«Письма из Ваилимы»

Затем мы вернулись домой; Белль, Грэм и Ллойд — к китайцу, я с леди Джерси — на обед; так по отдельности домой. Четверг я забыл: в субботу я снова начал «Дэви», в воскресенье группа Джерси приехала с визитом и увезла меня на обед. Когда я вышел, чтобы ехать домой, прожекторы «Кюрасао» освещали горизонт за много миль, а на следующее утро она вошла в порт. Вторник был очень веселым: прием у Хаггарда. Вся наша компания обедала там; Ллойду и мне, в отсутствие Хаггарда и Ли, пришлось минут двадцать играть роль адъютантов и хозяев, и я представлял население Апиа наугад, но (с помощью удачи) без единой ошибки. В среду у нас на обеде были два мичмана. В четверг у нас на обеде были Илс и Хоскин (лейтенант и врач — очень, очень приятные ребята — простые, хорошие и ничуть не скучные). В субботу Грэм и я обедали на борту; Грэм, Белль, Ллойд обедали у Г.; а Остин и все наши слуги пошли с ними на вечернее развлечение; самые смелые вернулись при свете фонарей. Вчера, в воскресенье, Белль и я уехали около половины девятого, оставили лошадей в трактире и поднялись на борт «Кюрасао» на катере; нас развлекали в офицерской кают-компании; оттуда на палубу на службу, которая была большим удовольствием; три скрипки, фисгармония и отличный хор, и весь экипаж корабля подпевал: на берег на большой шлюпке Хаггарда, чтобы пообедать с компанией. Оттуда все вместе в Ваилиму, где мы читали вслух роман Уиды, который тайно писали; в нем Хаггард был героем, и каждый из авторов должен был нарисовать портрет себя в свете Уиды. Ли, леди Дж., Фанни, Р.Л.С., Белль и Грэм были авторами.

Посреди этой веселой жизни я наконец переписал две главы и впервые набросал три главы «Дэвида Бальфура». Но это не та жизнь, которая мне подходит, и если я не продолжал писать вам, вы вряд ли удивитесь. А сегодня мы все снова идем вниз на обед, а завтра они все приходят на обед! Мир слишком поглощает нас. Но теперь это близко к концу, сегодня «Кюрасао» уже отплыл; а в субботу или воскресенье леди Джерси последует за ними на почтовом пароходе. Я посылаю вам телеграмму через нее до Сиднея, то есть вам или Касселлу, насчет «Фалеса»: я не позволю называть его «Ума» в книжном варианте, это не логичное название истории. И я не могу допустить, чтобы брачный контракт был опущен; и вещь полна отвратительных опечаток. На картинке Ума — дрянь; как и старик, и негр; но Уилтшир великолепен, и Кейс сойдет. Кажется, плохо освещено, но это может быть печать. Как я увидел этот первый номер? Не благодаря вашему вниманию, виновник! Леди Джерси имела его и только вчера упомянула.

Я должен сказать, как сильно нам всем нравится компания Джерси. Мой мальчик Генри был в восторге от манер «Тавайтай Сили» (главной леди). Среди других наших занятий я сочинил нечто вроде эпоса, описывающего наше свидание у брода Гасегасе; а Белль и я сделали маленькую книжку карикатур и стихов о происшествиях во время визита.

Вторник.

Дикий круговорот веселья продолжается. После того как я написал вам вчера, мозг был полностью истощен, я все утро играл в пикет с Грэмом. После обеда спустился навестить консула США, пострадавшего в стипль-чезе; оттуда обратно в новую школу для девочек, которую должна была открыть леди Дж., и где меня встретили мои дамы. Леди Дж. действительно оратор, с золотым голосом; остальные из нас играли свои незаметные роли; миссионеры, Хаггард, я сам, самоанский вождь, выступали по очереди; я — с (по крайней мере) золотой краткостью. Оттуда Фанни, Белль и я в город, в наш бильярдный зал на заднем дворе Хаггарда, где мы нашли Ллойда и куда присоединился Грэм. Трое мужчин сначала оделись, с дамами в углу; а затем, чтобы оставить им свободное поле, мы отправились в помещения Хаггарда и Ли, где — после всего на обед, где наши две компании, брат полковника Китченера, проезжий путешественник и миссионер Кларк. Очень веселый вечер, со всякими подколками и весельем, и поездка домой при лунном свете, и в постель до 12:30. А сегодня у нас на обеде труппа Джерси-Хаггарда, и я должен провести утро, «оснащая корабль».

Четверг, 1 сентября.

Я сижу, чтобы написать вам сейчас, 7:15, весь мир в постели, кроме меня, отчитавшегося, и Белль и Грэма, обедающих у Хаггарда. Здесь не шелохнется ни один лист; но луна над головой (сейчас хорошего размера) скрыта и частично видна в кружащейся стае тонких штормовых облаков. Черт возьми, наверху дует.

С 8 до 11:15 во вторник я «оснащал корабль» и, в частности, чистил хрусталь, мою специальность. Около 11:30 гости начали прибывать до того, как я оделся, а в промежутке я написал пародию для Ллойда, чтобы он спел. Вчера, в среду, я должен был отправиться около 3 часов в город, имел долгое интервью с главой немецкой фирмы по поводу работы в моем новом доме, добрался до бильярдной Ллойда около шести, по пути куда встретил Фанни и Белль, спускающихся с неким Китченером, братом полковника. Обедали в бильярдной, обнаружили, что забыли заказать овсянку; после чего, в лунный вечер, я отправился в своем тропическом наряде, месс-куртке и тому подобном, чтобы достать овсянку, и встретил молодого парня К. — и не такой уж плохой парень, только идиот — пьяного как Крез. Он плакал со мной, он плакал обо мне; он говорил как плохой персонаж в нагло плохом фарсе; я мог бы рассмеяться вслух, слушая, и мог бы заставить вас смеяться, повторяя, но смех не был главным.

Сегодня утром около семи я отправился на поиски заблудшей овцы. У меня не могло быть лошади; все, на что можно было сесть — у нас в хозяйстве одна с потертостью от подпруги и одна хромая намертво, — должны были быть на пикнике около 10:30. Утро было очень влажным, и я отправился босиком, с брюками выше колен и в макинтоше. Вскоре мне пришлось свернуть на боковую тропинку в лесу; пропустил ее; вышел на большой продолговатый участок таро, торжественно окруженный лесом — ни души, ни знака, ни звука — и когда я стоял там в растерянности, внезапно между ливнями раздался звук фисгармонии и женский голос, поющий арию, которую я очень хорошо знаю, но (как обычно) забыл название. Это было издалека, но казалось, что наполняет мир. Это было сильно романтично и дало мне ориентир, который привел меня через всякие лесные броды к открытому пространству пальм. Они были всех возрастов, но в основном в том возрасте, когда ветви выгибаются от уровня земли, выстраиваются в ряд, с листьями изысканно зелеными. Все пространство было заросло вьюнком, фиолетовым, желтым и белым, часто по пояс, в котором я бесцельно барахтался. Сама гора была отсюда невидима. Дождь то приходил, то уходил; то в солнечных апрельских ливнях, то с настоящим топотом и грохотом тропиков. Все это время я не встречал ни вида, ни звука человека, кроме голоса, который теперь замолчал, и проклятого свиного забора, который преграждал мне путь на каждом углу. Вы знаете колючую проволоку? Подумайте о заборе из нее на гнилых столбах, а вы босиком. Но я перелез через него наконец, с сердцем в горле, и без вреда. Оттуда наконец к К.: нет К. Следующее место, куда я пришел, было в зоне лесов. Они предложили мне багги и поставили черного мальчика мыть мои ноги и ступни. «Помой ноги этого белого человека», — была команда. Так что наконец я нашел своего сукина сына в отеле, трезвого и без истории; раскаивающегося, я думаю. Домой, на багги и на своих бедных ногах, вверх по трем милям корней, валунов, гравия и жидкой грязи, соскальзывая назад на каждом шагу.

