«Universal Brotherhood, Том XIII, № 11, февраль 1899»

Всеобщее братство

Universal Brotherhood

A MAGAZINE

DEVOTED TO THE BROTHERHOOD OF HUMANITY

THE THEOSOPHICAL MOVEMENT

PHILOSOPHY SCIENCE AND ART

Founded in 1886 under the title of THE PATH by

WILLIAM Q JUDGE

VOLUME XIII. No. 11.

FEBRUARY, 1899.

CONTENTS

Henry Clay Alexander Wilder, M.D. 585

Richard Wagner’s Prose Works Basil Crump 593

Alphonse de Lamartine: IV. Poet, Diplomat, Traveller Alexander Wilder, M.D. 596

Passage to India (Extracts Selected) Walt Whitman 607

The Human Cell Arthur A. Beale, M.B. 609

The Sokratic Club Solon 614

Students’ Column Conducted by J. H. Fussell 621

Young Folks’ Department:

The Weston Ten Margaret S. Lloyd 623

Brotherhood Activities 627

Editors:—Katherine A. Tingley, E. Aug. Neresheimer

$2.00 PER YEAR. ISSUED MONTHLY. PER COPY 20 CENTS.

Entered as second-class matter at New York Post-office.

Copyright, 1899.

ДЕЛОВОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ.

Журнал «Всеобщее братство» выходит двадцать пятого числа месяца, предшествующего дате выпуска.

Main Office: Theosophical Publishing Co., 144 Madison Avenue, New York City.

London: Theosophical Book Company, 3 Vernon Place, Bloomsbury Square. W. C.

Дублин: Юстас-стрит, 13.

Телеграфный адрес: «Judge», Нью-Йорк.

Годовая подписка для Соединенных Штатов, Канады и Мексики — 2,00 доллара; 6 месяцев — 1,00 доллар; 3 месяца — 50 центов; отдельный экземпляр — 20 центов. Для зарубежных стран, входящих во Всемирный почтовый союз, — 9 шиллингов в год; шесть месяцев — 4 шиллинга 6 пенсов; отдельный экземпляр — 1 шиллинг. Оплата производится авансом.

Денежные переводы следует осуществлять посредством тратты, чека, почтового перевода или заказного письма. Все платежи должны быть выписаны на имя Theosophical Publishing Company и отправлены по ее адресу.

Изменение адреса. Смена адреса не производится в течение десяти дней до дня рассылки.

Рукописи, признанные непригодными, возвращаются только при наличии оплаты почтовых расходов.

Расценки на рекламу, которые являются умеренными, можно узнать по запросу у издателей.

Агенты. — Мы приглашаем активных агентов в любой части мира, которым будут предложены выгодные условия.

Корреспонденцию, предназначенную для редакции, следует направлять по адресу: «Editor, Universal Brotherhood, 144 Madison Avenue, New York City», не включая в нее никаких других материалов. Письма для делового и издательского отдела следует адресовать: «Theosophical Publishing Co., 144 Madison Avenue, New York City». Настоятельно просим соблюдать это требование.

Редакция не несет ответственности за подписанные или неподписанные статьи в этом журнале, под которыми не стоят имена редакторов.

ОБЪЯВЛЕНИЕ.

«ВСЕОБЩЕЕ БРАТСТВО» — это журнал, посвященный распространению принципов Братства Человечества в самом широком смысле. Это орган, чья цель — показать, что Единство или Братство Человечества является непреложным фактом природы. Если бы этот принцип лучше понимался широкими массами или даже определенными слоями общества, в мире было бы меньше раздоров и соперничества, а больше сочувствия и сотрудничества.

Демонстрация этих широких идей с этической, научной и практической точек зрения докажет, что между данными системами существует значительное согласие по этому вопросу, и что это фундаментальная основа, на которой сходятся также все религии и все философии.

Этот журнал будет стремиться показать великое сходство между религиями мира в их фундаментальных верованиях и доктринах, а также ценность изучения иных систем, помимо нашей собственной.

Необходимо найти прочную основу для этики.

Те, кто желает содействовать делу Братства, должны осознать, что первостепенное значение имеет максимально глубокое познание природы человека и его отношения к окружающему миру. Законы, управляющие его физическим, ментальным, моральным и духовным существом, должны быть изучены и исследованы.

Мы надеемся, что каждый сочувствующий делу братства постарается помочь нам в расширении тиража этого журнала. Подписчики окажут нам большую услугу, прислав имена и адреса лиц, которые, как им известно, готовы исследовать прогрессивные идеи.

Все авторы, интересующиеся вышеуказанными целями, приглашаются к написанию статей.

В руках наших читателей находится возможность увеличить тираж «Всеобщего братства» до почти неограниченных пределов. Вся прибыль, полученная от издания этого журнала или от деятельности Theosophical Publishing Co., направляется на пропаганду Братства. Все, кто помогает нам в этой работе, непосредственно содействуют великому делу человечества.

А У М

«Теософские идеи милосердия означают личное усердие ради других; личное милосердие и доброту; личную заинтересованность в благополучии страждущих; личное сочувствие, предусмотрительность и помощь в их бедах или нуждах». — Елена Петровна Блаватская, «Ключ к теософии».

«Помогать мужчинам и женщинам осознать благородство своего призвания и свое истинное положение в жизни». — Первая цель Лиги международного братства.

Всеобщее братство

ГЕНРИ КЛЕЙ. АВТОР: АЛЕКСАНДР УАЙЛДЕР, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ

Генри Клей. Репродукция гравюры с разрешения Wm. Pate & Co., Нью-Йорк.

Иллюстрация «Генри Клей выступает перед Конгрессом» передает с почти портретной точностью сходство выдающихся членов американского Сената того времени. Приходится сожалеть, что к ней не прилагается ключ, поскольку многих из них — и притом отнюдь не второстепенных лиц — в наше время нелегко узнать. И все же, глядя на их лица, изображенные здесь, мы чувствуем, словно знали их всех.

Естественно, наше внимание в первую очередь привлекает фигура того, кто обращается к Сенату. Соединенным Штатам придется пережить еще одну Гражданскую войну, столь же разрушительную для прежних воспоминаний, как и эта, прежде чем Генри Клей может быть забыт. Оставив свой след в истории, законодательстве и дипломатии страны, этот след не может быть стерт, если только вместе с ним не будет вырвано сердце нации.

Председательствующим мы узнаем Милларда Филлмора, некогда любимого сына Нью-Йорка, вице-президента в 1849 и 1850 годах, а затем ставшего президентом после смерти генерала Тейлора. Выйдя из нищеты и имея скудные возможности, он стал искусным юристом, прилежным законодателем и государственным деятелем с признанными способностями. Приятный внешне, грациозный в манерах и великодушный в своих порывах, он был в то время одним из самых популярных людей Западного Нью-Йорка и оставался таковым до тех пор, пока не подписал меру, которая больше других способствовала отчуждению граждан Республики друг от друга — Закон о беглых рабах 1851 года.

