«Вольтер: очерк жизни и творчества»

Барон де Глейхен, посетивший его в 1757 году, рассказывает, что молодой автор, лишившийся средств к существованию, постучал однажды в дверь поэта и, чтобы отрекомендоваться, сказал: «Я начинающий атеист к вашим услугам». Вольтер ответил: «Я имею честь быть мастером-деистом; но хотя наши ремесла противоположны, я дам вам сегодня поужинать, а завтра — работу. Я хочу воспользоваться вашими руками, а не вашей головой».

Он считал как атеизм, так и фанатизм враждебными обществу; но, говорил он, «атеист в своем заблуждении сохраняет разум, который подрезает ему когти, в то время как когти фанатика оттачиваются в непрестанном безумии, которое его поражает».

Вольтер, по-видимому, был в глубине души агностиком, держащимся за узкий карниз теизма и боящимся упасть.

Он говорит: «Что касается меня, я ни в чем не уверен. Я верю, что есть разум, творческая сила, Бог. Сегодня я высказываю мнение; завтра я сомневаюсь в нем; послезавтра я его отвергаю. Все честные философы признавались мне, когда были согреты вином, что великое Существо не дало им ни на йоту больше доказательств, чем мне». Он верил в бессмертие души, однако выражается сомнительно, говоря мадам дю Деффан, что знал человека, который верил, что когда пчела умирает, она перестает жужжать. Этим человеком был он сам.

Однако с появлением в 1770 году «Системы природы» барона Гольбаха — в которой ему весьма значительно помог Дидро — Вольтер встревожился из-за ее открыто провозглашенного атеизма. «Книга», — писал он,

«сделала всех философов омерзительными в глазах короля и его двора. Из-за этого рокового труда философия навсегда потеряна в глазах всех магистратов и отцов семейств». Соответственно, он взялся бороться с ее атеизмом, что он и делает в статье «Бог» в «Философском словаре» и в своей «Истории Дженни» (Джонни), юноши, который, как предполагается, был увлечен на путь порока атеизмом и возвращен к добродетели аргументом от замысла. Истинное отношение Вольтера, кажется, довольно точно выражено в его знаменитом mot: «S’il n’y avait pas un dieu, il faudrait l’inventer» — «Если бы Бога не было, его следовало бы выдумать», что, как отмечает Морен, было именно тем, что и было сделано. Морли говорит: «Вольтер ценил не истинность теистической веры как таковой, а ее предполагаемую полезность как помощника полиции».

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ

Вольтер был великим вдохновителем французской «Энциклопедии», труда, призванного донести до многих знания немногих. И здесь вдохновение было английским. Именно успех «Циклопедии искусств и наук», отредактированной свободомыслящим Эфраимом Чемберсом в 1728 году, подсказал еще более знаменитый труд, осуществленный Дидро и Д’Аламбером при содействии таких людей, как Гельвеций, Бюффон, Тюрго и Кондорсе. Вольтер проявлял горячий интерес к работе и написал много важных статей. Ведущие авторы были свободомыслящими, но они были вынуждены излагать свои идеи в осторожной форме из-за бдительной цензуры. Вольтер не только писал для «Энциклопедии», но и давал ценные намеки и предложения Дидро и Д’Аламберу, а также много дельных советов. Он предостерегал их, например, от патриотической предвзятости. «Почему, — спрашивает он Д’Аламбера, — вы говорите, что науки больше обязаны Франции, чем любой другой нации? Разве мы обязаны французам квадрантом, пожарной машиной, теорией света, прививками, сеялкой? Parbleu! Вы шутите! Мы изобрели только тачку».

Вольтер написал раздел по истории. Первая страница содержала вольтеровское определение священной истории, которое вряд ли мог пропустить даже невежественный цензор. «Священная история — это ряд операций, божественных и чудесных, посредством которых Богу было угодно в прошлом руководить еврейским народом, а сегодня — упражнять нашу веру». Железная рука под бархатной перчаткой была слишком очевидна, чтобы это прошло цензуру. Досадные задержки и принудительное исключение важных статей сопровождали прогресс работы.

Именно попытка подавления «Энциклопедии» показала Вольтеру, что пришло время для битвы.

В 1757 году был издан новый эдикт, угрожающий смертью любому, кто пишет, печатает или продает любое произведение, нападающее на религию или королевскую власть. Тот же эдикт назначал наказание в виде галер тому, кто публикует сочинения без законного разрешения. В течение шести месяцев адвокат Барбье записал в своем дневнике несколько ужасных приговоров. Ла Мартельер, стихотворец, за тайную печать «Орлеанской девственницы» Вольтера и других «подобных» произведений, получил девять лет галер; восемь печатников и переплетчиков, работавших в той же типографии, — позорный столб и три года изгнания. Вплоть до периода Революции во Франции нельзя было легально напечатать ничего, и ни одна книга не могла быть ввезена без разрешения правительства. Г-н Леки говорит в своей «Истории Англии в XVIII веке»: «На протяжении всего правления Людовика XV едва ли не каждое важное произведение было сожжено или запрещено, в то время как большинство писателей, которые в то время были особой, почти единственной славой Франции, были заключены в тюрьму, изгнаны или оштрафованы». Вольтер решил сделать фанатиков одиозными и презренными и с тех пор вел непрестанную войну, продолжавшуюся до дня его смерти. В сатире на одного из фанатиков он выпустил свое «Повествование о болезни, исповеди, смерти и возвращении иезуита Бертье», столь же богатый бурлеск, как тот, что написал Свифт, предсказывая и описывая смерть астролога Партриджа в соответствии с предсказанием. Каждое предложение — это удар. Священник конкурирующего ордена спешно вызван исповедать умирающего иезуита, который приговорен к покаянию в чистилище на 333 333 года, 3 месяца, 3 недели и 3 дня, и будет выпущен только в том случае, если найдется брат-иезуит, достаточно смиренный и добрый, чтобы пожелать применить все свои заслуги к отцу Бертье. Даже отправляя своего врага в чистилище, он лишь приговорил иезуита каждое утро смешивать шоколад янсениста, читать вслух за обедом «Письма к провинциалу» и остаток дня проводить в починке сорочек монахинь Пор-Рояля.

Из Ферне он извергал целый рой таких сочинений под всевозможными псевдонимами, датированных Лондоном, Амстердамом, Берном или Женевой. У него было достаточно стимулов в фанатизме, нетерпимости и чудовищных беззакониях, совершаемых во имя религии.

Вольтер, кроме того, решил сам поддержать дело «Энциклопедии» в более популярной форме. Он выдвинул сначала свои «Вопросы об Энциклопедии», в которых он разбирает некоторые важные статьи этого труда, а также другие, свои собственные. Это стало фундаментом самого важного из всех его трудов, «Философского словаря», который, как говорят, он задумал еще в те дни, когда был с Фридрихом в Берлине. В этой работе он показал, как словарь может стать самым занимательным чтением в мире. В алфавитном порядке он собрал огромное разнообразие блестящих эссе на всевозможные темы, связанные с литературой, наукой, политикой и религией. Некоторые из его заголовков были лишь прикрытием, под видом которого он стрелял по врагу. Некоторые касаются вопросов, ныне устаревших; но в целом работа представляет собой яркую картину его разностороннего гения. Сокращенное издание, содержащее статьи непреходящего интереса, было бы услугой свободомыслию в наши дни.