Воскресенье, 4 сентября.

Надеюсь, вы сможете прочитать хоть слово из последнего, не шутка писать при плохом фонаре с дрожащей рукой и потерянными очками. Не то чтобы рука не лучше, как вы видите по отсутствию переписчика до сих пор. Почта пришла в пятницу, и сообщение от вас гораздо более приличное, чем обычно, за что я вас благодарю. Рад, что «Крушитель» так шумит; но Господи, какие же дураки эти смертные!

На этом вчера, цитата была вырвана из меня воспоминанием о многих рецензиях. Я теперь получил весь «Фалеса», и мое восхищение этой повестью растет; я верю, что в некотором отношении это моя лучшая работа; я довольно уверен, по крайней мере, что никогда не делал ничего лучше Уилтшира.

Monday, 13th September 1892.

В среду старые девы Апиа дали бал для избранной толпы. Фанни, Белль, Ллойд и я поехали верхом, встретили по пути Хаггарда и присоединились к нему. Обед с Хаггардом, а оттуда на бал. Появился верховный судья; было сразу замечено и прошептано от одного к другому, что у него и у меня единственные красные кушаки в комнате — и они оба были цвета крови, сэр, крови. Он пожал руку мне и всем членам моей семьи. Затем пришел «крем», и я оказался в той же кадрили с его честью. Мы танцуем здесь, в Апиа, самую страшную и удивительную кадриль, не знаю, откуда, черт возьми, они ее выудили; но она шумная, скачущая и обнимательная до невозможности; пожалуй, лучше всего она определяется выражением Хаггарда «гамбадо». Когда я и мой великий враг оказались вовлечены в этот прыжок, и скрещивали руки, и подпрыгивали, и были обнимаемы почти сообща большими и вполне респектабельными женщинами, мы — или я — пытались сохранить какие-то остатки достоинства, но ненадолго. Беда в том, что лично я люблю этого человека; его глаз говорит со мной, я доволен в его обществе. Мы обменялись взглядом, а затем ухмылкой; человек доверился мне; и в течение остальной части этого прыжка мы прыгали друг для друга. Трудно представить более нелепое положение; неделю назад он пытался собрать доказательства против меня, запугивая и угрожая полубелому переводчику; в то самое утро я писал самые гнусные нападки на него для «Таймс»; и мы встречаемся и улыбаемся, и — черт возьми! — нравимся друг другу. Я делаю все возможное, чтобы проклясть человека и изгнать его с этих островов; но слабость сохраняется — я люблю его. Это вещь, которую я презирал бы в ком-то другом; но он такой веселый, коварный и вкрадчивый! Нет, сэр, я не могу его не любить; но если я не разделаюсь с ним, то не из-за нехватки стараний.

Вчера у нас на обеде были два немца и молодой американский парень; а после обеда Ваилима была в состоянии осады; десять белых людей на передней веранде, по крайней мере столько же коричневых в кухне и бесчисленное количество черных, чтобы увидеть черного мальчика Аррика.

Что напоминает мне, Аррик был послан в пятницу неделю назад в немецкую фирму с запиской и не вернулся вовремя. Ллойд и я собирались спать, было поздно, с яркой луной — ах, бедная собака, ты не знаешь таких лун, как эти! — когда домой пришел Аррик с головой в белой повязке и сияющими глазами. У него была драка с другими черными, мальчиками с Малаиты; многие против одного, и один с ножом: «Я уложил их, трех-четырех!» — кричал он; и сам должен был быть доставлен к врачу и перевязан. На следующий день он не мог работать, слава битвы слишком сильно раздулась в его тонкой груди; он сделал однострунную арфу для Остина, одолжил ее, пришел в комнату Фанни и пел военные песни и танцевал военный танец в честь своей победы. И оказывается, по последующим сведениям, что это была довольно серьезная победа; четверо его нападавших попали в больницу, и один считается в опасности. Вся Ваилима радовалась этой новости.

Еще пять глав «Дэвида», с 22 по 27, идут к Бакстеру. Все любовная история; кажется мне довольно хорошей. Подойдет ли она для «молодой особы»? Не знаю: после «Пляжа» я ничего не знаю, кроме того, что люди — дураки и лицемеры, и я знаю о них меньше, чем был склонен воображать.

ГЛАВА XXII

Thursday, 15th September.

Мой дорогой Колвин, — во вторник наш юный искатель приключений был готов, и Фанни, Белль, он и я отправились около трех часов темного, смертельно жаркого и глубоко нездорового дня. У Белль был парень позади нее; у меня была пинта шампанского в каждом кармане, посылка в руках, и так как у Джека была потертость от подпруги, а я ехал без подпруги, можно сказать, что я занимал очень нестратегическую позицию. По пути вниз, при небольшом унылом, мерзком дождике, начинающемся из темноты, Фанни подняла зонтик, ее лошадь подпрыгнула, встала на дыбы, врезалась в меня, врезалась в Белль и парня и рванула домой. Это действительно могло и должно было быть катастрофой класса А1; но ничего не произошло, кроме того, что нервы Фанни были сильно расшатаны; конечно, она не могла сказать, что случилось с нами, пока не овладела своей лошадью.

На следующий день Хаггард уехал в комиссию и оставил нас за главных в своем доме; все наши люди пришли в венках из цветов; у нас была для них лодка; у Хаггарда был флаг в лодке комиссии для нас; и когда наконец появился пароход, юный искатель приключений был доставлен на борт с большим шиком, с новыми часами и цепочкой, и около трех фунтов десяти шиллингов чаевых, и пятью большими корзинами фруктов в качестве добровольных подношений капитану. Капитан Морс пригласил нас всех на обед; шампанское лилось рекой, как и комплименты; и я исполнял роль любезной знаменитости в натуральную величину. Это стало отличными проводами для юного искателя приключений. Когда лодка отчалила, он стоял у трапа, поддерживаемый тремя красивыми дамами — одна из них настоящая расцветшая красавица, мадам Грин, певица — и сам выглядел очень привлекательно, между улыбками и слезами. Не то чтобы он плакал на публике.

Боже, но мы были уставшей компанией! Однако всегда благословение вернуться домой, и в этот раз для нас самих было чудом, что мы вернулись живыми. Потери: у Фанни ушиблена спина, инцидент с лошадью; Белль, сильная головная боль, слезы и шампанское; я сам, идиотизм, шампанское, усталость; Ллойд, то же самое, то же самое. Что касается искателя приключений, я верю, что у него будет восхитительное путешествие для его маленького старта в жизни. Но всегда есть что-то трогательное в первом запуске крошки.

Дата неизвестна.

