiendro cuydado», в глазах большинства сохраняет больше уважения; заведенный порядок, говорящий лишь изредка, в то же время вызовет насмешки немногих здравомыслящих людей, но породит уважение у судящей о всем дурно толпы. Формальность сполна мстит миру за столь неразумные насмешки над ней; она уничтожена, это правда, но у нее есть мстительное удовлетворение видеть, как вместе с ней уничтожается всё остальное.

Его великосветскость не пошла ему на пользу, чему способствовало слишком усердное одобрение.

Его остроумие лучше соответствовало его положению до реставрации, нежели после нее. Остроумие джентльмена и остроумие увенчанного главой лица должны быть вещами разными. Подобно закону короны, существует и остроумие короны. Пользоваться им сдержанно — дело весьма благое и весьма редкое. Есть достоинство в том, чтобы делать что-либо редко, даже без всяких иных обстоятельств. Там, где остроумие льется непрерывно, источник имеет свойство иссякать; так что оно грубеет, и чем больше им пользуются, тем сильнее оно унижается.

Он столь искусно выискивал слабые стороны других людей, что это заставляло его меньше заботиться об исцелении собственных: так обычно и случается. Это можно назвать предательским талантом, ибо он побуждает человека забыть о суде над самим собой из-за чрезмерной страсти к осуждению других. Это настолько сбивает людей с пути в первой половине их жизни, что привычка к этому нелегко изживается, когда большая зрелость их суждения побуждает их заглядывать в себя глубже, нежели в других людей.

Люди любят созерцать себя в фальшивом зеркале чужих изъянов. Это заставляет человека в данный момент думать о себе хорошо, а отправляя свои мысли вовне за пищей для смеха, они остаются менее свободными для разглядывания изъянов у себя дома. Люди предпочитают вести войну в чужой стране, нежели поддерживать порядок в собственном доме.

 

VI. Его таланты, нрав, привычки и т. д.

У него был технический склад ума, что проявлялось в его склонности к судостроению, фортификации и т. д. Это заставляло бы заключить, что его мысли естественным образом были бы больше прикованы к делам, если бы удовольствия не отвлекали их.

У него была прекрасная память, хотя он не всегда пользовался ею с одинаковым успехом. Так что если бы он приучил себя направлять свои способности на дела, я не вижу причин, почему бы он не овладел ими в значительной степени. Цепь его памяти была длиннее цепи его мыслей; первая могла вынести любое бремя, вторая же утомлялась от слишком долгого продолжения; она годилась для короткого заезда, но у нее не хватало дыхания на долгую дистанцию.

Весьма великая память часто забывает, сколько времени теряется на повторение бесполезных вещей. Это было одной из причин его многословия; коль скоро великая память всегда имеет что сказать и будет изливать это независимо от того, к месту или нет, если здравый смысл не сопутствует ей, заставляя ее остановиться и повернуться вспять. О его памяти можно сказать, что она была белым днем: порой он делал проницательные применения и т. д., в иные же моменты извлекал из нее то, что никогда не стоило туда закладывать.

С возрастом он пришел к довольно точному распределению своих часов — как для дел, так и для удовольствий и физических упражнений для здоровья, о коем он заботился столько, сколько это вообще могло совмещаться с вольностями, в коих он отказывал себе не был намерен себе отказывать [оставим точный смысл: 'с вольностями, в коих он решил себе не отказывать'].

Он часто оставался верен своей личной емкости в ущерб политической. В таких случаях он искуснейшим образом выступал против самого себя; Карл Стюарт бывал подкупаем против короля; и в сем различении он более склонялся к своему естественному «я», нежели дозволял его статус. Он не позволял себе быть настолько скованным своим статусом, сколь это было удобно; он то и дело вырывался из него, сила природы превосходила достоинство его звания, каковое обычно уступало всякий раз при столкновении.

Не лучшим образом он использовал свой черный ход, допуская людей подкупать себя против самого себя, чтобы добиться урезания выплат, помочь нерадивому бухгалтеру выйти сухим из воды или встать на сторону откупщиков вопреки приумножению доходов. Короля делали орудием обмана собственной короны, что несколько необычно.

То, что могло искушать его в этом, вероятно, заключалось в обнаружении того, что окружающие столь часто брали деньги в подобных случаях; так что он полагал, будто поступает правильно, по крайней мере участвуя в этом. Он не брал деньги ради их накопления; при дворе находились те, кто подстерегал эти моменты подобно тому, как испанцы подстерегают прибытие серебряного флота. Попрошайки обоих полов помогали опустошать его шкатулки, освобождая в них место для нового груза по следующему случаю. Эти переговорщики также вели с ним двойную игру, когда это отвечало их целям. Он знал об этом и продолжал идти прежним путем; достигая сиюминутной цели в данный момент, он меньше заботился об исследовании последствий.

Его нельзя было назвать ни алчным, ни щедрым; его стремление приобрести не преследовало цели разбогатеть, а траты скорее проистекали из легкости в расставании с деньгами, нежели из каких-то предумышленных соображений об их распределении. Он сделал бы столько же ради избавления от бремени сиюминутной докучливой просьбы, сколько и ради удовлетворения нужды.

Когда неприязнь к перенесению неудобств поселяется в уму человека, она столь сильно подавляет все страсти, что те погружаются в некое подобие безразличия; они слабеют, чахнут и подчиняются тому фундаментальному закону: не покупать ничего ценой затруднения. Это приводило к тому, что он испытывал столь же мало страсти ублажать людей, сколь и вредить им; мотивом его даяния щедрот было скорее желание избавить людей от необходимости досаждать ему, нежели сделать их жизнь более легкой; и при всем том в нем не было ни капли злобы. Он ускользал от просительного лица и умел превосходно угадывать намерения. Это было сбрасыванием с плеч человека, навалившегося на них всем весом; так что проситель радовался получению не больше, чем он — даянию. Это было своего рода молчаливым соглашением; хотя люди редко соблюдали его, будучи столь склонны забывать полученную выгоду, что полагали, будто король столь же забудет сделанное им добро, дабы использовать это как довод для своей следующей просьбы.

Сий принцип подчинения всех мыслей безраздельному владычеству любви к покою подвергся бы меньшей критике в частном лице, нежели подобало бы принцу. Последствия этого для публики меняют природу данного качества, иначе философ в своем частном качестве мог бы многое сказать в его оправдание. Истина в том, что король должен быть существом столь отличным от человека, что их мысли должны принимать совершенно иную форму, и примирение их есть столь тревожная задача, что принцы скорее могут ожидать сочувствия, нежели зависти за пребывание на посту, который подвергает их опасности, если они не делают для оправдания людских ожиданий большего, чем позволяет человеческая природа.

То, что люди имеют тем меньше покоя, чем сильнее стремятся к нему, столь далекое от чуда, что является естественным следствием, особенно в случае с принцем. Покой редко обретается без некоторых трудов, но еще реже удерживается без них. Он полагал, что даяние сделает людей более сговорчивыми с ним, тогда как ему следовало знать, что оно несомненно сделает их более хлопотными.

Когда люди получают благодеяния от принцев, они приписывают их меньше щедрости последних, нежели собственным заслугам; так что, по их собственному мнению, их заслуги не могут иметь границ; по этому ошибочному правилу их столь же маловозможно и насытить. Заслуги испытывают жажду, которую никогда не утолить золотыми дождями. Они не только всегда готовы, но и алчны получить больше. Король Карл обнаруживал это столь же часто, как любой правивший когда-либо принц, ибо легкость доступа способствовала успеху их первой просьбы, что еще больше поощряло их повторять докучания, которые эффективнее пресекались бы в самом начале коротким и решительным отказом. Но природа его не располагала к такому методу, она скорее направляла его откладывать тягостную минуту на потом, и поскольку такова была его склонность, он не желал бороться с ней.

Я придерживаюсь мнения, в коем убеждаюсь наблюдениями с каждым днем всё сильнее: благодарность — одна из тех вещей, которые невозможно купить. Она должна быть присуща человеку от рождения, иначе все обязательства в мире не породят ее. Можно создать внешнее видимость ради приличия и во избежание упреков, но подлинное чувство доброго дела есть дар природы, который никогда не приобретался и не может быть приобретен.

Любовь к покою — это опиат; он приятен на время, успокаивает дух, но его последствия неизменно оказываются губительными. Чрезмерная любовь к покою заставляет ум человека выказывать пассивное повиновение всему, что происходит; она низводит мысли от наличия желаний к простой удовлетворенности.

Должно признать, что у него существовал некоторый перевес в сторону добродушия: не хватало твердости, чтобы усердствовать в совершении доброго дела, а тем более — сурового; но если кому-то причиняли суровое зло, он ужинал от этого не хуже. Это было скорее бесчувственностью, нежели строгостью природы, происходило ли это от рассеяния духа или от привычного образа жизни, в коем он пребывал.

Если бы король родился с большей нежностью, чем то подобало бы его должности, со временем он ожесточился бы. Грехи подданных делают суровость столь необходимой, что в силу частых поводов к ее применению она входит в привычку, и постепенно сопротивление, которое природа оказывала поначалу, слабеет, пока в конце концов почти совсем не угасает.

Короче говоря, об этом государе скорее подобало бы сказать, что он обладал дарами, нежели добродетелями — такими как обходительность, легкость в жизни, склонность давать и прощать: качествами, проистекавшими скорее из его природы, нежели из добродетели.

Ничему он не уделял столько внимания, сколько сохранению своего здоровья; оно имело абсолютный приоритет перед всем прочим в его мыслях, и можно без преувеличения сказать, что он изучал это с не меньшим усердием, чем кто-либо на свете. Он понимал это очень хорошо, оплошав лишь в одном: он полагал, что это куда легче совместить с его удовольствиями, чем было на самом деле. Столь естественно иметь желание примирить их, что для любого берущегося за это человека легче совершить подобную ошибку.

Оттого он излишествовал в пище, дабы лучше поддерживать эти увеселения; и тогда полагал великими упражнениями возместить утраченное и предотвратить дурные последствия излишнего прилива крови. Успех, сопутствовавший ему в этом способе, пока у него были молодость и бодрость, поддерживавшие его в том, поощрял его продолжать долее, нежели дозволяла природа. Старость подкрадывается столь незаметно, что мы не помышляем о том, чтобы сообразовать наш образ мыслей с различными возрастами жизни; столь незаметно, что, не будучи в состоянии указать какое-либо точное время, когда мы перестаем быть молодыми, мы либо тешим себя надеждой, что пребываем таковыми всегда, либо по меньшей мере забываем, как сильно в том заблуждаемся.

 

VII.
Заключение.

После всего этого, когда несколько грубых штрихов кисти придали ряду частей картины несколько суровый вид, было бы справедливостью, подобающей всякому человеку, а тем более государю, исправить положение и примирить с ним людей, насколько возможно, последней отделкой.

Он имел столь же веские основания рассчитывать на благосклонное толкование, как и большинство людей. Во-первых, как государь: к живым и мертвым благородные и воспитанные люди относятся мягко; во-вторых, как государь злополучный в начале своего правления и кроткий в остальное время.

Государь, не ожесточенный ни своими несчастиями в изгнании, ни своей властью после возвращения, обладает столь блистательным нравом, что упреком было бы не ослепиться им до такой степени, чтобы не суметь разглядеть порок в истинном свете. В данном случае иметь точную память было бы скандалом. И если бы все те, кто родственен его порокам, оплакивали его, ни одного государя не провожали бы в могилу с большим стечением народа. Он пребывает под защитой общей человеческой немощи, которая ради них самих должна побуждать людей не быть слишком суровыми там, где они и сами имеют перед собой столько грехов.

То, что рассерженный философ назвал бы распутством, люди более слабые пусть зовут теплотой и сладостью крови, не желавшей замыкаться в себе при ее излиянии; избытком благодушия, поток коего был у него столь велик, что не мог удержаться в берегах угрюмой и нелюдимой добродетели.

