««Вверх по стране»: Письма сестре из Верхних провинций Индии»

«Я рад, мисс Иден, — сказал Уэбб, — что вы не испугались с первого взгляда, потому что лошадь сразу бы это почувствовала; а это, пожалуй, лучшая лошадь в нашей конюшне, что немало значит. Я проехал на ней весь путь от Курнала, и мне кажется, это было так же удобно, как сидеть в хорошем кресле». Думаю, если бы лошадь увидела Уэбба в его дорожном костюме, она бы не согласилась быть под ним креслом: фланелевая куртка, кожаные штаны, кожаные гетры и огромная шляпа из белых перьев, подбитая зеленым, которая должна защищать от солнца; а теперь он еще отрастил длинную бороду и едет рядом с экипажем, либо по-обычному, либо боком, если тренирует одну из наших лошадей. Г. говорит, что ему интересно, как сикхи опишут его в своих журналах. Мы наконец получили доступ к чепцам мистера Д., которые были упакованы ровно год назад и выглядят такими свежими, будто девушка-модистка только что принесла их из магазина за углом, блондовое кружево внутри выглядит совсем свежим и голубоватым, а марлевая лента только что развернута. Это очень странно, и я придерживаюсь мнения, что было бы разумно даже сейчас запаять нас в олово до тех пор, пока не придет время возвращаться домой. Мы бы больше не менялись. Чепцы особенно хороши. Я намерена появиться в своем в Ферозпуре, чтобы дать Ранджиту некоторое представление о том, что к чему в вопросе чепцов.

Маттае, понедельник, 12 ноября.

В субботу мы совершили наш первый переход до Наллигхура: дороги плохие, лошадь — ангел. Экипаж использовать было нельзя. Г. вез меня последнюю половину пути в гичке мистера К., а мистер К. вез Ф. В воскресенье после обеда мы отправились на слонах осматривать Наллигхур. Это красивое место, и у старого раджи очень милый маленький дворец на вершине холма, выходящий на его деревню, и он сам приятный, джентльменского вида старик, очень светлокожий, со светлыми волосами, что, как я полагаю, является болезнью, почти граничащей с проказой, но выглядело это неплохо — совсем наоборот, довольно изысканно и по-европейски. Все сикхские вожди под опекой мистера К. выглядят довольными; он заставляет их содержать свои дороги и дворцы в порядке. С миссис К. на днях случился печальный несчастный случай. Она выехала на прогулку с детьми; один из ее носильщиков задел мула, который лягнул и сбросил ее через голову. Она сломала одну руку в двух местах и вывихнула другое запястье. Мистера К. не было, а доктора ближе Сабатхи не нашлось; она оставалась четыре дня с этими сломанными руками, прежде чем удалось привезти доктора Л. из Сабатхи, но кости ей вправили, и она идет на поправку. Эта нехватка докторов в Индии часто должна быть тяжким бедствием. Миссис Р. из Симлы, чей муж был отправлен резидентом в ——, куда она должна к нему присоединиться, приходила к нам в слезах на прошлой неделе, говоря, что у нее двое болезненных детей, а доктора нет в радиусе ста миль, и она хотела, чтобы я упомянула об этом Г. Я подумала, в каком состоянии были бы вы и как бы вы немедленно забрали своего майора Р. из его резиденции. Все доктора нужны армии, поэтому я не думала, что у нее много шансов, но у Г., к счастью, был один свободный в распоряжении, и бедная маленькая женщина была очень благодарна.

Прошлой ночью в Наллигхуре была сильная гроза, и мы привезли ее сюда с собой; и, полагаю, никогда еще не видели таких жалких существ, шлепающих по тому, что можно назвать нашими личными апартаментами, в галошах и с зонтиками, раскрытыми в особенно протекающих местах — слуги дрожат и жмутся друг к другу, нужны паланкины, чтобы доставить нас к завтраку и обеду — короче говоря, беспорядок.

Рупур, вторник, 13 ноября.

Это памятное место, где лорд Уильям и Ранджит имели свою встречу, «где эти сыны славы, эти два светила людей, встретились в долине Рупура. Вы упустили вид земной славы. Люди могли бы сказать, что до тех пор истинная пышность была одинока, но теперь она сочеталась сама с собой» и т. д. Откуда это цитата? Вы не знаете — вы ничего не знаете. Но что касается этой сцены славы, то это большая равнина — короче говоря, кусочек Индии — с разрушенным фортом с одной стороны и длинным узким базаром из глиняных хижин с другой, а Сатледж мирно течет примерно в миле от нашего лагеря. У нас те же палатки, что были у лорда У., по крайней мере, их точные копии; поэтому мы вполне соответствуем великолепной встрече. Возможно, наши палатки на оттенок красивее, будучи очень глубокого шоколадного цвета из-за вчерашнего дождя. Они, конечно, были опущены в грязь и приобрели этот насыщенный коричневый оттенок. Более того, мне пришло в голову, что у меня сегодня очень замерзли ноги, и в конце концов я обнаружила, что влага просачивается из сетринджи (индийское оправдание для напольного покрытия) на каждом шагу, и я велела их убрать, а палатку обильно и щедро устлали чистой соломой, придав всему вид и запах развалившегося наемного экипажа. Г. каждый день замечает, как и в прошлом году: «Что ж! Хотел бы я, чтобы сэр Чарльз Меткалф мог видеть нас и объяснить, почему это роскошный способ путешествия». Страдания скота, как обычно, делают утренний переход ненавистным. Мы потеряли семь верблюдов и двух волов за семь дней и обычно приходим как раз к моменту их предсмертной агонии.

Среда, 14 ноября.

Я не могу дать названия этим местам, но мы в трех переходах от Лудхияны. У меня сегодня утром был такой милый подарок, по крайней мере, довольно милый. Это слоненок, девяти месяцев от роду, пойманный в Сахаранпуре джемадаром погонщиков, и он обучал его для меня, и предложил его через капитана Д., своего хозяина. У. и я уже некоторое время искали гигантскую козу, чтобы Чанс мог ездить на ней в торжественных случаях, но юный слон гораздо более уместен и это как раз то, чего будут ожидать собаки Ранджита. Он как раз доходит мне до локтя, кажется, обладает таким же скверным характером, как у Чанса, и такой же любовью к еде, и в целом довольно похож на него. Я не знала, что такие маленькие слоны ценны, но, оказывается, это так, как сказал мне бабу: «Совершенно модная вещь; великие раджи любят их, чтобы маленькие раджи могли на них ездить». Погонщик не хотел брать денег, поэтому я оценила его, и он стоит около сорока фунтов, и я попросила мистера К. подарить ему пару шалей и пару браслетов на эту сумму, в сопровождении изящной персидской речи, которая, как посчитал К., стоила примерно такой же суммы. Голубые шали подошли бы к моему собственному недомоганию в самый раз. Инвеститура состоялась в моей палатке, и превосходный погонщик был очень тронут, мистер К. говорит — его речью, я думаю — голубизной шалей, и человек, вероятно, сожалел о своем маленьком слоне.