Я сейчас хорошо продвинулся с третьей частью «Разгрома». Две первые мне очень понравились; вторая меня полностью потрясла; насколько она продвинулась, эта третья часть кажется бреднями скучного человека, который забыл, что хотел сказать — он напоминает мне члена парламента. Но Седан был действительно велик, и я не буду придираться. Батареи под огнем, люди Красного Креста, атака графства — пожалуй, прежде всего, майор Бурош и операции, все вне обсуждения; и каждое слово об императоре великолепно.

30 сентября.

«Дэвид Бальфур» закончен, и его автор вместе с ним, или почти так. Странно думать даже о нашем враче здесь, повторяющем свою чепуху об изнуряющем климате. Почему, работа, которую я проделал за последние двенадцать месяцев, в одном непрерывном потоке, в основном с раздражающими перерывами и без какого-либо коллапса, о котором стоит упоминать, была бы невероятной в Норвегии. Но я сломался сейчас и не буду делать ничего, пока смогу. «Дэвидом Бальфуром» я очень доволен; на самом деле эти труды последнего года — я имею в виду «Фалеса» и «Д. Б.», а не Самоа, конечно — кажутся мне ближе к тому, что я имею в виду, чем все, что я когда-либо делал; ближе к тому, что я имею в виду под художественной литературой; ближайшей вещью до этого был «Похищенный». Я не забываю «Хозяина Баллантрэ», но в нем не хватало всей приятности, и поэтому он был несовершенен по сути. Так что видите, если я немного устал, я не раскаиваюсь.

Третья часть «Разгрома» может быть очень хороша; но я не могу ее читать. Она страдает от «ослабленной жизненной силы» и «неопределенной цели»; две смертельные болезни. Жизненность — вот что для меня главное, прежде всего: полностью жизненная, с плавучестью жизни. Затем лирическая, если можно, и живописная, всегда с эпической ценностью сцен, чтобы фигуры оставались в памяти навсегда.

8 октября.

Предположим, вы пришлете нам некоторые каталоги сторон, которые продают статуи? Мне не нужны колоссальные Геркулесы, но около четверти размера и меньше. Если бы каталоги были иллюстрированы, это, вероятно, оказалось бы помощью для слабых воспоминаний. Их можно найти, чтобы облегчить свободные моменты, когда мы иногда развлекаемся, думая, как прекрасно мы сделаем дворец, если не «лопнем». Возможно, таким же образом вас могло бы позабавить прислать нам любой образец обоев, который показался бы вам дешевым, красивым и подходящим для комнаты в жарком и чрезвычайно ярком климате. Следует иметь в виду, что наш климат может быть и чрезвычайно темным. Наша гостиная будет из лакированного дерева. Комната, которую я особенно имею в виду, — это своего рода спальня и гостиная, довольно большая, освещенная с трех сторон, и цвет, предпочитаемый ее владельцем в настоящее время, — топазово-желтый. Но тогда каким цветом его оттенить? Для маленькой рабочей комнаты моей собственной сзади. Я бы скорее хотел увидеть некоторые образцы неглянцевого — ну, будь я проклят, если смогу описать этот красный — он не турецкий, не римский и не индийский, но кажется, что он участвует в двух последних, и все же не может быть ни одним из них, потому что он должен быть способен сочетаться с киноварью. Ах, какую запутанную паутину мы плетем — в любом случае, с какими мозгами у вас остались, выберите мне и пришлите мне некоторые — многие — образцы этого точного оттенка.

Несколько дней назад был день рождения Хаггарда, и мы пригласили его и его кузена на обед — благослови меня, если я когда-либо рассказывал вам о его кузене! — он здесь в любом случае, и прекрасный, приятный экземпляр, так что мы пришли к выводу (после нашего собственного счастливого опыта), что климат Самоа должен быть благоприятен для кузенов. Затем мы вышли на веранду при прекрасном лунном свете, пили портвейн, слушая, как кузен играет и поет, пока нас не проинформировали, что наши мальчики устроили «сива» в доме Лафаэле, на который мы были приглашены. Это была полностью их собственная идея. Дом, вы должны понимать, наполовину с полом, а наполовину — голая земля, и помост стоит чуть выше колена над уровнем почвы. Помост был сценой, с тремя рамповыми огнями. Мы, зрители, сидели на циновках на полу, а повар и трое наших рабочих, иногда при поддержке наших двух дам, заняли свои места за рамповыми огнями и начали тематическую песню Ваилимы. Бремя было, конечно, бременем популярной самоанской песни о белом человеке, который возражает против всего, что он видит на Самоа. И была, конечно, специальная строфа для каждого из компании — Ллойд был назван танцующим человеком (практически красивым сыном вождя) Ваилимы; он был также, в своем характере, я полагаю, надсмотрщика, сравнен с полицейским — Белль в тот день была раздатчицей в полукомичном распределении обручальных колец и наперстков (купленных дешево на аукционе) всей плантационной компании, надевая кольцо на палец каждого человека, и кольцо и наперсток на обеих женщин. Это было очень в характере ее местного имени «Теуила», украшательницы уродливого — так что, конечно, это был смысл ее строфы, и в данный момент все исполнители показали кольца на своих пальцах. Пелема (кузен — наш кузен) был описан как наблюдающий из дома, и всякий раз, когда он видел, что какой-то мальчик ничего не делает, бегущий и делающий это сам. Строфа Фанни была менее понятной, но она сопровождалась в танце пантомимой ужаса, хорошо подходящей, чтобы вызвать ее преследующее, неутомимое и миниатюрное присутствие в синем платье.

ГЛАВА XXIII

Ваилима, 28 октября 1892 г.

Мой дорогой Колвин, — очень поздно начинать ежемесячный бюджет, но у меня есть хорошее оправдание в этот раз, ибо у меня была очень раздражающая лихорадка с симптомами больной руки, и посреди нее очень раздражающее дело, которое не терпело отлагательств или безделья... Следствием всего этого было то, что моя лихорадка стала намного хуже, и ваше письмо до сих пор не было написано. Но, мой дорогой друг, сравните эти маленькие игривые лихорадки с прекрасными, здоровыми, изнуряющими простудами старых добрых мертвых дней дома. Вот я, посреди довольно плохой, и я смог положить ее в карман, и спускаться день за днем, и заниматься и вкладывать свою силу в это мерзкое дело. Вы видите меня делающим это с катаром? И если бы я сделал это, каким был бы результат?

Вчера вечером, около четырех часов, Белль и я отправились в Апиа, куда моя мать опередила нас. Она была в миссии; мы пошли к Хаггарду. Там нам пришлось ждать самое недобросовестное время обеда. Я не хочу говорить легкомысленно об Амануэнсисе, который неизбежно присутствует, но я могу, по крайней мере, сказать за себя, что я был сердит, как две палки. Обед пришел наконец, у нас был консервированный суп, который обычно является «pièce de résistance» в залах Хаггарда, и мы набросились на него. Последовал отличный салат из помидоров и раков, хороший индийский карри, нежный кусок говядины, блюдо из голубей, пудинг, сыр и кофе. Я был так перееден после этого «голода и взрыва», что едва мог двигаться; и это была моя печальная судьба в ту ночь в характере местного автора красноречиво выступать перед публикой — «Мистер Стивенсон прочитает подборку из своих собственных работ» — унизительная картина. Я решил прочитать им отчет об урагане; я не знаю, говорил ли я вам, что моя книга никогда не появлялась здесь, или, скорее, только один экземпляр, и тот в недружелюбных руках —. Поэтому ее видели только враги; и эта комбинация тайны и злых слухов была значительно отравлена некоторыми неразумными газетными статьями из Штатов. В целом этот образец слушался с большим количеством некомфортного ожидания со стороны немцев, и когда он закончился, был встречен с несомненным облегчением. Общественный зал, где происходили эти пиршества, кажется, неудачен для меня; я никогда не хожу туда, кроме как на какую-то работу по разбиванию камней. В прошлый раз это было публичное собрание, о котором я должен был написать вам; в этот раз это был этот беспокойный, но в целом не неудачный эксперимент. Белль, моя мать и я поехали домой около полуночи в прекрасном проявлении молний и ведьминых огней. Моя мать отсутствует, так что я могу осмелиться сказать, что она поразила меня как многословная. Амануэнсис не поразила меня таким же образом; она, вероятно, думала, но это было действительно довольно странное дело, и я видел то, чего никогда не видел раньше, ведьмины огни, собранные в маленькие яркие синие точки, почти такие же яркие, как ночник.