Если он порой обладал меньшей твердостью, чем можно было бы пожелать, приведем самое благосклонное объяснение, а если такового не сыщется — наилучшее оправдание. Причину сего я усмотрел бы в том, что он превыше всего любил покой и в еще большей мере заслуживал снисхождения к этому стремлению тем, что желал того же и для всех остальных.

Если он порой давал пасть слуге, рассудим, не тяготил ли тот своего господина настолько, чтобы дать ему справедливое извинение. Эта податливость, какие бы семена во вред потомству она ни сеяла, служила целебным средством для сохранения мира в его собственные дни. Если он слишком любил почивать на собственной пуховой постели покоя, то подданные в его царствование имели удовольствие разлеживаться и потягиваться на своих. И как меч скорее сломается о перину, нежели о стол, так его гибкость смягчила удар наличного бедствия много лучше, чем, возможно, сделало бы прямое сопротивление.

Погибель узрела это и потому устранила его в первую очередь, дабы расчистить путь для дальнейших потрясений.

Если он прибегал к диссимуляции, вспомним во-первых, что он был королем и что диссимуляция есть драгоценный камень в короне; во-вторых, что человеку весьма трудно порой не переусердствовать в том, что он почитает необходимым для себя исполнять. Людям следует поразмыслить о том, что подобно тому как не было бы фальшивых костей, не будь настоящих, так и если диссимуляция стала всеобщей, она перестает быть нечестной игрой, получив молчаливое дозволение всеобщей практикой. Тот, кто столь часто вынужден был прибегать к диссимуляции в целях самозащиты, тем большим правом обладал порой выступать агрессором и обходиться с людьми их же собственным оружием.

Подданные склонны быть столь же произволными в своем осуждении, сколь самые самонадеянные короли в своей власти. Если и найдутся поводы для возражений, не меньше оснований сыщется и для извинений; недостатки, вменяемые ему в вину, таковы, что могут испрашивать снисхождения у человечества.

Если бы в его прегрешения бросил камень лишь тот, кто сам от них свободен, дождь этот был бы весьма скудным.

Какой частный человек бросит в него камень за то, что он любил? Или какой государь — за то, что он прибегал к диссимуляции?

Если он доверял своим врагам или прощал их, либо в некоторых случаях пренебрегал своими друзьями более, чем то строго дозволялось, не будем подвергать эти заблуждения столь судимому суду, который отнимал бы привилегию, полагающуюся монархическим немощам. Если государи претерпевают несчастье быть обвиняемыми в дурном правлении, подданные имеют тем меньше прав обрушиваться на них со всей строгостью, поскольку они в массе своей столь мало заслуживают того, чтобы ими правили хорошо.

Истина в том, что звание короля при всем его блеске сопряжено со столь непомерным бременем, что их скорее подобает оплакивать, нежели завидовать им; ибо они вознесены на вершину, где открыты для осуждения, если не совершают во исполнение людских чаяний большего, нежели дозволяет испорченная природа.

Справедливость по отношению к сему государю требует поэтому должным образом смягчить менее блистательные стороны его жизни; принести цветы и листья, дабы скрыть их, а не прибегать к отягчающим обстоятельствам, чтобы выставить их напоказ.

Пусть же его венценосные союзники почивают на нем мягко и укроют от суровых и недобрых суждений, кои, даже будучи справедливыми, никогда не смогут избавиться от непристойности.

 
 

Политические, нравственные и разные

мысли и размышления,

Маркиза Галифакса.

 
 

ПОЛИТИЧЕСКИЕ МЫСЛИ И РАЗМЫШЛЕНИЯ.

 

О фундаментальных законах.

Всякая партия, находя удобное для себя изречение, тотчас именует его фундаментальным законом, мня, будто прибивает его железным гвоздем, тогда как на поверку лишь привязывает соломенным жгутом.

Слово это звучит столь ладно, что несообразность его оставалась незамеченной. Но как бы ни весомо оно ни казалось, ни одно перо не носилось по свету столь ветрено, как это слово — фундаментальный закон.

Это одно из тех заблуждений, что порой могут приносить пользу, но заблуждением оттого быть не перестают.

Фундаментальным законом пользуются так, как люди пользуются своими друзьями: хвалят, когда в них нуждаются, а когда ссорятся, находят против них сотню возражений.

Фундаментальный закон — это постамент, на который люди водружают все то, что не желают сломать. Это гвоздь, коим каждый норовит закрепить то, что ему по душе: ибо всякий жаждет, чтобы тот принцип был непоколебим, который служит его сиюминутным нуждам.

Все созданное смертно, следовательно, все фундаментальные законы человеческого творения умрут.

Истинный фундаментальный закон должен подобен быть основанию дома: коль оно подкопано, рушится весь дом.

Фундаментальные законы в богословии менялись в различные эпохи мира.

На различных соборах не затруднялись предать погибели и отлучению людей за утверждения, которые в иные времена именовались фундаментальными законами.

Философия, астрономия и прочее меняли свои фундаментальные законы, как люди науки несомненно именовали их тогда. Движение Земли и т. д.

Даже в нравственности скорее можно сказать, что следует признавать фундаментальные законы, нежели утверждать наличие таковых, которые удавалось бы строго отстаивать.

Тем не менее сие есть наименее ненадежное основание: здесь фундаментальный закон применяется менее неуместно, нежели где бы то ни было.

Мудрые и добрые люди во все времена держатся некоторых фундаментальных законов, взирают на них как на священные и хранят к ним нерушимое уважение; однако человечество в целом делает мораль вещью более податливой, нежели подобает.

Итак, нет иного надежного фундаментального закона, кроме природы, да и тут найдутся возражения. Фундаментальный закон природы гласит, что сын не должен убивать отца, и тем не менее сенат Венеции выдал награду сыну, который принес голову своего отца согласно прокламации.

Salus populi есть неписаный закон, однако сие не мешает ему порой являться весьма зримым; и всякий раз, когда сие происходит, он отменяет все прочие законы, кои суть вещи подчиненные в сравнении с ним.

Суровые наказания за самоубийство служат доводом в пользу того, что оно было грехом искушающим, коего следовало устрашиться, а не противоестественным деянием.

Фундаментальным законом является то, что человек, не замышляющий зла, не должен принимать оного, однако непредумышленное убийство и прочее суть дела милосердия.

Что мальчик до десяти лет не должен претерпевать смертную казнь, но где malitia supplet ætatem — иначе.

Что существовали ведьмы — в последнее время сильно пошатнулось.

Что король не может быть обманут в своем пожаловании — практический фундаментальный закон утверждает обратное.

Что отданное Богу не может быть отчуждено. Однако на практике отчуждается — договорами и т. д., и даже самой Церковью, когда та извлекает из того выгоду.

Я не могу дать иного определения истинного фундаментального закона, кроме следующего: а именно, что все, что человек имеет желание совершить или предотвратить, если он обладает бесспорной и непреодолимой властью осуществить это, он непременно сотворит.

Если же он мнит, что обладает такою властью, хотя ее не имеет, он непременно примется за дело.

Иные определяли бы фундаментальный закон как установление законов природы и общего равенства таковім образом, чтобы они могли исправно отправляться; даже в этом случае ничто не может быть незыблемым, но должно меняться во благо целого.

Конституция не может создать себя сама; ее кто-то создал, не сразу, а в несколько приемов. Она подвержена изменениям и тем самым приближается к совершенству; а не сообразуясь с разнящимися временами и обстоятельствами, она не могла бы жить. Ее жизнь продлевается своевременной сменой ее частей в разные времена.

Почтение, уделяемое фундаментальному закону в виде смутного и непостижимого понятия, гораздо лучше было бы обратить на то верховенство или власть, что учреждена в каждой нации в различных обличьях и изменяет конституцию столь часто, сколь того требует благо народа.

Ни король, ни народ ныне не пожелали бы самую первоначальную конституцию без каких-либо изменений.

Если короли подотчетны лишь Богу, сие не оберегает их даже в сем мире; ибо если Бог по апелляции почитает за благо не медлить, он делает народ своими орудиями.

Я убежден, что повсюду, где отдельный человек обладал властью восстановить свои права в отношении вероломного доверенного лица, он сделал бы это. Эта мысль, будучи хорошо усвоенной, в немалой степени способствовала бы пресечению посягательств на права и т. д.

В качестве фундаментального закона я полагаю следующее: во-первых, в каждой конституции существует некоторая власть, которая не желает и не должна быть ограничена.

2. Что прерогатива короля должна быть столь же очевидной вещью, сколь и послушание народа.

3. Что власть, которая по аналогии способна уничтожить все законы, никогда не может быть оставлена за собой законами.

4. Что во всех ограниченных правительствах она должна давать правителю власть причинять вред, но ее никоим образом нельзя толковать так, будто она дает ему власть уничтожать, ибо тогда в действительности оно перестало бы быть ограниченным правительством.

5. Что суровость должна быть редкой и великой; ибо, как говорит Тацит о Нероне: «Частые наказания заставляли народ называть даже его правосудие жестокостью».

6. Что орудия власти необходимо делать сносными, ибо власть и в лучших своих проявлениях едва ли перевариваема теми, кто под ней находится.

7. Что народ никогда не бывает столь надежно укрощен, чтобы не лягаться и не жалить, если его не поглаживать вовремя.

8. Что государь должен помышлять о том, что, потеряв свой народ, он никогда уже не вернет его.

Так мыслить и мудро, и безопасно.

9. Что короли, злоупотребляющие прерогативой, учат тому же и народ.

10. Что прерогатива есть доверие.

11. Что сие суть не законы короля и не законы парламента, но законы Англии, в коих после их прохождения через законодательную власть народ имеет собственность, а король — исполнительную часть.

12. Что никакие способности не могут служить основанием для привлечения к делам записного плута. Никакая изворотливость плута не искупит того позора, который он навлекает на корону.

13. Что те, кто не желает связывать себя законами, уповают на преступления; третьего пути для обеспечения безопасности любого правительства в мире отыскано не было.

14. Что моряк должен быть моряком; советник кабинета — человеком дела; офицер — офицером.

15. В испорченных правительствах должность дают ради человека; в хороших — человека выбирают ради должности.

16. Что толпы при дворе состоят из тех, кто намерен обманывать: истинных поклонников немного.

17. Что Salus populi есть величайший из всех фундаментальных законов, но все же не вполне незыблемый. Для корабля фундаментальным законом является стоять на якоре в порту, но если начинается буря, канат приходится рубить.

18. Собственность в одном смысле не является фундаментальным правом, ибо в начале мира ее не существовало, так что сама собственность была нововведением, введенным законами.

19. Собственность обеспечивается лишь доверием к наилучшим рукам, причем обычно выбирают тех, кто наименее склонен к обману; но если они таковыми окажутся, у них есть законная власть как злоупотреблять властью, коей они наделены, так и использовать ее, и никакой фундаментальный закон не может встать у них на пути или почитаться исключением из власти, коя им была дарована.

Великая хартия вольностей жаждет сойти за фундаментальный закон; и сэр Эдвард Кок утверждал, будто Великая хартия по большей части носила декларативный характер в отношении главных оснований фундаментальных законов Англии.

Если это относится к общему праву, необходимо доказать, что все в Великой хартии вольностей всегда и во всякое время само по себе необходимо к исполнению, иначе отказ последующему парламенту в праве отменять какой-либо закон логически влечет за собой отказ предыдущему парламенту в праве его принимать. Но им приходится утверждать, будто это был лишь декларативный закон, что весьма трудно доказать. И все же, предположим это: вам придется либо сделать общее право столь определенной вещью, чтобы каждый знал его заблаговременно, либо всеобще соглашаться с ним всякий раз, когда на него ссылаются, в силу его близости к закону природы. Ныне я хотел бы знать, способно ли общее право быть определенным и не парит ли оно в облаках подобно прерогативе, выхлестывая словно молния, дабы быть использованным для того или иного частного случая? Коли так, управление миром отдано вещи, которую невозможно определить; а коль ее невозможно определить, вы не ведаете, что это такое; так что высшая апелляция есть невесть что. Мы подчиняемся Всемогущему Богу, хотя Он непостижим, но Он установил Свои пути; что же до сего мира, здесь не может быть правления без установленного правила и верховной власти, не подконтрольной ни мертвым, ни живым.

