«Что я видел в Берлине и других европейских столицах во время войны»

Теперь, когда ее страна воюет, немецкая женщина снова стала потомком валькирии, женой средневекового воина, кормилицей 1870-х годов.

Эта война, сметая налет более или менее реальной культуры, социальных условностей, заимствованных манер и обычаев, выводит на поверхность дикие качества мужчин, но также и хорошие качества женщин.

Я спросил старушку, с которой разговаривал, не чувствует ли она себя ужасно встревоженной и расстроенной из-за своих сыновей, и она ответила:

«У меня просто нет времени много думать о них. Все сейчас так заняты. У нас полно всяких бед — раненые, беженцы с русских границ, одинокие дети, за которыми нужно присматривать, — и каждый старается сделать все возможное, чтобы помочь стране».

Я спросил ее дорогу к Деберицу и, переправившись на пароме через небольшой рукав Хафеля, направился в сторону деревни. На очень большом поле позади кавалерийских казарм Потсдама я увидел пару тысяч лошадей, расставленных большими кругами примерно по сто штук вокруг огромных куч седел.

Несколько резервистов были заняты тем, что показывали некоторых животных, а также чистили и ухаживали за другими. Лошади, если смотреть издалека, казались совершенно свежими, а некоторые из них выглядели исключительно хорошо. Они, казалось, принадлежали в основном к венгерскому типу и имели длинные гривы и хвосты, а также сильные мышцы на ногах.

Я был очень удивлен, так как читал, и не только в английских газетах, что германской армии не хватает лошадей и что весь кавалерийский контингент находится на границе.

Эти лошади, как я узнал, были свежим пополнением, только что полученным из Австрии и Венгрии, так как у южных союзников, по-видимому, гораздо больше лошадей, чем солдат, чтобы на них ездить.

Другие очень крупные депо лошадей, которые будут готовы к военной службе через месяц или около того, находились на южной стороне Берлина, в Эйслебене и Лейпциге. Правительство также пытается получить лошадей из Швеции, Дании и Норвегии, но шаги, предпринятые в этом направлении, по-видимому, не дали очень хороших результатов.

Германия пытается получить лошадей отовсюду, даже по очень высоким ценам, но, как и аэропланы, не столько для немедленного использования, сколько для того, чтобы иметь их готовыми к следующей весне. Все прекрасно понимают, что кавалерия в настоящий момент, с зимними морозами и преобладающими условиями, вряд ли принесла бы какую-либо пользу.

После довольно долгой прогулки по грязной дороге я добрался до Деберица и спросил, где находится концентрационный лагерь. Мне сказали, что это зависит от того, хочу ли я увидеть новый или старый. Новый состоит из больших временных построек, которые возводятся на маневрах на Шпандауской дороге и которые будут готовы еще не скоро. Старый находится на самой западной окраине города и представляет собой большой, высокий загородный дом с пристроенными большими теплицами и часовней, где раньше жили монахини-кармелитки, стоящий в просторном саду. Там содержится всего около двухсот английских пленных, но много французских пленных размещено в другом здании в полумиле отсюда. Крупные концентрационные лагеря находятся не здесь, а на севере Германии. Томми (не знаю, есть ли с ними офицеры) обычно используются на вспомогательных работах; они рубят дрова для траншей, шьют и готовят мешки для тех же целей, и любой, кто способен выполнять дополнительную работу, получает за это небольшую плату, на которую может купить табак и т. д.

Я спросил, можно ли поговорить с пленными, но мне сказали, что даже немцам это не разрешается и что разрешение на вход в лагерь никогда не давалось, каковы бы ни были причины.

Я подумал, что для меня было бы бесполезно и, вероятно, опасно пытаться проникнуть внутрь, и мне пришлось довольствоваться прогулкой вдоль длинной белой стены, отделяющей территорию старого монастыря от главной дороги. Я слышал голоса, говорящие с чистейшим кокни, смех и популярные английские песни, напеваемые по ту сторону.

К югу от Деберица есть небольшой холм высотой менее 100 футов, покрытый густой растительностью. С его вершины мне удалось хорошо рассмотреть концентрационный лагерь.

Сорок или пятьдесят британских солдат в брюках цвета хаки и рубашках курили и сидели снаружи у главного входа в дом. Было около двух часов дня, и они, очевидно, наслаждались своим послеобеденным отдыхом.

Двое, казалось, вели довольно дружескую беседу с одним из немецких солдат, которые присматривали за ними, а другой слушал старого офицера, который давал ему какие-то инструкции.

Я заметил, что томми стоял по стойке смирно, как будто перед британским офицером, и что, когда немец проходил среди солдат, они отдавали ему честь обычным образом. Вдоль всей внутренней стороны высокой садовой стены прусские солдаты ходили взад и вперед, такие же прямые, как если бы они стояли в карауле у Императорского дворца.

«Что бы я отдал, — сказал я себе, — чтобы иметь возможность поговорить с ними, передать им свежие новости из Англии, забрать домой их письма. Клочка бумаги только с их именами, вероятно, было бы достаточно, чтобы принести счастье сотням английских семей, которые сейчас оплакивают их как погибших. Казалось нелепым не иметь возможности хоть как-то связаться с этими людьми, которые находились всего в четырех-пятистах футах от меня».

Конечно, это было невозможно, и я грустно побрел вниз с маленького холма, думая о бедных молодых ребятах, вероятно, встревоженных ложными новостями о войне и вынужденных готовить материал для траншей, которые остановят пули их товарищей и защитят их тюремщиков.

* * *

Поскольку несколько дней, которые я решил провести в Берлине, подходили к концу, я отправился в обратный путь через Гамбург, где хотел увидеть как можно больше военных приготовлений Германии. Хотя я прекрасно понимал, что для этой цели было бы гораздо лучше поехать в Киль или даже лучше в Вильгельмсхафен, я не предпринял такой поездки из-за ужасно медленного железнодорожного сообщения, а также из-за маловероятности возможности приблизиться к арсеналам.

Гамбург, второй по величине город Германии после Берлина, старейший судостроительный город Европы (он был богат и могуществен, когда Глазго был неизвестен, а Ливерпуль был лишь маленькой рыбацкой деревушкой), вероятно, является самым представительным городом во всей Германии.

Здесь процветание Германии после провозглашения Империи проявляется во всей своей мощи; слова Августа Бебеля нашли подходящую почву и породили удивительную организацию рабочих, которая была достаточно сильна, чтобы возвести Дом профсоюзов.