Вот небольшой образец его стиля, взятый из статьи о фанатизме: «Кто-то распространяет в мире слух, что существует великан ростом 70 футов. Вскоре все доктора обсуждают вопросы, какого цвета должны быть его волосы, каков размер его большого пальца, каковы размеры его ногтей; поднимается крик, интриги, драки; те, кто утверждает, что мизинец великана имеет в диаметре всего полтора дюйма, отправляют на костер тех, кто утверждает, что мизинец толщиной в фут. “Но, господа, существует ли ваш великан?” — скромно говорит прохожий.

““Какое ужасное сомнение!” — кричат все спорщики; “какое богохульство! какой абсурд!” Затем они все заключают небольшое перемирие, чтобы забить прохожего камнями, и, совершив над ним расправу должным образом, самым назидательным образом, они снова сражаются между собой, как и прежде, по поводу мизинца и ногтей”.

«Гадина».

У Вольтера были и другие поводы для нападок на фанатиков, и, поскольку он был глубоко озабочен ими, их следует кратко упомянуть. В 1761 году в Лангедоке разыгралась трагедия, смешавшая судебный фанатизм, невежество и жестокость. 13 октября того же года Марк Антуан, сын Жана Каласа, почтенного протестантского купца в Тулузе, молодой человек с распутным образом жизни, живший как гуляка, повесился в лавке своего отца, пока семья была наверху. Партия священников ухватилась за этот случай и превратила его в религиозное преступление. Родителей-гугенотов обвинили в убийстве сына, чтобы помешать ему стать католиком. Были проведены торжественные службы за упокой души Марка Антуана, и его тело было предано земле с более чем королевской пышностью, как тело мученика за святое дело религии. В церкви Белых кающихся выставлялся наемный скелет, держащий в одной руке пальмовую ветвь, эмблему мученичества, а в другой — надпись крупными буквами: «отречение от ереси». Население, привыкшее ежегодно праздновать с ликованием резню в день святого Варфоломея 1572 года, было возбуждено против семьи. Отец, который шестьдесят лет жил без упрека, был арестован вместе с женой и детьми. Суд, перед которым предстало дело, поначалу был склонен подвергнуть всю семью пыткам, ни на минуту не сомневаясь, что убийство будет признано тем или иным из них. Но они закончили тем, что приговорили только отца к пытке, чтобы вырвать признание в вине перед тем, как сломать его на колесе, после чего тело должно было быть сожжено, а пепел развеян по ветру. Он был подвергнут сначала обычной пытке (question ordinaire). В виду дыбы его попросили раскрыть свое преступление. Его ответом было то, что никакого преступления не было совершено. Его растягивали на дыбе, пока каждый сустав не был вывихнут, а тело не вытянулось на несколько дюймов. Затем его подвергли чрезвычайной пытке (question extraordinaire). Она заключалась в том, что ему вливали в рот воду из рога, зажимая нос, пока тело не раздулось вдвое, и страдалец перенес муки сотни утоплений. Он перенес все невыносимые муки, не дрогнув. Наконец, его поместили на телегу и повезли через воющую толпу к месту казни. «Я невиновен», — бормотал он время от времени. У эшафота священник увещевал его признаться: «Что! — сказал он, — вы тоже верите, что отец может убить собственного сына!» Его привязали к деревянному кресту, и палач железным прутом сломал каждую его конечность в двух местах, нанеся всего одиннадцать ударов, а затем оставил его на два часа умирать. Палач в конце концов милосердно задушил его, прежде чем сжечь тело на костре. До последнего он настаивал на своей невиновности: ему нечего было признавать. Своими невыразимыми муками он спас жизни своей жены и семьи. Две дочери были брошены в монастырь, а имущество конфисковано. Вдова и сын бежали, и их обеспечил Вольтер.

Он не жалел ни времени, ни сил, ни денег, чтобы докопаться до истины, и, достигнув ее, был столь же настойчив в поисках справедливости. Он взялся за дело с энергией и тщательностью, присущими только ему. Он заинтересовал в этом деле саму Помпадур. Своими усилиями он заставил услышать голос правосудия. «Худшее в достойных людях, — говорил он, — это то, что они такие трусы. Человек стонет от своей обиды, сжимает губы, ужинает и забывает». Вольтер был не из такого теста. Несправедливость вонзалась ему в сердце, как нож. Он страдал вместе с жертвой и мог бы справедливо использовать слова Шелли, который сравнивал себя с «нервом, по которому ползут иначе не ощущаемые угнетения мира». Вольтеру пришлось зажечь других своим собственным рвением. Он выпускал памфлет за памфлетом, в которых постыдная история рассказывалась с трогательной простотой. Он нанял лучших юристов, каких только мог найти, чтобы оправдать память убитого человека. В течение трех лет он не оставлял камня на камне, пока не было сделано все возможное, чтобы исправить гнусную несправедливость властей. В это время ни одна улыбка не срывалась с его губ, в которой он не упрекал бы себя как в преступлении. Карлейль говорит об этом как о «благороднейшем порыве Вольтера, в чистый трансцендентный пламень жалости, добродетельного гнева и решимости принести спасение и помощь вопреки всему миру».

Он перевел и опубликовал свои памфлеты по делу Каласа, числом семь, в Англии и Германии, где они произвели глубокое впечатление. Подписку в пользу семьи Каласа возглавила юная королева Георга III. Когда наконец был вынесен приговор, отменяющий прежний, он написал Дамилавилю: «Мой дорогой брат, значит, есть справедливость на земле! Значит, существует такая вещь, как человечность! Люди не все злые негодяи, как говорят! Это день вашего триумфа, мой дорогой брат; вы послужили семье лучше, чем кто-либо».

Именно в то время, когда дело Каласа было в процессе, Вольтер сочинил свой благородный «Трактат о веротерпимости» — труд, который, помимо огромного эффекта в Европе, заставил Екатерину II пообещать, если не даровать, всеобщую религиозную терпимость по всей огромной империи, которой она правила.

Это дело Каласа едва закончилось, как произошло другое, почти столь же плохое проявление нетерпимости. Сирвен, почтенный протестантский землемер, имел католическую экономку, которая с согласия епископа Кастра похитила его дочь ради спасения ее души и поместила в монастырь с целью ее обращения. Она вернулась к родителям в состоянии безумия, ее тело было покрыто следами от кнута. Она так и не оправилась от жестокостей, перенесенных в монастыре. Однажды, когда отец отсутствовал по профессиональным делам, она бросилась в колодец, на дне которого ее нашли утонувшей. Власти было очевидно, что родители убили своего ребенка, потому что она хотела стать католичкой. Они, очень мудро, не явились и были заочно приговорены к повешению, как только их поймают. Во время их бегства замужняя дочь преждевременно родила ребенка, а мадам Сирвен умерла в отчаянии.