Мы также замечаем рядом с оратором генерала Льюиса Касса, тогдашнего лидера Демократической партии, чью кандидатуру на пост президента в 1852 году мистер Клей поддерживал и на которую возлагал надежды как на наиболее вероятную возможность предотвратить кризис, который он предвидел. Он был тогда при смерти, но до последнего момента благополучие его страны было у него на сердце. Однако кандидатура генерала Касса была отвергнута, и события с новой силой устремились к финалу. В течение многих лет, будучи сенатором и членом кабинета министров, он направлял свою энергию на то, чтобы остановить этот ход событий, но был вынужден отступить, будучи подавленным обстоятельствами.

Далее мы видим Джона К. Кэлхуна с опущенной головой, внимательно слушающего. Его карьера также имела исключительное значение для нации. Он вошел в Конгресс почти одновременно с мистером Клеем, и оба они, в согласии с Лэнгдоном Чивзом и Уильямом Лаундсом, которые, казалось, были избраны именно для этой цели, приложили все усилия, чтобы добиться объявления войны Великобритании. Эта мера считалась необходимой для сохранения власти Республиканской партии, и мистер Мэдисон неохотно согласился на нее, вскоре пожалев о своем решении. Следующий поворот колеса сделал мистера Кэлхуна членом кабинета министров и претендентом на пост президента, которого поддерживал Дэниел Уэбстер. Не достигнув этой цели, он стал защитником прав штатов и политики нуллификации, доведя свой родной штат до грани гражданской войны, а себя — до личной опасности. С тех пор он занялся подготовкой своего народа к смертельному конфликту. Попытка присоединить к стране новые территории для расширения власти южных штатов в противовес северным приблизила кризис, который мистер Клей пытался предотвратить. Кажется почти анахронизмом помещать мистера Кэлхуна на эту картину, ибо он умер в 1850 году.

Дэниел Уэбстер, однако, — фигура, которую узнаешь быстрее всего. Художник поместил его в ряд немного позади оратора, сидящим в задумчивости, но не давая нам возможности угадать, слушает ли он обсуждаемый предмет или размышляет о чем-то, что он считает более важным. Он был во второй раз переведен в кабинет министров президентом Филлмором, но оказался без поддержки, за исключением личных друзей и поклонников, и отчужденным от своих политических соратников. В 1852 году он вскоре последовал за мистером Клеем в могилу.

Другие лица на картине кажутся знакомыми и тщательно прорисованы. Однако мы не находим здесь «новых людей», которые уже появились как предвестники следующей эпохи в американской истории. Джон П. Хейл и Уильям Г. Сьюард отсутствуют, и мы не находим Дэниела С. Дикинсона, Джона Дэвиса или Стивена А. Дугласа. Те, кого мы видим, несомненно, считались более значимыми, принадлежа к эпохе, которая, кажется, почти полностью канула в забвение. Ибо это правда, как бы прискорбно это ни звучало, что события того времени и люди того времени почти так же мало известны американцам нынешнего поколения, как если бы они принадлежали к периоду Великой хартии вольностей и собрания баронов в Раннимиде.

Война с Мексикой, ставшая результатом аннексии Техаса в 1845 году, привела к присоединению Нью-Мексико и Калифорнии к юрисдикции Соединенных Штатов. Требовалось законодательство, чтобы справиться с возникшей ситуацией. Была выдвинута проблема «поправки Уилмота», провозглашавшая, что ни рабство, ни принудительная работа, кроме как в качестве наказания за преступление, не должны существовать на новых территориях. Этот вопрос решил исход выборов 1848 года, передав национальную администрацию вигам. Организация Орегона с этим запретом вызвала тревогу. Было пятнадцать штатов с рабством и пятнадцать без него, так что каждый регион имел равное количество сенаторов. Это равновесие оказалось под угрозой. Спор был очень острым. Мистер Клей, опасаясь за Союз, добился создания совместного комитета Конгресса для разработки мер по умиротворению. Этот комитет представил то, что стало известно как «Омнибус-билль», предусматривавший принятие Калифорнии в качестве штата, организацию территориальных правительств для Юты и Нью-Мексико, а также более эффективные меры по возвращению беглых рабов.

По-видимому, именно в поддержку этой меры выступает мистер Клей. Выдающиеся сенаторы, сторонники этого законодательства, слушают его. Стоит добавить, что в таком виде законопроект не прошел, но отдельные предложения, объединенные в нем, были впоследствии приняты в виде отдельных актов.

Генри Клей выступает перед Конгрессом. Репродукция гравюры с разрешения Wm. Pate & Co., Нью-Йорк.

Мистер Клей всегда был заметной фигурой в американской истории. Его яркая индивидуальность, впечатляющие манеры, глубокая искренность, несомненный патриотизм, безупречная общественная карьера, верность в дружбе, горячее сочувствие к беспомощным и обиженным — все это вместе сделало его кумиром своей партии. Он был, подобно Агамемнону, «царем мужей». Даже потерпев поражение, он никогда не терял престижа, а лишь возрастал в любви тех, кто его знал. Он, безусловно, был честолюбив, ибо стремился к высшему посту в Республике, но упорно отказывался использовать недостойные средства для достижения цели. Когда пост был уже в пределах его досягаемости, а сторонники были полны уверенности в успехе, он упустил его из-за своей чрезмерной откровенности. И все же разочарование никогда не ослабляло его любви к стране, и его последние усилия были направлены на достижение гармонии в наших государственных советах и сохранение нации неразделенной.

Он был творцом своего собственного счастья. Его ранние возможности были ограничены, и он никогда не имел возможности получить либеральное образование. Его отец был баптистским проповедником, в то время не имевшим никакого веса в Вирджинии, и родственных связей с «первыми семьями» не было. Генри Клей был выходцем из народа и сыном народа; его кровь была ярко-красной, без всякого оттенка патрицианской голубизны. Рано оставшись сиротой, он познал хлеб бедности, и в нежном возрасте его научили трудиться ради пропитания, пахать, копать и работать в поле во время жатвы. В округе его обычно называли «мальчиком-мельником из Слэшеса». К счастью для него, когда ему было четырнадцать лет, его мать вышла замуж во второй раз за человека, который быстро разглядел способности юноши и нашел ему применение. Он был на год устроен в розничный магазин в Ричмонде, а затем в канцелярию клерка Высокого суда канцлерства.

Биограф описывает его в этот период как худощавого, долговязого и нескладного юношу с лицом, отнюдь не красивым, одетого в домотканую и плохо сидящую одежду, с бельем, накрахмаленным до такой степени, что он выглядел крайне странно и неудобно. Когда он занял свое место за столом, чтобы переписывать бумаги, его новые товарищи посмеивались над его внешним видом и его краснеющим смущением. Однако вскоре они полюбили его, и он проявил себя как верный и прилежный работник. В часы досуга он читал непрерывно, но, к сожалению, приобрел привычку к беглому чтению, «просматриванию», которую так и не смог преодолеть и которая серьезно мешала основательности. Впоследствии это стало для него источником глубокого сожаления.