За последние десять дней произошел обмен тридцатью слонами с различными вождями. Чанс никогда не собирается расставаться со своим, и, как заметил капитан Д. своими самыми медленными тонами: «Примерно через сорок лет это будет очень красивый слон». Очень интересно, потому что мне было бы естественно очень досадно, если бы через сорок лет он оказался большим нескладным зверем. Джиммунд пришел с Чансом под мышкой, чтобы сделать салам, и когда я спросила, в чем дело, он сказал, что пришел сказать, что очень рад, что у его Чанса появился «хотти». Вы, конечно, знаете, что мы привычно называем слонов «хотти», имя, которое можно было бы безопасно применить к любому другому животному в Индии, но я полагаю, что слоны имели право первого выбора имен и взяли наиболее подходящее.

ГЛАВА XXV.

Четверг, 15 ноября 1838 г.

Августовская почта пришла сегодня; через неделю после сентябрьского пакета. Ваше дорогое, хорошее письмо пришло оба последних раза, не делая своего обычного крюка через Калькутту, что очень умно с его стороны. Конечно, Ньюсоллс — очень приятное место; смотрите, не упустите его из рук, пока я не притрушу к двери на своем слоне сорок лет спустя.

Пятница, Лудхияна.

Кавалерия, артиллерия и второй пехотный полк, который должен составить эскорт, встретили нас сегодня утром, и салют был дан из гаубиц, которые Г. велел сделать, чтобы подарить Ранджиту. Они очень красивые, украшены больше, чем наши солдаты считают подобающим, но как раз так, как понравилось бы Ранджиту; там есть яркая звезда Пенджаба с профилем Ранджита на пушке; и капитан Э. говорит, что тысячи сикхов приходили посмотреть на эти пушки, и все они делают салам портрету Ранджита, как если бы это был он сам.

Воскресенье, 18 ноября.

На этой станции строили небольшую церковь, и хотя она не закончена, они очень хотели, чтобы мистер Й. попробовал ее, так как неизвестно, когда еще какой-нибудь священник проедет через Лудхияну; поэтому все наши стулья и скамеечки для ног были отправлены туда, чтобы превратиться в церковные скамьи, и мистер Й. произнес очень хорошую проповедь. Здесь есть три американских миссионера, но они не совершили никаких обращений.

—— —— отправился на поиски Ранджита, который всегда делает вид, что пропал, когда ему предстоит встреча с каким-нибудь великим властителем, и уезжает на охоту. Его обычно успевают поймать вовремя, но по этикету ни одна из сторон не должна выглядеть так, будто ждет другую, поэтому, если Ранджит уезжает на охоту, Г. должен остановиться, чтобы пострелять или порыбачить. Это не задержит нас надолго, если мы остановимся, чтобы съесть все, что он сможет здесь убить.

Понедельник и вторник, 19 и 20 ноября.

Мы проходили по десять миль каждый день, не видя, кажется, ни дерева, ни здания. Слон Чанса приходит каждый день после обеда, чтобы показаться, и его образование быстро продвигается под присмотром великолепного индивидуума в желтом атласном платье, который получил очень ответственную должность его погонщика. Он уже научился опускаться на колени и отличной шутке — наполнять свой маленький хобот-пиявку водой и брызгать ею в любого, кто его оскорбит.

Чанс и он ужасно похожи по характеру — жадные и своевольные; и, если не считать носа, очень похожи внешне.

Среда, 21 ноября.

В лагере было очень шумно первые две ночи, и Х. обошел различных командиров и договорился с часовыми, которые, я полагаю, должны были отрубить головы любому человеку, верблюду или слону, который осмелился бы заговорить или завыть, ибо с тех пор не было ни звука. «Джентльмены, которые кашляют, должны быть лишь слегка ранены», как говорится в «Отвергнутых адресах». Это действительно заманчиво, потому что у носильщиков палаток со всеми их женами и детьми начался походный кашель, и так как они спят вокруг своих питчи, постоянно слышится звук отхаркивания. Розину ограбил ее возница. Х. привел человека к Д., и деньги были возвращены.

У меня была небольшая домашняя жалоба, которую я должна была отправить ему вчера вечером.

Я всегда думаю, что эти домашние истории могут позабавить вас в Англии своим контрастом с привычками той превосходной страны, из которой я была вывезена. Есть слуга, называемый сирдар-бирар, или глава всех носильщиков паланкинов и тонджонов, чья обязанность — идти рядом с паланкином и следить за тем, чтобы носильщики несли его правильно.

У нас это было скорее синекурой, но человек всегда был хорошим маленьким слугой, привязался ко мне и, как предполагается, всегда должен быть у двери моей палатки с зонтиком; он держит тонджон наготове, а в Калькутте всегда спал у моей двери и был под рукой для всего, что требовалось. Короче говоря, «Лотон» был всеобщим любимцем и считался удивительно активным. К моему удивлению, вчера он пришел сказать, что никак не может ходить с моим паланкином каждое утро; дороги были такими плохими, что он уставал. Короче говоря, он явно хотел место на слоне, которое есть у слуг, подающих к столу; но бирары — это класс, который может проходить тридцать миль в день; и это было очень похоже на то, как если бы ваш кучер попросил ехать в карете, так как ему слишком трудно править. Я сказала, что ему лучше обратиться к капитану Х., когда у него возникнут трудности, и что я не сомневаюсь, что капитан Х. найдет одного из других бираров, который будет рад занять место сирдара, и что тогда Лотону нужно будет нести паланкин только половину пути. (В настоящее время он не несет ничего.) Я сказала капитану Х. сегодня утром, и я думала, у него случится припадок. Он еще не привык к мысли о количестве людей, которые содержатся просто для вида или даже для работы; на все есть двойной комплект. У Ф. и у меня по тридцать два бирара, в то время как у других людей по восемь, чтобы никогда не возникало трудностей; и идея о том, что я должна сама руководить своими бирарами в дороге, показалась Х. удивительно забавной.

Я думаю, это было бы так, поскольку я не знаю ни одного слова на хиндустани, чтобы сказать им. Я оставила это ему на усмотрение, и бедный Лотон разжалован в рядовые. Он очень дорожит ливреей с золотым галуном и еще больше — двумя рупиями в месяц, которые теряет. Бирар живет на это и все остальное отправляет домой. Все они из окрестностей Патны, никогда не привозят своих жен, но живут вместе, как большая семья; по сути, продают себя на столько-то лет, а потом, когда заработают достаточно, чтобы купить кусочек земли, уезжают домой на всю жизнь. Надеюсь, капитан Х. позволит себя упросить, как майор Дж., потому что я умру, если Лотона не восстановят вовремя. Он был большим любимцем лорда У., и я скорее думаю, что избаловала его, повысив ему жалованье отчасти по этой причине. У капитана Х. настоящее индийское чувство, что слуга, возражающий против приказа, — это своего рода порочность, с которой нельзя мириться — короче говоря, в которую нельзя поверить. Я сказала, что, поскольку это первое нарушение, он должен быть настолько снисходителен, насколько может, и он сказал: «Конечно, было бы очень снисходительно просто выгнать человека. Уверяю вас, мисс Иден, туземец предал бы смерти человека, который отказался бы бежать рядом с его паланкином!». Мне кажется, я вижу себя отрезающей голову Лотону парой ножниц. Очень страшно думать о количестве мелких раджей в стране, которые имеют власть жизни и смерти над своими последователями. Этим, должно быть, очень часто злоупотребляют.