Суббота.

Это день, который должен принести ваше письмо; он серый, облачный и безветренный; гром гремит в горах; четверть седьмого, и я один, сэр, один в этом доме для рабочих, Белль и Ллойд были внизу весь вчерашний день, чтобы встретить пароход; они едва уехали с большинством лошадей и всеми седлами, как начался идеальный пикник больных и калек; Иопу с больной ногой, Фааума с больным плечом, Фанни с желтыми пятнами. Сначала было предложено отвезти всех их к врачу, особенно Фаауму, чье плечо имело вид рожи, что отправило любителя вниз. Ни лошадей, ни седла. Теперь у меня была моя лошадь, и я мог одолжить седло Лафаэле; и если бы я пошел один, я мог бы сделать работу, которая долго ждала; и это было интервью с врачом по другому вопросу. Я отправился в туманную лунную ночь; безветренную, как сегодня; гром гремит в горах, как сегодня; в тихих рощах эти маленькие грибные лампы светятся синим и ровным светом, поодиночке или парами. Что ж, у меня было мое интервью, сказал все, как я намеревался, и с тем результатом, на который я надеялся. Врач и я пили пиво вместе и обсуждали немецкую литературу до девяти, и мы расстались лучшими друзьями. Я добрался домой в тихий дом спящих, только Фанни ждала меня; мы поговорили некоторое время, шепотом, об интервью; затем я взял фонарь и пошел через дом для рабочих, теперь пустой и тихий, я единственный обитатель. Так в постель, невероятно уставший, но очень довольный работой моей ночи, и сегодня, с головной болью и ознобом, написал вам эту страницу, пока мой новый роман ждет. Об этом я не скажу вам ничего, кроме различных имен на рассмотрении. Во-первых, он должен называться — но, конечно, это невозможно —

Брэксфилд.

Затем он должен называться либо

Уир из Хермистона,

Лорд-судья-клерк,

Две Кирсти из Колдстейнслепа,

или

Четыре черных брата.

Персонажи:

Адам Уир, лорд-судья-клерк, называемый лордом Хермистоном.

Арчи, его сын.

Тетя Кирсти Эллиот, его экономка в Хермистоне.

Эллиот из Колдстейнслепа, ее брат.

Кирсти Эллиот, его дочь.

Джим, Гиб, Хоб и Дэнди — его сыновья.

Патрик Иннес, молодой адвокат.

Лорд-судья-генерал.

Место действия, около Хермистона в Ламмермурах и в Эдинбурге. Темп. 1812. Так что видите, у вас будет еще один отпуск от копры! Дождь начинается мягко на железной крыше, и я сделаю обратное и — замолчу.

Воскресенье.

Ваше с дипломатическим частным мнением получено. Это именно то, что я должен был предположить. Ça m’est bien égal. — Название должно быть

Лорд-судья-клерк.

Никакие другие не являются подлинными. Если только не

Лорд-судья-клерк Хермистон.

2 ноября.

В субботу мы ожидали капитана Морса из «Аламеды» на обед, и в пятницу с подлинным гостеприимством Южных морей закололи свинью. В субботу утром свиньи нет. Некоторые из мальчиков, казалось, дали сомнительный отчет о себе; наш ближайший сосед внизу в лесу — плохой парень и очень близок с некоторыми из наших мальчиков, для которых его проклятый дом как липучка для мух. В довершение всего, в субботу была большая публичная презентация еды королю и членам парламента, случай, в который для самоанца почти достойно украсть что-либо, и совершенно достойно для него украсть свинью.

(Амануэнсис пошла на «талоло», как это называется, и увидела что-то настолько приятное, что просит прервать письмо, чтобы рассказать об этом. Разные жители деревень приходили группами — во главе с деревенской девушкой, за которой следовали молодые воины. Это было очень прекрасное зрелище, ибо, как говорят, собралось около трех тысяч человек. Мужчины были одеты только в великолепные головные уборы и пучок листьев, были намаслены и блестели на солнце. У одной группы не было девушки, но ее вел крошечный ребенок лет пяти — серьезное маленькое существо, одетое в ленту из травы и прекрасный головной убор, который скакал с искусными прыжками перед воинами, как маленький козленок, ведущий стаю львов. Утро.)

Покончив с утренними делами, я продолжаю. Все это делало весьма вероятным, что, даже если никто из наших парней не крал свинью, кто-то из них мог знать вора. К тому же кража — а это была кража мяса, приготовленного для гостя, — имела оттенок оскорбления, и, выражаясь по-местному, «мое лицо было пристыжено». Соответственно, мы решили устроить «суд чести». Это было сделано вчера вечером после обеда. Я сидел во главе стола, Грэм по правую руку, Генри Симеле по левую, Ллойд позади него. Домашние сидели на полу вдоль стен — всего двенадцать человек. Меня описывают как человека, который выглядел настолько похожим на Брэксфилда, насколько я мог при своей внешности; Грэм, обладающий суровым лицом, походил на Радаманта; Ллойд выглядел отталкивающе; а Симеле обладал всей той изысканной торжественностью, что присуща самоанскому вождю. Разбирательство началось с того, что я произнес самоанскую молитву, которую можно перевести так: «Боже наш, взгляни на нас и пролей свет в наши сердца. Помоги нам быть далекими от лжи, чтобы каждый из нас мог предстать пред Ликом Твоим в своей чистоте». Затем, начиная с Симеле, каждый подходил к столу, клал руку на Библию и повторял за мной по фразе следующую клятву — боюсь, она может прозвучать комично на английском, но это весьма изящный образец самоанского языка, который бил прямо по самым живым суевериям этого народа: «Вот Святая Библия, к которой я прикасаюсь. Зри меня, о Боже! Если я знаю, кто унес свинью, или место, куда она была унесена, или слышал что-либо об этом и не объявлю о том — да будет положен конец этой моей жизни Богом!» Все они произнесли ее с такой серьезностью и твердостью, что (как сказал Грэм) если бы они не были невиновны, то стали бы бесценными свидетелями. Я был настолько впечатлен их поведением, что не стал продолжать, и эта забавная, но в то же время странно торжественная сцена подошла к концу.

Воскресенье, 6-е.

Здесь длинная история, к которой нужно вернуться, и я сомневаюсь, хватит ли у меня времени или терпения на эту задачу.