Вопрос, который озадачивал меня с самого начала войны, заключается в том, что делают немецкие социалисты? Что случилось с их интернациональными симпатиями; что они думают об этой войне и о том, как Германия обращается с бельгийским и французским населением? Когда я задал эти вопросы одному известному гамбургскому социалисту, единственным ответом, который он смог мне дать, был следующий:

«В настоящий момент нас осталось очень мало; когда социалистического рабочего призывают под ружье, он не только немедленно забывает обо всех своих социалистических убеждениях, но даже его семья, его отец и его братья — не говоря уже о женщинах, которые абсолютно помешаны на войне, — кажется, теряют всякий интерес ко всему, что не связано с войной. Конечно, я твердо верю, что как только война закончится, Социалистическая партия станет еще сильнее, чем была раньше, но сейчас нас так мало, что мы не осмеливаемся сказать ни слова, ни критиковать то, что следовало бы критиковать».

В ожидании воскрешения социализма Лейбористская партия косвенно помогает общему делу. Три целых этажа Дома рабочих были превращены в госпитали, а медсестры, врачи, санитарное оборудование и т. д. предоставляются Лигой профсоюзов.

Все судостроительные фирмы, от огромных концернов с международной известностью до самых маленьких, были взяты правительством или, по крайней мере, работают на него.

Годефруа, Штюлькен, Вайхорст и другие сейчас заняты преимущественно строительством подводных лодок. Оборудование держится в строжайшем секрете, и количество строящихся кораблей неизвестно.

Огромные заводы «Вулкан» на другой стороне города, коммерческая Альтона и еще более крупные заводы «Блом и Фосс» в настоящее время выпускают четыре линкора, а первая фирма почти закончила новый плавучий док, который, как говорят, является крупнейшим в мире. В Гамбурге будет в общей сложности шесть больших плавучих доков, которые, безусловно, окажутся большим подспорьем в работе по спасению поврежденных военных кораблей. Менее чем за два часа их можно доставить прямо в открытое море через Эльбу, а оттуда на полной скорости добраться до любых кораблей, слишком сильно поврежденных, чтобы идти своим ходом, и доставить их в гамбургские доки.

Сказать, что судостроительные предприятия были «взяты» правительством, на самом деле неточно и поверхностно; почти все фирмы поставляли германскому флоту корабли в течение последних нескольких лет — «Блом», например, ответственен за «Фон дер Танн», «Мольтке» и «Гебен».

Гамбургская фирма, специализирующаяся на маяках и т. д., сейчас строит огромное количество прожекторов, которые должны быть добавлены к тем, что уже есть у флота, и которые упоминаются здесь как специально изготовленные для атаки на британские побережья. Другие прожекторы, почти такие же мощные, но не такие тяжелые, установлены на всех воздушных шарах и аэропланах.

Чума безработицы, которая очень серьезна по всей Германии, особенно среди женщин, здесь хуже, чем где-либо еще; почти все фабрики, заводы и предприятия давно закрыты. В то время как в доках царит большая активность, Азиатская и Американская набережные, Нефтяная гавань и причалы крупных пароходных компаний, которые обычно представляют собой живописную и оживленную сцену, пустынны. Большие корабли, лишенные всех своих грузов, выглядят как-то сонно, и создается впечатление, что на борту нет ни души.

Рядом с Элленцхольц-Хафен один из больших пароходов линии Гамбург-Америка переоборудуется в госпиталь Красного Креста. Позолоченная мебель, ковры и картины вывозятся и складываются на берегу большим паровым краном, а знак Красного Креста уже нарисован на корабле.

* * *

Я бы предпочел не вспоминать свой обратный путь. Это тошнотворная история о медленных поездах, останавливающихся на каждой станции, о неприятностях всякого рода, о поспешной еде в плохих станционных буфетах, о часах и часах ожидания, потому что поезд был отменен в последнюю минуту, а следующий был полон солдат или раненых и не брал обычных пассажиров и т. д.

В Бремене меня задерживают как враждебного иностранца, оскорбляют пьяной толпой и отводят в полицейский участок, где я провожу остаток ночи. Утром приходит инспектор, смотрит на загадочный паспорт, который я получил в Берлине, извиняется и отпускает меня как раз вовремя, чтобы я успел опоздать на утренний поезд. Эта же сцена повторяется на голландской границе.

Мой разум, естественно, полон воспоминаний, воспоминаний немного хаотичных, главным образом из-за того, что сделать хотя бы одну запись было бы для меня очень опасно во время обыска, которому мне пришлось подвергнуться.

Безусловно, была огромная разница между Лондоном и Берлином после трех месяцев войны. Оптимизм, который в Германии очень силен среди людей на улице и очень умерен в армии, здесь, в Лондоне, находится в прямо противоположных пропорциях.

Что касается экономического положения, коммерческих возможностей и промышленного кризиса, то сравнение между двумя странами невозможно; географическое положение Британии и действия ее флота дают ей огромное превосходство над врагами.

Признаки финансового бедствия, правда, не очень заметны в Берлине; рост цен был небольшим и начался только в последние несколько недель. Не знаю, будет ли так продолжаться, когда зима почти парализует производство немецких продуктов питания, резервы будут исчерпаны, а импорт через Данию и Голландию будет как-то остановлен.

Излишне говорить, что у Германии нет колониального контингента, который можно было бы противопоставить нашим колониальным войскам, и что боевая мощь наших врагов, благодаря строго применяемой системе вербовки и вышеупомянутому факту, по существу ограничена, в то время как у Британии ресурсы могут быть бесконечными. Конечно, эта война будет очень, очень долгой.

Высокий дух германской нации, решимость армии сражаться до самого конца, тот факт, что кайзер прекрасно знает, что крах будет концом прусской гегемонии и власти его семьи, а также военное образование, данное немецкому народу в течение всего последнего столетия, делают эту нацию чрезвычайно трудным врагом для укрощения.

Бесконечные жертвы комфортом, деньгами, жизнью потребуются не только от Англии, Франции, России и Бельгии, но и от всех других наций на земле, которые просто рассматривали Германию как огромную скрытую опасность в течение последних сорока лет.

ГЛАВА III

Constantinople, October 31st, 1914.

Вот я и здесь, в конце концов! Из большого окна моего номера в отеле «Токатлян» чудесный город, Босфор и вдалеке леса и мечети Скутари выглядят как видение из сна в голубом, прозрачном свете, который, кажется, исходит не только с неба, но и от деревьев, от моря, отовсюду.

Полночь, и все совершенно тихо.

Если бы художник должен был выбрать пейзаж, который символизировал бы совершенный мир людей и вещей, он выбрал бы тот, на который я сейчас смотрю. И все же даже здесь идет война!

По пути из Дедеагача в Константинополь я получил известие об объявлении войны Турцией. Возможно, если бы я попытался пересечь турецкую границу всего на несколько часов позже, мне бы это не удалось; на самом деле, сегодня я видел множество иностранцев — англичан, французов, итальянцев, русских и греков, — пытавшихся покинуть Константинополь на поезде.