Суббота, 24 ноября.

У нас было три коротких перехода. Мне не намного лучше. Кроме перехода, я веду себя как можно тише и не выходила ни к одному приему пищи, ни из своей палатки, кроме как посидеть в кресле перед ней между пятью и шестью. Я всегда считаю погоду очень тяжелой на равнинах. Утром термометр был на 45°, и мы все дрожали, закутанные в шали и плащи, а в двенадцать стекло поднялось до 83°, и теперь мы сидим под панками с небольшим количеством одежды. Это происходит каждый день, и я не могу считать это полезным. Сегодня утром было интересное прибытие из Дели, мой браслет с портретом Г., который я отправляла обратно, чтобы подогнать крышку к портрету, и он вернулся так прекрасно исправленным — с бирюзовым крестом на эмалированной крышке. Затем мистер Б., который курировал мой личный браслет, взял на себя по общественной линии рамку для моего портрета Королевы, который должен быть подарен Ранджиту, и рамка пришла вместе с браслетом. У них не было времени на красивый дизайн всех орденов Подвязки и Бани и т. д., который я хотела, и поэтому они просто сделали рамку настолько массивной, насколько могли. Она из чистого золота, очень хорошо сделана, с чем-то вроде раковины в каждом углу, инкрустированной драгоценными камнями, и одним очень хорошим бриллиантом в каждой раковине.

Материалы стоят около 500 фунтов стерлингов. Сорок ювелиров работали над этим день и ночь, и главный ювелир ожидает хелвут, или почетный халат, с парой шалей за свою активность. Это будет очень красивый пункт в списке подарков, и его должны вручить в торжественной обстановке.

Один из главных сирдаров Ранджита приехал сегодня в лагерь, и был очень хороший дурбар, так как его должны были принять как посла. Он великий астроном, и, к счастью, в Тоша-Ханне были планетарий и некоторые астрономические инструменты, которые Г. добавил к своим подаркам, и человек ушел, говорят, совершенно довольный. Каждый вечер будет прибывать сто кувшинов сладостей, что является большой радостью для туземных слуг.

ГЛАВА XXVI.

Лагерь, Ферозпур, среда, 28 ноября 1838 г.

Я упаковала для вас большой пакет в субботу, который будет сопровождать это письмо; но я стеснялась делать его толще. В воскресенье весь лагерь был рад остановке; песчаные дороги очень утомляют всех людей.

На церкви, как мне сказали, было очень много прихожан; у нас сейчас так много войск, и проповеди Й. пользуются большой репутацией. В понедельник мы прошли еще одиннадцать миль с тем же пыльным результатом. Главный инцидент заключался в том, что Г. должен был опробовать арабскую лошадь У. О., которая является совершенным ягненком в толпе и предназначалась для участия в великом смотре, «который должен состояться»; но сайис по ошибке дал ему другую лошадь У., которая тянет хуже, чем собственная лошадь Г. Ф., которая ехала с ним, заверила его, что у арабской лошади такой нежный рот, что она раздражается только потому, что он держит ее слишком туго: он ослабил поводья — лошадь рванула как пуля, а за ней рванули двадцать пять человек из личной охраны, думая, что его светлости угодно ехать в таком бешеном темпе: рванул М., который был при исполнении; короче говоря, ничего не могло быть лучше этой идеи; но все они остановились, когда увидели, в чем дело. Лошадь Г. скакала два мили для собственного удовольствия, а потом он заставил ее проскакать еще одну для своего, и наконец сменил ее на свою собственную лошадь, чьи достоинства возросли в сравнении. Я была в карете позади, и У. подъехал в величайшем волнении — услышав об ошибке — и как раз когда он говорил, что лошадь убежит, двое из охраны вернулись сказать, что так и случилось; так что он получил удовольствие от хорошего пророчества.

Вчера мы прошли двенадцать миль. Мое здоровье ни лучше, ни хуже, поэтому я ехала в карете; все остальные проехали последние четыре мили верхом и были встречены М. и всем его штабом в городе Ферозпур. Г. позволил мне уехать на полмили вперед, чтобы избежать пыли, что, должно быть, шокировало генерала Р., который никогда не позволяет даже маленькой собачке опережать его в походе.

Я проехала мимо него и его свиты у обочины дороги, выстроенных по самым строгим правилам — очень большая группа треуголок. Генерал Р. впереди, один, затем длинный ряд генералов, затем ряд подлиннее более низкого ранга. Это был слишком важный и военный момент для разговора. Я не была уверена, не является ли нарушением поцеловать руку; однако я решилась на это маленькое движение, которое было встречено доброжелательным «clignotement de l’œil», означающим «Неправильно, но на этот раз прощаю».

Я приехала на три четверти часа раньше остальных, которые шли шагом, и генерал Э. сказал Ф., что они всегда маршируют в такой манере — генерал Р. впереди, они позади — рысь никогда не разрешается.

Генерал Р. был необычайно любезен и пришел нанести мне визит в мою палатку, где я лежала, вся в пыли и усталости, мечтая о завтраке. Сэр У. К. тоже зашел на минуту, в самом веселом настроении, не такой толстый, как в Калькутте — мы ожидали, что он будет вдвое больше. Я сказала ему, что он похудел, и он вернулся к своей любимой истории о придворных, говоривших Георгу IV, когда тот был в самом толстом состоянии: «Ваше Величество восстанавливает свою фигуру!»

У нас был очень интересный посланник от генерала А., который работает на Ранджита в Пешаваре и который написал каждому из нас свои вежливые французские сожаления, что не может приехать сюда, но он прислал «un très petit paquet» шалей, которые мы поручили ему заказать в Кашмире, когда видели его в Калькутте, а также кашмирские платья, которые он обещал. Он заявил, что никогда не было таких неудач; что он посылал семь или восемь «surveillants» в Кашмир, «mais on m’a tout gâté».

Час спустя прибыла вместо «petit paquet» очень большая подушка, или, скорее, маленькая оттоманка, принесенная двумя мужчинами, и тогда мы начали резать, кромсать и разрывать клеенку, муслин и шалевую бумагу, и наконец добрались до сокровищ. Четыре шалевых платья, четыре великолепные квадратные шали и четыре длинных шарфа в тон платьям — но тонкость и яркость всего этого невозможно описать. В конце концов начинаешь ценить шали только за их тонкость, а мы ничего подобного не видели. Их делали полтора года. Мы узнали цены на эти шали, которые очень дешевы, учитывая их красоту. Платья в Калькутте были обещаны нам в подарок; но в обстоятельствах нашего пребывания в стране Ранджита, а А. — один из его генералов, мы хотим заплатить за них, что капитан Э. взял на себя. Я теперь говорю еще раз, как часто говорила раньше, я действительно не хочу больше шалей, но все же хочу, когда они попадаются мне на глаза.

После обеда сэр У. К., Б., У., М. и еще двое или трое отправились на слонах засвидетельствовать почтение Махарадже и встретили на полпути Кхарака Сингха, его сына и предполагаемого наследника, Аджита Сингха, нашего друга из Симлы, и Суджит Сингха, великого денди Пенджаба, с несколькими другими, направлявшимися засвидетельствовать почтение Г. Махараджа остался в выигрыше.