Вольтеру потребовалось восемь лет, чтобы добиться отмены этого гнусного приговора и превратить несправедливость в правосудие. Ему было уже от семидесяти до восьмидесяти лет, но он бросился в дело Сирвенов с тем же рвением и энергией, которые оправдали Каласа; взывая к Парижу и Европе, выпуская памфлеты, оплачивая адвокатов и собирая солидную подписку для семьи.

Другим делом был случай шевалье де ла Барра. В 1766 году было повреждено распятие — возможно, злонамеренно, возможно, случайно. Епископ Амьена призвал к мести. Двое молодых офицеров были обвинены; один сбежал и по просьбе Вольтера получил комиссию на прусской службе. Другой, Ла Барр, был подвергнут пыткам, чтобы добиться признания, а затем приговорен к отрезанию языка, отсечению руки и сожжению заживо. Вольтер, семидесяти лет, посвятил себя с неутомимой энергией его спасению. Не преуспев в этом, он написал один из своих маленьких памфлетов, простое, графичное «Повествование о смерти шевалье де ла Барра», которое взволновало каждое гуманное сердце во Франции. В течение двенадцати лет этот неверующий оправдывал память убитого человека и разоблачал его угнетателей. Один из чиновников, причастных к этому судебному злодеянию, угрожал Вольтеру местью за то, что тот предал их проклятию Европы. Вольтер ответил китайским анекдотом. «Я запрещаю вам, — сказал тиранический император историографу, — говорить обо мне хоть слово больше». Мандарин начал писать. «Что вы делаете сейчас?» — спросил император. «Я записываю приказ, который ваше величество только что мне отдали». Вольтер пытался спасти адмирала Бинга. Он боролся в аналогичном деле у себя на родине. Граф Лалли не смог спасти Индию от англичан, был взят в плен, но ему разрешили поехать в Париж, чтобы очистить свое имя от обвинений, выдвинутых против него. Французский народ, разъяренный потерей своего владения, потребовал жертву, и Лалли, после процесса, запятнанного всякого рода беззакониями, был приговорен к смерти по расплывчатому обвинению в злоупотреблении властью. Сын убитого, известный в Революции как Лалли-Толлендаль, присоединился к Вольтеру в почетной работе по обеспечению пересмотра дела, и одним из последних венчающих триумфов дней Вольтера была новость, принесенная ему на смертном одре, что его долгие усилия увенчались успехом.

«Ecrasez L'infâme» («Раздавите гадину»).

Это примеры того, что происходило, когда Вольтер призывал своих друзей «раздавить гадину» — фраза, которая породила много недопонимания и которую священники даже утверждали, что она была применена к Иисусу, их идолу. Достаточным опровержением, если бы оно потребовалось, является то, что Вольтер рассматривает «l’infâme» как женский род. «Si vous pouvez écraser l'infâme, ecrasez-la, et aimez-moi» («Если вы можете раздавить гадину, раздавите ее и любите меня»). Эта часто повторяемая фраза не была направлена ни на какое лицо. И не была она, как утверждали некоторые протестанты, направлена только против римского католицизма. Как видел и говорил Вольтер, «фанатичные паписты и фанатичный кальвинизм мазаны одним миром». «L’infâme» была христианским суеверием, претендующим на сверхъестественный авторитет и навязывающим свою претензию, как оно всегда стремилось делать, мучениями и наказаниями. Он имел в виду под этим весь дух исключительности, нетерпимости и фанатизма, преследующую и привилегированную ортодоксию, которую он видел как результат божественной веры. Практически, как справедливо заметил Д. Ф. Штраус, «когда Вольтер пишет Д’Аламберу, что он хочет видеть “гадину” во Франции в том же состоянии, в каком она находится в Англии, и когда Фридрих пишет Вольтеру, что философы процветали среди греков и римлян, потому что их религия не имела догматов — “mais les dogmes de notre infâme gâtent tout” (“но догматы нашей гадины все портят”), — ясно, что мы должны понимать под “гадиной”, чье уничтожение было лозунгом вольтеровского кружка, христианскую церковь без различия конфессий, католическую или протестантскую».

Католик Жозеф де Местр кричит: «С яростью без примера этот дерзкий богохульник объявил себя личным врагом Спасителя людей, осмелился из глубин своего ничтожества дать ему имя насмешки, и тот обожаемый закон, который Богочеловек принес на землю, он назвал “гадиной”». Это суждение достойно фанатика, который не смеет заглянуть в причину, почему его вероучение вызывает ненависть. Давайте попытаемся понять этого дерзкого богохульника сегодня.

Вольтер глубоко заглянул в сердце зверств, которые терзали каждый его нерв мукой. Они не были новыми: новыми были только человечность и мужество, которые нападали на них. Они были естественным результатом того, что было христианским учением. Дело было не просто в том, что, по сути, священники и теологи были противниками любого рода рационального прогресса, но их нетерпимость была логическим результатом их вероучения. Эти зверства не могли бы быть совершены, если бы за спиной священников и магистратов не стояло доверчивое и фанатичное население, чьи умы с детства были подкуплены верой в то, что они сами обладают единственной и божественной верой и что все еретики — враги Бога. Он видел, что для уничтожения нетерпимости он должен подорвать суеверие, из которого она проистекала. Он видел, что ядро христианского суеверия лежит в библиолатрии и что, пока христиане верят, что обладают исключительным и непогрешимо божественным откровением, они будут считать любое противодействие своим собственным убеждениям грехом, заслуживающим наказания. Г-н Морли говорит с правдой: «Если мы обнаруживаем, что идем среди поколения жестоких, несправедливых и омраченных душ, мы можем быть уверены, что именно их убеждения в том, что они считают высшим, сделали их такими. Нельзя с уверенностью рассчитывать на справедливость людей, способных создать и поклоняться несправедливому божеству; ни на их человечность, пока они включают бесчеловечные мотивы в свой самый священный догмат; ни на их разумность, пока они решительно отказываются принять разум как критерий истины».

Вольтер воевал с христианским суеверием, потому что остро чувствовал его зло. Он видел, что нетерпимость естественно вытекает из исключительных и догматических претензий, которые одни только отличали ее от других верований. Ее стимулы к правильным поступкам он находил по существу низкими, апеллирующими либо к животному страху наказания, либо к низменному ожиданию награды, и в каждом случае одинаково корыстными. Он видел, что терроризм порождает жестокость, что дикарь не задумается о том, чтобы перерезать сотни людей, чтобы умилостивить своего разгневанного Бога. Он видел, что это была прекрасная религия для священников и монахов — этих гусениц государства, живущих за счет жирных земель, притворяясь, что держат ключи от небес, раса паразитов на народе, которые не трудятся и не прядут, и чей прямой интерес заключался в поощрении невежества и доверчивости своих жертв. Христианское дерево судилось, как сказал его основатель, по его плодам. Люди не собирают виноград с терновника или инжир с чертополоха. Он видел христианство так, как описал его Тацит — «пагубное суеверие». Это было дерево анчар, которое нужно было срубить; и поэтому он повторял свое ужасное Delenda est Carthago, «Ecrasez l’Infâme» — «Уничтожьте чудовище».