Законы под защитой короля правят в обычном управлении; чрезвычайная власть заключена в актах парламента, откуда не может быть никакой апелляции, кроме как к той же власти в иное время.

Утверждать, что власть является верховной и не является произвольной — бессмыслица. Она признается верховной, а следовательно, и т. д.

Если общее право есть верховное право, то таковыми являются те, кто судят, что есть общее право; и коль скоро никто, кроме парламента, судить так не может, спору конец; нет никакого фундаментального закона; ибо парламент может судить как заблагорассудится, то есть у него есть власть, но он может судить вопреки справедливости, власть его хороша, хотя акт дурен; ни один добрый человек не станет сопротивляться первому внешне или одобрять второе внутренне.

Итак, нет иного фундаментального закона, кроме того, что всякая верховная власть должна быть произвольной.

Фундаментальный закон — слово, используемое мирянами подобно тому, как духовенство использует слово «священный», дабы закрепить за собой все то, что они вольны сохранить, дабы никто другой к тому не прикасался.

 

О государях.

Государь, не желающий претерпевать трудности понимания, должен претерпевать опасность доверия.

Мудрый государь может обрести такое влияние, что его одобрение станет последней апелляцией. Там же, где этого нет хотя бы отчасти, его авторитет шаток.

Государь должен поддерживать силу своего личного авторитета, что составляет отнюдь не малую из его прерогатив.

Совесть, равно как и прерогатива короля, должна быть обуздана или отпущена на волю так, как наилучшим образом послужит его народу.

Она может без скандала быть изготовлена из тянущейся кожи, но натягивать ее должна твердая рука.

Король, потворствующий ходатайствам, недолго будет предметом поклонения.

Государь, привыкший к войне, усваивает военную логику, коя не слишком ладит с гражданским управлением.

Если он ведет войну успешно, он превращается в полубога; если безуспешно, свет низвергает его настолько ниже человеческого удела, насколько прежде вознес над ним.

Герою порой должно быть позволено совершать дерзкие шаги, не будучи окованным строгим рассудком.

Ему подобает иметь некоторую благородную нестройность в рассуждениях, иначе он не будет хорош в своем роде.

 

Государи (награды их слугам).

Когда государь жалует кому-либо чрезмерную награду, кажется, будто она выдана скорее за дурное дело, нежели за благое.

И даритель, и получатель чувствуют себя неловко, когда награда дурно сообразна и дурно применена.

Служба государям делает людей поначалу гордыми, а под конец смиренными.

Намереваться служить хорошо и в то же время намереваться угождать — это, как правило, намереваться совершить то, чего исполнить нельзя.

Тот, кто намерен служить исправно, должен порой управлять господином столь жестко, что тому станет больно.

При дворе почитается нелюдимым качеством исполнять свой долг лучше прочих.

Ничто не прощается столь мало, как подача примеров, которым люди не имеют желания следовать.

Люди столь не желают огорчать государя, что информировать его верно столь же опасно, сколь служить ему дурно.

Там, где люди выигрывают на угождении и теряют на службе, выбор столь очевиден, что в нем не ошибется никто.

 

Государи (их секреты).

Люди столь гордятся секретами государей, что не желают замечать исходящей от них опасности.

Когда государь поверяет человеку опасный секрет, он вовсе не опечалился бы, услышав по нему колокольный звон.

 

Любовь подданных к государю.

Сердце подданных приносит скудный урожай там, где оно не возделано мудрым государем.

Благоволение управляемых зачахнет от голода, коль скоро оно не подпитывается благим поведением правителей.

 

Страдания за государей.

Те, кто заслуживает доверия тем, что пострадал, столь сильно гневаются на тех, кто заставил их страдать, что хотя их услуги могут заслуживать назначения, нрав их делает их к оному непригодными.

 

О министрах.

Свет поступает с государственными министрами так же, как с дурными скрипачами: готов спустить их с лестницы за скверную игру, хотя немногие из критиков смыслят в их музыке достаточно, чтобы быть хорошими судьями.

Министр, берущийся возвеличить своего господина, в случае неудачи погибает от собственной глупости; в случае успеха внушает страх своим искусством.

Добрый государственный деятель порой может ошибиться столь же сильно от избытка смирения, сколь и от избытка гордыни: он должен брать на себя ответственность ради исполнения своего долга, а не ради самовыставления.

Министр не должен ссылаться на повеление короля в тех делах, коими он, по справедливости, сам почитается направителем.

Опасно служить там, где господин обладает привилегией не быть обвиненным.

Государю трудно ценить таланты министра, не завидуя им и не страшась их; а министру менее опасно выставить напоказ всю слабость своего разума, нежели всю его силу.

Столь многое требуется для составления доброго министра, что неудивительно, будто их так мало на свете.

Едва ли сыщется более безрассудный шаг, нежели отважиться стать хорошим министром.

Государственный министр должен обладать духом щедрой экономии, а не ущемленной бережливости.

Он должен расширить свою семейную душу и сообразовать ее с более обширным кругозором королевства.

Государя следует вопрошать, почему он намерен совершить что-либо, но не почему он это совершил.

Если бы мальчики выбирали школьного учителя, они выбрали бы того, кто их не сечет; то же самое было бы, если бы придворные выбирали министра.

У них было бы множество каникул, никаких розог и позволение грабить сады. — Параллель верна.

 

Злонамеренные министры.

Лукавый министр вовлечет своего господина в совершение малого неверного шага, который незаметно втянет его в великий.

Человек, обладающий терпением двигаться по шагам, может обмануть того, кто много мудрее его самого.

Государственные дела — ремесло жестокое; благодушие в нем лишь неумелый дилетант.

 

Орудия государственных министров.

Люди на службе подвергаются не меньшей опасности со стороны тех, кто работает под их началом, сколь со стороны тех, кто действует против них.

Когда орудия прогибаются под тяжестью своих дел, это подобно коню со слабыми ногами, увлекающему за собой в падение своего всадника.

И как будучи слишком слабыми они дают человеку упасть, так будучи слишком сильными они сбрасывают его.

Если бы люди дела не забывали о том, как склонны ломаться или подводить их орудия, они бы закрыли лавочку.

Им приходится использовать под своим началом существ, именуемых людьми, которые испортят любой замысел, какой только может быть начертан человеческим разумом.

Тупые орудия вовсе не режут, а острые норовят резать не там, где нужно.

Велика разница между хорошим орудием и хорошим мастером.

Когда орудия норовят стать мастерами, они режут собственные пальцы и всех остальных.

 

О народе.

В единении больше силы, нежели в числе; свидему тому народ, коего во все времена третировали скверно потому, что он столь редко мог прийти к согласию ради восстановления своих прав.

«Чем больше, тем слабее» может быть столь же хорошей пословицей, как и «Чем больше народу, тем веселее».

Народ не более способен устоять без правления, нежели ребенок — ходить без поддержки; сколь бы старой и великой ни была нация, сама по себе она идти не может, и ее нужно вести. Числа, составляющие ее силу, в то же время служат причиной ее слабости и неспособности к действию.

Люди столь полно открыли себя друг другу, что единение стало пустым звуком, на деле неосуществимым.

Они доверяют или подозревают не на основе рассудка, а по дурной молве; они желают жить в покое, быть спасенными, защищенными и т. д., не давая за это ничего.

Низшим слоям людей следует дозволять утешение находить изъяны в тех, кто стоит выше их; без этого они предавались бы столь тяжкой меланхолии, что это стало бы опасно, учитывая их численность.

Их слишком много, чтобы указывать им на их ошибки, и по этой причине они никогда не будут излечены от оных.

Тело народа обычно либо столь омертвело, что не может сдвинуться, либо столь безумно, что не поддается вразумлению; пребывать же ни в пылу пламени, ни в полном холоде требует большего разума, нежели огромные массы когда-либо способны обрести.

Народ редко способен договориться о совместном выступлении против правительства, но вполне может сидеть сложа руки и позволить ему разрушиться.

Тот, кто желает быть мучеником за народ, должен ожидать воздаяния лишь от собственного тщеславия или добродетели.

Человек, возглавляющий толпу, подобен выпущенному на волю быку, к которому привязаны петарды и хлопушки.

Нужно быть наполовину безумцем, чтобы отважиться на это, однако порой он превосходит всех мудрецов в королевстве: ибо хотя здравый смысл говорит против безумия, он теряется всякий раз, когда сталкивается с ним.

Было бы большим упреком народу за недолговечность его милости, если бы его злоба не была таковой же.

Помыслы народа не имеют упорядоченного движения, они извергаются вспышками.

В множестве людей кроется совокупная жестокость, хотя никто по отдельности не обладает дурным нравом.

Злобное жужжание толпы — один из самых кровопролитных звуков на свете.

 

О правлении.

Безупречное управление и верный выбор надлежащих орудий незаметным образом делают правление в некотором роде абсолютным, не провозглашая того открыто.

Наилучшее определение наилучшего правительства гласит, что оно не имеет неудобств, кроме тех, что являются сносными; однако неудобства быть должны.

Интересы правителей и управляемых на деле суть одно и то же, но вследствие заблуждений с обеих сторон они обычно сильно разнятся. Тот, кто по ремеслу своему придворный, и дворянин из провинции, желающий во что бы то ни стало быть популярным, и им подобные способствуют поддержанию этого неразумного различия.

Столь же многие склонны негодовать на хорошее правление, сколь и на дурное. Ибо для большинства людей быть управляемыми хорошо означает подвергаться скверному обращению.

При нынешнем устройстве человечества поддержание в нем порядка — дело неблагодарное и недоброе.

Это подобно большой галере, где надсмотрщикам приходится хлестать гребцов почти без передышки, ежели они хотят исполнить свой долг.

В неупорядоченном правительстве, как в реке: самые легкие вещи плавают на поверхности.

О нации лучше всего судить по тому правлению, под коим она находится в данное время. Человечество формируется к добру или злу в зависимости от того, хорошо или дурно направлена власть над ним. Нация есть ком теста, и именно правительство вымешивает его в форму.

Там, где в нации процветают науки и торговля, они порождают столь много знаний, а те — столь много равенства между людьми, что величие зависимостей утрачивается, однако нация в целом от этого только выигрывает: ибо если правительство мудро, ею легче управлять; если же нет, дурное правительство легче сокрушить благодаря тому, что люди более сплочены против него, нежели тогда, когда они зависели от вельмож, которых можно было быстрее переманить на свою сторону и ослабить через разобщение.

Больше оснований дозволять роскошь в военном правительстве, нежели в каком-либо ином; непрестанные упражнения в войне не только извиняют, но и предписывают зимние увеселения. В ином же правлении оная перерастает в привычку непрерывных трат и праздных глупостей, а последствия их для нации становятся неисцелимыми.

 

ДУХОВЕНСТВО.

Если бы духовенство не жило подобно мирским людям, никакая власть государей не смогла бы подчинить их светской юрисдикции.

Те, кого можно назвать домочадцами Всемогущего Бога, должны своей жизнью показывать, что у Него хорошо дисциплинированное семейство.

Духовенство в этом смысле имеет божественное установление: в том смысле, что Бог сотворил человечество столь слабым, что оно должно быть обмануто.

 

РЕЛИГИЯ.

Странное дело, что путь к спасению людских душ оказывается столь хитроумным ремеслом, что требует искусного мастера.

Время, проведенное в молитвах Богу, могло бы быть лучше употреблено на то, чтобы заслужить Его благоволение.

Люди почитают молитву более легкой задачей из двух и потому выбирают ее.

Народ вовсе не верил бы в Бога, если бы ему не дозволялось верить в Него неправильно.

Различные виды религии в мире суть не более чем бесчисленные духовные монополии.

Если бы их интересы могли примириться, то же произошло бы и с их мнениями.

Люди притворяются, будто служат Всемогущему Богу, Который в том не нуждается, но пользуются Им, ибо сами нуждаются в Нем.