Кхарак Сингх, по-видимому, идиот; некоторые говорят, что он только притворяется, чтобы Ранджит не ревновал его, но это выглядит как очень непритворная и полная глупость.

Ранджит задержал нашу делегацию очень поздно. Он был в самом лучшем настроении, сказал У., и громко смеялся над несколькими шутками. Сэр У. К. понравился всем сикхам. Он очень веселый, помимо того, что любезен в манерах, и говорит без умолку. Ранджит предложил немного своего вина, своего рода жидкого огня, к которому не приближаются даже наши самые крепкие спиртные напитки, и в целом европейцы не могут проглотить больше капли.

Сэр У. опрокинул свой стакан, а затем попросил еще один, что они сочли очень изысканным. Он вернулся, конечно, очень пьяным, но они сказали, что он был очень забавен за обедом. На этих дурбарах всегда бывают научи, и одна из прежних знакомых У., называемая «Лотос», которая очень красива, выглядела так мило, что У. спросил Э., может ли он дать ей маленький букетик жемчужных цветов, который давали всем джентльменам. Э. сказал, что это позабавит Махараджу, так оно и вышло, но Б. серьезно обеспокоен ужасной потерей для Правительства жемчужного букета. Он стоил, полагаю, около десяти шиллингов.

Пятница.

Вчера был день великой встречи. Все дамы (всего десять со всей армией) пришли к завтраку в половине восьмого, и «сам великий Панджандрум» тоже.

Я не была ни на одном приеме пищи и почти никого не видела последние три недели, поэтому я не присоединилась к ним, пока не пришло время прибытия Ранджита: когда он был в конце улицы, Г. и все джентльмены отправились на своих слонах встречать его.

Слонов было так много, что столкновение при встрече было очень сильным и очень разрушительным для хауд и драпировок. Г. проводил Махараджу в первую большую палатку, где мы все ждали; но сикхи очень неуправляемы, и они ворвались со всех сторон, а европейские офицеры были еще хуже, так что палатка была полна в одно мгновение, и так как свет проникает только снизу, толпа сделала ее совершенно темной, и старик казался сбитым с толку и встревоженным. Однако он посидел несколько минут на диване между Г. и мной и пришел в себя. Он точно как старая мышь, с седыми бакенбардами и одним глазом. Когда они вошли во внутреннюю палатку, которая должна была быть совершенно частной, английские офицеры были просто как медведи; отстранили всех часовых, абсолютно отказались слушать адъютантов и заполнили комнату; поэтому тогда, обнаружив, что это должно быть публично, Г. послал нам весть, что мы все можем прийти туда, и у нас был хороший вид на все это.

На Ранджите не было никаких драгоценностей, ничего, кроме самого обычного платья из красного шелка. Сначала на нем было два чулка, что считалось необычным обстоятельством; но он очень скоро ухитрился снять один, чтобы сидеть с одной ногой в руке, с комфортом. Б. был очень занят тем, чтобы попытаться продвинуть одну ножку своего стула на ковер, в чем он наконец преуспел.

Рядом с ним сидел Хира Сингх, очень красивый мальчик, который является любимцем Ранджита и был увешан изумрудами и жемчугом. Дхиан Сингх, его отец, — премьер-министр и необычайно хорош собой: он был одет в желтый атлас, с большим количеством кольчуги и стальной кирасой. Все их костюмы были очень живописны. Там были маленькие мальчик и девочка лет четырех-пяти, дети кого-то из сирдаров Ранджита, погибших в битве, и он всегда держит этих детей при себе и женил их друг на друге. Они ползали по полу и бегали туда-сюда между Ранджитом и Г., и в один момент маленький мальчик обвил рукой ногу Г. Я послала попросить у Б. два обычных жемчужных ожерелья, которые дают в качестве хелвутов, и отправила их с частной запиской Г., который отдал их детям, что привело в восторг старую мышь.

После получасового разговора сэр У. К. с некоторыми из наших джентльменов промаршировал по комнате с моим портретом Королевы на зелено-золотой подушке; все англичане встали, и был дан салют из двадцати одного орудия. Ранджит взял его в руки, хотя он был очень тяжелым, и рассматривал его по крайней мере пять минут своим одним пронзительным глазом, и попросил Б. объяснить значение державы и скипетра, и правильно ли платье, и действительно ли он похож; а затем сказал, что это самый приятный подарок, который он мог получить, и что по возвращении в свой лагерь портрет будет повешен перед его палаткой и будет дан королевский салют. Когда были вручены все остальные подарки, которые могли поместиться на подносах, Махарадже были преподнесены 200 снарядов (не рыб, а пороховых снарядов) и две великолепные гаубицы, которые были отлиты специально для него (как я, кажется, говорила вам), что, по-видимому, понравилось ему; а снаружи был слон в золотой сбруе и семь лошадей, столь же богато украшенных. Его самая сильная страсть по-прежнему лошади: одна из них пришлась ему по вкусу, и он совсем забыл о своем величии и выбежал на солнце, чтобы пощупать ее ноги и осмотреть ее. Уэбб (кучер) спускался после обеда, чтобы отвезти лошадей Миззура Ранджиту, и рассказал нам такую забавную историю о своем интервью.

Он говорит на своего рода полуйоркширском, полуиндийском диалекте.

«Ну, видите ли, милорд, у меня было долгое дело. Старик молился, и все время, пока он молился, он присматривал за моими лошадьми. Наконец он встает, а я устал ждать на этом солнце. Но боже! Мисс Иден, потом приходит та картина, которую вы рисовали; а потом старик посылает за своим сирдаром, и этот сирдар, и они все падают на колени, человек шестьдесят их, и сначала один смотрит, потом другой, и Ранджит задал мне столько вопросов, я хотел, чтобы картина была подальше. Он говорил о ней полтора часа, а я сказал ему, что никогда не видел Королеву. Как я мог? Я был здесь с двумя Генерал-губернаторами, и двенадцать лет в Индии сверх того. Так вот он говорит, говорит он: «какой Генерал-губернатор вам больше нравится?». А я говорю: «Ну, Махараджа, у меня нет особых претензий ни к одному из них». Так вот мы вывели лошадей, и старик бегал вокруг, осматривая их, больше похожий на кули, чем на короля. Я никогда не видел человека, который был бы так доволен, и он заставил меня проехать на них. Так что, когда я был там почти четыре часа, все на солнце, он дал мне эту пару золотых браслетов и эту пару шалей; и он говорит, говорит он: «Иди и покажись Лорду Сахибу, прямо как есть: смотри, не снимай их». Но боже! Я не хотел приходить в таком виде, так что вот они!»

Б. стоял рядом, так что у меня хватило присутствия духа сказать: «Конечно, лорд А. должен позволить Уэббу оставить их»; и он сказал прямо, что за любую фактически выполненную службу это была лишь оплата, и они вряд ли оплатят Уэббу все хлопоты, которые он имел с молодыми лошадьми. Так что Уэбб ушел очень счастливым, и я полагаю, когда мы вернемся в Калькутту, миссис Уэбб будет так же счастлива.

ГЛАВА XXVII.

Воскресенье, 2 декабря 1838 г.