Лишь очень немногим из них удалось уехать, так как Турция занята отправкой войск на западную границу, и для обычных путешественников доступно лишь несколько мест.

Иностранцы, которые не смогли уехать сегодня, должны были довольствоваться бронированием мест на следующую неделю, мест, которые, хотя за них и пришлось заплатить, не были гарантированы.

Дарданеллы, конечно, закрыты, и единственная связь с остальной Европой — это фантастическое железнодорожное сообщение. Французы и англичане теоретически могут покинуть город. Но не русские.

Специальный концентрационный лагерь был устроен в большом старом базаре недалеко от Одун-Капу, совсем рядом с военной тюрьмой. Там есть место для семи тысяч заключенных, и я боюсь, что молодым англичанам и французам, которые не уедут довольно скоро, придется отправиться составлять компанию русским.

Конечно, концентрационные лагеря скопированы с немецких моделей. Фактически, все в Константинополе скопировано с немецкой модели. В течение последних четырех или пяти месяцев Энвер-паша, «душа новой Турции», согласно его газете «Le Jeune Turc», «le trait d'union entre Allemagne et Turquie» (связующее звено между Германией и Турцией), согласно, возможно, более правильному определению «Le Stamboul» — которая, кстати, была запрещена, — при содействии большого штаба немецких офицеров, занимался тотальной германизацией Турции.

В результате нет никаких сомнений; он превосходен, по крайней мере, с немецкой точки зрения. Это была не поспешная работа; со времен Альхесираса Германия удвоила свою военную активность в Турции. Эта работа неуклонно велась годами, в то время как параллельно с ней Германия осуществляла осторожную и дальновидную коммерческую экспансию.

Если взять в настоящий момент только Константинополь и не говорить об остальной европейской или азиатской Турции, вы обнаружите, что вода, газ и электрическое освещение, железные дороги, импорт пшеницы, автобусные службы, большинство судоходных компаний и трамваи — все принадлежит немецким компаниям или компаниям, которые, если и называются турецкими или французскими, контролируются и финансируются немцами.

Германское правительство всячески содействовало этим предприятиям; многие немецкие фирмы были взяты турецким военным министерством в течение последних нескольких недель. Типичным случаем была очень крупная немецкая фирма по производству фейерверков, которая была основана около трех лет назад и, насколько известно кому-либо в Константинополе, никогда не выпускала никаких фейерверков.

Теперь большой немецкий штат фирмы производит огромное количество боеприпасов, и если то, что здесь говорят, правда, то за последние несколько недель на фирме было накоплено огромное количество селитры и ваты, а также свинца и других металлов.

Абсолютно нелепо говорить о русской агрессии в Черном море, как это делает большинство турецких газет. Здесь все знали, что Турция намерена вступить в войну.

Такова была точка зрения Германии и Энвер-паши. Турецкая армия под руководством около 200 немецких офицеров, наряду с турецкими офицерами, обученными в Германии, не только готовилась как можно быстрее с начала войны, но и за два месяца до начала войны турецкое военное министерство начало проявлять активность, менять генералов и заменять старых декоративных офицеров более эффективным штабом, заказывать новую форму и сапоги.

Трудно сказать, каковы были намерения Турции в тот момент, но факт остается фактом: за последние сорок лет турецкая армия никогда не была в лучшем состоянии и не испытывала меньшего недостатка в материалах, чем сегодня.

Это не означает, что армия сильна или хорошо оснащена; отнюдь нет, но несомненно, что в последнее время было сделано очень многое и потрачено немало денег.

Каковы были причины всей этой активности и откуда взялись деньги? Довольно легко ответить на эти вопросы — Германия ожидала, что будет воевать, и хотела, чтобы Турция была готова.

* * *

Я провел свой первый день в Константинополе в долгой прогулке по старому городу. Я хотел увидеть, как объявление войны повлияло на население. По правде говоря, кажется, что это вообще никак не повлияло на людей.

Менеджер отеля сказал мне, что лучше заменить мой западный головной убор на феску, если я хочу отправиться в Стамбул или Скутари, и он также посоветовал мне говорить по-немецки, если мне нужно будет спросить дорогу.

Это единственный иностранный язык, который вряд ли пробудит антихристианские настроения толпы.

Пера, современная и цивилизованная часть Константинополя, производит впечатление большого курорта не в сезон. Большие отели по большей части закрыты, кафе, рестораны, магазины, которые обычно продают товары только туристам, в этом году не имели клиентов и вообще не открывались.

Я заметил, что немногие открытые магазины убрали с витрин таблички, объявляющие, что здесь говорят по-английски или по-русски. «On parle français» все еще было на виду, но другие языки, по-видимому, вымерли. Константинополь в данный момент говорит только по-немецки.

Защищенный своей красной феской, я перешел длинный мост, ведущий в Стамбул, и оказался в старом городе. Толпа, казалось, была занята чем угодно на свете, кроме войны. Был обычный шум, были обычные крики, обычное медленное движение.

Это показалось мне довольно любопытным. Неужели никто не мог осознать, какой ужасный шаг сделало турецкое правительство накануне? Знали ли они вообще, что Турция находится в состоянии войны с Россией и что завтра, вероятно, все союзники будут против нее?

Только накануне вечером ключ к загадке был дан мне драгоманом, который, хотя и находился на более низкой социальной ступени, тем не менее мог говорить по-немецки: «Мы не хотели этой войны, — сказал он. — Мы не хотели ни Балканской войны, ни войны против Италии, но, в конце концов, мы прекрасно знаем, что чем больше глупостей совершают наши правители, тем скорее им придется уйти, и чем скорее, тем лучше».

«Мы устали от так называемого правительства младотурок. Оно хуже, чем правительство Абдул-Хамида. Поскольку дела обстоят так, мы ведем себя тихо и надеемся, что все это закончится как можно скорее».

«Но вы бы не хотели, чтобы у вас было, например, русское правительство?» — сказал я.

«Оно было бы не хуже этого, — ответил он. — Ничто не может быть хуже. В один прекрасный день, когда дела пойдут плохо, Энвер-бей и все младотурки смоются с деньгами, которые они заработали за наш счет, и оставят нас расплачиваться. Им совсем нет дела до Турции. Их заботят только их личные амбиции. Большинство из них даже не турки, а греки, армяне, левантинцы или евреи».

«Турецкий народ давно понял, что Турция как нация сопротивлялась так долго, потому что европейские нации не могли договориться о ее разделе. Единственное, что оставалось делать, — это вести себя тихо и стараться избегать любой борьбы. Мы бы так и сделали, если бы Абдул-Хамид не был лишен власти; у наших новых правителей была мечта снова сделать Турцию великой державой. Но их усилия привели к совершенно противоположному результату».