Он писал Д’Аламберу из Ферне: «Сорок лет я терпел оскорбления фанатиков и негодяев. Я обнаружил, что от умеренности нет никакой выгоды и что это обман. Я должен вести войну открыто и умереть благородно, “на груде фанатиков, поверженных к моим ногам”». Его война была беспощадной и непрекращающейся. Он нападал на «гадину» с каждым оружием, которое могли предоставить знание, остроумие, трудолюбие и негодование.

Фридрих писал ему из гущи своих собственных войн: «Ваше рвение пылает против иезуитов и суеверий. Вы хорошо делаете, что боретесь с заблуждениями, но верите ли вы, что мир изменится? Человеческий разум слаб. Три четверти человечества созданы, чтобы быть рабами самого абсурдного фанатизма. Страх перед дьяволом и адом для них увлекателен, и они ненавидят мудреца, который хочет их просветить. Я тщетно ищу среди них образ Божий, о котором теологи уверяют нас, что они несут его отпечаток». Мадам дю Деффан писала в том же духе. Она уверяла его, что каждый здравомыслящий человек думает так же, как он; зачем же продолжать? Никакие увещевания не трогали его. Он записался на войну и мог бы сказать вместе с Лютером: «Hier stehe ich; ich kann nicht anders» («На том стою; я не могу иначе»).

Много чепухи было написано об использовании Вольтером насмешки против религиозных убеждений. Мне вспоминается замечание епископа Саута тупому собрату-епископу, который упрекал его за то, что он приправляет свою проповедь остротами. «Ну, милорд, вы действительно хотите сказать, что если бы Бог дал вам хоть немного остроумия, вы бы не использовали его?» Вольтер высмеивал то, что считал смешным. Но нет ничего более раздражающего для суеверов, чем обнаружить, что другие находят пищу для веселья в их абсурдах.

«Вы насмехаетесь над священными вещами», — говорили иезуиты Паскалю, когда он разоблачал их казуистику. Несомненно, жрецы Ваала говорили то же самое, когда Илия спрашивал их, не спит ли их Бог или, может быть, в пути. Искусство внушения торжественного и почтительного способа обращения с абсурдами — это вечный рецепт освящения и увековечения суеверия. «Священники всех вероисповеданий, — говорит Оливер Голдсмит, — враги насмешки, потому что знают, что она грозный противник фанатизма, и они проповедуют серьезность, чтобы скрыть свою собственную мелкость обмана». Подходите к таинствам веры с почтением, и вы уступаете половину битвы. Христианские миссионеры не относятся так к фетишизму и колдовству языческих земель. Чтобы преодолеть его, они должны разоблачить его абсурдность. Насмешка была оружием в руках всех великих освободителей — Лютера, Эразма, Рабле, Бруно, Свифта, — но никто не использовал ее более эффективно, чем Вольтер. Бакль справедливо говорит: «Он использовал насмешку не как критерий истины, а как бич глупости». И он добавляет: «Его ирония, его остроумие, его едкие и меткие сарказмы производят больший эффект, чем могли бы произвести самые серьезные аргументы; и нет сомнения, что он был полностью оправдан в использовании тех великих ресурсов, которыми наделила его природа, поскольку с их помощью он продвигал интересы истины и освобождал людей от некоторых их самых закоренелых предрассудков». Виктор Гюго излагает дело в поэтической манере, когда заявляет, что Вольтер был воплощенной иронией ради спасения человечества. «Насмешка — не аргумент»! Ну, это заостренная форма полемики, argumentum ad absurdum. «Мустафа, — говорил Вольтер, — не верит, но он верит, что он верит». Чтобы пристыдить его за лицемерие, нет ничего лучше смеха; а если он истинно верующий, смех лучше всего освободит его от ужаса перед его пугалом-дьяволом и не менее пугалом-богом. Насмешка не может повредить никакой реальности. Вы не можете высмеять таблицу умножения. Веселье начинается, когда теологи утверждают, что трижды один — один. Шефтсбери, который утверждал, что насмешка — это проверка истины, справедливо заметил: «именно преследующий дух породил насмешливый». Насмешка — это естественный ответ тем, кто стремится не обратить, а осудить и наказать. Насмешка приходит как поток солнечного света, чтобы рассеять туманы предвзятых мнений. Смех, если и не аргумент, — великолепное подготовительное средство. Часто у Вольтера насмешка принимает аргументативную форму. Так, намекая на книгу господина Эспри «О ложности человеческих добродетелей», он говорит: «Тот великий гений, г-н Эспри, говорит нам, что ни Катон, ни Аристотель, ни Марк Аврелий, ни Эпиктет не были хорошими людьми, и веская причина тому: хорошие люди встречаются только среди христиан. Далее, среди христиан добродетельны только католики, а из католиков следует исключить иезуитов, врагов ораторианцев. Следовательно, на земле почти нет добродетели, кроме как среди врагов иезуитов».

Вся его характерная ирония и насмешливость проявляются, когда он берется за «фетиш» своих противников. «Философский словарь» полон острот на библейские темы. Я ограничусь отрывком из менее известной «Проповеди пятидесяти»: «Если Моисей превратил воду в кровь, то мудрецы фараона сделали то же самое. Он заставил лягушек наводнить землю; это они тоже смогли сделать. Но когда дело дошло до вшей, они были побеждены; в вопросе о вшах евреи знали больше и могли сделать больше, чем другие народы».

«Наконец, Адонай заставил умереть каждого первенца в Египте, чтобы его народ мог чувствовать себя вольготно. Ради своего народа он рассекает море надвое; и мы должны признать, что это самое малое, что можно было сделать в данном случае. Все остальные чудеса того же пошиба. Евреи блуждают по пустыне. Некоторые мужья жалуются на своих жен. Тотчас находится вода, от которой каждая женщина, изменившая мужу, раздувается и лопается. В пустыне у евреев нет ни хлеба, ни теста, но на них дождем сыплются перепела и манна. Их одежда сохраняется несношенной сорок лет; по мере того как дети растут, одежда растет вместе с ними. Самсон, поскольку он не подвергся операции бритья, побеждает тысячу филистимлян ослиной челюстью. Он связывает вместе триста лисиц, которые, разумеется, очень охотно идут к нему в руки».