Я была очень выбита из сил вчера дурбаром позавчера. Я никогда не говорила вам — такая ужасная мысль! Тот ваш ящик с тем прекрасным бархатным пелиссом — тем синим плащом — теми маленькими «modes» мадемуазель Софи, все это, боюсь, корм для акул. Пожалуйста, всегда указывайте название корабля, которым вы отправляете такие сокровища. Вы и Р. оба упоминали, что эти конкретные сокровища отплыли в последнюю неделю июня; единственные два корабля в списке, которые действительно отплыли тогда, были «Серингапатам» и «Протектор».

Мы выяснили, что на первом ничего для нас не было, а несчастный «Протектор» потерпел крушение у Сандхедса, и спаслось только пять человек из экипажа. Было много всяких печальных ужасов по поводу кораблекрушения, поэтому долгое время мне и в голову не приходило думать о своем маленьком вложении в нем, но я полагаю, оно должно было быть там. Пассажиров, после того как они провели два дня и две ночи в шлюпках, обогнал корабль, идущий в Калькутту, но этот корабль был в большой опасности от шквала, и так как они все были далеко от земли, он не смог убрать паруса, так что потерпевшие кораблекрушение люди должны были видеть, как корабль проходит мимо них, не подав никакого знака, как раз когда они были почти при последнем издыхании. Я уверена, что это должно было добавить муку к смерти.

Мука добавляется к потере моего ящика тем, что я вижу «ящик с одеждой, подобранный в море, с места крушения «Протектора», для продажи с аукциона в пользу ——» я забыла кого — индивидуума, который его подобрал. Мой, наверняка, и если они не хотят отдать мне ящик, я не вижу, почему он не продан в мою пользу. Вернемся к моему дневнику. — В четверг вечером Г. дал обед на пятьдесят генералов и полковников и т. д., и говорят, что Сен-Клу покрывает себя славой обедами, которые он готовит. Они действительно удивительны. Я посылала за ним сегодня утром, чтобы сказать ему об этом, и он всегда очень забавен, так похож на одного из негров Мэтьюза.

«Если мадам довольна, нечего сказать, и, конечно, я делаю все возможное, но в конце концов, что есть?—нет овощей, нет фруктов; нельзя убить быка из-за религии этих проклятых сикхов; наконец, у меня пыль вместо соуса. Боже мой, какая страна!»

В пятницу утром Г. отправился с ответным визитом к Ранджиту. Это было просто повторение тех же церемоний, говорит он. Он попросил Г. прийти на частную конференцию на два часа перед научем, который он собирается дать нам завтра. Некоторые из его подарков были очень красивы, особенно кровать с золотыми ножками, полностью инкрустированная рубинами и изумрудами, причем вся обивка кровати была из желтой шали. Была также одна пара голубых шалей, которые стоили Ранджиту 240 фунтов стерлингов и которые совершенно уникальны.

Дж. устроил еще один большой обед на пятьдесят полковников, майоров и т. д., а мы с Ф. обедали в моей палатке. Его «мужской» обед на этот раз прошел приятно и оживленно. Сен-Клу поддержал свою репутацию, и мне показалось, что Дж. и У. вернулись после обеда скорее веселыми, чем наоборот.

В лагере ужасно шумно. Кавалерия расположилась прямо за нашими палатками: одна лошадь срывается с привязи, идет и кусает всех остальных, те начинают лягаться и тоже срываются, все сайсы просыпаются и начинают кричать, палатку ставят на место, забивая колышки, а лошади все это время ржут, пока их снова не привяжут. К тому же в пехотном полку есть сумасшедший барабанщик (или даже два-три). Он начинает барабанить в пять утра и не умолкает до семи. Полагаю, это какой-то военный маневр, но мне бы хотелось, чтобы он этого не делал. Это так напоминало дорогого Шекспира, упоминавшего «ржание коня» и «волнующий дух барабан», которые вместе помогают превратить амбиции в добродетель — разумеется, имея в виду именно добродетель терпения.

Я попросила капитана Икс и капитана Эм совершать ночной обход перед сном, и мне кажется, что лошади теперь стоят на несколько ярдов дальше, но о полноценном сне не может быть и речи.

Вчера Дж. уехал в три часа с Б., С. и У. для частного разговора с Ранджитом, но старик не стал много говорить о делах — он гораздо больше любит посплетничать — и сказал, что, по его мнению, факир и Б. могут встретиться и обсудить дела, не отвлекая его и Дж. Ф. попросила сэра У. К. прийти сюда и сопровождать ее на науч, который должен был состояться вечером. Она говорит, что было очень красиво, но совсем не так роскошно, как то, что мы видели в Бенаресе или Лакхнау. Ранджит подарил ей нитку мелкого жемчуга, кольцо с бриллиантом и пару бриллиантовых браслетов.

Дж. разрешил ей купить что-нибудь из этого в Тоша-хане на память, но кольцо — единственный предмет, который вызывает искушение.

Вечер понедельника, 3 декабря.

Дж. отправился на встречу с Ранджитом сегодня в семь утра, а Ф. присоединилась к ним на своем слоне, когда они проезжали по нашей улице. Я выехала в карете только после восьми, и когда добралась до места, было все еще слишком рано, потому что Ранджит, вместо того чтобы удовлетвориться общим осмотром строя, настоял на том, чтобы проехать вдоль всей линии, около трех миль, и осмотреть каждого человека.

Мы с Ф., майором У. и С. ждали у флагштока их возвращения, что было прекрасным зрелищем (я имею в виду, что их возвращение было прекрасным, а не наше ожидание).

Старый Ранджит выглядит гораздо представительнее верхом, чем на дурбаре, и он настолько оживляется во всех военных вопросах, что ездит повсюду с величайшей энергией. Дж., он и их переводчик в конце концов расположились у флагштока, и там Дж. послал за нами с Ф., чтобы мы подъехали к ним на своих слонах.

Впереди маршировала армия. Сначала 16-й гусарский полк, затем отряд туземной кавалерии, потом «Королевские баффы», затем артиллерийский обоз, запряженный верблюдами, затем дикие туземные всадники полковника Скиннера в стальных шлемах и желтых одеждах — оркестр каждого полка, проходя мимо, сворачивал в сторону и выстраивался, чтобы играть напротив Ранджита.

Позади нас находился огромный амфитеатр из слонов, принадлежащих нашему лагерю или сикхам, и тысячи последователей Ранджита, все одетые в желтый или красный атлас, с множеством верховых лошадей, украшенных золотыми и серебряными тканями, и все они сверкали драгоценностями. Я действительно никогда не видела столь ослепительного зрелища. Три или четыре сикха могли бы выглядеть как сбежавшие артисты из цирка Эстли, но эта огромная масса людей избавляет их великолепие от мелодраматичности. Сам старик носит нечто вроде красного суконного платья с небольшой оторочкой из самого обычного меха серой белки и обычную красную муслиновую чалму. На его лошади тоже было меньше золота, чем на любой другой. Он был в полном восторге от смотра, и в конце его слуги положили перед ним одиннадцать мешков, каждый из которых содержал 1000 рупий, для раздачи войскам. Когда все было закончено, все главные лица отправились в одну палатку, которую мы разбили на этом месте, где был накрыт завтрак с закусками и все как полагается.