В среду у меня возникла великая идея о сватовстве, и я предложил Генри, что Фаале стала бы для него хорошей женой. Жаль, что я не записал это, пока воспоминания были свежи, — это была такая интересная беседа. Мой джентльмен не хотел говорить, согласен он или нет. «Я еще не знаю; я скажу вам на следующей неделе. Могу ли я сказать сестре моего отца? Нет, лучше не надо, скажу ей, когда все будет сделано». — «Но не рассердится ли твоя семья, если ты женишься, не спросив их?» — «Моя деревня? Что нужно моей деревне? Циновки!» Я сказал, что, по-моему, девушка вырастет и станет очень разумной, и мой джентльмен набросился на меня; она уже разумна, сказал он.

В четверг нас встревожил звук пушек, а вскоре после этого мы услышали, что это английский военный корабль. Грэм и я немедленно отправились туда, и как только мы встретили кого-то из горожан, они начали кричать мне, что меня собираются арестовать. Это была статья из Vossische Zeitung, которую процитировали в газете. Поднялся на борт и увидел капитана Бурка; он даже не знал — даже не догадывался, — почему он здесь; его отправили по кабелограмме из Окленда. Есть надежда, что тот же корабль, который повезет это письмо в Европу, доставит его приказы и наши новости. Но что это будет? Орел или решка? Если дело дойдет до немцев, надеюсь, они меня депортируют; я бы предпочел именно так; не думаю, что смог бы вынести немецкое чиновничество, и, вероятно, мне пришлось бы уехать sponte mea, что лишь менее живописно и более накладно.

8-е.

Почтовый день. Все хорошо, пока не посадили в тюрьму, что бы ни готовила мне судьба. Нет времени даже подписать это жалкое письмо.

ГЛАВА XXIV

1 декабря.

Мой дорогой Колвин, — еще один грязный клочок бумаги, за который вы в этом месяце получите такой же, и поделом вам... Новый дом под крышей; это будет славный дом, и, что еще лучше, я получил свой годовой счет и вижу, что могу его оплатить. За все эти милости и т. д. Должно быть, в этом году я заработал около 4000 фунтов стерлингов; но, что не так приятно, кажется, я почти все их потратил. Все лето я был в большой тревоге из-за этого нового дома, который был у меня на примете, и был близок к тому, чтобы урезать расходы, но я живу здесь настолько в долг, что решил держаться.

1 декабря.

Я вчера говорил, что моя жизнь странная, и не подумал, насколько я был прав. Вчера вечером мне поручили защищать политического заключенного перед заместителем комиссара. Что вы скажете о такой перемене участи?

3 декабря.

Теперь признание. Когда я услышал, что вы и Кэсселлс решили напечатать «Отверженного» вместе с «Фалеса», я был слишком разочарован, чтобы отвечать. «Отверженный» был pièce de résistance для моего тома «Вечерние развлечения на островах». Однако этот том, возможно, никогда не был бы закончен; и я посылаю вам два других на случай, если они успеют.

Сначала пусть будет «Берег Фалеса».

Затем новое ложное название: «Вечерние развлечения на островах»; а затем

«Отверженный»: подсказка из старой мелодрамы.

«Остров голосов».

«Женщина-беспризорница»; подсказка из саги.

Конечно, эти два других не дотягивают до уровня «Отверженного», но каждый из них имеет определенные достоинства и подходит по стилю. Добавив «подсказка из старой мелодрамы» после «Отверженного», вы можете избавиться от моего примечания. Если это успеет вовремя, будет великолепно, и получится целый том.

Если вы и Кэсселлс предпочтете, можете назвать весь том «В. Р. О.» — хотя «Берег Фалеса» — дитя совсем другого вдохновения. Все они обладают странным реализмом, даже самые экстравагантные, даже «Остров голосов»; нравы переданы точно.

Если они придут слишком поздно, отдайте их на перепечатку и верните мне сюда машинописные копии.

Воскресенье, 4 декабря.

3-й заход, — но теперь более смиренно и с помощью переписчика. Сначала одно слово о странице 2. Моя жена протестует против «Женщины-беспризорницы», и мне поручено сообщить об этом вам...

5 декабря.

Возник ужасный слух, что наша октябрьская почта сгорела при пересечении Равнин. Если так, вы потеряли прекрасное длинное письмо — я уверен, что оно было прекрасным, хотя ничего о нем не помню — и должен сказать, что, по-моему, так вам и надо. То, что я продолжаю писать вам такие длинные письма, — просто дурная привычка, за которую я краснею. В то же время, пожалуйста, немедленно сообщите Чарльзу Бакстеру, получили ли вы письмо, отправленное отсюда 12 октября, так как он собирается сообщить мне телеграммой о судьбе моей почты.

Теперь к завершению моих новостей. Немецкая фирма приняла мою книгу как ангелы, и в результате Ллойд и я были там на обеде в субботу, где мы отведали пятнадцать различных блюд и восемь разных видов спиртных напитков. К чести Германии, должен сказать, что на следующее утро не было ни тени головной боли. Кажется, я справился не хуже моих соседей, ибо слышал, как один из клерков выразил на следующее утро удовлетворенное удивление, что мистер Стивенсон так хорошо перенес выпивку. Странно, что какая-либо раса все еще может находить радость в таких атлетических упражнениях. Могу заметить мимоходом, что почта уже должна быть, а вы получили гораздо больше, чем заслуживаете.

Р. Л. С.

ГЛАВА XXV

Январь 1893 г.

Мой дорогой Колвин, — вы наконец получили по заслугам, и, похоже, от меня будет лишь тень письма. Я был совсем не в духе; сначала лихорадка, которая никак не могла ни начаться, ни пройти, затем острая диспепсия, в ослабляющих тисках которой я брожу между состоянием бодрствования и кошмаром. Почему, черт возьми, никто не присылает мне «Аталанту»? И почему нет корректур «Д. Бальфура»? Конечно, я должен был получить их все, по крайней мере половину, к этому времени; и это было бы только на пользу «аталантовцам». Я написал Кэсселл и Ко (по поводу «Фалеса»): «пожалуйста, договоритесь с ним» (имея в виду вас). «Что он решит, тому я и подчинюсь». Так что считайте, что ваши руки развязаны, и действуйте от моего имени без страха и пристрастия. Я очень доволен иллюстрациями. Очень странно для жителя Южных морей видеть гавайских женщин, одетых как самоанки, но полагаю, вам в Мидлсексе все равно. Это примерно то же самое, как если бы лондонских сити-менов изобразили идущими на фондовую биржу в виде pifferari; но неважно, никто от этого хуже спать не будет. Я принял предложение Кэсселла как поправку к моему; что «Д. Б.» должен быть выпущен сначала под названием «Катриона» без картинок; а когда пробьет час, «Похищенный» и «Катриона» должны составить I и II тома богато иллюстрированных «Приключений Дэвида Бальфура» по 7 шиллингов 6 пенсов каждый, продаваемые отдельно.

Письмо — было очень хитрым, сухим и застенчивым. Теперь я не боюсь. Было предпринято две попытки, обе провалились, и я полагаю, что эти неудачи делают меня сильнее. Прежде всего, это верно в отношении последней, где пытались ударить по моему слабому месту. Во всем остальном я силен. Только сила может выбить меня, ибо общественное мнение полностью на моей стороне. Все расы и сословия объединены в искренней оппозиции к людям из Мулинуу. Новости о сражении не имели никакого значения для смертных; из этого раздули шум, потому что люди любят разговоры о битвах и потому что правительство ежедневно молится Богу о каком-нибудь скандале, не их собственном; но это был лишь оживленный эпизод в клановой борьбе, которая, по-видимому, стала эндемичной на западе Тутуилы. В лучшем случае это было грошовое дело, и оно никогда не занимало мой ум дольше пяти минут.