Все это может звучать довольно трагично, но было сказано так, будто для современного турка считать себя просто гражданином страны, выставленной на аукцион, — самая естественная вещь в мире.

Моего собеседника, казалось, даже не интересовало, кто может быть покупателем.

Драгоман представляет самую патриотичную часть населения Турции — турок. Что касается других элементов — греков, болгар, армян, сербов, влахов, цыган и евреев, которые по численности в десять раз превосходят турок, — то у них другие стремления, и они, естественно, надеются на перемены в направлении своей собственной национальности или, по крайней мере, своей собственной религии.

Единственные люди, которые симпатизируют Германии, — это евреи и цыгане, причем первые, живущие в основном на Босфоре и Дарданеллах, тесно связаны с Германией коммерческими интересами.

Именно в этом состоянии полной пассивности население Константинополя находится в ожидании. Попытка пробудить исламские чувства вряд ли окажет большое влияние на европейскую Турцию.

Сегодня во многих местах были организованы собрания, и муэдзины начали обещать рай Аллаха, гурий и все остальное тем, кто готов умереть за Родину и истинного Бога.

Мой драгоман сказал мне, что они не вызвали большого энтузиазма среди населения. Я сам слышал, как мусульманский проповедник обращался к мевлеви, танцующим дервишам, которые давали дополнительное представление.

Конечно, я не мог понять ни слова из проповеди, но мевлеви, если не публика, были очень взволнованы, некоторые ранили себя мечами, предлагая свои клинки Аллаху.

Крик «Damour Kaffir» (собаки-неверные) и несколько подозрительных взглядов в мою сторону убедили меня, что лучше оставить дервишей в покое, и я пробрался сквозь плотную толпу.

На маленькой площади снаружи, стоя на ступенях, покрытых зеленой и синей фарфоровой плиткой чудесного старого священного фонтана, был своего рода вербовочный сержант с двумя солдатами в качестве помощников, один из которых нес большую книгу, Коран, другой — зеленое знамя Пророка.

Вокруг них с изумлением стояло полдюжины грязных детей, но не было никаких признаков новобранца.

Сегодня вечером, когда мой незаменимый драгоман перевел для меня передовую статью из «Tanin», официальной турецкой газеты, которая является рупором панисламских идеалов Энвер-паши, я был очень удивлен, услышав следующий абзац:

«Вся Турция готова взяться за оружие против неверных. Энтузиазм, пробужденный в Константинополе объявлением войны России, почти невероятен. Турция готова снова занять свое место среди великих европейских держав. Мы теперь члены Нового Тройственного союза, и с помощью Аллаха и наших могущественных союзников мы обязательно вернем все, что потеряли по вине нашего прежнего правительства».

* * *

2 ноября.

Я думаю, что то, что произошло сегодня утром, действительно слишком необычно даже для турецкой дипломатии, слишком любопытно даже для того, кто знает чрезвычайно любопытные системы турецкого правительства.

Вчера все константинопольские газеты говорили об объявлении войны России (послам Антанты предстояло очень скоро уехать) и возрождении Турецкой империи; муэдзины проповедовали войну, вербовочные сержанты пытались набрать новых людей; сегодня «Tanin», газета турецкого правительства, говорит, что Турция не находится в состоянии войны и что она будет защищаться только в том случае, если державы Антанты выступят против нее. Как восхитительно по-восточному!

Конечно, у турецких газет есть прекрасная привычка никогда не противоречить самим себе. То, что было сказано вчера, сегодня полностью забыто; об этом ни слова. Итак, Турция не воюет.

Возможно, именно поэтому сегодня в Константинополе начали появляться некоторые признаки войны. Турецкая логика!

Сегодня утром произошла «своего рода демонстрация» в поддержку войны. Пара тысяч человек с турецкими и немецкими флагами на глазах у пассивной полиции разгромили две или три русские лавки, а также витрины французского книготорговца, который осмелился выставить на продажу русские и английские книги. Впоследствии толпа двинулась по авеню Пети-Шам, где расположены посольства, и освистала русских и французов.

В красивом флорентийском дворце, резиденции британского посла, было разбито несколько окон; также пострадали два больших отеля, принадлежавших французским обществам.

Эта ура-патриотическая толпа состояла в основном из людей в фесках, но с довольно западной внешностью. Некоторые из них, светловолосые и с истинно тевтонской осанкой, не оставляли сомнений в своей национальности, некоторые несли на себе печать еврейского происхождения, некоторые принадлежали к интернациональному сброду всех крупных морских портов. Не знаю, был ли в этой толпе хоть один настоящий турок.

Пока я пишу, на большой площади перед Арсеналом идут военные учения под командованием турецких и немецких офицеров. Немцы, прикомандированные к турецкой армии или к посольству в Константинополе, организовали всех молодых немцев в регулярный отряд. Теперь каждый из них выступает в роли инструктора, и, вероятно, вскоре они получат форму и официальный статус в турецко-германской армии.

В течение последних двух недель с севера прибывали поезда, груженные оружием, боеприпасами всех видов, принадлежностями Красного Креста и даже пушками. Было доставлено огромное количество морских мин — явный признак того, что немцы намерены применить в Дарданеллах ту же тактику морской войны, которую они используют в Северном море.

Значительная часть флота — право слово, не знаю, называть ли его турецким, союзным или, может быть, германским — вернулась в Босфор. Названия судов, конечно, вполне турецкие. «Гебен» был переименован в «Султан Селим»; «Бреслау» же получил новое имя «Мидилли», что по-турецки означает «Митилена».

Мост через Золотой Рог открыт, и вчера «Гебен» прошел прямо через длинный залив и бросил якорь у Арсенала. Затем на корабле началась какая-то лихорадочная работа. Из Арсенала было прислано несколько больших плоскодонных лодок, груженных рабочими, которые приступили к каким-то загадочным ремонтным работам на борту. Можно было слышать непрерывный стук молотков, но расстояние не позволяло мне разглядеть, что именно там происходит.

Безусловно, серьезных повреждений корабль не получил, поскольку, пока шел ремонт, с помощью двух больших кранов на борт было поднято огромное количество боеприпасов и многочисленные ящики, которые выглядели так, будто в них были продукты питания.

Днем я познакомился с немецким офицером, который последние три года был на борту «Гебена». Он сказал мне, что корабль не получил никаких серьезных повреждений; что-то случилось с рулем, но к вечеру все будет в порядке.

Мой новый знакомый, казалось, очень гордился подвигами своего корабля за последний месяц, и когда я польстил его самолюбию, сказав, что «Гебен» и «Бреслау» уже много недель не сходят с уст всей Европы, он был так доволен, что охотно рассказал мне обо всем, что произошло на борту с начала войны.