Я поехала прямо домой в наш лагерь, как только войска прошли маршем, поэтому завтрака я не видела; но кулинария и организация в целом, по-видимому, вызвали такое удовлетворение, что я только что купила красивое бриллиантовое кольцо, которое Дж. должен подарить Сен-Клу — он просто черный ангел. Он с вечера отправился на место смотра, чтобы приготовить завтрак, затем вернулся сюда, чтобы приготовить обед на шестнадцать человек, а завтра вечером у нас будет Ранджит и ужин, или, скорее, обед на семьдесят человек. Сен-Клу говорит, что с двумя английскими кухарками все было бы просто, но как только он идет отдыхать, все туземцы валятся на пол и через минуту уже спят, оставляя сотейники на огне.

Дж. вручил Сен-Клу его кольцо, и его ухмылка и прыжок привели бы в восторг Мэтьюза, хотя, возможно, это было немного чересчур для сцены. Ранджит приехал рано и отправился с Дж. осматривать артиллерию, что было несколько против желания его светлости, так как он уже заглядывал туда утром и счел это довольно жалким зрелищем. Однако Ранджит был в восторге и продержал их там два часа. Мы подготовили наш праздник в конце улицы — большая площадка, огороженная с трех сторон, с большой палаткой для нас и маленькой для Ранджита, заполняющей четвертую сторону, и охраной повсюду, чтобы не пустить никого, у кого нет приглашения. Большая палатка выходила в длинную шемиану — я едва ли знаю, как это объяснить, но, по сути, это палатка без стен, просто крыша, поддерживаемая столбами; она выходила на площадку, которая была разбита как цветник, только вместо цветов там были расставлены маленькие лампы, так густо, как только возможно, в форме цветочных бордюров. По словам П., только на земле было 42 000 ламп, а сад был огорожен шпалерой из ламп. Это было действительно очень красиво и необычно. Дж. и Ранджит сидели в своих больших креслах в центре, Б. по другую сторону от Дж., Ф. рядом с Б., затем сэр Г. Р. и длинный ряд дам. Я сидела рядом с Ранджитом, а рядом со мной Кхарак Сингх, его сын, и затем еще один длинный ряд его сирдаров.

Как только Ранджит сел, трое или четверо его слуг подошли и опустились перед ним на колени — один из них, факир Азиз-уд-дин, который является его переводчиком, советником и утешением всей его жизни. Нам всем следовало бы иметь своих собственных Азиз-уд-динов, если мы хотим быть по-настоящему довольны. Остальные расставили его золотую бутылку, стакан и тарелки с фруктами, и он начал пить тот ужасный спирт, который он вливает в себя как воду. Он настоял, чтобы я хотя бы пригубила его, так как меня не было на его вечеринке в субботу, и одна капля буквально обожгла мне внешнюю сторону губ. Я никак не могла проглотить это. Те двое маленьких сорванцов в новых нарядах ползали по полу, и он влил немного этого огня им в глотки. У нас играли два оркестра; а когда фейерверк закончился, большая группа танцовщиц-научей вышла перед Ранджитом и танцевала и пела, по-видимому, к его полному удовлетворению. Это была очень некрасивая группа из Лудхианы. Я не могла не думать о том, какими восточными мы стали: все заявляли, что это одна из самых хорошо организованных и приятных вечеринок, которые они видели. Все эти сатрапы в ряд, эти визжащие девушки и толпы бородатых слуг, и старый тиран, пьющий посреди всего этого — но мы все равно говорили: «Какая прелестная вечеринка!», точно так же, как сказали бы раньше у леди С. или леди Дж. Я не могла разговаривать с большой легкостью, находясь на слепой стороне Ранджита, который беседует в основном одним глазом и несколькими жестами, которые его факир превращает в длинную речь; а Кхарак Сингх, по-видимому, был идиотом. К счастью, за ним сидел Хира Сингх, который немного выучил английский и имеет неплохое представление о том, как поддерживать темы, и когда С. подошел и устроился за диваном, я очень хорошо поладила с Ранджитом.

После того как разговор длился почти час, между Дж. и им, полагаю, возникла небольшая пауза, потому что он обернулся и сказал что-то, что С. перевел в своей буквальной манере: «Махараджа желает, чтобы ваша светлость поговорили с ним немного больше о дружбе». Дж. торжественно заявил, что он уже наговорил огромное количество дружбы, но, конечно, начал снова. Еще одной темой Ранджита была его постоянная похвала пьянству, и он сказал, что понимает, что существуют книги, содержащие возражения против пьянства, и он считает, что лучше вообще не иметь никаких книг, чем чтобы они содержали такие глупые понятия. Он очень пьяный старый распутник, ни больше, ни меньше. И все же он сделал себя великим королем; он покорил множество могущественных врагов; он удивительно справедлив в своем правлении; он дисциплинировал большую армию; он почти никогда не отнимает жизнь, что удивительно для деспота; и он чрезвычайно любим своим народом.

Я, конечно, не догадалась бы ни о чем подобном, глядя на него.

После двухчасового разговора он поднялся, чтобы уйти. Я подарила ему большое кольцо с изумрудом, а Дж. подарил ему великолепный бриллиантовый эгрет. Он прибыл из Калькутты только вчера в качестве спекулятивной покупки и считался слишком дорогим, но Дж. очень хотелось подарить его Ранджиту, так красиво он был оправлен. После того как все сикхи ушли, мы вернулись в наши личные палатки, где был накрыт ужин для семидесяти человек: и это наше последнее празднество.

Четверг, 6 декабря.

Все джентльмены отправились на рассвете вчера на смотр Ранджита и вернулись довольно обескураженными. У него было почти столько же войск, сколько у сэра Г. Р.; они были так же хорошо дисциплинированы, даже лучше одеты, повторяли те же военные движения и несколько других, гораздо более сложных, и, короче говоря, никто не знает, что об этом сказать, поэтому они молчат, за исключением того, что уверены, что сикхи побежали бы в настоящем бою. Это печальный удар по нашему тщеславию! Вы не будете упоминать об этом войскам в Лондоне — мы ничего не говорим об этом тем, кто здесь.

Сегодня утром мы снова выступили, всего на пять миль, чтобы попасть в Пенджаб; а Дж., у которого было еще много последних слов для сэра Г. Р. и армии, приехал только после обеда.

Суббота, 8 декабря.

Шер Сингх, сын Ранджита, наш мехмандар, и заботится о нас во время путешествия по Пенджабу. Ранджит кормит весь лагерь, пока мы находимся в его стране, людей и зверей — людей 15 000 (мы думали, что только 10 000; но когда каждый полк, который мы послали, представил свой полный список личного состава, получилось 15 000).

Шер Сингх — очень веселый малый, и вчера предложил пообедать с нами, что означает сидеть за обедом, не сводя глаз с Дж.; он будет пить, но не есть. Я не пошла на обед, но была в той же палатке, и, подумав, что разговор, кажется, затихает, послала Ченса к У. О., который заставил его показать множество трюков, которым он научился; это заставило Шер Сингха и его свиту смеяться и заполнило время. Осмелюсь сказать, Шер был бы приятен, если бы знать его язык.

Воскресенье, 9 декабря.