Я так устал от отчетов, которые не имеют под собой оснований, и угроз, которые остаются невыполненными, и к тому же так занят бушующими проблемами собственного желудка, что был очень вял в политике, как и в литературе. С невероятным трудом я переписал первую главу «Судебного клерка»; это заняло у меня около десяти дней и все равно требует еще одной атлетической правки. И это вся моя история за месяц. Остальное — ворчание и жалобы.

Consideranda для «Берега»:

I. Добавить ли одну или обе сказки, которые я вам послал?

II. Назвать ли весь том «Вечерние развлечения на островах»?

III. Не лучше ли, раз уж так долго ждали, дать мне еще одну почту, на случай, если я смогу добавить еще один рассказ в том и немного лучше оправдать название?

Если я смогу написать еще один рассказ, я это сделаю. Что меня раздражало в использовании «Отверженного», так это то, что я всегда предназначал его для центральной части тома Märchen, который я медленно собирался разрабатывать. У вас всегда было представление, что я принижал «Отверженного»; не могу понять почему; мне он всегда особенно нравился — одна из моих лучших работ, которую трудно превзойти; и поэтому я любил держать его в портфеле, пока у меня не появится время дорасти до другого плода того же venue. Однако с этим покончено, и мы должны просто делать все, что в наших силах.

Не думаю, что есть что добавить; погода адская, водяные смерчи, туманы, озноб, погода самого дьявола, последовавшая за неделей очищенного рая; так идет дело в это сбивающее с толку время года. Я пишу на верхнем этаже моего нового дома, план которого я когда-нибудь пришлю вам для измерения. Это элегантное строение, несомненно, и гордость моих очей. Меня просили заплатить за него только что, и я изящно отказался, а затем согласился, ввиду всеобщей доброй воли, заплатить половину того, что еще причитается.

24 января 1893 г.

Это должно было уйти с прошлой почтой, но было забыто. Мое лучшее оправдание в том, что я начал грипповать, каковому классу подвигов наше семейство с тех пор было полностью посвящено. У нас было восемь случаев, один из них очень тяжелый, и один — мой — осложнился моим старым другом Кровавым Джеком. К счастью, ни Фанни, ни Ллойд, ни Белль не подхватили эту проклятую штуку, и они смогли вести хозяйство и ухаживать за больными на удивление хорошо.

Некоторые из наших парней вели себя как настоящие молодцы. Пожалуй, самым красивым поступком отличился наш превосходный Генри Симеле, или, как мы иногда называем его, Дэви Бальфур. Генри, должен заметить, вождь; самый смиренный самоанец отстраняется от выноса помоев, как вы от шулерства в картах; теперь, в последние ночи нашего тяжелого времени, когда у нас семеро лежали вместе, было достаточно, чтобы заставить кого угодно смеяться или плакать, видя, как Генри ходит по кругу с ведром для помоев и заходит внутрь москитной сетки каждого из больных, протестантов и католиков, чтобы помолиться с ними.

Должен сказать вам, что во время болезни я нашел огромное облегчение и начал новую историю. Я пишу ее под диктовку и действительно думаю, что это искусство, которым я могу овладеть. Облегчение неописуемо; для меня это как школьный праздник, а переписчик держится необычайно. История будет называться «Сент-Ив»; даю вам право выбора, должен ли он иметь подзаголовок «Приключения французского пленника в Англии». Мы как раз отлично продвигались с ним, когда прибыла эта проклятая почта, требующая внимания. Мне кажется, что «Сент-Ив» будет готов раньше других, но вы знаете меня и то, как невозможно мне что-либо предсказать. У переписчицы совсем вскружилась голова, и она считает себя автором этого романа (и в некоторой степени так оно и есть) — и так как создание (!) было не совсем бесполезно в этом деле (я же говорил вам! А. М.), я предлагаю потешить ее тщеславие небольшим памятным подарком! Героя зовут Анн де Сент-Ив — он англизирует свое имя в Сент-Ив во время побега. У меня есть идея заказать кольцо, которое будет представлять либо Анн, либо А. С. И. А., конечно, будет аметист, а С. — сапфир, который в любом случае мой любимый камень и был любимым камнем моего отца до меня. Но что бы сделал бывший профессор Слейда по поводу буквы Y? Или, если бы он взял другую версию, как бы он решил вопрос с двумя Н? Эти вещи выше моих знаний, которые, возможно, было бы точнее назвать невежеством. Но я пока оставляю этот вопрос на ваше рассмотрение и прошу высказать ваши взгляды. Я расскажу вам в другой раз, когда А. М. не будет слышать, сколько именно я собираюсь вложить в этот подарок; но могу сразу сообщить вам, что намерен сделать его дешевым, сэр, чертовски дешевым! Моя идея управления переписчиками — похвала, а не пудинг, лесть, а не монеты! Когда придет время, я пришлю вам кольцо для измерения.

К продолжению нашей печальной повести. После того как остальные семеро почти полностью выздоровели, Генри слег с гриппом. Он только что поправился, и похоже, что Фанни собирается завершить этот список. Что касается меня, я в порядке, хотя я был вынужден диктовать «Анна» на языке глухонемых, что, я думаю, вы признаете, является comble.

Политика оставляет меня необычайно холодным. Кажется, что большая часть моих целей достигнута, и Седаркранц и Пильзах уволены. Остальное пошло прахом. Трехголовый осел на родине, в своем изобилии невежества, предпочитает собирать налоги и разгонять Матаафа силой или угрозой силы. Это может удаться, и я полагаю, удастся. Тем не менее это дорого, сурово, непопулярно и дестабилизирующе. Я достаточно молод, чтобы быть раздраженным, и полностью отвергаю и отрекаюсь от всей идеи политических дел. Успех в этой области, по-видимому, заключается в организации провала, оживленного клеветой на характер; и, как бы я ни любил маринады и горячую воду (по вашему точному выражению), в будущем я буду брать маринады у Кросса и Блэквелла, а горячую воду — с дозой хорошего Гленливета.

Не беспокойтесь совсем об обоях. Мы весь наш новый дом покрыли лаком, и он выглядит прекрасно. Хотел бы я, чтобы вы видели холл; бедная комната, ей пришлось начать жизнь как лазарету во время нашего недавнего посещения; но это действительно красивое, приятное место, и когда мы получим мебель, и картины, и то, что гораздо более декоративно, рамы для картин, он будет выглядеть возвышенно.

30 января.