Его прилежание в работе привлекло внимание канцлера Джорджа Уайта, который выбрал его своим секретарем для записи и регистрации решений суда. Это был поворотный момент в его карьере. Уайт был одним из тех, кто подписал Декларацию независимости, и членом Конвенции, разработавшей Федеральную конституцию. Он верил в то, что проповедовал, освободив своих рабов и обеспечив их средствами к существованию. Томас Джефферсон и Джон Маршалл были его учениками. Четыре года, проведенные там, убедили Клея стать юристом, и он поступил в контору генерального прокурора Роберта Брука в качестве штатного ученика. Год спустя он получил лицензию на практику. В возрасте двадцати лет он отправился в Кентукки, чтобы попытать счастья, поселившись в Лексингтоне, который тогда называли «литературным и интеллектуальным центром Запада».

Он стал, как и все выдающиеся южане, политиком и быстро завоевал известность как оратор. В 1797 году была созвана Конвенция для пересмотра Конституции штата, и он усердно, но безуспешно трудился, чтобы добиться принятия системы эмансипации. Однако он сохранил свою популярность, решительно выступив против законов Конгресса об иностранцах и подстрекательстве к мятежу. Насколько же легче возмущаться и оплакивать ошибки, которые совершают другие, чем раскаиваться в тех, что совершаем мы сами. С этого времени мистер Клей стал защитником беспомощных и обиженных. Это требовало как личного, так и морального мужества. В Кентукки были люди, которые считали себя лидерами общества и не желали отвечать за недостойные и беззаконные поступки. Полковник Джозеф Дэвис, тогдашний окружной прокурор Соединенных Штатов и федералист, совершил жестокое нападение на частное лицо. Все боялись его, кроме мистера Клея. Он смело взялся за это дело. Дэвис предупредил его, чтобы он прекратил, но не смог запугать его даже вызовом на дуэль. С таким же чувством по отношению к человеку, которого он считал обиженным, он стал защитником Аарона Берра, но, узнав об обмане, отказался от дальнейших дружеских отношений.

После периода службы в Законодательном собрании мистер Клей был выбран на оставшийся срок в Сенат в Вашингтоне и занял свое место в декабре 1806 года, когда ему еще не было тридцати лет. Он, по-видимому, мало обращал внимания на неписаный закон сдержанности, а принимал активное участие в дебатах и законотворчестве. Он выступал за проекты строительства моста через Потомак, а также дорог и каналов для облегчения сообщения между Атлантическим побережьем и регионом к западу от Аллеганских гор. Памятник около Уилинга увековечивает его поддержку Камберлендской дороги.

Политические взгляды того времени сейчас кажутся любопытными. Многие сомневались в конституционности такого законодательства. Создание военно-морского флота встречало сопротивление. Варварийские государства год за годом получали дань за отказ от пиратства в отношении американской торговли. Великобритания, претендуя на звание владычицы морей, забирала около шести тысяч моряков с торговых судов для службы в своем флоте и конфисковывала товары, отправляемые на европейские рынки. Франция также издавала указы о конфискации; и единственной попыткой защиты было эмбарго, запрещающее американским судам покидать порты. Испания делала вид, что ее владения в Западной Флориде простираются до реки Миссисипи, и федералисты в Конгрессе осуждали действия президента Мэдисона по удержанию этого региона как грабеж беспомощной и невинной державы.

Мистер Клей только что снова вернулся в Сенат. Хотя он был самым молодым членом, он был в первых рядах тех, кто настаивал на решительных действиях. «Я не питаю жалости к принцам, — говорил он, — мои симпатии зарезервированы для огромной массы человечества, и я признаю, что народ Испании имеет их в самой искренней степени».

Затем он обратился к той чрезмерной чувствительности, которую проявляли по отношению к Великобритании. «Этот призрак имеет слишком большое влияние на советы нации, — заявил он. — Я искренне желаю мира и дружбы с Англией; я даже предпочитаю урегулирование разногласий с ней, прежде чем с любой другой нацией. Но если она упорствует в отказе нам в правосудии, или если она воспользуется оккупацией Западной Флориды, чтобы начать войну против нас, я верю и надеюсь, что все сердца объединятся в смелой и решительной защите наших прав».

Мистер Клей в следующий раз появляется как спикер Палаты представителей в 1811 году. Палата была ему больше по душе, чем Сенат; в то время это был дискуссионный орган, не подчинявшийся, как сейчас, комитетам, назначаемым председательствующим. Он был яростен в требованиях подготовки к войне с Англией и говорил об условиях мира, которые будут продиктованы в Галифаксе. Президент был робок, а Север и Восток выступали против; но объявление было сделано, и мистер Мэдисон предложил сделать мистера Клея главнокомандующим. Он отказался. В Конгрессе существовала вероятность заговоров, подобных тем, что преследовали генерала Вашингтона во время Революции. Военно-морской флот спас авторитет нации, который армия не смогла поддержать, и тем самым предотвратил опасность раскола.

Переговоры о мире проходили в Генте. Мистер Клей, как один из уполномоченных, дал неохотное согласие на договор. Он не хотел посещать Англию, пока не услышал о битве при Новом Орлеане, но отправился в Париж.

В беседе с мадам де Сталь она говорила о раздражении в Англии и серьезных намерениях отправить герцога Веллингтона в Америку. «Я бы хотел, чтобы они это сделали», — сказал Клей. «Почему?» — спросила она. «Потому что, — ответил он, — если бы он победил нас, мы были бы лишь в положении Европы, без позора. Но если бы нам посчастливилось победить его, мы бы значительно приумножили славу нашего оружия».

Этот разговор был передан герцогу, который сразу заметил, что счел бы победу над американцами большей честью, чем любую, которую он когда-либо достигал. Он также похвалил американских уполномоченных по мирному урегулированию за то, что они проявили больше способностей, чем английские.

С тех пор мистер Клей оставался в своей стране. Мистер Мэдисон предложил ему миссию в Россию, но он отказался. Затем он предложил ему портфель военного министра. Но мистер Клей предпочел вернуться в Палату представителей и был снова избран спикером.

Теперь он сам стал лидером; люди, стоявшие во главе Республиканской партии со времен Вашингтона, уходили с политического олимпа. Война породила новые потребности и новые взгляды на политические предметы, и новые люди брались за государственную службу. То, что осуждалось в 1810 году, стало политикой 1816 года; Федералистская партия ушла в прошлое, ибо ее лидеры оскорбили нацию, а новые республиканцы приняли их основные меры. Мы видим теперь Генри Клея и Джона К. Кэлхуна все еще идущими рука об руку, с Дэниелом Уэбстером, любителем Союза, и Джоном Рэндольфом, ненавистником Союза, в оппозиции, и президента, все еще придерживающегося старых традиций.