К нашему ужасу, Шер Сингх снова напросился на обед вчера. У нас и так было четверо незнакомых офицеров, и это обещало быть ужасным обедом; но все прошло очень хорошо. Он привел своего маленького мальчика, Пертаба Сингха, семи лет, с глазами как блюдца и изумрудами больше, чем его глаза; и он такой милый, хороший ребенок! Дж. подарил мальчику коробку с украшенным пистолетом и всякими приспособлениями для изготовления пуль, которыми Пертаб умел пользоваться. Мы обвинили Шер Сингха в том, что он забрал часы, которые были подарены его маленькому сыну; и он притворился, что кладет этот пистолет за пояс, и было очень мило видеть, как малыш взывает к Дж.; но посреди всего этого он повернулся к отцу и сказал: «Но ты знаешь, Махарадж Джи (ваше Высочество), что твое — то мое, и что мое — то твое; я одолжу его тебе, когда захочешь». Шер Сингх подумал, что ребенок слишком много болтает, и сделал ему знак, после чего мальчик опустился на пол в восточной манере, скрестив ноги и сложив руки, и застыл, как статуя. Никто из нас не мог заставить его посмотреть или услышать, и мы наконец попросили отца позволить ему поиграть, так как мы привыкли к детям дома. Он сказал одно слово, и то, как Пертаб вскочил, было похоже на ожившую статую. Его отец очень любит его, но Ранджит часто оставляет мальчика в качестве заложника, когда Шер Сингх находится в отъезде.

ГЛАВА XXVIII.

Лагерь, Амритсар, 10 декабря 1838 г.

Мне только что пришло в голову, при датировании этого письма, что мы очень близки к концу 38-го года, и в 39-м мы можем начать говорить: «В позаследующем году мы поедем домой». Я никогда точно не знаю, где мы находимся в нашей истории, потому что я веду так много годовщин, что это сбивает меня с толку. Так много людей поженились, умерли и уехали домой, что просто невероятно, что мы здесь так долго, и все еще остаемся здесь. С этим нужно что-то делать, потому что это очень хорошая шутка; но жизнь проходит, а мы не на своем месте. Дошло до того, что мы находимся в чужой стране за пределами Индии, и что переход через Сатледж снова будет называться возвращением домой. Видите, как это! Наши первоначальные принципы неверны, и Дж. говорит с безмятежной улыбкой: «Если Шер Сингх не пообедает с нами сегодня, не было бы целесообразно пригласить Хинду Рао?» — Хинду Рао, маратхский вождь, зависимый от нашего правительства, который привязался к нашему лагерю — не совсем идиот, но что-то вроде того, а по виду похож на пухлую перину, с подушками вместо головы и ног — весь покрытый кольчугой и кирасами, красными и желтыми шалями; и он сидит за столом позади Дж., ожидая, что для него найдут темы для разговора и переведут их. Шер Сингх очень веселый; но туземцы за столом — это всегда большое неудобство. У меня было время рассказать вам только о нашем прибытии в Амритсар в среду, а не о представлении, которое было действительно удивительным. Мы с Ф. приехали в карете раньше других, что было большим преимуществом; потому что пыль от пятидесяти или шестидесяти слонов не оседает в спешке, и они портят все зрелище. Мы встретили старика, который ехал за Дж. Это одна из церемоний, естественно утомительных, к которым мы вполне привыкли и которых, на самом деле, я буду ожидать от вас, когда мы вернемся домой. Если Махараджа приглашает Дж. на какое-либо зрелище или даже на обычный визит, Дж. не может сдвинуться с места из своей палатки, даже если он там голодает, пока «истакбал», или посольство, не приедет за ним. Так что сегодня утром мы все одевались при свечах, и половина палаток была разобрана, и все стулья, кроме двух, исчезли, пока Дж. ждал, когда Кхарак Сингх проедет семь миль, чтобы забрать его, а Кхарак Сингх ждал, пока агент генерал-губернатора приедет за ним, а затем Махараджа ждал, пока они будут на полпути, чтобы он мог забрать их всех. Затем, как только они встречаются, Дж. ловко шагает в хауду Ранджита, и они обнимаются на французский манер, а затем вся процессия смешивается, и все это происходит теперь каждый день. Если приглашение исходит с нашей стороны, Б. и адъютанты играют роль Кхарак Сингха и должны ездить взад и вперед на пятнадцать миль на своих слонах. Так что теперь, если мы когда-нибудь будем жить в Сент-Джонс-Вуд, и вы пригласите меня на обед на Гросвенор-Плейс, я сначала пошлю Джайлза к вам домой сказать, что я готова; и вы должны прислать Р. в качестве вашего истакбала, чтобы забрать меня, и я буду ожидать встречи с вами где-нибудь недалеко от Коннот-Плейс, и тогда мы обнимемся и поедем дальше, и пойдем рука об руку к обеду, и сядем рядом друг с другом. Если мне будет что сказать (что очень сомнительно, потому что я стала довольно похожа на Хинду Рао), я упомяну об этом Джайлзу, который повторит это Губи, который скажет вам, а вы подмигнете и погладите свои волосы, и минут через десять дадите мне ответ по тем же каналам. Теперь вы понимаете.

Вернемся к этому зрелищу. Мы проехали две с половиной мили по аллее «гучерра», или личной охраны Ранджита. Солнце взошло и светило на них, и я полагаю, не было ни одного, кто не составил бы состояния художника. Один отряд был одет полностью в желтый атлас, с золотыми шарфами и шалями; но другая половина была в той парче, которая называется кинкоб — фон был золотым, а узор алый, или пурпурный, или желтый; их оружие было все золотым — у многих были ожерелья из драгоценных камней; их щиты и копья были все усыпаны золотом. У них длинные бороды до пояса, и у большинства была драпировка из серебряной или золотой ткани, которую они накидывают на голову и обводят вокруг бороды, чтобы защитить ее от пыли. Вдали тянулась длинная линия войск, простиравшаяся на четыре с половиной мили, которую после долгих раздумий я определила как белую стену с красным карнизом. Я думала, что она никак не может быть живой; но это было так — 30 000 человек. Дж. говорит, что старый Ранджит был очень доволен своим собственным парадом. Шер Сингх снова обедал с нами; но в остальном это был день отдыха.

В четверг мы начали бродить в поисках шалей и агатовых диковинок, которые, как предполагается, в изобилии водятся в Амритсаре; но наши туземные слуги боятся заходить на базары: они говорят, что сикхи смеются над ними и их одеждой. Мой человек сказал мне: «Они очень гордый народ, мне не очень нравится; они говорят: «Что это?» и «Что то?». Я говорю: «Это мусульманская одежда — если вам не нравится, не трогайте!». Тогда они говорят: «Нет города, подобного нашему Амритсару!». Я говорю: «Я ничего не имею против вашего Амритсара; но вы никогда не видели ничего другого. Если вы приедете в Калькутту, я покажу вам прекрасные вещи — корабли, которые ходят на дыму, и прекрасные дома». Однако они такие гордые, что теперь я притворяюсь, что не понимаю их пенджаби, но я знаю, что они имеют в виду».