Я написал Чарльзу, прося прислать из нашего дома «Синтаксис» и «Пляску смерти» Роулендсона, и умоляя о чем-нибудь о модах и нравах (особенно о модах) за 1814 год. Можете помочь? И «Судебный клерк», и «Сент-Ив» приходятся на этот роковой год. Собственно, я взялся за «Сент-Ива», просматривая «Ежегодный регистр» для другой книги. Есть своего рода причудливый список глав «Сент-Ива». (Начинается в Эдинбургском замке.) I. История льва (это была игрушка, которую он сделал и подарил девочке-гостье). II. История пары ножниц. III. Сент-Ив получает пачку денег. IV. Сент-Иву показывают дом. V. Побег. VI. Коттедж (Суонстон-колледж). VII. Курятник. VIII. Трое — компания, четверо — лишние. IX. Погонщики скота. X. Великая Северная дорога. XI. Берчелл Фенн. XII. Крытая повозка. XIII. Доктор. XIV. Луддиты. XV. На воре шапка горит. XVI. Граф де Керуалль (его дядя, богатый эмигрант, которого он находит убитым). XVII. Кузены. XVIII. Мистер сержант Гарроу. XIX. Встреча в «Корабле», Дувр. XX. Диана. XXI. Предрассудки герцога. XXII. Ложный гонец. XXIII. Лестница садовника. XXIV. Офицеры. XXV. Проблемы с герцогом. XXVI. Фуке снова. XXVII. Аэронавт. XXVIII. Чистокровный янки. XXIX. Во Франции. Не знаю, где остановиться. Кстати, мне нужна книга о Париже и первом возвращении эмигрантов и обо всем вплоть до «Ста дней»: знаете что-нибудь в моем духе? Я хочу в частности знать о них и о наполеоновских чиновниках и офицерах, и получить колорит и некоторые жизненные детали дела об обмене департаментами с одной стороны на другую. Десять глав набросаны, и VIII переписана мной, но потребует еще одной правки для удачи. Это просто история приключений, блуждающая по свету; но это, возможно, та защита, которая «лучше всего подходит моему гению», как сказал бы Алан. Хотел бы я чувствовать себя так же легко по поводу другой! Но что ж, все романы — тяжелое бремя, пока они делаются, и заметное разочарование, когда они закончены.

Ради Бога, дайте мне копию новой немецкой Белой книги по Самоа.

Р. Л. С.

ГЛАВА XXVI

В море, S.S. Mariposa, 19 февраля 93 г.

Мой дорогой Колвин, — вы увидите из этого заголовка, что я еще не умер и вряд ли умру. Я был довольно сильно не в духе, и это, собственно, одна из причин, почему Фанни, Белль и я отправились в месячную прогулку. Если быть совсем точным, думаю, пройдет около пяти недель, прежде чем мы вернемся домой. Мы пробудем от двух до трех недель в Сиднее. Уже, хотя мы отплыли только вчера, я чувствую себя как огурчик. Фанни съела целую курицу на завтрак, не говоря уже о горе горячих лепешек. Белль и я прикончили еще одну курицу на двоих, и как только я покончу с нынешней диктовкой, я примусь за пинту Гиннесса. Если вы думаете, что это похоже на умирание от чахотки в Апиа, я могу только сказать, что не согласен с вами. Что касается Дэвида, я до сих пор не получил свои корректуры, но обязательно буду ждать ваших предложений. Конечно, главы с 17 по 20 — это заминка, и признаюсь, я проскочил их, расправив оба крыла. Это, несомненно, то, на что вы жалуетесь. Действительно, я возлагал единственную надежду на мисс Грант. Если она не могла переправить меня, я чувствовал, что должен остаться там.

Насчет «Вечерних развлечений на островах» все, что вы говорите, весьма удовлетворительно. Вперед и к победе.

Отрывки из «Таймс», я действительно не могу доверить себе комментировать их. Они были чертовски удовлетворительны; такими же, и, возможно, даже более, было письмо, которое я получил в то же время от лорда Пемброка. Если у меня будет время, когда я буду проезжать через Окленд, я собираюсь встретиться с сэром Джорджем Греем.

Теперь я действительно думаю, что это все дела. Я был довольно болен и у меня было два небольших кровоизлияния, но второе, я полагаю, было случайным. Нет смысла отрицать, что это раздражает, потому что это так. Однако вы должны ожидать, что грипп оставит какой-то вред, а мое настроение, аппетит, мир на земле и добрая воля к людям — все на подъеме. В течение последней недели переписчица была занята другим, после чего я взялся, набросился и наполовину разрушил еще одну сказку, которую когда-то намеревался назвать «Ловец жемчуга», но теперь сократил и назвал «Шхуна Фарралон». У нас был отличный старт, пароход пришел на рассвете и как раз дал нам время получить письма, прежде чем он снова отплыл. Менеджер немецкой фирмы (о странные, изменившиеся дни!) танцевал вокруг нас все утро; его лодка доставила нас на пароход и обратно.

21 февраля.

Все по-прежнему хорошо. Переписчица была выбита из строя на день, но снова на ногах и весела; Фанни значительно лучше после путешествия; я был весел, как песчаный мальчик, как обычно в море. Переписчица сидит напротив меня, пишет своему потомству. Фанни на палубе. Я только что снабдил ее агентом Канадской тихоокеанской компании и таким образом оставил ее в хороших руках. Вы бы слышали меня за столом с ольстерским пуристом и маленьким каламбурящим микроскопистом по имени Дэвис. Белль занимается чем-то вроде глубокого «босуэллизирования»; после первого приема пищи, оценив, какие шутки здесь пройдут, я заметил: «Босуэлл запрещен во время этого круиза».

23-е.

Мы приближаемся к Окленду, и я должен закрыть свою почту. У трио все идет хорошо. Обе дамы крутятся вокруг поклонника — того самого, которого я для них откопал: я общий поставщик, и особенно велик в делах с поклонниками. Я исправил несколько корректур для Фанни вчера днем, уснул над ними в салоне — и весь корабль, кажется, сбежался посмотреть на меня. После того как я проснулся, принял горячую ванну, выпил пунш с виски и выкурил сигарету, и лег спать, и уснул тоже, в 8.30; рецидив часов Ваилимы. Проснулся сегодня и должен был идти к салонным часам, чтобы узнать время — никаких признаков рассвета — все небо в сером дождливом тумане. Только что позавтракал, написал одно письмо, регистрирую и закрываю это.

ГЛАВА XXVII

Плохая ручка, плохие чернила, плохой свет, плохая промокашка.

S. S. Mariposa, в море. Апиа должен быть на рассвете завтра, 9 вечера.

Мой дорогой Колвин, — у нас был забавный, но трагический отпуск, из которого мы возвращаемся в беспорядке. Фанни совсем больна, но, думаю, медленно и верно поправляется; Белль в ужасном состоянии из-за проблем с зубами, которые теперь, кажется, утихли; а я с чередой легких простуд, из которых мне наконец удалось состряпать прекрасный плеврит. Остановившись и потея в совершенно безвоздушной каюте, я, кажется, избавился от плеврита. Бедная Фанни получила очень мало удовольствия от своего визита, большую часть времени сидя на диете из мальтина и жидкой пищи — и это в то время, как остальные из нас пировали устрицами и грибами. Единственным дьяволом в кустах у Белль был стоматолог. Что касается меня, то меня принимали на Генеральной ассамблее Пресвитерианской церкви, а также в своего рода художественном клубе; произнес речи на обоих, и поэтому можно сказать, что я был, как святой Павел, всем для всех. У меня есть отчет о последнем мероприятии, который я собирался вложить в это... Сделал несколько великолепных фотографий, а также медальон у французского скульптора; встретил Грэма, который вернулся с нами до Окленда. Виделся также много с сэром Джорджем Греем; какая удивительная старая историческая фигура, чтобы идти под руку с вами и вспоминать древние события и случаи! Это делает человека маленьким, и все же то, в какой степени он одобрил то, что я сделал — или, скорее, пытался сделать, — воодушевило меня. Сэр Джордж, по крайней мере, эксперт, он знает эти расы: он не мелкий служащий с чернильницей и «Уиттакером».