Положение дел в Южной Америке стало поводом для законопроекта о более строгом соблюдении нейтралитета. Мистер Клей не согласился с этой мерой. Невежество и суеверия, приписываемые народам испанских провинций, настаивал он, были следствием тирании и угнетения, иерархического и политического, под гнетом которых они стонали. Их независимость была первым шагом к улучшению их положения. «Пусть у них будет свободное правительство, если они способны им наслаждаться, — говорил он, — но пусть, во всяком случае, у них будет независимость. Меня могут обвинить в неосторожном выражении моих чувств по этому поводу. Мне все равно. Когда на кону независимость, счастье, свобода целого народа, и этот народ — наши соседи, занимающие часть того же континента, подражающие нашему примеру и разделяющие те же симпатии, что и мы, я смело признаю свои чувства и свои пожелания в их пользу, даже рискуя таким обвинением».

Он ликовал по поводу победы при Новом Орлеане, одержанной западным генералом в западном штате. Но когда генерал Джексон во время Семинольской войны снова набрал добровольцев без гражданских полномочий, вторгся во Флориду, заманил индейских вождей в свой лагерь под флагом перемирия и предал их смерти, помимо казни двух британских подданных, мистер Клей осудил его действия как пренебрежение всяким принципом чести, человечности и справедливости. Он, однако, снова опередил общественные настроения.

Предлагаемое принятие Миссури в Союз в качестве рабовладельческого штата стало проблемой на несколько лет. Это был вопрос о том, должно ли сохраняться, как прежде, равное количество свободных и рабовладельческих штатов, чтобы обеспечить последним гарантию в Сенате. Это был интерес с одной стороны и чувство с другой. Волнение было настолько сильным, что угрожало самому Союзу. Рассматривался даже вопрос о его распаде. Дело было окончательно решено голосованием за принятие Миссури, но с исключением рабства из всего региона к западу от него и к северу от его южной границы. В этом споре мистер Клей действовал вместе с южными конгрессменами, и благодаря его проницательности как спикера мера была обеспечена: конфликт, однако, должен был возобновиться треть века спустя, трансформируя политику нации.

Ни одна из речей мистера Клея по этому вопросу не была опубликована. Он был связан волей своего штата и опасениями за безопасность Союза, но не желал предстать перед соотечественниками и потомками в неприглядном свете сторонника рабства.

Восстание в Греции вызвало сочувствие всей Америки. Проводились собрания, чтобы заявить о преобладающих настроениях. Альберт Галлатин даже предлагал помочь военно-морскими силами. Мистер Уэбстер внес в Конгресс резолюцию, разрешающую отправить в эту страну уполномоченного. Мистер Клей поддержал это предложение в своем демосфеновском стиле. Описав ситуацию, он добавил вызов: «Идите домой, если можете; идите домой, если осмелитесь, к своим избирателям и скажите им, что вы проголосовали против этого предложения; встретьтесь, если сможете, с ужасающими лицами тех, кто послал вас сюда, и скажите им, что вы уклонились от провозглашения своих собственных убеждений; что вы не можете сказать как, но что какой-то неведомый страх, какое-то неописуемое опасение, какая-то неопределимая опасность отвратили вас от вашей цели; что призраки ятаганов, корон и полумесяцев мерцали перед вами и пугали вас; и что вы подавили все благородные чувства, продиктованные религией, свободой, национальной независимостью и человечностью».

Мистер Клей уже был выдвинут кандидатом в президенты, и эта смелость удивила его сторонников. У него были и враги, которые пользовались его возбудимым темпераментом, чтобы раздражать его до личных стычек. Джон Рэндольф был особенно заметен. Он насмехался над мистером Клеем из-за его недостаточного образования. «Я знаю свои недостатки, — ответил мистер Клей. — Я не родился с наследственным состоянием; от отца я унаследовал только младенчество, невежество и нищету. Я чувствую свои недостатки; но что касается моего положения в ранней жизни, я могу без самонадеянности сказать, что они в большей степени мое несчастье, чем моя вина».

В 1824 году не было политических партий; все были республиканцами, и борьба шла просто между людьми. К мистеру Клею обращались с предложениями, которые сейчас считались бы законными. Он отказался вступать в какие-либо договоренности или давать какие-либо обещания или обязательства. Выбор не был сделан выборщиками. В Законодательном собрании Луизианы воспользовались отсутствием членов, чтобы лишить его голоса этого штата. Таким образом, он был лишен возможности избрания Палатой представителей. Однако так случилось, что решение было в его руках, и он отдал свой голос за Джона Куинси Адамса. Они сильно и с раздражением расходились во мнениях, но в превосходной пригодности мистера Адамса не было никаких сомнений. В политических делах он никогда не вознаграждал друзей и не наказывал противников. Он добросовестно выполнял каждое поручение. Мистер Клей стал его государственным секретарем. Это была администрация, которую нация хотела бы видеть снова. Честь нации была поддержана; страна процветала больше, чем в прежние периоды. Что сейчас может показаться невероятным, в Союзе было двадцать четыре штата, однако государственные расходы едва превышали одиннадцать миллионов долларов в год.

Попытка установить дружеский союз с новыми испано-американскими республиками была безуспешной. Когда Боливар написал мистеру Клею письмо с признанием его добрых услуг, он ответил мягким предостережением против установления произвольной диктатуры. Он был разочарован в своих надеждах и ожиданиях. Мистер Адамс судил об этих людях лучше, чем он. В дипломатии мистер Клей стремился к взаимности в торговых делах. Он также советовал признать Гаити суверенным государством.

Он также стал одним из главных сторонников Африканского колонизационного общества. Он верил в возможность переселения достаточного количества свободных негров, чтобы заметно сократить численность цветного населения и добиться постепенной эмансипации. «Если бы, — говорил он, — я мог способствовать искоренению этого глубочайшего пятна на характере нашей страны и устранению всякого повода для упреков со стороны иностранных государств; если бы я мог только способствовать избавлению от этого грязного пятна того почитаемого штата, который дал мне жизнь, или того не менее любимого штата, который любезно принял меня как своего сына, я бы не променял то гордое удовлетворение, которое я бы испытал, на честь всех триумфов, когда-либо присужденных самому успешному завоевателю».

В 1828 году были выбраны новая администрация и новая организованная политическая партия. Мистер Клей вернулся в Кентукки. Но поражение никогда не ослабляло его влияния на друзей. В 1831 году Дэниел Уэбстер, выражая общее мнение, писал ему: «Нам нужна ваша рука в борьбе. Для меня было бы бесконечным удовольствием иметь вашу помощь, или, скорее, ваше руководство».