Фракции подобны пиратам, выставляющим ложные флаги; приближаясь к добыче, религию прячут под палубу.

Гнев большинства людей по поводу религии подобен тому, как если бы два человека ссорились из-за дамы, до которой ни тому, ни другому нет никакого дела.

 

О прерогативе, власти и свободе.

Прерогатива, ведущая к упразднению всех законов, должна быть ничтожной сама по себе, felo de se, ибо прерогатива есть закон. Смысл всякого закона заключается в том, чтобы ничья воля не становилась законом.

Король есть жизнь закона и не может обладать прерогативой, смертоносной для оного.

Закон должен иметь в себе душу, иначе он есть вещь мертвая. Король своею суверенной властью призван добавлять теплоту и живость смыслу закона. Нам никоим образом не следует воображать, будто между ними существует такая антипатия, что прерогатива, подобно василиску, должна убивать закон всякий раз, когда взглянет на него.

Государь крайне редко прибегает к своей прерогативе, но постоянно извлекает великую выгоду из законов.

Папе Римскому и вправду приписывают, будто все законы Церкви у него на сердце; но зато у него есть Святой Дух в качестве ученого советника и т. д.

Послушание народа должно быть простым и без уловок. Прерогатива государя — таковой же.

Король Карл I дал следующий ответ на Петицию о праве (к соблюдению коей он почитал себя обязанным как по совести, так и в силу своей прерогативы): «Свободы народа укрепляют прерогативу короля, а прерогатива короля служит защите свобод народа».

Декларации сего государя признают, что исток правления исходит от народа. Прерогатива доселе никогда не претендовала на отмену законов.

Первоначальным основанием прерогативы было дать государю возможность творить благо, а вовсе не делать все подряд.

Если основанием королевского стремления к власти служит его уверенность в том, что он не причинит ею никакого вреда, разве это не довод для подданных желать сохранения того, чем они никогда не злоупотребят?

Это не должна быть такая прерогатива, которая наделяет правительство рахитом, когда все питание уходит в верхнюю часть, а нижняя исхудала от голода.

Подобно тому как государь, призывающий себе на помощь того, кто сильнее его самого, оказывается в опасности, так и когда прерогатива использует нужду в качестве довода, она призывает нечто более сильное, чем она сама. Тот же довод может сокрушить ее. Нужда к тому же столь очевидная вещь, что ее видят все, а потому магистрат не имеет великой привилегии быть ее судьей. Нужда есть опасный довод для государей, ибо (где бы она ни была реальной) она учреждает магистратом каждого человека и дает каждому частному лицу столь же великую власть диспенсации, на какую может претендовать государь.

Не столь уместно говорить, будто прерогатива оправдывает силу, сколь утверждать, что сила поддерживает прерогативу. Они не были столь верными друзьями, чтобы между ними не случалось страшных ссор.

Все власти от Бога; и при внимательном рассмотрении между попущением и назначением нет никакой реальной разницы.

В ограниченной монархии прерогатива и свобода ревнуют друг к другу столь же сильно, сколь любые два соседние государства ревниво относятся к взаимным посягательствам.

Им не следует расходиться из-за мелких стычек, и они должны сносить малые подозрения, не ломаясь из-за них.

Власть столь склонна к заносчивости, а свобода — к дерзости, что они крайне редко находятся в добрых отношениях.

Они обе столь склочны, что нелегко вступают в честный договор. Ибо поистине трудно свести их вместе; они вечно ссорятся на расстоянии.

Власть и свобода отправляются в мире способом, несоответствующим их ценности и достоинству.

Они обе столь претерпевают злоупотребления, что это оправдывает сатиры, кои обычно сочиняются на них. И

Они настолько привыкли применяться не по назначению, что вместо осуждения злоупотреблений ими разумнее удивляться всякий раз, когда этого не происходит.

Они непрестанно борются, и бывали времена, когда их бросали оземь так, что от этого у них ломались кости.

Если бы они обе не имели обыкновения выбиваться из сил, жить стало бы невозможно.

Если прерогатива призывает разум себе в подспорье, она должна сносить разум, когда тот сопротивляется ей.

Умаление, а не слава — стоять выше переговоров на равных условиях с разумом.

Если бы народ был предназначен быть исключительной собственностью верховного магистрата, Бог наверняка сотворил бы его иным и подчиненным видом, подобно зверям, дабы по неполноценности своей природы они лучше подчинялись владычеству человека.

Если бы свободу имели лишь те, кто понимает, что она такое, в мире осталось бы немного свободных людей.

Когда народ борется за свою свободу, победа редко приносит ему что-либо, кроме новых господ.

Свобода не может быть ни обретена, ни сохранена иначе как ценой столь великих забот, что человечество в массе своей не желает платить эту цену. А потому в состязании между покоем и свободой первый неизменно одерживает верх.

 

О законах.

Законы обычно не понимаются тремя родами лиц: а именно теми, кто их создает, теми, кто их исполняет, и теми, кто страдает, ежели нарушает их.

Люди редко понимают какие-либо законы, кроме тех, что они ощущают на себе.

Предписания, подобно притираниям, должны втираться в нас — причем рукой грубой.

Если бы законы могли говорить за себя, они в первую очередь пожаловались бы на юристов.

Ныне для объяснения уже созданного закона требуется больше учености, нежели ушло на его создание.

Закон содержит столь много противоречий и отклонений от самого себя, что его можно без преувеличения назвать нарушителем закона.

Он стал слишком изменчивой вещью, чтобы его можно было определить: из него делают тайну, едва ли уступающую Евангелию.

Можно предположить, что духовенство и юристы, подобно вольным каменщикам, приносят клятву не выдавать тайну.

Люди закона в своих толкованиях оного испытывают предвзятость в пользу своего ремесла.

 

О парламентах.

Парламенты столь сильно изменились со времени своего первоначального устройства, что из-за противостояния двора и страны палата вместо единения напоминает отряды враждующих партий, стоящие друг против друга и выжидающие удобного момента.

Даже благонамеренные люди, обладающие к тому же здравым смыслом, испытывают трудности в собрании; то, что они искренне предлагают во благо, будет искусным образом обращено во зло.

Странно, что грубая ошибка может прожить в собрании и минуту; можно было бы ожидать, что она немедленно будет задушена их проницательными способностями. Но практика убеждает, что нигде ошибку не принимают столь радушно.

В парламентах спорят во имя свободы люди, которые заботятся о ней столь же мало, сколь и заслуживают ее.

Там, где народ в парламенте отдает немалые деньги в обмен на что-либо от короны, мудрый государь едва ли может заключить дурную сделку. Нынешний дар порождает следующий; это род политического деторождения, и всякий раз, когда парламент не приносит плода, причиной выкидыша служит неумелость правительства.

Парламенты норовят связать и ограничить друг друга, постановляя, что такие-то и такие-то вещи не должны служить прецедентами. В этом языке нет ни слова смысла, каковой тем не менее должно понимать как смысл нации, и печатается он столь торжественно, будто в нем есть смысл.

 

О партиях.

Лучшая партия есть не что иное, как своего рода заговор против остальной нации. Они выводят всех прочих из-под своей защиты. Подобно иудеям по отношению к язычникам, все остальные суть отребье мира.

Люди превозносят себя за свои принципы до такой степени, что пренебрегают практикой, способностями, трудолюбием и т. д.

Партия отсекает одну половину света от другой, так что взаимное совершенствование людского разума через общение и прочее утрачивается, и люди оказываются наполовину погубленными, когда лишаются преимущества знать, что думают о них их враги.

Это подобно вере без дел: они почитают ее освобождением от всех прочих обязанностей, что составляет худший вид диспенсационной власти.

Сие становится господствующей мыслью; ожесточение друг против друга внутри страны, как более близкий предмет, заглушает то, что мы должны испытывать по отношению к нашим внешним врагам; и разум лишь немногих людей способен подняться выше переоценки опасности ближайшей по сравнению с таковой более отдаленной.

Это превращает всякую мысль в пустую болтовню вместо дела. Люди приобретают привычку быть бесполезными для общества, вращаясь в кругу споров и брани, из которого не могут выбраться; и можно заметить, что умозрительный фат не только бесполезен, но и вреден: фат практический под началом дисциплины может принести пользу.

Это заставляет человека загнать свой разум в угол и держать его в заточении до тех пор, пока он постепенно его не уничтожит.

Партия есть, как правило, следствие распущенности, мира и изобилия, кои порождают капризы, гордыню и т. д., каковые и именуются ревностью и общественным духом.

Они незаметно забывают, что на свете есть кто-то еще, кроме них самих, не общаясь ни с кем другим; поэтому они жестоко просчитываются. И так партии ошибаются в своих силах по той же причине, по какой частные лица переоценивают себя: находя изъяны в других, мы строим частичное самоуважение на фундаменте их ошибок. Так люди в партиях находят недостатки у тех, кто находится у власти, — не без оснований, но забывают, что сами подверглись бы тем же возражениям, а возможно, и большим, если бы настала очередь их противников играть роль обличителей.

Есть люди, которые блистают во фракции и создают себе имя оппозицией, но оказались бы в куда худшем свете, получи они те должности, за которые борются.

До того похоже на отвагу (но все, что похоже, не есть то же самое) — доходить до крайности, что людей увлекает за собой и выбивает из седла ветром народного одобрения.

То, что выглядит смелым, — это великий предмет, который народ способен разглядеть; то же, что мудро, видно не столь легко: суть мудрости отчасти в том, что она видна лишь по завершении замысла. Те, кто склонны мудрествовать слишком поздно, обычно проявляют храбрость слишком рано.

Большинство людей вступают в партию безрассудно, а отступают от нее с позором. Подобно тому как они подбадривают друг друга вначале, они предают друг друга под конец; и поскольку любое качество способно испортиться от избытка, они ударяются в крайность, чтобы взаимно заклеймить друг друга упреками.

Партия — это чуть ли не инквизиция, где люди подчинены такой дисциплине в отстаивании общего дела, которая не оставляет никакой свободы для частного мнения.

Трудно привести пример, когда партия преуспела бы в борьбе против правительства, если только ей не давали удобного повода.

Ни одна изначальная партия никогда не побеждала в перевороте; к власти приходило нечто иное, а первоначальные зачинщики оказывались сброшены.

Если существуют две партии, человеку следует примкнуть к той, которая ему менее неприятна, пусть даже в целом он ее и не одобряет: ибо пока он не записался ни в ту, ни в другую партию, на него смотрят как на бродягу, на которого нападают обе стороны. Поэтому человек, попавший в столь несчастное положение одиночки, не должен ни бросать вызов миру, ни тревожить себя принятием какой-либо определенной позиции.

Ему подобает жить в тени и следить, чтобы его заблуждения не вызывали нареканий; но если это его убеждения, он не может сбросить их, как платье. Счастливы те, кто убежден настолько, чтобы разделять общие мнения.

Невежество заставляет большинство людей вступать в партию, а стыд удерживает их от того, чтобы выбраться из нее.

Куда больше людей причиняют вред другим сами не знают почему, чем по какой-либо причине.

Если бы существовала партия, целиком состоящая из честных людей, она бы непременно преуспела; но как честные люди, так и плуты решают отделаться друг от друга, когда дело сделано.

Они по очереди порочат всю Англию, так что никто не может получить место, не будучи клейменым: немногие вещи столь же преступны, сколь должность.

 

О дворах.

Двор можно назвать сообществом благовоспитанных и модных нищих.

При дворе, если у человека слишком много гордости, чтобы быть чьей-то креатурой, ему лучше оставаться дома: тот, кто хочет возвыситься при дворе, должен начать с пресмыкания на четвереньках; местечко при дворе, подобно месту на небесах, приобретается стоянием на коленях.

Едва ли сыщется два существа столь различающихся видов, как один и тот же человек, когда он добивается должности и когда он уже ею владеет.

Усердие людей уходит на получение доходов с должности, на исполнение же ее обязанностей почти ничего не остается.

Некоторые должности оказывают на человека столь развращающее влияние, что противостоять ему — дело сверхъестественное.