В общем и целом, это было огромное веселье: даже Фанни получила немного живого спорта в начале; Белль и я — все время. Мы купили Фанни платье тайком, ярко-черный бархат и кружево Дюшес. И увы! она смогла надеть его только один раз. Но будем надеяться увидеть его еще на Самоа; оно действительно прекрасное. Обе дамы по-королевски экипированы в шелковые чулки и т. д. Мы возвращаемся, как из набега, с нашей добычей и нашими ранеными. Я теперь очень щеголеват: я объявил два года назад, что изменюсь. Неряшливая юность — ладно, но не неряшливая старость. Так что теперь я довольно опрятен; всегда белая рубашка, белый галстук, свежее бритье, шелк, носки, о, великолепное зрелище! — Больше невозможно,

Р. Л. С.

ГЛАВА XXVIII

Апрель 1893 г.

1. Лист 3. Дэви был бы привлечен к похожему диалекту, как он делает позже — например, с Дойгом, глава XIX. Это поистине шотландский.

4, «to lightly»; правильно; «to lightly» — хороший правильный шотландский глагол.

15. См. работы Аллана Рэмзи.

15, 16. Да, и это один из пигментов, которыми я пытаюсь нарисовать характер Престонгранжа. Это самая любопытная вещь — передать эту добрую, незначительную маску. Сделать что-то точным — значит рискнуть своим эффектом. И до дня своей смерти Дэви никогда не был уверен, чего добивался П. Не только это; очень часто П. и сам не знал. Был элемент простой симпатии к Дэви; был элемент решимости, на случай происшествий, оставаться с ним в хороших отношениях. Он надеялся, что его Барбара приведет его к ее ногам, к тому же, и сделает его управляемым. Вот почему он отправил его с ними в Хоуп-Парк. Но Дэви не может знать; я даю вам внутренний мир Дэви, а мой метод осуждает меня давать только внешнюю сторону как Престонгранжа, так и его политики.

— Я уделю внимание техническим деталям. И все же мне они кажутся частью истории, которая, в конце концов, историческая.

— Думаю, они хотели, чтобы Алан сбежал. Но когда или где это сказать? Я попробую.

— 20, «Dean». Я постараюсь сделать это понятнее.

Гл. XIII, боюсь, придется обойтись без ударов. Если бы я мог получить пару — нет, не может быть.

— XIV. Хорошо, сокращу.

— XV. Мне пришлось бы ставить примечание к каждому слову; а тот, кто не может читать по-шотландски, никогда не сможет насладиться Тодом Лапрейком.

— XVII. Совершенно верно. Я могу сделать это понятнее, и сделаю.

— XVIII. Я знаю, но я должен спешить здесь; это сломанная спина моей истории; немного дел, кратко совершенных, и я прыгаю к юбкам Барбары.

Лист 57. Опять совершенно верно; я сделаю это понятным.

Гл. XX. Я сделаю все эти моменты ясными. Насчет леди Престонгранж (не леди Грант, только мисс Грант, дорогая моя, хотя леди Престонгранж, сказал домини) я увлечен вашей идеей о ее смерти и подумываю заменить ее безликой тетей.

Лист 78. Не вижу, как уменьшить этот эффект. О нем действительно мало сказано; и я знаю, что Катриона это сделала. Но я попробую.

— 89. Я знаю. Это моя старая головоломка. Видите ли, диалект К. — не совсем усыпан розами. Если бы я только знал гэльский. Ну, я попробую найти другое выражение.

Конец. Я попробую переработать его. Джеймс был в Дюнкерке, заказывая почтовых лошадей для своего собственного отступления. Катриона действительно почувствовала подозрения из-за письма, и, беспечный джентльмен, я же говорил вам — или она, по крайней мере... Да, кровавые деньги, я обеспокоен из-за саквояжа; это присутствие Катрионы беспокоит меня; кража саквояжа историческая...

Мне, признаюсь, в корректуре это кажется очень красивой работой. Дэвида самого я обсуждать отказываюсь; он есть. Лорд-адвокат, думаю, сильный набросок очень сложного характера, Джеймс Мор — достаточен; а две девушки — очень приятные создания. Но о боже, я чуть не потерял сердце из-за Барбары! Я не совсем такой постоянный, как Дэвид, и даже он — ну, он не знал этого, во всяком случае! «Тод Лапрейк» — это кусок живого шотландского языка: если бы я никогда не написал ничего, кроме этого и «Своенравной Джанет», я все равно был бы писателем. Недостатки «Д. Б.» присущи ему, боюсь. Но в целом я далеко не недоволен этой повестью. Им нужно больше Алана? Ну, они не могут его получить.

Я обнаружил, что моя слава значительно выросла по возвращении к цивилизации. Digito monstrari — новый опыт; люди в Сиднее все смотрели на меня на улицах; и это было очень странно. Здесь, конечно, я только белый вождь в Большом доме для туземцев; а для белых — либо союзник, либо враг. Это гораздо более здоровое состояние дел. Если бы я жил в атмосфере лести, я бы в конце концов начал брыкаться против рожна. О мой прекрасный лес, о мой прекрасный сияющий, ветреный дом, какая радость была снова увидеть их! Здесь нет шанса воспринимать себя слишком серьезно.

Трудность конца — в массе материала, который нужно охватить, и малом времени, оставшемся для этого. Я имею в виду с момента опасности ареста Алана. Но я только что увидел выход, я действительно верю.

Пасхальное воскресенье.

Я дошел до листа 28 и закончил главу о юридических тонкостях. Что ж, они всегда казались мне сутью истории, которая является историей cause célèbre; более того, они — оправдание моих выдумок; если эти люди зашли так далеко (допуская, что Дэви на них наскочил), не зашли бы они гораздо дальше? Но, конечно, я знал, что они — трудность; решил провести их через разговор; подошел к этому (как кажется) с трусливой тревогой; и наполнил это болтовней, сэр, болтовней. Я оставил все свои факты, но удалил 42 строки. Не удивлюсь, если закончу тем, что перепишу ее. Не технические детали шокировали вас, а мое плохое искусство. Очень странно, что X — такая хорошая глава, а IX и XI — безнадежно плохие. Похоже, что XI тоже придется переделать. Если бы X не подбодрила меня, я был бы в унынии, но X в любом случае живая, а жизнь — это все.

Четверг, 5 апреля.

Ну, никакой маскировки не получится; Фанни нездорова, и мы в жалком беспокойстве...

Friday, 7th.

Я благодарен сказать, что новое лекарство сразу облегчило ее состояние. Траур был снят с дня для всех нас. Чтобы сделать вещи лучше, утро — ах! такое утро, какого вы никогда не видели; рай на земле по сладости, свежести, глубине невообразимого цвета и огромной тишине, нарушаемой в этот момент только отдаленным ропотом Тихого океана и богатым щебетанием одной птицы. Вы не можете представить, какое это облегчение; кажется, это новый мир. У нее такая необычайная восстановительная сила, что я надеюсь на лучшее. Я устал, как только может быть человек. Это большое испытание для семьи, и я благодарю Бога, что кажется, будто наша собирается вынести его хорошо. И о! если только это отпустит, это будет лишь приятным воспоминанием. Мы все нездоровы, кроме Ллойда: Фанни, как сказано выше; сам почти вымер; Белль, совершенно переутомлена и с зубной болью; повар, с больной ногой; дворецкий, повержен больной ногой. Эх, что за семья!