«Едва ли найдется страница, на которой не было бы подобных историй. Призрак Самуила появляется, вызванный голосом ведьмы. Тень на солнечных часах — как будто у таких жалких созданий, как евреи, были часы — отступает на десять градусов по молитве Езекии, который, проявив великую рассудительность, просит об этом знамении. Бог дает ему выбор: заставить час продвинуться вперед или отступить назад, и ученый Езекия полагает, что заставить тень продвинуться вперед нетрудно, а вот заставить ее отступить — очень сложно. Илия возносится на небо в огненной колеснице; дети поют в раскаленной и бушующей печи. Я бы никогда не остановился, если бы стал вдаваться в подробности всех чудовищных нелепостей, которыми кишит эта книга. Никогда здравый смысл не попирался столь яростно и непристойно». Замечая сравнение в «Песни песней»: «Нос твой — как башня Дамасская» и т. д., он говорит: «Это, признаю, не в стиле эклог автора «Энеиды»; но не у всех одинаковый стиль, и еврей не обязан писать, как Вергилий».

Могут возразить, что это карикатура, а не критика. Но Вольтер лишь стремился к тому, чтобы его удары достигали цели. Он не ожидал, что его будут понимать буквально. Часть его библейской критики ошибочна, но читателю трудно избавиться от тона насмешки и презрения, с которыми он относится к священной книге. Когда идол разбит, нет особого смысла говорить, что его рот был не таким уж большим и уродливым, как его изображали. Священников никогда не беспокоила скучная критика. Они оставили в покое Тиндала и Чабба, но когда Вулстон, Анне и Пейн добавили живости своему свободомыслию, они громко призвали полицию.

Лесли Стивен справедливо замечает: «Люди почитали то или иное гротескное чудовище, потому что всегда приближались к нему с полузакрытыми глазами, ползая на коленях в пыли: один искренний смех побудит их выпрямиться и усвоить самый важный урок — видеть то, что лежит перед ними. И если ваша святая религия действительно зависит от сохранения доверия к киту Ионы, от оправдания всех зверств евреев и веры в то, что перепись населения была наказана чумой, то насмешка — это не только эффективный, но и уместный способ аргументации».

Над Вольтером часто насмехаются как над простым разрушителем. Это обвинение несправедливо, и даже если бы это было так, он все равно заслуживал бы восхищения потомков за свою разрушительную работу. Садовнику так же необходимо расчищать мусор и бороться с сорняками, как сеять и поливать. Г-н Морли справедливо отмечает: «У него хватило воображения и ума, чтобы понять, что самые опасные из всех врагов человечества — это мрачные иерархи мизологии, которые отнимают ключи к знанию, отодвигая истину на второй план и низлагая суверенный разум, чтобы сделать его слугой суеверий или социальных обычаев».

Вольтер был главным иконоборцем своего века, если угодно, просто разрушителем. Бакл верно замечает: «Все великие реформы состояли не в создании чего-то нового, а в разрушении чего-то старого». У. Дж. Фокс красноречиво сказал: «Разрушение тирании — это политическая свобода. Разрушение фанатизма — это духовное и умственное освобождение. Позитивное и негативное — лишь формы. Созидание и разрушение, как мы их называем, — это одна и та же работа, работа, которую должен делать человек, — извлечение добра из зла».

Многое было сказано о псевдонимном характере его нападок на христианство, а также об уловках и выдумках, с помощью которых он пытался избежать ответственности. С таким же успехом можно жаловаться на то, что броненосцы носят броню во время войны.

Это была необходимость его положения. Он хотел делать свое дело, а не становиться мучеником, оставляя его в неизвестных руках. Следует помнить, что Вольтеру иногда приходилось подкупать издателей, чтобы они выпускали его сочинения; и в таких обстоятельствах псевдонимность, безусловно, не дает повода для подозрений в низости. Его поэма о «Естественной религии» была предана огню по указу Парижского парламента 23 января 1759 года. Его «Важное исследование Священного Писания», которое он ложно приписал лорду Болингброку, было осуждено вместе с пятью другими его произведениями указом Римской курии 29 ноября 1771 года. Если бы автора поймали, у него был бы хороший шанс, если не разделить судьбу своей книги, то по крайней мере надолго поселиться в Бастилии, вкус которой он уже достаточно ощутил. Он знал, что, хотя Болингброк не принимал участия в написании, он во многом разделял его идеи, и он сразу же добился и гласности, и безопасности, приписав его умершему другу, который, как говорит Морли, «был прямым родоначальником взглядов Вольтера на религию». Если он не брезговал никакими уловками, чтобы выполнить свою работу, то его ложь никому не вредила. Одной из самых забавных была подпись под одной из его еретических публикаций именем архиепископа Кентерберийского — ложь, которая может напомнить нам пьяного Шеридана, объявляющего себя Уильямом Уилберфорсом. Вольтер дважды сидел в Бастилии и искренне верил, что еще один раз станет для него последним. «Я, — говорил он, — друг истины, но вовсе не друг мученичества». Укрытие в любой засаде было необходимо в такой партизанской войне, какую вел он. Более пятидесяти его работ были осуждены и внесены в Индекс. Вольтер использовал не менее ста тридцати различных псевдонимов, что позволило библиографам проявить свою эрудицию. Если бы не этот подпольный метод, его могли бы схватить, вместо того чтобы он дожил до глубокой старости с удовлетворением от того, что мир стал немного гуманнее и терпимее благодаря его усилиям. В такой войне единственный критерий — успех, и факт остается фактом: удары Вольтера достигали цели. Он расчистил путь для современной науки, и не тем, кто пользуется плодами его трудов, насмехаться над тем, что он не стал мучеником в этой борьбе.

1. Особо следует упомянуть «Вольтеровскую библиографию» М. Л. Керара и «Вольтер: Библиография его произведений» в четырех томах М. Г. Бенгеско, 1882–1890 гг.

Кондорсе говорит: «Его рвение против религии, которую он считал причиной фанатизма, опустошавшего Европу с момента ее рождения, суеверий, которые разразились вокруг нее, и источником зла, которое враги человеческой природы продолжали творить, казалось, удваивало его активность и силы. «Я устал, — сказал он однажды, — слышать повторения о том, что двенадцати человек было достаточно, чтобы утвердить христианство. Я хочу показать им, что одного будет достаточно, чтобы его разрушить». То, что мог сделать один человек, он сделал. Но потребовались не двенадцать легендарных апостолов, а труд бесчисленных тысяч людей на протяжении многих веков, чтобы построить великий комплекс христианства, и потребуется труд стольких же, чтобы его разрушить. Сам Вольтер пришел к этому пониманию и написал за год до своей смерти: «Теперь я вижу, что нам придется подождать еще триста или четыреста лет. Однажды добрые люди не могут не победить в своем деле; но прежде чем наступит этот славный день, сколько отвращения нам предстоит испытать, сколько темных преследований, не считая тех Лабарров, из которых они время от времени будут устраивать аутодафе».

Джон Морли отмечает: «Мелкие приверженцы ортодоксии, которая может быть полностью уверена в себе только благодаря несправедливости по отношению к противникам, всегда любили рисовать вольтеровскую школу в образе демонов, наслаждающихся своей разрушительной работой с игривым и бесовским восторгом. Возможно, они радовались своей силе до тех пор, пока лелеяли иллюзию, что те, кто первыми зажег факел, также завершат долгий путь и донесут лампу до цели. Когда серьезность предприятия предстала перед ними, они оставались бдительными и мужественными, но перестали воображать, что мужество обязательно делает людей счастливыми. Мантия философии была разорвана в сотне мест, и горькие ветры проникали в сотню дыр; но они лишь плотнее кутались в нее».