Некоторые должности расположены столь удобно для подпитки коррупции, что не поддаться ей кажется отказом от причитающейся привилегии.

Если бы пронырливый глупец держался подальше от дел, он разбогател бы при дворе скорее, чем человек здравого смысла.

Удивительно, как при дворе, где царит столь малое расположение друг к другу, ведется столько шепотков.

Люди должны хвастаться любезными письмами от двора, в то же время ни единому слову в них не веря.

Люди при дворе так много думают о собственной хитрости, что забывают о чужой.

После революции вы видите тех же людей в гостиной, а через неделю — тех же льстецов.

 

О наказании.

Там, где правительство знает, когда показать розгу, ему нечасто придется пускать ее в ход. Но из-за нехватки мастерства или честности проступки обычно либо избегают наказания, либо исправляются впустую.

Людей вешают не за то, чтобы они крали лошадей, а для того, чтобы лошади не были крадены.

Там, где плут не наказан, над честным человеком смеются.

Обман общества считается позором, и тем не менее обвинять обманщика не почитается за дело чести. Что за парадокс! Дрной метод — делать усугубление преступления гарантией от наказания, так что опасность заключается не в том, чтобы грабить, а в том, чтобы грабить недостаточно.

Государственная измена не должна быть инкрустацией из разных кусочков, она должна быть единым целым. Совокупная измена в таком случае — убийственное слово, не несущее в себе ни справедливости, ни смысла.

Умозаключение, сколь бы разумным оно ни было, должно идти не дальше оправдания подозрения, но не доходить до назначения наказания. Ничто так не склонно рваться от натяжения, как умозаключение; и ничто не выглядит столь нелепо, как наблюдение за тем, как глупцы злоупотребляют им.

 
 

Нравственные мысли и размышления.

 

О мире.

Именно от ограниченности мысли люди воображают, будто в мире есть какое-то великое разнообразие.

Время бросило вуаль на ошибки прошлых веков, иначе мы увидели бы те же уродства, что осуждаем времена нынешние.

Когда человек смотрит на установленные правила, он думает, что в мире не может быть изъянов; а когда он смотрит на изъяны, их оказывается столько, что его подмывает подумать, будто никаких правил вовсе нет.

Их невозможно примирить иначе, как придя к выводу, что то, что зовется слабостью, есть неизлечимая природа человечества.

Человек, понимающий мир, должен устать от него; а человек, который не понимает, по той же причине не должен быть им доволен.

Неопределенность грядущего — столь темная туча, что сквозь нее не могут до конца пробиться ни разум, ни религия; и участь человечества состоит в том, чтобы устать от того, что нам ведомо, и бояться того, чего мы не знаем.

Мир обязан благородным заблуждениям большей частью совершаемого в нем добра.

Наши пороки и добродетели сочетаются друг с другом и производят на свет детей, похожих на обоих родителей.

Если человек с трудом может расследовать вещь, которую ни во что не ставит, то как человек здравомыслящий может утруждать себя постижением мира?

Понимать мир и любить его — две вещи, которые трудно примирить.

Тот, кого называют способным человеком, — это великий переоценщик мира и всего, что ему принадлежит.

Все, что можно о нем сказать, — это то, что он извлекает максимум выгоды из всеобщего заблуждения.

Именно глупцы и плуты заставляют колеса мира крутиться. Они и есть мир; те немногие, у кого есть ум или честность, крадутся поодиночке, но никогда не ходят стадами.

Быть слишком встревоженным — худший способ переоценивать мир, нежели быть им слишком довольным.

Человек, который отходит в сторонку от мира и имеет досуг наблюдать за ним без личной заинтересованности или умысла, считает все человечество столь же безумным, сколь оно считает безумным его за несогласие с их заблуждениями.

 

Об амбициях.

Серьезное безумие мудрых людей, переоценивающих мир, столь же презренно, как и все то, что они считают уместным осуждать.

Первая ошибка, касающаяся дел, — это ввязывание в них.

Люди делают столь важным пунктом чести свою пригодность для дел, что забывают проверить, пригодится ли дело для человека с умом.

Есть основания полагать, что прославленнейшие философы оказались бы неумехами в делах; но причина в том, что они презирали их.

Это не упрек, а комплимент учености — сказать, что великие ученые менее пригодны к делам; поскольку истина в том, что дела — вещь куда более низкая, чем ученость, и человек, привыкший к последней, не может легко опустить свой аппетит до первых.

Управление миром — великая вещь; но она же весьма грубая, если сравнить ее с утонченностью умозрительного знания.

Зависимость великого человека от еще более великого — это подчинение, которое людям более низкого звания понять непросто.

У амбиций нет середины, они либо на четвереньках, либо на цыпочках.

Ничто не может быть смиреннее амбиций, когда они так расположены.

Популярность — это преступление с момента ее поиска; она является добродетелью лишь тогда, когда люди обладают ею независимо от того, хотят они того или нет.

Она обычно представляет собой апелляцию к народу от приговора, вынесенного ей людьми здравомыслящими.

Это опускание очень низко ради того, чтобы забраться очень высоко.

Люди по привычке совершают нерегулярные прорывы к власти, не различая их последствий и масштабов.

Рвение склонно упускать из виду последствия, оно неохотно останавливается на своем пути; ибо когда люди находятся в великой спешке, они видят только по прямой линии.

 

О хитрости и плутовстве.

Хитрость столь склонна перерастать в плутовство, что честный человек будет избегать искушения ею. Но люди в этот век наполовину подкуплены честолюбием перехитрить, без всяких иных поощрений. Они столь горды званием способных людей, что не заботятся о том, чтобы их ловкость была ограничена.

В наш век, когда о человеке говорят: «Он умеет жить», — это может подразумевать, что он не слишком честен.

Честный человек должен упустить столько поводов для наживы, что мир едва ли дарует ему репутацию способного.

Однако для того, чтобы быть честным человеком, требуется больше ума, чем для того, чтобы быть плутом.

Самая необходимая вещь на свете и в то же время наименее привычная — это поразмыслить над тем, что те, с кем мы имеем дело, могут оказаться столь же законченными плутами, как и мы сами.

Рвение плута часто делает его столь же уязвимым, сколь невежество делает глупца.

Ни один человек не является настолько глупцом, чтобы иногда не хватило ума побыть плутом; и никто не является столь хитрым плутом, чтобы порой не иметь слабости сыграть роль дурака.

Смесь глупца и плута составляет пестрых существ, которые поднимают весь этот шум в мире.

Нет добычи приятнее, чем плут, пойманный в сети им же самим сотворенные.

Плут порой опирается на свою наглость с такой силой, что та ломается, и он падает.

Плутовство находится в столь непрекращающемся движении, что у него не всегда есть досуг следить за собственными шагами; оно подобно катанию на коньках: нет движения столь плавного или быстрого, но ни одно не сулит столь страшного падения.

Плут так сердечно любит себя, что склонен переусердствовать: считая, что никогда не сможет заполучить достаточно, он получает гораздо меньше. Его мысль подобна вину, которое бродит от избыточного ферментирования.

Плуты в любом государстве — это своего рода корпорация; и хотя они ссорятся друг с другом, подобно всем хищным зверям, при случае они объединяются ради поддержки общего дела.

Нельзя сказать, что это такая уж корпорация, как Банк Англии, но они представляют собой многочисленный и грозный корпус, которому едва ли можно противиться; суть же в том, что они никогда не могут полагаться друг на друга.

Плуты ходят прикованными друг к другу, словно галерные рабы, и не могут легко отвязаться от своей компании. Их обещания и честь, право слово, этому не помешают, но другие запутанные обстоятельства удерживают их от того, чтобы сорваться с цепи.

Если бы у плутов не было глупой памяти, они бы никогда не доверяли друг другу столь часто, как это делают.

Сиюминутный интерес, подобно сиюминутной любви, заставляет всю прочую дружбу казаться по сравнению с ним холодной, но он оказывается несостоятельным в долгосрочной перспективе.

Когда один плут предает другого, первого не следует винить, а второго — жалеть.

Когда они жалуются друг на друга так, будто они честные люди, над ними следует смеяться так, будто они глупцы.

Есть хитрецы, которых едва ли можно назвать разумными существами; и все же они зачастую успешнее людей здравомыслящих, потому что те, с кем они имеют дело, теряют бдительность, а их простодушие делает их плутовство незаподозренным.

Нет такой вещи, как простительный грех против морали, нет такой вещи, как маленькое плутовство: тот, кто легко справляется с малым преступлением, совершит его и тогда, когда оно вырастет до размеров быка. Но мелкие плуты хуже крупных, ибо у них меньше извинения в виде искушения.

Плутовство столь смиренно, а заслуги столь горды, что последние повергаются ниц, поскольку не умеют сгибаться.

 

О глупости и глупцах.

Существует пять разрядов глупцов, как и ордеров в архитектуре: 1. Тупица, 2. Празднословный щеголь, 3. Тщеславный тупица, 4. Важный щеголь и 5. Полудурок; последний относится к смешанному ордеру.

Глупости важных людей имеют первенство перед всеми прочими — смехотворное достоинство, дающее им право быть осмеянными в первую очередь.

Подобно тому как мужской ум наиболее силен, мужская дерзость наиболее велика.

Следствием полуума является полуволя: у мысли не хватает силы довести дело до конца.

Глупец естественным образом располагает к себе наше расположение, оттеняя нас в сравнении с ним. Люди благодарны глупцам за доставленное им удовольствие презирать их.

Но у глупости есть длинный хвост, который заметен не сразу: ибо у каждой отдельной глупости есть корень, из которого готовы прорасти новые; а у глупца столь неограниченная способность заблуждаться, что здравомыслящий человек никогда не сможет постичь, до каких пределов она может простираться.

Есть такие ничтожные глупцы, которым оказывается оказана честь, когда над ними смеются. Сам факт упоминания их имени заносит их в список людей, что превосходит их уделы.

Смеяться над презренным глупцом следует не больше, чем над мертвой мухой.

Диссимуляция глупца должна подпадать под закон об убийстве посредством нанесения ударов ножом. Она не дает предупреждения.

Глупец становится груб с того самого момента, как ему позволена фамильярность; он не может использовать свободу иначе, как выказывая дурные манеры.

Слабые люди склонны к жестокости, потому что они ни перед чем не останавливаются, лишь бы исправить дурные последствия своих ошибок.

Глупость по своим последствиям часто бывает более жестокой, чем злонамеренность по своему умыслу.

Множество людей бывает умерщвлено благими намерениями их недалеких друзей.

Слабый друг, коли уж он желает выказать доброту, должен ограничиться пожеланиями; если же он предлагает высказаться или сделать что-либо, это опасно.

Человеку лучше лечь в постель с бритвой, чем состоять в близких отношениях с глупым другом.

Ошибочная доброта едва ли менее опасна, чем преднамеренная злоба.

Человек лишен утешения гневаться на удары ошибающегося друга.

Суетливый глупец больше годится для заточения, чем явный безумец.

Человек, у которого хватает ума лишь на то, чтобы не причинять вреда, совершает грех, если метит в благодетели.

Его пассивному пониманию не следует претендовать на активность.

Для такого человека суетиться — это грех против природы.

Трудно найти тупицу, достаточно мудрого для того, чтобы ограничиться обороной; он непременно полезет в атаку, и тогда его неизменно ждет дурной прием.

Если тупой глупец способен дать зарок и сдержать его — никогда не высказывать собственного мнения и не вести собственных дел, — он может долгое время сходить за разумное существо.

Тупица столь же смешон, когда говорит, сколь смешон гусь, когда летит.

Скрежет решетки для гриля — и тот не хуже шума, чем звяканье слов для здравомыслящего человека.

Заставить глупца замолчать — дурные манеры, а позволить ему продолжать — жестокость.

Большинство людей используют свою речь почти исключительно для того, чтобы дать показания против собственного рассудка.

Великий говорун может быть человеком здравомыслящим, но он никак не может быть тем, на кого кто-то рискнет положиться.