Он неохотно подчинился. Он занял свое место в Сенате, более тепло встреченный друзьями и более яростно ненавидимый врагами, чем когда-либо прежде. С этого времени он стал более консервативным. С тех пор он был противником агрессии, миротворцем ради Союза. В 1832 году он был снова выдвинут республиканцами на пост президента. Несколько лет спустя оппозиция объединилась, чтобы сформировать партию вигов, но, хотя он был ее признанным лидером, антимасонское влияние отдало номинацию в 1840 году генералу Уильяму Г. Гаррисону. Однако в 1844 году он был снова выдвинут и, по-видимому, был уверен в избрании, пока не было опубликовано письмо, в котором он говорил о предложенной аннексии Техаса в двусмысленных выражениях, что оттолкнуло избирателей-аболиционистов настолько, что он проиграл. Он ушел из Сената двумя годами ранее, но вернулся при новой администрации. Он предвидел опасность для Республики и теперь надеялся, что сможет остановить прилив. Но это было лишь временно.

Его внешний вид, как представлено на картине, был уникальным. Он был высоким и худым, хотя и мускулистым; и в нем совершенно отсутствовало что-либо похожее на чопорность или высокомерие. Его манеры были сердечными и добрыми, располагающими к общению, а не отталкивающими. Его глаза были темно-серыми, небольшими, и в моменты возбуждения они сверкали поразительной яркостью. Лоб был высоким и широким. Рот был большим, но выражал гениальность и энергию. Голос был серебристым, глубоким и изысканно модулированным. Когда он говорил, он вкладывал душу в предмет, увлекая за собой души слушателей, заставляя их соглашаться или не соглашаться вместе с ним. Он говорил так, как говорил бы патриот-воин тысячи сражений; и, несмотря на вражду и злобу, которые преследовали его с дьявольской горечью, люди, противостоявшие ему, скорбели вместе с его друзьями, когда он перестал быть обитателем земли.

ПРОЗАИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ РИХАРДА ВАГНЕРА. АВТОР: БЭЗИЛ КРАМП. ТОМ I.

Мир знает Рихарда Вагнера как дерзкого музыкального гения; немногие знают его как поэта, писавшего тексты для своих собственных драм; еще меньше людей знают его как писателя, философа и мистика. Его объемные прозаические сочинения переводятся на английский язык мистером У. Эштоном Эллисом из лондонского отделения Вагнеровского общества, и работа будет завершена к концу столетия. Когда эти труды станут знакомы читающей публике, Вагнера будут понимать гораздо лучше, чем сейчас; огромный масштаб его работы и ее гармоничная связь с другими универсальными схемами деятельности, направленными на возвышение человеческого рода, будут признаны в полной мере. Тогда узкие и невежественные критические замечания Нордау или Толстого не найдут опоры в сознании просвещенной публики.

В предыдущей серии статей под названием «Музыкальные драмы Рихарда Вагнера» моей целью было пролить свет на внутренний смысл этих драм. При этом были сделаны некоторые цитаты из прозаических сочинений, где Вагнер дает фактические объяснения или намекает на свое значение. Рассматривая сами прозаические работы, я буду стремиться показать основу вагнеровской реформы в области драматического искусства и великие мотивы, которые побудили его проложить совершенно новый путь. И здесь, в самом начале, позвольте мне сказать, что никакой краткий обзор этих томов не может передать ясного представления об их содержании; поэтому необходимо будет посвятить несколько статей наиболее важным эссе. Том, с которым я собираюсь иметь дело, открывается

АВТОБИОГРАФИЧЕСКИМ ОЧЕРКОМ.

Вагнер написал его в 1843 году по просьбе немецкого редактора. В нем мы видим зачатки его будущего гения, и я выберу те детали, которые служат для их обозначения. Вильгельм Рихард Вагнер родился в Лейпциге 22 мая 1813 года и научился немного играть на фортепиано в возрасте семи лет. Два года спустя, когда семья переехала в Дрезден, он часто наблюдал за Вебером «с благоговейным трепетом», когда композитор «Вольного стрелка» проходил мимо него на репетиции. После этого его упражнения на фортепиано были быстро заброшены в пользу увертюры к «Вольному стрелку», исполняемой «с самой ужасной аппликатурой».

«Но это бренчание на музыке было делом второстепенным: греческий, латынь, мифология и древняя история были моими главными занятиями». В это время он написал несколько призовых стихов на смерть школьного товарища. «Мне тогда было одиннадцать лет. Я немедленно решил стать поэтом и набросал трагедии по образцу греков». Он также перевел двенадцать книг «Одиссеи» и выучил английский язык, чтобы изучать Шекспира. «Я задумал грандиозную трагедию, которая была почти не чем иным, как смесью «Гамлета» и «Короля Лира». План был гигантским в высшей степени; сорок два человеческих существа погибали в ходе этой пьесы, и я увидел себя вынужденным в процессе работы вызывать большинство из них обратно в качестве призраков, иначе мне не хватило бы персонажей для последних актов».

После перевода в Лейпцигскую школу Святого Николая он там впервые соприкоснулся с гением Бетховена; «его впечатление на меня было ошеломляющим... Музыка Бетховена к «Эгмонту» настолько вдохновила меня, что я решил — во что бы то ни стало — не позволять моей теперь завершенной трагедии выйти в свет, пока она не будет обеспечена подобной музыкой. Без малейшей робости я верил, что могу сам написать эту необходимую музыку, но подумал, что лучше сначала прояснить несколько общих принципов генерал-баса... Но это изучение не принесло таких быстрых плодов, как я ожидал: его трудности одновременно провоцировали и очаровывали меня; я решил стать музыкантом».

До сих пор мы видим зарождающегося поэта-музыканта. На шестнадцатом году жизни мистицизм в его натуре был пробужден изучением Э. А. Гофмана: «У меня были видения днем в полудреме, в которых «Тоника», «Терция» и «Доминанта» казались принимающими живую форму и открывающими мне свое могучее значение». Эти видения любопытно подтверждаются научными феноменами фигур Хладни и звуковыми формами миссис Уоттс Хьюз. Тот факт, что звук является средством, с помощью которого создается всякая форма, — это очень древнее учение. Пифагор, который принес искусство музыки из Индии в Грецию, учил, что Вселенная была развита из хаоса силой звука и построена согласно принципам музыкальной пропорции.

Примерно в это время Вагнер серьезно изучал контрапункт у Теодора Вайнлига. Менее чем через шесть месяцев он был выпущен как совершенный мастер. «То, что вы приобрели этим сухим изучением, — сказал он своему юному ученику, — мы называем «самостоятельностью»». В 1832 году он сочинил «оперное либретто трагического содержания: «Свадьба»»; его сестра не одобрила работу, и он немедленно уничтожил ее, хотя часть музыки была уже написана. «Феи» последовали в следующем году и стали первым из его завершенных оперных произведений. В возрасте двадцати одного года он говорит нам: «Я вышел из абстрактного мистицизма и научился любви к материи». Результатом стал «Запрет любви», основанный на пьесе Шекспира «Мера за меру», в которой «свободный и откровенный физикализм» преобладает над «пуританским лицемерием».