Вдохновением для других, как и несомненным доказательством умеренности и сдержанности его собственной жизни, может служить тот факт, что большая часть лучших работ Вольтера была создана после того, как он достиг шестидесятилетнего возраста. «Кандид», его шедевр, был написан в возрасте шестидесяти четырех лет. Четыре года спустя он создал «Проповедь пятидесяти», и ему было шестьдесят девять, когда он опубликовал свой эпохальный «Трактат о веротерпимости» и «Саула», самую остроумную из своих бурлескных драм. В семьдесят лет он выпустил свою самую важную работу — «Философский словарь» — и свой бурлеск на существующие суеверия, который он назвал «Попурри». Это был, по сути, период его величайшей литературной активности против «гадины». Его «Вопросы о чудесах», «Исследование лорда Болингброка», «Вопросы Сапаты», «Обед у графа де Буленвилье» (очаровательное резюме религиозных взглядов Вольтера, удостоившееся чести быть сожженным рукой палача), «Канонизация святого Кукуфена», роман «Принцесса Вавилонская», «А. Б. и Ц.», сборник «Древние евангелия» и его «Бог и люди» — все это было выпущено, когда ему было от семидесяти до семидесяти пяти лет. В это время он редактировал «Необходимый сборник с Евангелием Разума», собрание антихристианских трактатов, датированных Лейпцигом и Лондоном, но напечатанных в Амстердаме. Ему было восемьдесят, когда он выпустил «Белого быка» (одно из самых забавных его произведений, переведенное Иеремией Бентамом) и свой нелепый памфлет о Бабабеке и факирах; восемьдесят два, когда он написал «Библию, наконец, объясненную» и «Христианина против шести евреев»; и восемьдесят три, когда он опубликовал «Историю установления христианства».

Таким образом, именно в последние двадцать лет своей долгой жизни Вольтер проделал свою лучшую работу по искоренению предрассудков и распространению просвещения. В то же время он поддерживал обширную переписку как с главными монархами Европы, которых он подталкивал к веротерпимости, так и с ведущими писателями, которых он хотел объединить в великой и систематической попытке подорвать веру, которую он считал корнем суеверий и нетерпимости.

Именно в его долгой и разнообразной переписке с близкими друзьями, охватывающей шестьдесят лет, Вольтер раскрывается наиболее полно. В ней он выступает как свой собственный дотошный биограф, раскрывающий не только свои действия, но и их побудительные причины. Мы видим в ней не просто принца насмешников, но серьезного, чуткого мыслителя, живо откликающегося на дружбу, любовь и работу ради высших интересов человечества. Его письма — одни из самых разнообразных, интересных и восхитительных среди всех, оставленных великим литератором. Как и все другие его произведения, они демонстрируют плодовитость его гения. Бенгеско каталогизировал более десяти тысяч отдельных писем. Один лишь их объем препятствует широкому чтению, но они раскрывают неувядающую яркость его ума, его радость в работе, его любовь к литературе и свободе, его постоянную веселость и доброту сердца, лишь изредка перемежающуюся вспышками негодования и презрения. Они проникнуты духом дружбы, изобилуют анекдотами и шутками, смешанными со страстной искренностью в интересах человечества. Мы постоянно видим, как он пытается возвысить литературный класс, поднять драму, постоянно стремясь поощрять таланты, облегчать страдания и защищать угнетенных.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

С властями Женевы у Вольтера возник спор из-за его попытки основать частный театр на территории, все еще находившейся под властью призрака Кальвина. Более того, он постоянно напоминал им о Сервете. Когда появилась статья Д’Аламбера о Женеве, граждане пришли в ярость, и Вольтер счел уместным также приобрести поместье недалеко от Лозанны, в кантоне Во, который был несколько менее строг в театральных вопросах. Здесь в то время жил и Гиббон.

Рассказывали глупые истории о попытках Гиббона увидеть Вольтера и об их взаимном смехе над уродством друг друга. Говорят, что Вольтер отказался принять молодого англичанина, что очень маловероятно, и что он ответил: «Вы похожи на христианского Бога: он позволяет есть и пить, но никогда не показывается». Говорят, что он специально выпустил кобылу Вольтера, чтобы посмотреть, как старик будет гнаться за ним. Вольтер послал слугу взять с него двенадцать су за просмотр великого зверя, на что он дал двадцать четыре со словами: «этого хватит на второй визит». Сам Гиббон, говоря о зиме 1757–1758 годов, которую он провел в окрестностях Лозанны, пишет: «Мое желание увидеть Вольтера, которого я тогда ценил выше его реального масштаба, было легко удовлетворено. Он принял меня с вежливостью, как английского юношу, но я не могу похвастаться каким-либо особым вниманием или отличием. Самым большим удовольствием, которое я получил от пребывания Вольтера в Лозанне, было необычное обстоятельство — слышать, как великий поэт декламирует свои собственные произведения на сцене. Он сформировал труппу из джентльменов и дам, некоторые из которых не были лишены талантов. Мой пыл, который вскоре стал заметен, редко не приносил мне билета... Остроумие и философия Вольтера, его стол и театр заметно облагородили нравы Лозанны; и, как бы я ни был пристрастен к учебе, я наслаждался своей долей общественных развлечений».

Этот вкус к режиссуре театральных представлений разделял, возможно, можно сказать, перенял, его великий немецкий поклонник Гёте. Это был отдых Вольтера. Одним из его самых близких друзей был великий актер Лекен. Драма была для него инструментом образования. Он верил, что это средство как смягчения и облагораживания нравов, так и рассеивания нетерпимости и суеверий.

Вскоре после этого Вольтер приобрел третье поместье в Фернее, чуть дальше французской границы, и здесь он в конечном итоге жил как гранд-сеньор и был известен как «фернейский патриарх». Философ, говорил он, с гончими на хвосте, как лиса, никогда не должен доверять одной норе. Соответственно, у него было в пределах легкой досягаемости три различных правительства, где можно было найти убежище, ибо, как отмечает Карлейль, он «должен был держать глаза открытыми и всегда иметь укрытие в пределах досягаемости, под страхом быть разорванным на куски, пока он ходил во плоти, или, скорее, в костях, бедняга, худое существо». Теперь у него были богатство, независимость и уверенность в безопасности, и он достиг того возраста, когда большинство людей, способных на это, думают, что могут справедливо уйти от своих трудов. Но именно сейчас настало время, когда он, отбросив все другие удовольствия и амбиции, с неутомимой энергией и непревзойденным трудолюбием бросился в великое дело своей жизни. Именно из Фернея он выпустил все замечательные работы своих последних лет.