При всей своей «гордости» они очень вежливы с нашими людьми и сказали им, что Махараджа провозгласил, что предаст смерти любого, кто плохо обращается с кем-либо из свиты генерал-губернатора; или, как они выразились, что «он вскроет им животы» — очень неприятно за простое маленькое неуважение. Днем он прислал весть, что собирается показать нам город и знаменитый сикхский храм, где он советовался с оракулом по поводу своего нынешнего союза с нами. Этот храм — единственное, что сикхи, как предполагается, почитают в религиозном смысле. После того как все планы были улажены, в нашем лагере возник великий раскол по поводу того, что Дж. должен снять обувь, и споры были очень жаркими; однако я полагаю, было решено, что он никак не может снять обувь, кроме как для того, чтобы лечь спать; но тогда было также невозможно отвергнуть великую любезность Ранджита, позволившего нам вообще пойти в этот храм, и это не было вопросом государственного значения. Ранджит снимает обувь, наклоняется и посыпает лоб пылью; это равносильно снятию шляпы и соответствует только тому же уважению, которое мы хотели бы, чтобы кто-либо проявлял при входе в одну из наших собственных церквей. Так что все закончилось тем, что Дж. натянул пару темных чулок поверх своих сапог, и сикхи не возражали. Мы с Ф. пошли в белых туфлях и сделали вид, что снимаем наши домашние тапочки, надетые поверх них. Все, что их действительно волнует, это то, чтобы их священный мрамор не был осквернен обувью, которая ходила по обычным улицам. Я рада, что мы пошли, и отдала бы свои туфли, и чулки тоже, ради этого.

Храм стоит в огромном резервуаре со священной водой, и к нему ведет узкий мраморный мост. Вокруг резервуара есть широкая дорожка, и он окружен дворцами, принадлежащими его главным сирдарам, и другими святыми зданиями.

Храм из чистого золота, действительно и по-настоящему полностью покрыт золотом, очень красиво вырезанным, до восьми футов от земли, а затем идут панели из мрамора, инкрустированные цветами и птицами — все вместе очень по-соломоновски. Есть четыре большие складные двери из золота. Мы обошли вокруг него, а затем Ранджит ввел нас внутрь.

Там было большое собрание священников, сидящих в кругу, с Грантх, их священной книгой, в центре, под балдахином из золотой ткани, совершенно жестким от жемчуга и мелких изумрудов. Балдахин стоил 10 000 фунтов стерлингов. Ранджит заставил Дж., Ф. и меня сесть с ним на обычный бархатный ковер, а затем один из священников произнес длинную речь о том, что два великих властителя теперь братья и друзья и никогда не могут быть иными. Затем Дж. произнес речь в том же духе и упомянул, что две армии объединились и теперь могут покорить весь мир; и Ранджит продолжил комплимент и сказал, что здесь оракул побудил его заключить договор, и теперь они видят, что он и англичане — одна семья. Короче говоря, вы никогда не видели двух джентльменов в лучших отношениях с собой и друг с другом. Дж. преподнес 16 000 рупий, а они в ответ подарили нам несколько очень тонких шалей. Я думаю, моя была алого цвета с золотом, но бабу Компании свернул ее в такой спешке, что я не разглядела ее как следует.

Когда все это закончилось, Ранджит отвел нас на своего рода балкон, который у него есть в одном углу площади, и к тому времени мост, храм, минареты, все было освещено. Дворец Шер Сингха был своего рода вулканом фейерверков, а большие светящиеся рыбы плавали в резервуаре. Это было любопытное зрелище, и, по мнению тех, кто знает сикхов, это удивительное доказательство доверия со стороны Ранджита.

Вчера мои поиски мелких агатовых диковинок были довольно успешными; и шали здесь отнюдь не заслуживают презрения, и очень дешевы, но я случайно потратила все свои деньги. Палатка У. О. — главное пристанище для торговцев, но я обнаружила, что совершаю свои маленькие сделки лучше, если могу безопасно доставить торговца в свою собственную палатку.

Сегодня утром они все отправились на большой смотр, а вечером у нас были французские офицеры Ранджита на обеде, помимо А. и С.; а потом Шер Сингх и этот милый маленький Пертаб снова пришли на обед.

Сегодня утром мы рисовали маленького Пертаба, и он был очень приятен. Я попросила его зафиксировать взгляд на капитане М., который был переводчиком. Через некоторое время он начал ерзать, и его строгий старый сикхский наставник (вам случайно не нужен сикхский наставник для ваших мальчиков? — если так, я могу смело рекомендовать этого человека за удивительно хорошие манеры преподавания, к тому же у него борода в пол-ярда длиной) сделал ему замечание. Пертаб заявил, что не может с этим поделать — ему велели зафиксировать взгляд на М., и «вот как он двигает головой», — а затем он изобразил М., поворачивающегося от одного к другому и переводящего, в такой забавной маленькой манере. Мы подарили ему кольцо с бриллиантом, которое, казалось, привело его в восторг.

Вечером мы отправились в сад в полумиле отсюда, где живет Ранджит и где он собирался устроить нам вечерний праздник. Дом был построен специально для этого, и он был красиво расписан в арабесковом стиле, с небольшими кусочками зеркального стекла, вставленными в различных узорах. Аллеи сада были выстроены теми великолепными солдатами.

Я прошептала майору Э., который сидел с другой стороны от меня, спросить, не будет ли ошибкой выйти из дома, чтобы посмотреть на этих великолепных людей, так как я упустила все другие возможности увидеть их; и старый Махараджа не стал ждать объяснения вопроса — он любит демонстрировать своих солдат. Он вскочил, взял меня за руку и вышел в сад, а затем заставил всех охранников пройти маршем, комментировал их наряды, и он выглядел таким любящим старых седобородых офицеров.

Есть что-то довольно трогательное в привязанности, которую его народ питает к нему. На днях, проезжая через город, нас всех поразило то рвение, с которым они выкрикивали «Махараджа!» и пытались прикоснуться к нему, что довольно легко в этих узких улочках, а слоны достают до крыш домов.

Когда мы вдоволь налюбовались золотыми людьми, мы все побрели обратно к нашим серебряным стульям, и тогда начались выпивка и танцы. Ничего не может быть утомительнее! Но он задал Дж. несколько очень забавных вопросов, которые, я полагаю, С. смягчил при переводе. Есть ли у него жена? И когда получил ответ, сколько у него детей? Затем он спросил, почему у него нет жены? Дж. сказал, что в Англии разрешена только одна, и если она окажется плохой, он не сможет легко от нее избавиться. Ранджит сказал, что это плохой обычай; что сикхам разрешено двадцать пять жен, и они не смеют быть плохими, потому что он может побить их, если они будут. Дж. ответил, что это отличный обычай, и он попытается ввести его, когда вернется домой. Затем Ранджит спросил, есть ли кто-нибудь присутствующий, кто может пить вино так же хорошо, как сэр У. К., и я ради шутки сказала: «Мистер А. может»; после чего раздался общий крик за А., и бедного мистера А. устроили на стуле перед всем кругом, и Ранджит начал потчевать его стаканами того огненного спирта, который пьет сам. Мистер А. в настоящее время живет строго на сухарях и воде! Однако ему удавалось время от времени выливать стакан на ковер. Этот ковер, должно быть, представлял собой ужасное зрелище, когда мы ушли. Я знаю, что под своим собственным стулом я оставила двух жареных перепелок, яблоко, грушу, большой кусок сладостей и несколько зерен граната, которые Ранджит дал мне своими грязными пальцами в руку, которая, конечно, в конце концов стала такой же грязной.