Это дикое настроение вскоре прекратилось под давлением мелких забот; в 1836 году он женился на женщине, чья преданность помогала ему на протяжении стольких лет горькой борьбы. В следующем году он начал свою первую большую работу, «Риенци», и стал музыкальным директором театра в Риге. Поэма была закончена в 1838 году, и в 1839 году, когда музыка была почти завершена, Вагнер отправился с женой и своей любимой большой собакой на парусном судне, направлявшемся в Лондон по пути в Париж. Его целью было добиться постановки «Риенци» там, но, несмотря на влияние Мейербера, он был обречен на разочарование и оказался там в крайней нищете. Это, как мы увидим из эссе позже в томе, стало поворотным моментом в его жизни; но теперь мы должны рассмотреть следующее эссе, знаменитое

ИСКУССТВО И РЕВОЛЮЦИЯ.

Основная тема этой прекрасной статьи — отношение искусства к Всеобщему братству человечества. Она предваряется введением, написанным в 1872 году, которое начинается с резких слов Карлейля о «том всеобщем сожжении, как в адском огне, человеческих обманов». Вагнер продолжает объяснять, как эссе было написано «в лихорадочном возбуждении 1849 года». Это была революция, которая стоила ему стольких лет мучительного изгнания в Париже и Цюрихе. Он говорит, что руководствовался идеалом, который представлял себе как «воплощенный в народе, который должен был олицетворять несравненную мощь древнего братства, в то время как я с нетерпением ожидал совершенной эволюции этого принципа как самой сущности ассоциированного человечества будущего».

После некоторых объяснений определенных технических слов, которые могли быть поняты превратно, Вагнер знакомит нас с самим эссе. Он начинает с того, что сущность современного искусства — лишь звено в цепи причин, запущенной древними греками. Греческий дух нашел свое полное выражение в боге Аполлоне: «Это был Аполлон — тот, кто убил Пифона, дракона хаоса... кто был исполнителем воли Зевса на греческой земле; кто был, по сути, греческим народом». Переходя затем к соединению танца и песни как неотделимых элементов раннего греческого искусства, он говорит: «Так же и вдохновленный Дионисом [1] трагический поэт видел этого славного бога; когда ко всем богатым элементам спонтанного искусства... он присоединил узы речи и, сосредоточив их все в одном фокусе, породил высшую мыслимую форму искусства — драму».

То, что эта драма была религиозным учителем, связанным с мистериями, показано очень ясно, и Вагнер рисует прекрасную картину одного из тех великих священных дней, когда тридцать тысяч человек собирались, чтобы стать свидетелями «той самой многозначительной из всех трагедий, «Прометея»; в этом титаническом шедевре увидеть образ самих себя, прочитать загадку своих собственных действий и слить свое собственное бытие и свое собственное общение с бытием своего бога».

Как пала эта славная трагедия? «По мере того как дух общности расщеплялся на тысячи жизней эгоистического разделения, великое единое произведение трагедии распадалось на свои индивидуальные факторы». С тех пор в течение двух тысяч лет искусство уступало место философии; но «истинное искусство — это высшая свобода» и может возникнуть только из свободы.

Затем следует блестящее описание грубого материализма римлян, который по сей день висит над ее руинами, словно саван: «Они любили упиваться конкретной и открытой кровожадностью». Результатом стало взаимное рабство императора и народа, и «презрение к себе, отвращение к существованию, ужас перед общностью» нашли свое выражение в христианстве. Но это христианство Константина Вагнер тщательно отделяет от учения «смиренного сына галилейского плотника; который, глядя на страдания своих ближних, провозгласил, что пришел принести не мир, но меч в мир; которого мы должны любить за гнев, с которым он громил лицемерных фарисеев, заискивавших перед властью Рима; ... и, наконец, который проповедовал царство всеобщей человеческой любви». Короче говоря, можно сказать, что Иисус и его учение находились в том же отношении к позднему христианству, что Дионис и ранние чистые мистерии — к поздним деградировавшим и материализованным вакхическим мистериям.

Затем в очень тонком пассаже Вагнер обвиняет современное искусство, основанное, как оно есть, на славе и наживе и служащее всем низшим потребностям деградировавшего общественного вкуса. Драма разделена на пьесу и оперу; одна теряет своего идеализатора — музыку, другая — свою драматическую цель и конец: «Что толку нам, что Шекспир, подобно второму Творцу, открыл для нас бесконечное царство человеческой природы? Что толку, что Бетховен придал музыке мужественную, независимую силу поэзии? Спросите облезлые карикатуры ваших театров, спросите уличные банальности ваших опер: и вы получите ответ!»

Подумайте только! Это было написано полвека назад, и, несмотря на это, мюзик-холл больше, чем когда-либо, управляет массами, а дешевые глупости комической оперы в моде у остальной части общества. Я рассмотрю остальную часть этого эссе в следующей статье.

(Продолжение следует.)

АЛЬФОНС ДЕ ЛАМАРТИН. IV. ПОЭТ, ДИПЛОМАТ, ПУТЕШЕСТВЕННИК.

Ламартин провел две зимы в Париже после Реставрации. Его прежние знакомые были рассеяны, и ему нужно было заводить новых. Некоторое время он был одинок и мало чем занят. Тем не менее, он был полон решимости в своем стремлении пробиться в общественную жизнь. Его друг Вирье и другие представили его выдающимся людям, и один шаг вскоре вел к другому. Страсть к литературе помогла ему установить дружеские отношения с другими людьми со схожими вкусами, и через некоторое время он смог перечислить среди своих знакомых Шатобриана, «Наполеона французской литературы», Ламенне, французского Савонаролу, Роше, Эме Мартена, Де Виньи.

Эпоха Реставрации была также эпохой возрождения словесности во Франции. Революция отправила ученых и литераторов на эшафот или изгнала их, а Бонапарт пытался свести все обучение и философскую культуру к уровню физических и математических наук. Все, что могло возвысить человеческую душу, не допускалось. Он стремился восстановить шестнадцатый век в конце восемнадцатого и требовал, чтобы литература была адаптирована к этой цели.

Людовик XVIII всегда был широк и либерален в своих чувствах, и еще до Революции он поддерживал близкие отношения с литераторами и учеными. Его долгий период вынужденного досуга во время отсутствия во Франции и слабость в ногах, вынуждавшая его к сидячему образу жизни, способствовали углублению его интереса к таким занятиям. Он был, безусловно, королем домашнего очага.

Эмигранты, вернувшиеся с ним во Францию, лишь несовершенно осознали перемены. Самые фанатичные сформировали клику вокруг графа д'Артуа; другие пытались смягчить действия короля. Отсюда двор был сочетанием старой королевской власти с новым порядком вещей.