«Это удивительная история, — начал он. — За два дня до начала военных действий «Гебен» находился в Фиуме, где принимал уголь, а «Бреслау» — в южной части Адриатического моря».

«Мы получили приказ встретиться с ним в определенной точке в открытом Средиземном море и отплыли, оставив на берегу нескольких наших людей, получивших краткосрочный отпуск. Даже наш радист заболел, и его пришлось оставить в госпитале в Фиуме, но, к счастью, на борту нашелся кто-то еще, кто разбирался в радиосвязи не хуже него. Если бы не это, не знаю, как бы мы справились, поскольку, когда мы были в Ионическом море, место встречи с «Бреслау» внезапно изменилось из-за того, что некоторые английские корабли, как сообщалось, вышли в тот день из Мальты и могли обнаружить наш маршрут».

«Поскольку объявления войны ожидали с минуты на минуту, мы пытались уйти как можно дальше на запад, чтобы нанести какой-то ущерб побережью Алжира или Туниса. Мы получили еще одну радиограмму с приказом показаться у африканского побережья и как можно скорее отступить к Дарданеллам. В случае необходимости турецкий флот должен был прикрыть наше отступление в проливы».

«Мы направились прямо к Бону и Филиппвилю, которые были единственными важными местами, расположенными недалеко от нашей позиции в тот момент. Вы знаете, сколько ущерба нам удалось нанести за несколько часов. Конечно, самым важным было не разрушить города, а привлечь внимание британского и французского флотов к этому месту, чтобы они бросились туда и освободили нам путь к Дарданеллам».

«Мы покинули африканское побережье днем и направились на восток так быстро, как позволяли наши двигатели. Дважды мы видели британские корабли, ведущие разведку, но нам удалось избежать обнаружения и вступления в бой, который через несколько часов привел бы против нас весь объединенный флот. Позже мы встретили еще два британских корабля, которые начали нас преследовать».

«Мы значительно превосходили их в скорости и оставили бы их позади, если бы не третий корабль, появившийся на горизонте на юге. Единственное, что нам оставалось делать, — это рваться вперед. Нам нужно было искать убежище в Мессинском заливе».

«Нейтралитет Италии в тот момент не был чем-то определенным. Наш маневр действительно помог бы ей принять решение и остаться верной своим союзникам, а также защитить свои собственные реальные интересы. Наше правительство тоже так считало, но Италия не двинулась с места, поэтому мы оказались вынуждены покинуть Мессину днем».

«Британский флот, уверенный в нашем захвате, ждал за пределами итальянских территориальных вод. Мы действительно не надеялись выбраться из залива, не вступив в бой в крайне неравных условиях».

«Погода, которая была удивительно хорошей более месяца, пришла нам на помощь. Днем стало облачно, а в десять часов наступила кромешная тьма. Это было настоящим исключением для Мессинского пролива в это время года».

«Мы можем благодарить эту темноту за наше спасение. Без единого огня на борту мы пересекли залив; по обе стороны мы видели огни британских военных кораблей, а прожекторы часто обшаривали море в нескольких метрах от нас. Мы все были на палубе, ожидая, что нас обнаружат и мы вступим в бой, который никак не мог закончиться в нашу пользу».

«В какой-то момент свет, вероятно, от рыбацкой лодки, привлек внимание британских кораблей, и все прожекторы сосредоточились на этой точке. Это почти наверняка спасло нас. Медленно и бесшумно мы прошли в нескольких сотнях метров от итальянского военного корабля, стоявшего на дозоре у калабрийского побережья. Если бы он нас увидел, мы должны были бы ответить на сигналы, а это привлекло бы внимание всей британской эскадры».

«Мы думали, что уже вне опасности, но на рассвете обнаружили, что нас преследует британский корабль. Мы увеличили скорость, но другой корабль, казалось, был таким же быстрым, как мы. Тогда мы решили избавиться от него, и пока мы шли вдоль греческого побережья, «Бреслау» ушел дальше в открытое море. Британский корабль остановился в нерешительности; мы открыли по нему огонь, и он ответил множеством снарядов, ни один из которых не достиг ни одного из наших кораблей. Продолжая сражаться, мы пробивались вперед».

«Рядом с греческим островом Цериго мы, должно быть, попали в лодку одной из наших торпед, так как она, казалось, потеряла скорость, а затем внезапно остановилась. Мы потеряли ее из виду, но через несколько часов увидели корабль под французским флагом. Прежде чем он нас заметил, мы изменили курс и спрятались за одним из Кикладских островов, в своего рода треугольнике моря, откуда мы могли видеть, оставаясь невидимыми, во всех направлениях».

«У нас было очень мало боеприпасов, угля и всего остального из-за поспешного ухода с нашей базы, а также из-за долгого перехода через Средиземное море. На борту нашего корабля также требовалось провести некоторые срочные ремонтные работы. «Бреслау» остался нетронутым».

«Мы пробыли в нашем убежище два дня, и вечером второго дня, услышав от офицеров, отправленных на разведку на моторных лодках, что путь свободен, мы направились к Дарданеллам. Остальную часть нашей истории вы знаете».

«А как насчет продажи двух кораблей Турции?» — простодушно спросил я.

«Продажа была очень простой операцией. Мы заставили наших плотников закрасить старые названия новыми. Вот и все. Работа была сделана неаккуратно, это правда, так как старые буквы были выпуклыми, и они всегда проступали, хотя их и закрасили серым!» — сказал он со смехом. — «Мы даже не потрудились сменить названия на спасательных шлюпках и т. д., так как знали, что через несколько недель это уже не будет иметь никакого значения».

«Полагаю, у вас было довольно много хлопот в Константинополе за последние два месяца?»

«Ужасно много. Нам пришлось обучить немало турецких моряков, которые были вполне хороши для старомодного флота, но не знали, что делать на современном военном корабле. Артиллеристы привыкли только к очень старым материалам и не имели представления о наших современных пушках; как бы то ни было, мы это сделали, и сделали очень быстро. Теперь они так же хороши, как любые моряки в любом другом флоте. Пятью основными единицами нашего флота в Босфоре теперь командуют немецкие офицеры, и у них смешанный экипаж, который, вероятно, окажется очень эффективным».

«А как насчет боя в Черном море?»

«Об этом, дорогой сэр, я не могу сказать ни слова. Новости для публики были переданы Восточным бюро в прессу, а остальное должно оставаться в секрете, по крайней мере, на данный момент».

«Значит, вы более или менее превратились в турецкого офицера?»

«В турецкого офицера? Ни в коем случае. Мы превратили турецкие корабли в немецкие; вот что мы сделали. Через несколько дней мир увидит, что турецкий флот никогда не смог бы выполнить то, что собираемся сделать мы».