В разговоре таится столько опасности, что по-настоящему мудрого человека едва ли можно назвать общительным существом.

Основные затраты слов приходятся на то, чтобы выставить себя в выгодном свете или обмануть других; чтобы убедить их, требуется всего лишь немногое.

Многословие всегда либо подозрительно, либо смешно.

У глупца нет внутреннего диалога, первая мысль влечет его дальше без возражения со стороны второй.

Глупец не будет восхищаться или любить ничто из того, что он понимает, а человек здравомыслящий — ничем, кроме того, что он понимает.

Мудрые люди наживаются, а бедняки живут за счет излишков глупцов.

Пока глупости не становятся пагубными, миру лучше с ними, чем было бы без них.

Глупец гневается на то, что он является пищей для плута, забывая, что в этом и заключается цель его создания.

 

О надежде.

Надежда — своего рода обманщица; в минуту разочарования мы гневаемся, но в целом без нее нет никакого удовольствия.

Для большей части мира она настолько приятнее истины, что пользуется всей их любовью, тогда как истина удостаивается лишь их уважения.

Надежда обычно является скверным проводником, хотя в пути она составляет весьма хорошую компанию. Она продирается сквозь живые изгороди и канавы, пока не доходит до великого прыжка, и там имеет обыкновение падать и ломать себе кости.

Было бы хорошо, если бы надежды доводили людей лишь до вершины холма, не сбрасывая их впоследствии в обрыв.

Надежды глупца — слепые проводники, надежды же здравомыслящего человека часто сомневаются в пути.

Людям следовало бы поступать со своими надеждами так же, как они поступают с домашней птицей, — подрезать им крылья, чтобы они не перелетали через стену.

Надеющийся глупец терпит столь ужасные падения, что его мозги оказываются перевернуты, хотя и не излечены ими.

Надежды глупца — это пули, бросаемые им в воздух, которые падают обратно и проламывают ему череп.

Для мудрого человека не может быть полного разочарования, ибо он превращает его в причину для успеха в следующий раз. Глупец же настолько неразумно возносится своими надеждами, что наполовину мертв от разочарования: его ошибочная фантазия возносит его столь высоко, что, падая, он непременно ломает себе кости.

 

О гневе.

Гнев — лучший знак сердца, чем головы; он является прорывом болезни честности. Справедливый гнев может быть столь же опасен, как если бы к нему не было никаких поводов; ибо плут не столь утонченный казуист, чтобы не разорить, если сможет, любого человека, который его порицает.

Там, где не преобладает дурной нрав, гнев будет короткодышащим, он не сможет выдержать долгую дистанцию. Ненависть может устать и пресытиться точно так же, как и любовь: ибо наши душевные силы, подобно нашим конечностям, устают от долгого пребывания в одной позе.

В здравом смысле есть достоинство, которое оскорбляется и обезображивается гневом.

Гнев никогда не обходится без довода, но редко когда — без хорошего.

Гнев порождает изобретательность, но перегревает печь.

Гнев, подобно спиртному, порождает немало бесцеремонного остроумия.

Истинное остроумие должно исходить каплями; гнев же извергает его потоком, и тогда оно вряд ли бывает лучшего качества.

Дурная речь наказывает гнев, навлекая на него презрение.

 

Об оправданиях.

Отвечать на возражения — задача опасная, поскольку им помогает злоба человечества.

Смелое обвинение поначалу привлекает столь всеобщее внимание, что завоевывает мир на свою сторону.

Для человека, имеющего намерение отыскать изъян, отговорка обычно дает повод зацепиться еще сильнее.

Объяснения — это, как правило, полупризнания.

У невинности весьма краткий слог.

Когда какое-либо подозрение однажды зарождается, любые доводы, сколь бы разумными они ни были, в равной степени провоцируют его и излечивают.

Когда бездействие оставляет всё как есть — это болезнь; но когда так поступает искусство — это добродетель.

Злоба может помочь глупцу усугубить вину, но требуется мастерство, чтобы знать, как ее смягчить.

Чтобы уменьшить предмет, вызывающий с первого взгляда отвращение, требуется искусная рука: необходимы как сила, так и умение, чтобы снять тяжесть первого впечатления.

Когда человек крайне несчастен, оправдываться выглядит с его стороны дерзостью.

Человек должен порой склоняться перед своей дурной звездой, но он никогда не должен ложиться под нее.

Оправдания, которые люди приносят перед потомством, вряд ли были бы поддержаны здравым смыслом, если бы не приносили определенной пользы их собственным семьям.

Защита дурного поступка преступнее самого его совершения, ибо в ней отсутствует извинение в том, что он не был преднамеренным.

Адвокат несправедливости подобен сводне, которая хуже своего клиента, совершающего грех.

Едва ли найдется человек столь строгий, чтобы не отклониться немного от истины, когда ему нужно принести извинение.

Умолчать о всей правде — значит утаить ее, а это есть пособничество или содействие лжи.

Длинное оправдание редко бывает искусным.

Длинное по меньшей мере подразумевает сомнительное в таком случае.

Глупцу следует избегать принесения оправданий столь же тщательно, как и совершения проступка; ибо оправдание глупца — это всегда второй проступок: и когда бы он ни взялся скрыть или исправить дело, он только провозглашает и портит его.

 

О злобе и зависти.

Злоба — это куда большая лупа, чем доброжелательность.

Злоба низкоросла, но у нее очень длинные руки. Она часто дотягивается до потустороннего мира, сама смерть для нее не преграда.

Злоба, подобно похоти, когда она достигает пика, не ведает стыда.

Если бы она временами не резала себя собственной гранью, она уничтожила бы мир.

Злоба может ошибаться как от излишней изощренности, так и от тупости.

Когда злоба становится придирчивой, она теряет свой кредит.

Она должна рядиться в личину простоты, иначе она будет разоблачена.

У гнева могут быть некоторые оправдания для слепоты, но у злобы — никаких: ибо у злобы есть время заглянуть вперед.

Когда злоба разрастается, она доходит до высшей степени наглости. По этой причине ее нельзя подкармливать и лелеять, что склонно заставлять ее валять дурака. Но там, где она мудра и устойчива, нет предосторожности, которая могла бы послужить против нее полной защитой.

Дурное расположение духа редко излечивается внезапно, оно должно уходить постепенно, через незаметное испарение.

Злоба может временами выбиться из сил, зависть — никогда. Человек может заключить мир с ненавистью, но никогда — с завистью.

Ни одна страсть не воспринимается нашей волей с большей охотой, чем зависть: ни одна страсть не допускается к слушанию с меньшим количеством возражений.

Зависть принимает форму лести, и это заставляет людей прижимать ее к себе так крепко, что они не могут с ней расстаться.

Верный способ заслужить похвалу — оказаться в положении того, кого жалеют. Ибо зависть не позволит себе похвалить человека, пока он не станет несчастным.

Человек погублен, когда зависть не удостаивает взглянуть на него.

И все же после всего зависть приносит добродетели столько же пользы, сколько и вреда, провоцируя ее на появление. Более того, она насильно вытягивает и призывает добродетель, вызывая у нее желание отомстить себе.

 

О тщеславии.

Мир есть не что иное, как тщеславие, раскроенное на различные фасоны.

Люди часто заблуждаются на свой счет, но они никогда себя не забывают.

Человек не должен настолько ссориться с тщеславием, чтобы не прибегать к его помощи в совершении великих дел.

Тщеславие похоже на некоторых людей, которые очень полезны, если их держат в узде, а в противном случае невыносимы.

Небольшое тщеславие может сопровождать человека, но оно не должно садиться с ним за один стол.

Без некоторой его доли таланты людей были бы зарыты, как руда в необработанной шахте.

Люди были бы менее усердны в обретении знаний, если бы не надеялись выставить себя напоказ благодаря им.

Это показывает узость нашей природы: человек, страстно замысливший нечто одно, не имеет достаточного запаса мыслей ни на что другое.

Наша гордыня заставляет нас переоценивать наш запас мысли, дабы торговать далеко за пределами того, что он способен обеспечить.

Многие стремятся познать то, чего никогда не смогут постичь, подобно тому как другие притворяются, будто учат тому, чего сами не знают.

Тщеславие учительства часто искушает человека забыть, что он тупица.

Самодовольство отгоняет подозрения о том, сколь скверно другие думают о нас.

Тщеславие не может быть другом истины, поскольку оно ограничено ею; а тщеславие столь нетерпеливо желает проявить себя, что не может вынести преград.

Существует степень тщеславия, которая располагает к себе; если же оно идет дальше, оно разоблачает.

Ровно настолько, чтобы будоражить кровь для совершения похвальных дел, но не настолько, чтобы завладеть мозгом и вскружить его.

Столько же людей поддувается ветром тщеславия, сколько уносится потоком интереса.

Не у всякого хватает ума действовать из интереса, но у всякого хватает глупости делать это из тщеславия.

Головы некоторых людей уносит так же легко, как их шляпы.

Если бы хорошая похвала другим не рекомендовала нас самих, панегириков было бы немного.

Тщеславие людей часто располагает их к тому, чтобы ради похвалы в их адрес ввязываться в весьма хлопотные занятия.

Желание быть памятным после нашей смерти столь бесполезно, что подобает, дабы люди — как это обычно и бывает — были в нем разочарованы. И тем не менее стремление оставить после себя доброе Имя столь почтенно для нас самих и столь полезно для Мира, что здравый Смысл не должен внимать упрёкам в свой адрес.

Геральдика — одна из тех глупых Вещей, к которым все же относятся с излишним презрением.

Пренебрежение к родовым гербам в нынешний Век есть такая же Болезнь, какой в былые Времена было их чрезмерное почитание.

Из самых презренных Вещей можно извлечь добрую Пользу, равно как и дурную — из тех, что представляют наибольшую ценность.

 

О
Деньгах
.

Если бы
Люди задумались о том, как много на свете Вещей, которые не купить за Богатство, они не были бы столь к нему привязаны.

Вещи, покупаемые за Деньги, заслуживают того, чтобы за них платили цену, меньше всего.

Остроумие и Деньги столь склонны к злоупотреблению, что люди обычно умудряются лишь пострадать от них.

Деньги в руках Дурака выставляют его в еще более худшем свете, чем шутовской наряд.

Деньгам придают слишком большое значение как государства, так и отдельные люди.

Истинная основа войны — это скорее люди, чем деньги.

Треть армии должна быть уничтожена, прежде чем из нее удастся создать хорошую.

Те, кто полагает, что Деньги способны сделать всё, вполне могут вызвать подозрение, будто они готовы сделать всё за Деньги.

 

Ложное
Учение
.

Малые
знания
вводят в заблуждение
, а великие часто
притупляют
Рассудок.

обширное чтение без применения его на практике подобно зерну, что лежит
грудой
и не
пересыпается
 — оно препревает.

Ученый фат окрашивает свои заблуждения в еще более темный цвет: неверный род учености служит лишь для того, чтобы вышить его ошибки.

Человек, читавший без рассуждения, подобен ружью, заряженному картечью и палящему по толпе.

Он лишь прекрасно вооружен материалом для того, чтобы выставить себя на посмешище и отравить жизнь тем, с кем живет.

Чтение величайших ученых мужóв, если поместить его в перегонный куб,
можно было бы
дистиллировать в ничтожное количество
Эссенции
.

Чтение большинства людей похоже на гардероб старого платья, которое редко надевают.

Слабым людям во вред тот здравый смысл, что они вычитывают из книг, ибо он снабжает их лишь новыми поводами для заблуждений.

 

Об
щении
.

Люди
, которые не умеют занять самих себя, нуждаются в ком-нибудь, хотя сами ни о ком не заботятся.

Праздный и назойливый малый бывает прав лишь в одном — в том, что тяготится
само́м собой
.

К тому времени, когда люди начинают дорости до общения, они уже видят все его изъяны.

Общение с дураком столь же опасно, сколь и утомительно.

Терпеть некоторых людей — уже значит льстить им.

За проступком неотступно следует кара.