Галактика звезд первой величины сияла теперь во Франции. Естественно, Ламартин был ослеплен ими, когда приехал в Париж. Заметив, что несколько молодых людей получили признание в литературном мире, он снова лелеял мысль о публикации.

Будучи сам без работы, он задумал план длинной поэмы и даже написал несколько песен. Это должна была быть история человеческой души и ее миграций через последовательные сроки существования и формы опыта до ее окончательного воссоединения с Центром Вселенной, Богом.

Он также задумал и начал несколько других сочинений. Он непрерывно трудился над совершенствованием своего стиля, пока тот не стал, хотя и многословным, образцом элегантности, энергии и правильности.

Время от времени он писал стихи, которым дал название «Медитации». Друзья тайком крали их и давали копии знакомым дамам. Они переходили из рук в руки, пока не попали на стол самого Талейрана. Принц очень восхищался ими, и его похвалы были переданы маркизе де Режекур. Эта дама была близким другом принцессы Елизаветы. Ламартин был представлен ей графом де Вирье, и она проявила материнскую заботу о его благополучии. И все же он не мог заставить себя пойти ко двору. «Я родился диким и свободным, — говорит он о себе, — и я не любил сгибаться, чтобы подняться».

С 1815 по 1818 год, находясь дома, он сочинил несколько трагедий: «Медея», одну, связанную с крестовыми походами, и «Саул». Он надеялся, что с их помощью сможет обрести некоторую известность и, возможно, внести вклад в благосостояние своих родителей и сестер. Весной 1818 года он завершил их, переписал разборчивым почерком и поспешил в Париж. Он попросил об аудиенции у Тальма, который немедленно ее предоставил.

По приглашению он прочитал отрывки из трагедии под названием «Саул». Великий трагик внимательно слушал и некоторое время молчал. Его первыми словами были: «Молодой человек, я хотел познакомиться с вами двадцать лет назад. Вы стали бы моим поэтом. Но теперь слишком поздно. Вы приходите в этот мир, а я ухожу из него».

Затем он попросил Ламартина откровенно, как сын отцу, рассказать ему о своей личной истории, семейных отношениях и желаниях.

Он сделал это и рассказал, как стремился работать, выйти из безвестности, создать нечто, что стало бы честью для имени его отца и утешением для сердца его матери. Он думал о Тальма. Он написал несколько трагедий, одной из которых был этот образец.

«Будьте так добры, — умолял он, — протянуть мне руку и помочь преуспеть на театральном поприще?»

На глазах у Тальма выступили слезы. Он похвалил работу и заявил, что в царствование Людовика XIV она вызвала бы аплодисменты. Но теперь трагедия в общем представлении была вытеснена драмой. Он посоветовал Ламартину изучать Шекспира, забыть об искусстве и изучать природу.

Когда следующей зимой Ламартин снова приехал в Париж, он попросил его писать для сцены. Но Ламартин жаждал общественной, а не литературной карьеры и обратился к г-ну Паскье, министру иностранных дел, за дипломатическим назначением.

Теперь он посещал салоны или светские вечера герцогини де Рекур, герцогини де Брольи, дочери мадам де Сталь, мадам де Сент-Олер, мадам де Монкальм, сестры герцога де Ришелье. Там его представляли выдающимся людям. Мадам де Сент-Олер, обладавшая проницательностью в отношении молодых людей, которым суждено было сделать карьеру, проявила к нему живой интерес. Она пригласила его прочитать несколько страниц его неопубликованных стихов, а впоследствии поощряла его напечатать их. В то время он оправлялся от тяжелой болезни. Однако книготорговцы возражали против новизны стиля, и лишь благодаря упорству ему удалось убедить одного из них пойти на риск.

Теперь Ламартин был охвачен новым опасением. Книга, независимо от того, разобьется ли она, подобно яйцу, упав на землю, или окажется успешным предприятием, могла, несмотря на анонимность, стать источником запутанных осложнений. Идея специализации в работе была популярна, и факт того, что он является автором и сочинителем стихов, мог стать препятствием для его надежд.

Мадам де Сент-Олер была родственницей министра, г-на Деказа. Она и ее муж использовали свое влияние в правительстве в его пользу.

Примерно в то же время г-н Жюль Жанен, тогда еще в начале своей карьеры, найдя экземпляр «Медитаций» в книжном магазине, купил его из любопытства. К своему изумлению, он обнаружил новый стиль поэзии; что она удивительно точно изображала чувства души и страсти сердца, земные радости и небесные восторги, надежды настоящего и опасения будущего. Он написал длинную рецензию, которая послужила привлечению внимания литературной и читающей публики и создала колоссальный спрос. За следующие четыре года было продано сорок пять тысяч экземпляров, и автор быстро встал в один ряд с Байроном, Гёте и Шатобрианом, тогдашними выдающимися поэтами. Он создал новый стиль поэзии.

РАССВЕТ УДАЧИ.

Тем временем Ламартин с грустью ожидал событий в своих скромных апартаментах, опасаясь за судьбу и последствия своей маленькой публикации. Однажды утром в первом месяце весны, когда он был в постели, дочь привратника, девочка лет двенадцати или четырнадцати, открыла дверь комнаты. Для утренней газеты было еще слишком рано. Улыбаясь с пониманием, она бросила на кровать небольшую записку с огромной печатью из красного воска. На ней, как отмечает Ламартин, был «оттиск герба, который должен был быть прославленным, ибо он был неразборчив».

«Почему ты так многозначительно улыбаешься, Люси?» — спросил он, ломая печать и разрывая конверт.

«Потому что, — сказала она, — мама сказала мне, что письмо принес рано утром шассёр, весь в золотых галунах, с красивым пером на шляпе, и что он настоятельно просил передать записку вам, как только вы проснетесь, потому что его госпожа сказала ему: “Ступай скорее; мы не должны медлить с радостью и, возможно, удачей этого молодого человека”».

Было два отдельных послания. Одно было написано польской княгиней Т.... Она была сестрой несчастного князя Понятовского, который утонул во время отступления в битве при Лейпциге. Ламартин не знал ее, и письмо было адресовано не ему, а г-ну Алену, его другу и врачу. Г-н Ален в течение шести лет был врачом и другом г-на де Талейрана, и во время болезни Ламартина он заботился о нем скорее как мать, чем как лечащий врач. Его описывают как человека столь же нежного, сколь и образованного. Ламартин характеризует его как самого верного, доброго и великодушного.

Письмо княгини было написано и отправлено до рассвета и гласило: «Князь де Талейран прислал мне при пробуждении эту записку. Я адресую ее вашему другу, чтобы удовольствие, которое произведет на вас это впечатление великого судьи, удвоилось. Передайте эту записку князя молодому человеку и поблагодарите меня за удовольствие, которое я вам доставляю, ибо я знаю, что ваше единственное наслаждение — в радости тех, кого вы любите».