И с неопределенным жестом, полным смутной угрозы и предвещающим чудесные дела, герой «Гебена» оставил меня, чтобы вернуться на борт.

* * *

Я посвятил свой день посещению Айя-Софии, чудесной церкви, которая до сих пор великолепна и величественна, несмотря на попытки турок изуродовать ее.

Там проходила специальная военная служба. Один из больших старинных ковров, которые, как предполагается, принадлежали Магомету, был снят со стены, где они обычно висят, для демонстрации на полу под центром большого купола. По углам ковра с рвением молились четыре имама, а рядом с ними четыре кадила наполняли воздух облаками дыма и сильным ароматом. На ковре лежал меч Магомета Завоевателя, султана, который посвятил Святую Софию мусульманскому культу. Он построил самый высокий из минаретов храма.

Густая толпа коленопреклоненных фигур покрывала весь пол большого собора. Священный меч выставляется только по очень важным случаям. Со времен Триполитанской войны его ни разу не вынимали из футляра, украшенного драгоценными камнями. Новость о том, что на этот раз знаменитое оружие было выставлено, распространится по всему исламскому миру, и немцы, кажется, надеются, что этот знак того, что религия Аллаха в опасности, разбудит всех последователей Магомета. Но сами первосвященники, похоже, не слишком уверены в этом факте. За последние несколько лет престиж султана как верховного религиозного главы был сильно подорван; есть опасения, что нынешняя позиция Турции может привести к новому и более сильному раскольническому движению. Почти наверняка в тот день, когда Турция потеряет Константинополь, мусульмане перестанут считать султана главой своей религии.

Пока я любовался поистине внушительной сценой, ставшей еще более фантастической от вспыхивающих огней сотен ламп, которые соперничали со светом солнца, обильно проникавшим через широко открытые окна, четыре новых имама сменили старых. Меч будет выставлен целую неделю, и в течение этого времени четыре высших шейха храма будут непрерывно молиться вокруг него.

Выходя из храма, я пересек боковой проход гинекея. Здесь находится старая дверь, через которую священник, совершавший мессу, когда, согласно греческому преданию, Магомет Завоеватель въехал верхом прямо в середину церкви в 1454 году, исчез с алтарной чашей и своими священническими облачениями. Турки побежали за ним, чтобы убить его, как они поступили с тысячами людей, искавших убежища в храме, но дверь была немедленно заложена каменной стеной.

Когда Святая София будет возвращена христианскому культу, продолжает греческое предание, священник появится вновь и продолжит службу с того самого места, на котором она была прервана.

Это одно из самых прекрасных народных поверий, которое стоит поддерживать ради него самого.

Интересно, не наступит ли момент, когда грекам придется признать, что их прекрасное предание — лишь легенда, скорее, чем они думали.

* * *

3 ноября.

Я в Константинополе уже два дня; я сравнил нынешнее состояние армии, флота и различных служб с их состоянием четыре года назад, когда я впервые приехал в турецкую столицу. Я вспомнил то, что видел в Триполи три года назад, когда турки продемонстрировали свою ценность с военной точки зрения; и, наконец, я принял во внимание уроки, которые можно извлечь из их поведения во время Балканской войны.

Есть только один возможный вывод: во всем произошли большие перемены; заметен явный след того, кто дергает за ниточки, и дергает их с определенной целью, сильными и искусными руками.

Этот кто-то — Энвер-паша.

Еще несколько недель назад на вопрос: «Является ли Энвер-паша действительно умным политиком и первоклассным военным?» был бы только один ответ: «Конечно, является; он единственный великий человек Турции; пока он жив, у Турции будет надежда на возрождение».

Этот человек, обладающий славой и амбициями маленького Наполеона, в глубине души не более чем ребенок с большой дозой тщеславия. Он поклоняется публичности, любит видеть свои фотографии в крупных иностранных газетах, читать сплетни о своей частной жизни, в которой он привык позировать как пресыщенный человек мира, окруженный целым сонмом прекрасных принцесс, желающих только выйти за него замуж. Его тщеславие дошло до того, что он подал в суд на фотографа, который осмелился опубликовать почтовую открытку, показывающую Энвера таким, какой он есть на самом деле — невысоким и полноватым.

Что касается его характера, то он не способен и не решителен. Он берется за все с большим энтузиазмом, но никогда не доводит дело до конца. Единственным деянием его могучей карьеры было разорение Абдул-Хамида; Европа смотрела на него как на нового Брута, и Энвер сразу приобрел всемирную славу и довольно большое состояние.

Из своей золотой клетки, прекрасной виллы Аллатини на Босфоре, в которой он содержится как пленник, бывший султан неоднократно писал человеку, который сверг его и привел страну к самым глупым шагам, прося соблюдать нейтралитет как можно дольше и говоря, что только поддерживая дружбу с великими средиземноморскими державами и Россией, «Больной человек Европы» может получить еще одну отсрочку жизни.

Энвер не обратил внимания на советы старого монарха, который, безусловно, является одним из самых макиавеллиевских и тактичных политиков современности. Если что-то и было, то Энвер пытался личными действиями ускорить турецкое вмешательство.

Здесь, в Константинополе, можно подумать, что он обладает даром вездесущности. Он повсюду. Он лично проложил маршрут новой железнодорожной линии, которая напрямую соединит Арсенал с магистралью; он определил место, где должны быть установлены платформы для новых больших пушек из Германии; он выбрал дома, которые должны были служить временными казармами, госпиталями и складами; его видели в один день в двух крайних точках Дарданелл (рекорд, учитывая неспешную турецкую связь), где он договаривался о строительстве специальных защитных траншей для обороны дорог и железнодорожных линий, подверженных огню военно-морской артиллерии. И, выполняя всю эту материальную работу, он держал все дипломатические договоренности полностью на своих плечах и должен был выполнять, как будто не делая этого, приказы из Берлина.

Дипломат, имеющий многолетний опыт работы в Турции, связанный с одним из посольств в Константинополе более десяти лет, говорит мне, что в течение последнего месяца, и особенно после женитьбы на племяннице султана, Энвер-паша завел своего рода частный двор и окружил себя поистине императорской роскошью. Аудиенция у него была более трудной, чем у султана.

«Энвер льстит себе, что действует независимо, — сказал мой друг-дипломат. — Он пытается играть роль великого дипломата и великого полководца, но на самом деле он лишь игрушка в руках Германии. Он реорганизовал армию и флот с помощью немецких офицеров, немецкого оружия, немецких денег, и, кажется, верит, что был очень умен и получил очень много за бесценок. Он не осознает, что действия, подобные его, полностью разорили его страну, независимо от исхода войны».