Ум
ведомый
будет желанным гостем в большинстве компаний;
Ум
ведущий
лежит
слишком тяжелым грузом, чтобы зависть могла снести его.

Превзойти кого-либо столь близко к тому, чтобы попрекнуть его, что это обычно почитается за дурное общество.

Всё, что блестит, в некоторой степени омрачает всё, что стоит рядом с ним.

Частое общение обычно заканчивается тем, что с окружающими начинают вести себя как глупцы или плуты.

 

О
Дружбе
.

Дружба
возникает чаще по Случаю, нежели по Выбору, что и делает ее столь ненадежной.

Ошибочно утверждать, будто друга можно купить.

Человек может купить услугу, но он не может купить сердце, которое ее оказывает.

Дружба не уживется с Церемониями, но и без Учтивости ей не обойтись.

Необходимо соблюдать строжайшую диету, дабы дружба не слегла в лихорадке; более того, требуется куда больше искусства на то, чтобы удержать друга, чем на то, чтобы вернуть врага.

Те друзья, что стоят выше личных интересов, редко стоят выше ревности.

Для человека несчастье — не иметь на свете ни одного друга, но по той же причине у него не будет и врагов.

В светской торговле люди борются со своими друзьями едва ли не меньше, чем со своими врагами.

Уважение
должно быть основой для
расположения
, и все же нет друзей, которые виделись бы реже.

Расположение духа склонно
бояться
уважения столь же сильно, сколь последнее
стыдится
своего
расположения
.

Наше расположение наиболее сильно к тем, кто делает то, чего мы от них желаем, в чем наше уважение не всегда может с ними совпасть.

 
 

Разные мысли
И
РАЗМЫШЛЕНИЯ
.

Of Advice and Correction.

Правило
поступать с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой
, соблюдается реже всего тогда, когда людям указывают на их ошибки. Однако при этом стремятся скорее показать другим, что они сами свободны от таковой ошибки, нежели отвратить тех от ее совершения.

Они столь упоены благопристойным видом советчика, что это возвышает их собственное мнение о себе в ту самую пору, когда они поучают.

Разумеется, давать совет другу — о чем просят или не просят — столь далеко от проступка, что является долгом; но если человек любит давать советы, это верный знак того, что он сам в них нуждается.

Давая совет, человек ставит свой рассудок на цыпочки и вовсе не желает опускать его обратно.

Слабый человек предпочитает
казаться
ведущим себя знающим, нежели
знать
на самом деле, и оттого столь нетерпимо выслушивает указания на свои ошибки.

Кто не извлекает пользы из чужих ошибок, у того не остается лекарства от собственных.

Но тот, кто способен препарировать самого себя ради исцеления собственных грехов, редко будет нуждаться в хирургии со стороны друзей или врагов.

Of Alterations.

В развращенный век попытка навести в мире порядок породит лишь смуту.

Укоренившуюся болезнь следует
поглаживанием сводить на нет
, нежели
выбивать силой
.

Как только у людей хватает ума заметить ошибку, у них хватает его и на то, чтобы увидеть опасность ее исправления.

Желание исправить что-либо — это риск испортить это: знать, когда оставить вещи в покое, есть высшая степень здравого смысла. Но глупец пылает страстью — подобно обезьяне в лавке стеклянной посуды — переломать всё при первом же прикосновении.

Исцеление
и
исправление
обычно являются лишь пустыми терминами, на которые нельзя полагаться. Они расписаны на афишах, но наживаются на них лишь
Mountebanks
[шарлатаны].

Bashfulness.

Великая застенчивость чаще бывает следствием гордыни, нежели скромности.

В скромности ошибаются чаще, чем в любой другой добродетели.

Boldness.

Осмотрительный риск — самая похвальная часть человеческой рассудительности.

Это верхний этаж благоразумия, тогда как вечная осторожность — своего рода подземная мудрость, избегающая дневного света.

Великим людям лучше перестрелить цель, а меньшим — недострелить.

Borrowers of Opinions.

Люди, заимствующие чужие мнения, никогда не смогут вернуть свои долги.

Они нищие по природе и потому никогда не накопят капитал, чтобы разбогатеть.

Человек, не обладающий умом разборчивым, безопаснее всего поступает, когда не обращает внимания ни на чьи слова.

Ему лучше довериться собственному мнению, чем испортить чужое из-за неспособности его постичь.

Candour.

Не мириться с ошибками честного человека — своего рода позор.

Это означает недостаточно любить честность, раз ей не предоставляют отличительных привилегий.

Существуют некоторые благопристойные изъяны, способные претендовать на место в низшем разряде добродетелей; и поистине, когда мотивом служат честь или благодарность, осуждение должно в значительной мере умолкнуть.

Of Caution and Suspicion.

Люди должны спасаться в этом мире благодаря своему Неверию.

О человеке, пустившем заботу в свои мысли, нельзя сказать, будто он торгует без капитала.

Забота и правильная мысль будут приносить урожай круглый год, не дожидаясь смены времен года.

Человек должен заниматься собственными делами так, будто у него нет на свете ни единого друга, способного помочь ему в них.

Тот, кто полагается на самого себя, будет осаждаем окружающими с предложениями их услуг.

Все склонны отстраняться от тех, кто на них опирается.

Если бы люди думали о том, как часто их собственные слова летят им в головы, они бы реже выпускали их из уст.

Слова людей — это пули, которые их враги подбирают и используют против них самих.

Человек следит за собой лучше всего тогда, когда за ним следят и другие.

Нам столь же необходимо обуздывать наш разум, когда он оскорбляет, сколь и наши ошибки, когда они нас позорят.

В неразумный век воля разума, пущенная на самотек, погубила бы человека.

Мудрый человек поступит со своим разумом так, как скупец со своими деньгами: припрячет его, но будет предельно скуп на его трату.

Человек, который стал бы называть каждую вещь ее подлинным именем, едва ли прошел бы по улицам, не будучи сбит с ног как общий враг.

Человек не может быть более неправ, чем когда он без разбора заявляет о своей правоте.

Когда человек преисполнен доброты или гнева, нет надежней стражи, чем молчание на этот счет.

Рассудок человека легко сбивается с толку горячими мыслями любого рода.

Мы не настолько властны над своим жаром, чтобы иметь его в меру для согревания мыслей и не доводить их до пламени.

Великий враг есть великий предмет, вызывающий предосторожность, что делает его менее опасным, чем мелкий.

Старик заключает из своего знания человеческой природы, что и люди знают его тоже, и это делает его весьма осторожным.

С другой стороны, следует признать, что обман человека плутами часто имеет тот дурной результат, который делает его излишне подозрительным к людям честным.

Ум, подобно телу, подвержен ущербу от всего, что он принимает за лекарство.

Имеются столь великие провидцы, что они доходят до тщеславия, делая вид, будто видят там, где ничего не видно.

Тот, кто норовит видеть слишком далеко, порой принимает куст за лошадь: кругозор мудрого человека должен иметь границы.

Человек может до того переусердствовать, заглядывая слишком далеко вперед, что оттого лишь сильнее оступится.

И, в заключение, тот, кто ничего не оставляет на волю Случая, сделает немногое дурно, но сделает совсем немногое.

Подозрительность — скорее добродетель, нежели порок, до тех пор пока она ведет себя подобно стерегущей
собаке
, которая
не кусает
.

Мудрый человек, доверяя другому, не должен полагаться на его
обещание
вопреки его
природе
.

Раннее подозрение часто бывает несправедливостью, а позднее — всегда глупостью.

Мудрый человек будет держать свои подозрения на привязи, но не станет давать им засыпать.

Подозрениям нельзя предписать правила, равно как и Любви.

Подозрение пускает корни и приносит плоды с того самого мгновения, как оно посеяно.

Подозрение редко испытывает недостаток в пище для поддержания себя в здравии и бодрости. Оно питается всем, что видит, и не перебирает харчами.

Подозрение не перерастает в обиду, пока оно не прорывается наружу.

Как только наше подозрение к другому человеку становится ему известным, всякому дальнейшему общению должен прийти конец.

Тот, кого никогда не подозревают, либо весьма уважаем, либо глубоко презираем.

Интерес
человека — недостаточное основание для подозрений в его адрес, если его
природа
тому не сопутствует.

Слабый человек менее подозрителен, чем мудрый, но если уж он затаит подозрение, излечить его куда труднее.

Лекарства столь же часто усиливают болезнь, сколь и облегчают ее; а глупец гордится тем, что подозревает наугад.

Cheats.

Многие люди
проглатывают
то, что их надули, но еще ни один человек не мог вынести того, чтобы
разжевывать
это.

Немногие люди были бы обмануты, если бы их самомнение не помогало искусству тех, кто это замышляет.

Complaint.

Жалобы суть презрение к самому себе:

Это дурной знак как для головы человека, так и для его сердца.

Жалуясь, человек повергает себя ниц; а когда человек повергает себя ниц, никто не желает поднимать его вновь.

Content.

Удовлетворенность погружает в сон Удовольствие, да что там — саму Добродетель, прерываясь лишь редкими и слабыми проблесками.

Она действует на разум подобно мху на дерево — сковывает его так, что прекращается всякий рост.

Converts.

Бесстыдство сводни есть образчик скромности по сравнению с бесстыдством новообращенного.

Новообращенному столько всего нужно сделать, чтобы заслужить доверие, что человеку следует хорошенько подумать, прежде чем менять веру.

Desires.

Люди обычно определяют свои потребности по прихоти, а не по разуму.

Бедных малых детей секут и бьют старики, которые ведут себя куда более непростительно и назойливо.

«Не иметь вещей» — куда более точное выражение для человека здравомыслящего, нежели утверждение, будто он в них «нуждается».

Где недостает здравого смысла, там недостает всего.

Человек здравого смысла едва ли может в чем-то нуждаться, разве что ради друзей и детей, у коих этого смысла нет.

Большинство людей позволяют своим желаниям увлекать себя далеко вперед.

Им не хочется останавливать их на бегу, столь приятно само движение.

Желание того, что принадлежит другому человеку, есть покушение на грабеж.

Людям заповедано не вожделеть, ибо, возжелав, они чрезвычайно склонны присваивать.

Difficulty.

Трудность распаляет дух великого человека: он горит желанием побороться с ней и повергнуть ее ниц.

Ум человека должен быть весьма низменным, если трудность не составляет части его удовольствия.

Гордость от достижения цели может более чем соперничать с радостью от обладания.

Dissembling.

Нет ничего столь смешного, как лжефилософ, и ничего столь редкого, как истинный философ.

Люди прилагают больше усилий к тому, чтобы скрыть себя, нежели исправить.

Dreams.

Гордыня людей, равно как и их слабость, побуждает их полагаться на сны, поскольку они мнят себя столь важными персонами, что им якобы даются знамения о грядущем.

Толкование сна — это новый сон.

Drunkenness.

Сметь напиваться — верх высокомерия, ибо человек предстает без вуали.

Experience.

Лучший способ вообразить то, что может случиться, — вспомнить то, что прошло.

Лучшее достоинство пророка — иметь хорошую память.

Опыт порождает больше пророков, чем откровение.

Знание, доставшееся без труда, хранится без радости.

Борьба за знание приносит такое же удовольствие, как и борьба с прекрасной женщиной.

Extremes.

Крайность всегда дурна, то, что благо, не может прожить с ней и мгновения.

Всякий, кто достаточно глуп, пребудет в безопасности в этом мире, а всякий, кто достаточно плутоват, окажется в нем богат.

Большинство людей впадает в недостаточность
Середины
, что подвергает их большим опасностям, чем любая
Крайность
.

Faculties of the Mind.

Хотя память и выдумка не в ладах друг с другом, все же при перегрузке первой вторая оказывается задушена.

Память обладает когтями, которыми держит крепко; но у нее нет крыльев, подобных выдумке, дабы воспарить.

Память некоторых людей подобна шкатулке, где драгоценности смешаны со старыми башмаками.

Должна быть великая разница между памятью и желудком: последний создан вбирать в себя всё, тогда как первая должна обладать способностью к Отвержению.