В Фернее, поскольку старая церковь загораживала ему вид на Альпы, он построил новую и из-за этого попал в неприятности. Он начертал на ней: «Deo erexit Voltaire, 1761» («Вольтер воздвиг Богу, 1761»), фраза, которая скорее выдавала покровительство, чем преданность.

«Это, — заметил он, — единственная церковь, посвященная только Богу; все остальные посвящены святым. Что касается меня, я предпочел бы поклоняться хозяину, чем лакеям». В другом случае он сказал: «Да, я обожаю Бога; но не месье его сына и мадам его мать». По поводу надписи заметили, что между ним и Богом было всего одно слово. У стены своей церкви он также построил гробницу для себя. «Злые скажут, что я ни внутри, ни снаружи», — заметил он. О церкви он сказал: «Злые, несомненно, скажут, что я строю эту церковь, чтобы снести ту, которая скрывает прекрасный вид, и иметь большую аллею; но я позволяю нечестивцам говорить и продолжаю работать над своим спасением». Если злые и делали предсказанные замечания, они, несомненно, говорили правду. Сообщалось даже, что Вольтер лично руководил сносом старой разрушенной церкви, говоря: «Уберите эту виселицу», указывая на распятие. Кюре Муэнса, прихода, прилегающего к Фернею, вызвал Вольтера перед церковным чиновником Жекса как виновного в нечестивости и святотатстве, и Ваньер, секретарь Вольтера, говорит: «Эти господа питали уверенную надежду, что г-н де Вольтер будет сожжен или, по крайней мере, повешен во славу Божью и назидание верующих. Об этом они говорили публично». Вольтер смог нагнать страх на своего преследователя, предъявив королевский указ 1627 года, запрещающий кюре выступать в качестве обвинителя или судьи в таких делах. Церковь осталась, но знаменитая надпись была стерта во время Реставрации монархии.

Ферней стал убежищем для угнетенных как из Франции, так и из Швейцарии. Многих из них Вольтер разместил в своем замке и его окрестностях, но, поскольку их число росло, он построил красивые каменные дома, и через некоторое время жалкая деревушка, которая до его приезда была пустыней, превратилась в процветающую колонию из двенадцати сотен человек и поистине свободное государство. Среди них были как протестанты, так и католики, но таково было единодушие, в котором они жили под его защитой, что, как нам говорят, никто не мог представить, что среди них существуют разные религии. В этой колонии он наладил ткацкое и часовое производство, благодаря чему его люди вскоре стали богатыми; императрица Екатерина II, даже будучи занятой своими турецкими кампаниями, оказала своему «доброму другу» Вольтеру честь, поддержав фернейскую колонию заказом на часы на сумму в несколько тысяч рублей. Он прославил работу своих колонистов во всем мире и был вправе сказать герцогу Ришелье: «Дайте мне шанс, и я тот человек, который построит город».

Хотя его повсюду поносили как неверующего и насмешника, его жизнь была одним долгим актом благодеяния. Часы Фернея стали известны как женевские. «Пятнадцать лет назад, — сказал посетитель, — в Фернее было едва ли три или четыре коттеджа и сорок жителей; теперь удивительно видеть многочисленную и цивилизованную колонию, театр и более сотни красивых домов». «Его благотворительность, — говорит генерал Хэмли, — была щедрой. Когда орден иезуитов был упразднен, он взял одного из членов ордена, отца Адама, в свой дом и сделал его своим раздатчиком милостыни, должность, которая была далеко не синекурой». Услышав, что мадемуазель Корнель, внучатая племянница поэта, находится в бедности, Вольтер самым деликатным образом пригласил ее в свой дом, относился к ней как к родственнице и дал ей образование, соответствующее ее происхождению. «Это, — сказал он, — долг старого солдата быть полезным дочери своего генерала». Чтобы она не чувствовала себя обязанной лично ему, он посвятил ее приданому доходы от своих «Комментариев к Корнелю».

«Дается описание его в последние дни в Фернее, сидящего под виноградной лозой по случаю праздника и принимающего поздравления и подарки от своих арендаторов и соседей, когда молодая леди, которую он усыновил, принесла ему в корзине пару белых голубей с розовыми клювами в качестве своего подношения. Впоследствии он угостил около 200 гостей великолепным обедом, за которым последовали иллюминация, песни и танцы, и сам был настолько увлечен приступом веселья, что подбросил свою шляпу в воздух. Но его веселье закончилось бурей гнева; ибо, узнав в течение вечера, что два голубя, которые так мило фигурировали на празднике, были убиты для стола, его негодование по поводу тупого жестокосердия, которое могло пролить кровь существ, которыми они все только что восхищались и ласкали, не знало границ».

Дидро, который разделяет с Вольтером славу интеллектуального ориентира прошлого века и который был равен ему как художник и превосходил его как философ, встретился с Вольтером лишь незадолго до его смерти. Слава о богатстве Вольтера удерживала его от поездки в Ферней. Говоря о Вольтере в старости, Дидро замечает: «Он похож на один из тех старых замков с привидениями, которые разрушаются во всех частях; но вы легко замечаете, что в нем обитает какой-то древний маг». Дидро был лучшим критиком и спорил с патриархом о достоинствах Шекспира, которого он сравнивал со статуей святого Христофора в Нотр-Даме — бесформенной и грубой; но таким колоссом, что обычные мелкие люди могли проходить между его ног, не задевая его.

В конце жизни Вольтер удочерил Рейн Филиберт де Верикур, молодую девушку из знатной, но бедной семьи, которую он спас от монастырской жизни, поселил в своем доме и выдал замуж за маркиза де Виллета. Ее ласково называли «Belle et Bonne» («Прекрасная и добрая»), и никто не сделал больше для счастья последних лет Вольтера, чем она. Она дежурила у постели умирающего Вольтера, и леди Морган так записывает ее отчет: «До последнего момента все, что он говорил и делал, дышало добротой и благородством его характера. Все в нем предвещало спокойствие, мир, смирение; за исключением короткого момента дурного настроения, которое он проявил к кюре Сен-Сюльпи, когда умолял его удалиться и сказал: «Дайте мне умереть с миром».

Сам Вольтер писал мадам дю Деффан: «Иногда говорят о человеке: «Он умер как собака»; но, право, собака очень счастлива умереть без всей той церемонии, с которой преследуют последние моменты наших жизней. Если бы у них было немного милосердия к нам, они позволили бы нам умереть, не говоря об этом ни слова. Худшее в том, что нас окружают лицемеры, которые мучают нас, чтобы мы думали так, как они вовсе не думают; или же имбецилы, которые хотят, чтобы мы были такими же глупыми, как они. Все это очень отвратительно. Единственное удовольствие жизни в Женеве в том, что люди могут умереть там, как им нравится; многие достойные люди вообще не зовут священника. Люди убивают себя, если хотят, без чьих-либо возражений; или они ждут последнего момента, и никто не беспокоит их по этому поводу».