Ламартин открыл вторую записку. Она была написана на клочке бумаги размером около пяти пальцев, испачканном чернилами, почерком, явно поспешным и свидетельствующим о признаках усталости от недостатка сна. Она начиналась так: «Посылаю вам, княгиня, перед тем как лечь спать, тот маленький томик, который вы одолжили мне вчера вечером. Достаточно вам знать, что я не спал и что я читал до четырех часов утра, чтобы прочитать его снова».

Остальная часть записки содержала предсказание успеха Ламартина в самых восторженных выражениях. Талейран часто был оракулом, и его предвидение казалось почти безошибочным. «Говорили, что душа старика была изо льда, — отмечает Ламартин, — но она всю ночь пылала энтузиазмом двадцатилетнего юноши, и этот огонь был зажжен страницами стихов, которые отнюдь не были завершенными, но это были стихи о любви».

«Я перечитал письмо князя Талейрана двадцать раз, — говорит Ламартин. — Молодая девушка тем временем ждала и наблюдала за мной, пока я читал и перечитывал, и она покраснела от волнения, увидев это на моем лице. “Иди сюда, моя маленькая Люси, дай мне поцеловать тебя, — сказал я. — Ты никогда не принесешь мне известия, равного этому. В лотерее славы дети вытягивают счастливые билеты. Скажи своей матери, что ты принесла мне квин».

Таким образом, книга Ламартина была помещена в лотерею судьбы, и имя Талейрана было названо. Великий государственный деятель в то время не был на государственной службе, но он был дальновидным, и его чутье на общественные дела было почти безошибочным. У него не было интереса льстить неизвестному писателю, и Ламартин принял его заверения как благоприятное предзнаменование.

Действительно, маленькая Люси четверть часа спустя принесла другое письмо в большом официальном конверте. Друзья Ламартина преуспели в своих ходатайствах, и это было его назначение, подписанное г-ном Паскье, на желаемую им должность в миссии во Флоренции.

При чтении этого документа Ламартин некоторое время не мог сдержать своих эмоций. Он спрыгнул с кровати, как он рассказывает нам, и другими способами выражал свой восторг. Однако он не ограничился тем, что ликовал по поводу своей реальной удачи, а немедленно начал расширять свое воображение дальше.

«Я испытал то, что чувствует стреноженный конь, когда открывается путь, — говорит он. — У меня было мало склонности к славе стихов, но у меня была безграничная страсть к политической деятельности. Уже тогда я начал смотреть за пределы долгих лет, отделявших меня от трибуны и поприща высокой государственной деятельности».

«Это было мое истинное и полное призвание, хотя мои друзья думают, а враги говорят иначе. Я чувствовал, что у меня нет той мощной творческой организации, которая составляет великих поэтов; весь мой талант был только от сердца. Но я действительно чувствовал в себе точность взгляда, эффективную силу рассуждения, энергию честных принципов, которые создают государственных деятелей. У меня было нечто от качеств Мирабо в скрытых умственных силах моего существа. Судьба и Франция с тех пор решили иначе. Но Природа знает больше, чем Судьба и Франция; одна слепа, другая ревнива».

Тем не менее Ламартин продолжал писать стихи, и его прозаические публикации более или менее перемежаются поэтическими произведениями. Он восхвалял своих друзей, он увековечивал тех, кого любил, в стихах. Спустя годы, в своем рассказе о путешествии на Святую Землю, он сделал такое заявление: «Жизнь для моего ума всегда была великой поэмой, как для моего сердца она была любовью. Бог, Любовь и Поэзия — вот три слова, которые я пожелал бы выгравировать одни на моем памятнике, если я когда-нибудь заслужу памятник».

Однажды вечером, сидя во Флоренции в мистической задумчивости, он услышал, как мелодичный голос прошептал ему на ухо несколько строк из «Медитаций», которые переводятся следующим образом:

“Perchance the future may reserve for me

A happiness whose hope I now resign:

Perchance amid the busy world may be

Some soul responsive still to mine.”

Он также был членом миссии в Англии, а впоследствии стал секретарем французского посольства в Неаполе. В 1824 году он был назначен поверенным в делах в Тоскане и оставался на этой должности пять лет. Он познакомился с Луи Бонапартом, бывшим королем Голландии, который был скорее ученым и философом, чем государственным деятелем. Королева Гортензия также пыталась добиться встречи с ним, но он тщательно избегал этого. Его мать, однако, была родственницей жены Люсьена Бонапарта, и он встретил нескольких членов этой семьи при обстоятельствах, несколько романтических. Пьер Бонапарт был с ним в Париже во время революции 1848 года.

Его старший дядя умер в 1823 году, и он стал наследником поместий. Этот дядя был известен как г-н де Ламартин де Монсо и был по старшинству главой семьи. Он никогда не был женат, потому что его родители были против выбора, который он сделал. Он был бережлив и увеличил стоимость своей собственности. Ламартин теперь принял титул своего дяди.

Брак Ламартина состоялся в этот период. Невестой была мисс Марианна Берч, английская леди, обладавшая красотой и состоянием. Она была приятного нрава, и мать Ламартина горячо привязалась к ней.

Ни обретение богатства, ни аристократический ранг, ни дипломатические обязанности не удерживали его от литературного творчества. В 1823 году были опубликованы «Новые медитации», а два года спустя — «Последняя песнь паломничества Чайльд-Гарольда». Ламартин впоследствии описал эту последнюю работу как рабское подражание, в котором его энтузиазм как копииста и его успех были в равной степени «посредственными» — наказание за притворное восхищение, которое не было вполне искренним. Ему также пришлось столкнуться с другим наказанием. Две строки в ней в английском переводе звучат так:

“I seek elsewhere (forgive, O Roman shade!)

For men, and not the dust of which they’re made.”

Из-за этого явного оскорбления он был вовлечен в полемику, приведшую к дуэли, и был опасно ранен. По его ходатайству перед Великим герцогом Тосканским его противник, полковник Пепе, не был привлечен к ответственности.

В 1824 году Людовику XVIII наследовал граф д’Артуа как Карл X. Теперь была предпринята попытка восстановить правительство в том виде, в каком оно существовало до Революции.

В 1829 году по настоянию Шатобриана, тогда члена коалиционного министерства, Ламартин был отозван. Он так и не выяснил причину, но приписал это влиянию мадам Рекамье, с которой Шатобриан был близок. Эта дама, однако, воспользовалась первой же возможностью, чтобы исправить положение, посетив мать и сестер Ламартина и пригласив его и их на светский прием.

Реакционное министерство при г-не де Полиньяке было сформировано осенью того же года. Это был окончательный разрыв людей прошлого века с людьми того времени. Ламартину предложили портфель, но он отказался. Он был привязан к династии, но предвидел ее свержение. «Я видел, как это приближается издалека, — говорит он. — За девять месяцев до рокового дня падение новой монархии было предрешено для меня именами людей, которым было поручено ее осуществлять».