«Я полагаю, что план Германии таков: она надеется, что Турция, с ее флотом, усиленным двумя немецкими военными кораблями, добьется первоначального успеха в Черном море. В этом случае она рассчитывает на пробуждение панисламских чувств по всему мусульманскому миру, что будет означать серьезные неприятности для Англии и Франции в Северной Африке, требующие вывода части их войск с главного театра военных действий».

«Если Турция не преуспеет в своих действиях против России, последняя увидит открытый путь к Константинополю и, вероятно, не сможет устоять перед искушением отправить туда большую часть своих войск, и таким образом будет с меньшей силой давить на австро-германский фронт».

«Более того, Германия надеется, что это нарушит идеальное согласие, которое до настоящего времени сохранялось между странами Антанты. Как видите, Турция в германском плане сведена к скромной роли жертвы, которая послужит ей в деле сведения счетов в конце войны».

Сегодня вступает в силу указ о всеобщей воинской повинности, изданный три дня назад, и газеты пишут, что Турция сможет собрать армию численностью более двух с половиной миллионов человек. Форма солдат необычайно похожа на немецкую, единственное отличие — замена фуражки на феску.

Войска выглядят здоровыми, у них новенькая форма и сапоги; кавалерия, которая была переброшена с азиатской стороны Босфора, обладает исключительно хорошими лошадьми.

Но слабое место таких войск кроется в офицерах; некоторые из них, принадлежащие к азиатским семьям, невежественны и едва понимают использование современного оружия или системы современной войны; другие, обученные немцами, впитали в себя значительную часть суровости своих инструкторов, и солдаты не испытывают к ним ни симпатии, ни доверия. Говорят, что турецкие солдаты — хорошие бойцы, но, по всей вероятности, их слава до сих пор держится на Крымской кампании. Во время Триполитанской и Балканских войн они проявили себя как менее чем посредственные солдаты.

Эти солдаты, которые собираются сражаться с неизвестным врагом по причине, о которой они не знают, находятся в Константинополе в большом количестве, и каждый день прибывают новые контингенты с другой стороны Босфора. Они ходят по Стамбулу с каким-то удивленным выражением в своих черных глазах. Офицеры предпочитают Перу и Галату, европейские части Константинополя, и их чаще всего видят в сопровождении немцев.

Пера сейчас предлагает очень мало развлечений.

Все театры были закрыты по приказу, вероятно, по той причине, что третьесортная итальянская оперная труппа и еще более худшая французская водевильная труппа отказались рисковать жизнями своих актеров. Единственное, что можно делать по ночам, — это ходить в одно из бесконечных кафе-шантан. В Галате более пятидесяти таких заведений, и часто программа длится до рассвета.

Я зашел в одно из них, и на мгновение мне показалось, что я внезапно вернулся в Берлин. Немецкие офицеры в форме, другие немцы, громко разговаривающие перед огромными бокалами пива, и маленький оркестр цыган, играющий венские мелодии, сделали мою иллюзию почти полной. Официанты были, конечно, немцами, а так называемые артисты неопределенной национальности пели только немецкие и турецкие песни.

Одна шансонетка рискнула исполнить парижский рефрен, но ее голос был заглушен шиканьем и криками публики. Публика начала петь патриотические песни, и девушка вернула себе расположение публики, только станцевав нечто вроде яростного кейкуока, который, по-видимому, очень понравился аудитории.

За этим номером последовал главный аттракцион программы — «ревю», как помпезно было объявлено на афишах.

Сюжет пьесы был глубоко символичен: молодая леди в перьях и трехцветном шарфе (Франция) и ее защитник (Россия) пытались ограбить почтенного джентльмена и его жену (Германию и Австрию).

Началась борьба, сопровождаемая лирикой, которая, должно быть, была очень забавной и патриотичной, так как все хлопали и смеялись, в то время как на заднем плане шотландец издавал ужасный шум, но держался подальше от драки.

Альма с феской на черном парике поднялась в этот момент с груды подушек, среди которых она лежала, наслаждаясь спокойным курением. При виде ее Россия упала на пол, Франция сделала то же самое, Англия улетела за кулисы, и три победоносные нации станцевали нечто вроде джиги под специальное попурри, составленное из музыки трех национальных гимнов.

Эта идиотская пантомима была оценена настолько высоко, что ее полностью повторили. В заключение девушка, игравшая Францию, добилась большого личного успеха, выйдя на сцену, завернутая в немецкий флаг, чтобы показать, что она лишь изображала Францию по сценической необходимости и что на самом деле она питает истинно немецкие чувства.

Немногие турки среди публики восторженно хлопали и, в нарушение законов Корана, пили большие бокалы пива, вероятно, в честь своих хозяев и защитников.

Снаружи ночь была полна звезд, и на восточной стороне тихого Босфора группа светящихся точек показывала положение флота, возвращающегося в Черное море. Один за другим огни исчезали, скрытые от глаз густыми лесами Терапии.

* * *

5 ноября.

Новость о том, что султан будет принимать парад большого отряда войск, отправляющихся на фронт, на огромном плацу на холме Панкалди, заставляет меня встать с постели очень рано этим утром.

Когда я добираюсь до места, большой конвой войск говорит мне, что султан должен быть уже в пути. Многочисленные заптии (турецкие жандармы) расталкивают толпу на тротуаре. Вот прибывает султан в закрытой карете, в сопровождении нескольких заптий на лошадях.

Все низко кланяются, но султан не показывается. Его карета проезжает между двойными рядами войск только один раз, а затем исчезает под большой аркой Артиллерийских казарм.

Говорят, что новый султан ненавидит появляться на публике. По этой причине он отменил все традиционные церемонии, все роскошные привычки старого двора и живет тихо, как частное лицо, в Долма-Бахче. Чудесный дворец Абдул-Хамида на азиатской стороне Босфора слишком внушителен для его простого вкуса. Мехмеда Пятого не любят и не ненавидят; турецкое население просто игнорирует его существование.

После отъезда султана войска продолжают свои учения. Там около 10 000 пехотинцев, пятьдесят полевых орудий и не более дюжины орудий конной артиллерии довольно старой модели. Полевые орудия — те самые знаменитые, купленные у Круппа во время Балканской войны, которые прибыли в Константинополь после заключения мира.

Позади Артиллерийских казарм находится большое турецкое кладбище, на котором было установлено множество палаток для размещения азиатских войск, проходящих через Константинополь. Большая и любопытная толпа наблюдает за тем, как темноволосые солдаты с сальными волосами готовят себе еду или с каким-то религиозным сосредоточением варят каплю кофе в медном ковшике не больше маленького яйца.