Это тонкая грань между тем, чтобы позволить мысли зачахнуть от бездействия, и утомлением ее избыточной нагрузкой.

Человек может столь долго размышлять над какой-то мыслью, что она возьмет его в плен.

Самое трудное на свете — предоставить мыслям должную свободу и в то же время удерживать их в надлежащей дисциплине.

Они суть вольнодумцы, склонные злоупотреблять свободой и дурно переносящие стеснение.

Человек, преуспевший в чем-то одном, обладает своего рода деспотической властью над всеми, кто слушает его на эту тему, и ничья жизнь не слишком коротка, чтобы познать нечто одно в совершенстве.

Современное остроумие служит скорее для того, чтобы выставить людей напоказ, нежели принести им какую-либо пользу.

Некоторые люди изображали мужество, не обладая им; но никто не может изобразить остроумие, если природа не преподала ему урок. Истинное остроумие всегда мстит любому лжепретенденту, покусившемуся на него.

Остроумие — единственное, в чем люди охотно считают, что у них его может быть вдоволь.

Существует счастливая степень невежества, о которой человек здравого смысла мог бы лишь молить.

Обладающий истинным остроумием пребудет и в чести, коя призвана не только украсить, но и поддержать его.

Families.

Создание семьи — это ремесло, стоящее немногим выше построения карточного домика.

Время и случайности непременно пошлют порыв ветра, чтобы снести его.

Ни один дом не нуждается в новой черепице так часто, как семья в починке.

Желание иметь детей есть в такой же мере плод тщеславия, сколь и добродушия.

Мы почитаем детей частью самих себя, хотя по мере их взросления они вполне могут избавить нас от этого заблуждения.

Люди любят своих детей не потому, что те подают надежды, а потому, что они их собственные.

Они не могут ронять престиж побега, не умаляя достоинства почвы, из которой он вышел.

Гордыня в этом деле, как и во многих других, часто принимается за любовь.

Подобно тому как дети делают человека бедным в одном смысле, в другом они принуждают его к заботе, а та рождает богатство.

Любовь тотчас выбивается из сил, когда ей приходится идти в гору — от детей к родителям.

Fear.

Хорошо держать людей в трепете, но опасно внушать им страх перед нами.

Грань эта столь тонка, что попадание в нее чаще является следствием случая, нежели искусства.

Степень страха отрезвляет, избыток его — отупляет.

Столь же постыдно не испытывать страха в определенные моменты, сколь постыдно бояться в другие.

Flattery.

Глупость порождает нужду, а нужда — лесть; так что лесть со всем ее остроумием приходится внучкой глупости.

Если бы не неумелость исполнителей, вряд ли кто-нибудь когда-нибудь догадался бы, что над ним смеются.

И тем не менее, вообще говоря, мастерок — куда более действенный инструмент для лести, нежели кисть.

Люди обычно до того любят вкус лести, что их желудок никогда не может пресытиться ею.

Существует преподобнейшая лесть, имеющая первенство перед всеми прочими ее видами.

Эта митральная лесть — самая возвышенная из всех. Она вечно растет пропорционально власти и идет с ней нога в ногу. В статьях, направленных принцессе
Марии
от
Генриха
VIII, есть благородный
пассаж
: «Такова
Милостивая и Божественная природа Его Величества
, проявляющая
Милосердие
к тем, кто с покаянием взывает и молит
о нем».

Forgetfulness.

Забывчивость чаще служит отягчающим обстоятельством, нежели извинением.

Память редко проявляет бестактность иначе как по недоброте.

Good-manners.

Требуется мало заботы для
лощения
рассудка; если применяются истинные средства для его
укрепления
, он отполирует себя сам.

Хорошие манеры составляют столь неотъемлемую часть здравого смысла, что они неразделимы; однако то, что глупец именует хорошим воспитанием, есть вещь наименее пристойная на свете.

Истинные хорошие манеры требуют столько ума, что подобное явление едва ли сыыщется на свете.

Good-nature.

Добродушие в мире скорее разыгрывают, чем практикуют.

Доброжелательность к другим — неотделимая часть справедливости.

Good-will.

Благоволение, подобно благодати, изливается там, где ему вздумается.

Люди столь сильно заботятся о себе самих, что забывают пожелать добра кому бы то ни было еще.

Heat.

Здравый смысл допускает некоторые перемежающиеся лихорадки, но при условии, что приступ будет коротким.

Honesty.

Тот, кто может оставаться совершенно равнодушным, видя обиду, причиненную другому, обладает столь теплохладной честностью, что мудрый человек на нее не положится.

Тот, кого не трогает вид дурного поступка, совершенного против другого, не проявит особой страсти к совершению доброго дела сам.

Hypocrisy.

Для создания искусного лицемера требуется столько остроумие, что сие ремесло пало до неумех, которые делают его смехотворным.

Injury.

Обиду точнее было бы назвать отложенной, нежели прощенной.

Память о ней никогда не подавляется настолько, чтобы в ней не теплилась жизнь.

Память об враге не знает иного увядания, кроме старости.

Если бы мы могли знать, что люди помнят охотнее всего, мы могли бы узнать, на что они способны охотнее всего.

Общая ошибка состоит в том, что мы не любим людей лишь за обиды, причиняемые нам, а не за те, что они чинят всему человечеству. И все же трудно найти вескую причину, почему человек, намеренно обидевший одного, не поступит так же с другим.

Память и совесть никогда не соглашались и никогда не согласятся насчет прощения обид.

Природа — секундант памяти, а религия — совести.

Когда секунданты дерутся, последняя обычно оказывается разоруженной.

Integrity.

Человек в развращенный век должен держать свою честность в секрете, иначе на него будут смотреть как на всеобщего врага.

Он должен взять с друзей слово не говорить о ней; ибо иначе он выставляет себя мишенью для дурного обращения.

Justice.

Поскольку соблюдение дистанции есть знак уважения, человечество питает оное в огромной мере к справедливости.

Они восполняют церемониями то, чего им недостает в добром к ней расположении.

Там, где нарушителями являются все поголовно, правосудие становится жестокостью.

To Love, and be in Love different.

Любить и быть влюбленным в кого-то — вещи столь же разные, как здравый смысл и нелепость.

Как только мы переступаем за рамки простой симпатии, мы рискуем распрощаться со здравым смыслом; да и самому здравому смыслу нелегко дойти до симпатии.

Lucre.

Когда в силу привычки душа человека приобретает торгашеский склад, ее крылья подрезаются, так что она уже не может воспарить.

Она отдает разум в кабалу выгоде и вместо путеводной нити превращает его в работягу.

Lying.

Проявлять доброту к лжецу — значит потворствовать измене против человечества.

Человек должен донести на него первому же магистрату, дабы того упрятали за решетку.

Ложь расшита узорами из обещаний и оправданий.

Известного лжеца следует объявить вне закона в благоустроенном государстве.

Человек, отрекающийся от Истины, бежит от своего земного суда.

Польза от разговоров почти утрачена в мире из-за привычки ко лжи.

Человек, утаивающий всю Правду, должен быть повешен как фальшивомонетчик.

Половина правды часто бывает столь вопиющей ложью, какую только можно состряпать.

Это более искусный, но оттого не менее преступный вид лжи.

Names.

Имена для людей здравомыслящих суть не более чем фиговые листки; для большинства же они — толстые покровы, скрывающие от них саму природу вещей.

Глупцы выворачивают здравый смысл наизнанку: они принимают имена за вещи, а вещи — только за имена.

Partiality.

Общее заблуждение — думать, будто люди, которые нам нравятся, годятся на все руки, а те, что не нравятся, ни на что не годны.

Patience.

Человек, владеющий терпением, владеет всем остальным.

Тот, кто умеет стерпеть в нужный момент, повелевает каждым, с кем имеет дело.

Positiveness.

Самоуверенность есть совершенство фата, в этот момент он достигает полного расцвета.

Prosperity.

Природа людей такова, что, когда их в чем-либо балуют, они склонны выкидывать норовистые фокусы.

Одна из забав любого избалованного существа — лягать то, что находится ближе к нему.

Quiet.

Всё, что приносит нам пользу, столь же склонно вредить нам, что служит веским доводом в пользу человеческой сдержанности.

Если бы люди больше думали, они бы меньше действовали.

Большая часть мировых дел есть следствие бездумности.

Reason and Passion.

Большинство людей отдают свой разум в услужение собственной воле.

Господин и слуга постоянно ссорятся друг с другом.

Третий человек рискует быть избитым, если вздумает их разнимать.

Ничто не выглядит для нас столь безобразно, как разум, когда он не на нашей стороне.

Мы так часто ссоримся с ним, что это заставляет нас бояться приближаться к нему.

Человек, не использующий свой разум, — ручной зверь; человек, злоупотребляющий им, — дикий.

Reputation.

Льстивое самому себе противоречие: мудрые люди презирают мнение глупцов и в то же время гордятся тем, что добились их уважения.

Self-love.

Любовь к себе, правильно определенная, вовсе не является пороком.

Человек, любящий себя правильно, и все остальное сделает правильно.

Shame.

Человек, который не считает себя наказанным, когда его порицают, слишком ожесточен, чтобы когда-либо исправиться.

Суд Стыда в последнее время утратил значительную часть своей юрисдикции. По праву он должен как выносить решения в первой инстанции, так и исключать любые апелляции на них.

Стыд был болезнью прошлого века, нынешний же, кажется, от нее излечился.

Singularity.

Чудачество может быть здравым смыслом у себя дома, но ему не следует слишком часто выходить в свет.

Похвала — быть тем, кого толпа заблуждающихся глупцов именует чудаком.

В нынешний век человеку вряд ли скажут что-либо более суровое, чем то, что он похож на весь остальной мир.

Slander.

Клевета не пристала бы, если бы в ней всегда не было за что уцепиться.

Человек, позволяющий себе вольность клеветать, слишком сильно держит мир в своей власти.

Но тот, кто презирает клевету, сам заслуживает ее.

Speakers in Publick.

Публичным ораторам следует прилагать больше усилий к тому, чтобы сдерживать свою фантазию, нежели распалять ее.

Фантазия склонна делать такие вылазки, что не может обеспечить себе отступление.

Тот, кто не делает промахов, со временем непременно нанесет удар.

Терпеливый слушатель — верный оратор.

Люди сердятся, когда другие их не слушают, но у них куда больше оснований бояться, когда те слушают.

Time the loss of it.

Трата времени понапрасну — своего рода
самоубийство
, это превращение жизни в бесполезность.

Truth.

Истина не только подавляется невежеством, но и скрывается из соображений осторожности или выгоды; если бы не корень бессмертия, она давно была бы уничтожена.

Wisdom.

Самая полезная часть мудрости заключается в том, чтобы человек мог верно угадать, что думают о нем другие.

Опасно угадывать предвзято, и тоскливо — угадывать верно.

Ничто так не способствует обретению мудрости, как постоянное присутствие врага перед глазами.

У мудрого человека может быть больше врагов, чем у слабого, но он не будет столь сильно ощущать их тяжесть. Поистине, мудрость либо делает людей нашими друзьями, либо отбивает у них охоту быть нашими врагами.

Мудрость — лишь сравнительное свойство, она не поддается одиночному определению.

Youth.

У человека слишком мало жара, ума или мужества, если порой у него их не больше, чем должно.

Как раз в меру хорошей вещи — всегда слишком мало.

Долгая жизнь дает больше мишеней для стрельбы, и потому о стариках думают хуже, чем о тех, кто не столь долго пробыл на сцене.

Память других людей удерживает дурное, тогда как добрые дела, содеянные стариком, легко ускользают из нее.

Старики в некоторой степени берут реванш над молодыми, делая в силу своего опыта более точные наблюдения за ними.

 

КОНЕЦ.

 
 

Примечания:

[1] К словам из его декларации.

[2] Две рукописи в защиту
римо-католической
религии, найденные в сейфе сего
Короля
, написанные его собственной рукой и впоследствии опубликованные королем
Яковом
II.

[3]
Герцогиня
Портсмутская
.