Под бременем страданий, старости и надвигающейся смерти поведение Вольтера, как признает Карлейль, «надо сказать, довольно прекрасно». Вольтер всю жизнь «наслаждался» плохим здоровьем. У него всегда была слабая конституция, и большую часть жизни он был хроническим больным, страдая от расстройства мочевого пузыря и множества других болезней, которые быстро покончили бы с обычным человеком. Можно сказать, что его поддерживала его работа, которая всегда была веселой, даже когда он был наиболее пессимистичен. «Мои глаза красные, как у пьяницы, — пишет он, — а я не имею чести быть таковым». Его остроумие сохранилось и в старости. Посетитель Фернея, услышав, как он с энтузиазмом хвалит Галлера, сказал ему, что Галлер не воздает ему должного. «Ах, — легко сказал Вольтер, — возможно, мы оба ошибаемся». Астроному Байи он писал в возрасте восьмидесяти одного года: «Сто тысяч благодарностей за книгу по медицине, которую вы прислали мне вместе с вашей собственной [«Историей древней астрономии»], когда я был очень нездоров. Первую я не открывал. Вторую я прочитал и чувствую себя намного лучше». Он поддерживал себя в работе с помощью кофе. Его интерес всегда был в его работе. В самом конце его занимал новый словарь, который он предложил Академии; он продвигался не так быстро, как желал его неутомимый дух. «J'ai fait un peu de bien; c'est mon meilleur ouvrage» («Я сделал немного добра; это моя лучшая работа») — было одним из его последних высказываний.

Его врачи высказали мнение, что он мог бы прожить еще дольше, если бы его не заманила в Париж племянница (непривлекательная мадам Дени), чтобы руководить постановкой его последней трагедии «Ирена». Когда на заставе его спросили, нет ли в карете чего-либо контрабандного, он ответил: «Только я сам». По прибытии в Париж он получил удар новостью о том, что его друг, актер Лекен, был похоронен накануне. Его посетил Бенджамин Франклин, который привел своего внука, которого они хотели заставить встать на колени для благословения патриарха. Произнеся по-английски слова: «Бог, Свобода, Веротерпимость» — «это, — сказал Вольтер, — самое подходящее благословение для внука Франклина». Стихи, обращения и делегации посыпались на него, и его отель был переполнен посетителями высокого ранга и известности. Народный голос приветствовал престарелого патриарха, особенно как защитника Каласа, апостола всеобщей веротерпимости; и этот титул был ему более приятен, чем любой другой.

В одном доме, куда Вольтер зашел во время своего последнего визита в Париж, хозяйка упрекнула его за упорство, с которым в глубокой старости (более восьмидесяти трех лет) он продолжал нападать на Церковь и ее верования. «Будьте умеренны и великодушны, — сказала она, — после победы. Чего вы можете бояться теперь от таких противников? Фанатики повержены (à terre). Они больше не могут причинить вреда. Их правление окончено». Вольтер ответил: «Вы ошибаетесь, мадам; это огонь, который прикрыт, но не потушен. Эти фанатики, эти Тартюфы — бешеные собаки. У них надеты намордники, но они не потеряли зубов. Правда, они больше не кусаются; но при первой же возможности, если их зубы не будут вырваны, вы увидите, не укусят ли они». Все, что мог сделать один человек, было сделано Вольтером. Больше, чем кто-либо другой, он помог надеть намордник на бешеную собаку религиозной нетерпимости, искусно связав ее своей тонкой шелковой нитью, с тех пор замененной более прочным шнуром. Но зверь до сих пор не мертв; его зубы не все вырваны. Дайте ему шанс, и он все еще укусит. Мы должны быть благодарны Вольтеру за то, что он оставил работы, которые, как он сам сказал, являются «ножницами и напильниками, чтобы подпилить зубы и подрезать когти монстрам».

Вольтер был, как он говорил, задушен розами. Он сидел по ночам, совершенствуя «Ирену», и его неутомимая деятельность побудила его в столь преклонном возрасте начать работу над Словарем по новому плану, который он убедил Французскую академию принять. На представлении его трагедии в своей ложе он был увенчан лаврами под аплодисменты публики. Чтобы поддержать себя во время этого волнения, он превысил даже свою обычную чрезмерную дозу кофе. Эти труды и распутство вызвали кровохарканье и бессонницу, для устранения которой он принимал опиум. Кондорсе говорит, что слуга перепутал одну из доз, что ввергло его в состояние летаргии, от которой он так и не оправился. Он промучился некоторое время, но в конце концов скончался 30 мая 1778 года на восемьдесят четвертом году жизни.

Конечно, распространялись лживые истории об ужасах смерти, в которые не верил никто, кто его знал. Он хотел покоиться на своем собственном церковном кладбище и позволить аббату Готье и кюре Сен-Сюльпи спорить о том, кто должен иметь честь его обращения. Его секретарь, оставшись с ним наедине, умолял его заявить, каков его взгляд остается, когда он считает себя умирающим; и получил эту письменную декларацию: «Я умираю, обожая Бога, любя своих друзей, не ненавидя своих врагов, презирая суеверие» — «Je meurs en adorant Dieu, en aimant mes amis, en ne haïssant pas mes ennemis, en détestant superstition». Эту предсмертную декларацию можно увидеть в Национальной библиотеке в Париже (Fr. 11,460), написанную, подписанную и датированную им еще твердой рукой в феврале 1778 года.

В истории, рассказанные о последних моментах Вольтера и многие подобные легенды, мой коллега, г-н Дж. У. Фут, полностью вник в своей книге «Смертные одры неверующих». Он приводит следующую выдержку из письма доктора Бурара, который, будучи помощником врача, постоянно находился рядом с Вольтером в его последние минуты:

«Я счастлив, что могу, воздавая должное истине, разрушить эффект лживых историй, которые рассказывались относительно последних моментов г-на де Вольтера. Я был по должности одним из тех, кто был назначен следить за всем ходом его болезни, вместе с г-нами Троншеном, Лорри и Три, его лечащими врачами. Я ни на мгновение не оставлял его в последние минуты, и могу засвидетельствовать, что мы неизменно наблюдали в нем ту же силу характера, хотя его болезнь неизбежно сопровождалась ужасной болью. (Здесь следуют подробности его случая.) Мы категорически запретили ему говорить, чтобы предотвратить усиление кровохарканья, от которого он страдал; тем не менее он продолжал общаться с нами с помощью маленьких карточек, на которых писал свои вопросы; мы отвечали ему устно, и если он не был удовлетворен, он всегда делал нам свои замечания в письменном виде. Таким образом, он сохранял свои способности до последнего момента, и глупости, которые ему приписывали, заслуживают величайшего презрения. Нельзя даже сказать, что такое-то лицо рассказывало какие-либо обстоятельства его смерти как свидетель; ибо в конце концов доступ в его комнату был запрещен любому лицу. Те, кто приходил узнать о состоянии пациента, ждали в салоне и других близлежащих комнатах. Предложение, которое было вложено в уста маршала Ришелье, поэтому так же необоснованно, как и все остальное.