Вот немецкое посольство, где наблюдается большое движение турецких и немецких офицеров и где у дверей стоит длинная очередь автомобилей. С балкона над главным входом свисает портрет Кайзера и большой немецкий флаг. С левой стороны от посольства находится мощная радиостанция.

Это можно считать настоящим военным министерством в Константинополе в данный момент. Рядом с дверью, на большой доске, выставлены последние новости с театров военных действий.

Строгие полицейские правила никому не позволяют проходить рядом с радиостанцией.

Я как раз проходил мимо, когда карета, похожая на ту, в которой султан осматривал свои войска, остановилась перед посольством. Маленький человек в феске и визитке выходит из нее. С первого взгляда я узнаю в нем Энвера-пашу. Это был единственный взгляд на великого человека Турции, который мне удалось получить за время моего пребывания в Константинополе.

Я прошел по большой дороге Перы, обычно полной туристов, автомобилей и карет, где встречается шикарное европейское общество Константинополя.

С прошлого воскресенья половина из тех немногих магазинов и отелей, которые еще были открыты, закрылись. Война полностью испортила самую процветающую из отраслей Перы.

Большое здание с левой стороны, над которым развевается флаг Красного Креста, привлекает мое внимание. Это немецкая школа, превращенная в госпиталь и переданная под руководство принцессы Наджие, жены Энвера-паши. Еще несколько лет назад невозможно было представить турецкую женщину, выполняющую полезную работу, а тем более ухаживающую за солдатами; но теперь старая Турция умирает.

Немецкие дамы в Константинополе организовали еще один большой госпиталь скорой помощи на катке в нескольких сотнях ярдов ниже по той же улице. Мне сказали, что с русской границы уже прибыло более сотни раненых. Все материалы Красного Креста были готовы здесь уже давно, а врачи и медсестры приехали из Берлина за три или четыре дня до объявления войны. Любопытное совпадение, что они точно знали, когда потребуются их услуги!

Вниз по большой дороге Перы, рядом с Тоннелем, толпа становится гуще, толпа, как обычно, состоящая почти исключительно из немецких или германофильских элементов. Вот Немецкий клуб, знаменитый центр пангерманского движения в Константинополе.

Я легко смешиваюсь с некоторыми из импровизированных политиков; все немцы в Константинополе, которые слишком стары, чтобы носить оружие, пытаются сделать то, что могут для Отечества, проводя своего рода рекламную кампанию. Они больше не могут сражаться, но могут говорить.

Через несколько минут я узнаю, что русские «никуда не годятся»; что британский флот — это «сплошной блеф»; что французские солдаты «разбегаются как кролики», и другие интересные откровения. Но мой толстый маленький человечек, который, как я узнаю, является управляющим Немецкого базара рядом с Пассажем Андриа, начинает действительно привлекать мое внимание, когда описывает, что произойдет в день окончательной немецкой победы.

«Австрия, вероятно, будет присоединена к Германской империи вместе с Венгрией, русской Польшей, Боснией и Герцеговиной. У каждой будет нынешняя система германской конфедерации, при которой каждое государство имеет определенную автономию, но только одного императора, одну администрацию и одну армию. Это будет самая большая империя, которую видели со времен Наполеона, но мы уверены, что благодаря нашим организаторским способностям сможем сделать так, чтобы она просуществовала долго».

«Возьмите Турцию! Она, безусловно, самая практичная нация в Европе; она увидела, что нет смысла пытаться сопротивляться нам, и приняла наше спокойное превосходство. Мы — мозг, а она — руки, и вы можете быть уверены, что для нее будет только лучше, что она сделала этот шаг вовремя».

«А что потом будет с Константинополем?»

«О! Мы всегда будем дружить с турками. Они знают наше превосходство и уважают нас. Нам действительно не важно иметь Константинополь, пока мы знаем, что Россия никогда не сможет его получить».

Пока мой собеседник рассказывает мне о скромных немецких стремлениях и будущих планах по тотальной германизации мира, мы медленно прошли через Перчембе-базар (четверговый рынок). Сегодня базарный день, но торговля почти никакая. Большинство купцов вообще не пришли, другие сидят философски среди гор ковров, вышивок и гончарных изделий, ожидая покупателя, который не приходит.

Турецкая торговля имеет такие глубокие корни, что не остановилась даже три года назад, когда войска союзников были в нескольких милях от города. Сейчас она полностью парализована.

Возможно, даже турки начинают чувствовать, что кризис в этот раз больше, чем когда-либо прежде.

Продолжая болтать, мы доходим до церкви Святого Петра, и мое внимание привлекает белая мраморная табличка, на которой я читаю: «André Chénier naquit dans cette maison le 30 Octobre, 1762». Под ней, на окрашенной в коричневый цвет стене, один из его стихов написан мелом рукой, явно привыкшей к немецким буквам:—

"Ces Anglais,

Nation tout à vendre à qui peut la payer."

(Англия, нация, которая всегда продает себя тому, кто больше заплатит.)

Интересно, кто этот ученый немец, который знает творчество Шенье достаточно хорошо, чтобы выудить из него именно ту строку, которая, по его мнению, подходит к нынешней ситуации?

Я показываю каменную табличку своему спутнику, и он объясняет, очень гордясь тем, что показывает мне, что знает все о поэте Шарлотты: «О да, он был великим французом, и, конечно, они его повесили».

Я не настаиваю на том факте, что поэт-энциклопедист не был повешен, а обезглавлен, и он продолжает: «Франция могла бы быть действительно великой нацией. У нее есть гений, у нее есть инициатива, но она не знает, как организовать свои моральные и материальные средства, чтобы получить от них максимальный эффект».

Я чувствую, что он собирается описать мне, какой чудесной нацией была бы Франция под немецким правительством, поэтому я оставляю его наедине с его мечтами о мании величия. Будем надеяться, что он скоро проснется!

ГЛАВА IV БОЛГАРИЯ И ГРЕЦИЯ

Благодаря любезности сотрудника чилийского посольства, мне удалось выбраться из Константинополя на его машине, не дожидаясь своей очереди. Касса на Адрианопольском вокзале была осаждена толпой, нетерпеливо желающей покинуть город, и сонный клерк записывал имена, принимал деньги за билеты и говорил несчастным путешественникам зайти через пару дней, когда он, возможно, сможет сообщить им, каким поездом они могут уехать. Некоторые воспринимали это философски, некоторые пытались протестовать; но никому, кроме лиц турецкой или немецкой национальности, не разрешалось ездить военными поездами. Никакие автомобили или транспортные средства любого рода не допускались на дорогу, если они не перевозили чиновников.

Мы проехали через театр последней войны Турции. В Чаталдже почти тропическая растительность еще не вернулась, чтобы стереть или хотя бы скрыть траншеи, которые были последней защитой Константинополя.