«Путешествие по Англии, Ирландии и Франции в 1826–1829 годах»

Но из всех нарушений английских манер, которые может совершить человек, три следующих — самые тяжкие: подносить нож ко рту вместо вилки; брать сахар или спаржу пальцами; или, превыше всего, плевать где-либо в комнате. Это, безусловно, похвальные запреты, и воспитанные люди всех стран избегают подобных действий — хотя даже в этих вопросах манеры сильно меняются; ведь маршал Ришелье разоблачил авантюриста, выдававшего себя за знатного человека, по одному лишь тому обстоятельству, что тот брал оливки вилкой, а не пальцами. Смешно то, какое поразительное значение здесь придается этим вещам. Последнее из названных преступлений в Англии преследуется столь педантично, что вы тщетно искали бы по всему Лондону такой предмет обстановки, как плевательница. Один голландец, которому было крайне неудобно из-за ее отсутствия, с большим негодованием заявил, что единственная плевательница англичанина — это его желудок. Эти вещи, повторяю, более чем тривиальны, но важнейшие правила поведения в чужих странах почти всегда касаются мелочей. Если бы мне, например, пришлось дать несколько универсальных правил молодому путешественнику, я бы всерьез посоветовал ему следующее: в Неаполе ведите себя грубо; в Риме будьте естественны; в Австрии не говорите о политике; во Франции не важничайте; в Германии — сколько угодно; а в Англии не плюйте. С этими правилами молодой человек вполне преуспеет. Что действительно вызывает восхищение, так это хорошо продуманная организация всего, что относится к жизненному укладу и всем общественным учреждениям в Англии, а также систематическая строгость, с которой то, что однажды было решено, неукоснительно выполняется. В Германии все хорошие начинания вскоре засыпают, и только новые метлы метут чисто; здесь же все совсем иначе. С другой стороны, от одного и того же человека не требуют всего подряд, а ровно столько, и не более, сколько входит в его обязанности. Обращение со слугами столь же превосходно, как и выполнение ими своих обязанностей. У каждого есть предписанная сфера деятельности, в которой, однако, от него требуется строжайшее и пунктуальное исполнение приказов, и в случае небрежности хозяин знает, с кого спросить. В то же время слуги пользуются разумной свободой и имеют определенные часы досуга, которые хозяин тщательно уважает. Все обращение с прислугой гораздо более благопристойно и сопряжено с большими «égards», чем у нас; но зато они настолько полностью исключены из всякой фамильярности, и от них требуется столь глубокое почтение, что они, кажется, рассматриваются скорее как машины, нежели как существа того же порядка. Это, а также их высокое жалованье, несомненно, являются причинами того, что слуги действительно обладают большим внешним достоинством, чем любой другой класс в Англии, относительно своего положения.

Во многих случаях для иностранца было бы весьма простительной ошибкой принять лакея за лорда, особенно если бы он вообразил, что учтивость и хорошие манеры — отличительные черты человека благородного происхождения. Этот критерий никоим образом не применим в Англии, где эти достоинства не встречаются у большинства лиц высших классов; хотя есть несколько блестящих исключений, и их отсутствие часто искупается достойными и солидными качествами.

У мужчин их высокомерие, часто граничащее с грубостью, и высокое мнение о себе смотрятся не так уж плохо; но у женщин это столь же отвратительно и отталкивающе, как и тщетная попытка некоторых других их соотечественниц подражать континентальной грации и живости.

Я уже однажды хвалил восхитительный дух адаптации и организации, который пронизывает все здешние учреждения. В качестве примера приведу вам устройство карточного зала в клубе «Трэвеллерс». Это, собственно, не игорный клуб, а, как следует из названия, специально для путешественников. Действительными его членами могут стать лишь те, кто проехал определенное предписанное количество миль на континенте или совершил еще более дальние экспедиции. Несмотря на это, не заметно, чтобы они стали менее английскими, с чем, впрочем, я не спорю. В клубе «Трэвеллерс» играют в короткий вист и экарте по очень высокой ставке, но в азартные игры — нет.

В наших казино, «ресурсах» и тому подобном человек, желающий поиграть, должен сначала с трудом искать компанию; и если столы заняты, ему, возможно, придется ждать часами, пока освободится место. Здесь же законом установлено, что каждый пришедший может занять место за любым столом, где только что закончился роббер, при этом тот, кто сыграл два роббера подряд, обязан уступить свое место. Приятно также человеку, который проиграл и воображает, что удача сопутствует месту, покинуть его и попытать счастья в другом.

В центре комнаты стоит «бюро», за которым сидит клерк, звонящий всякий раз, когда нужен официант; он приносит счет; и, если возникает спорный момент, достает классические авторитеты по висту; ибо никогда малейшее нарушение правил игры не остается без наложения соответствующего наказания. Это несколько раздражает человека, который играет только ради развлечения; но все же это мудрый план, формирующий хороших игроков. Тот же клерк раздает жетоны игрокам, чтобы избежать большого неудобства — встречи с плохим плательщиком; клуб является универсальным плательщиком. Наличные деньги не появляются, но каждый, кто садится играть, получает маленькую корзинку жетонов различной формы, стоимость которых на них начертана, и которые клерк записывает в свою книгу; всякий раз, когда он проигрывает, он просит еще. Каждый игрок рассчитывается с клерком и либо подтверждает свой проигрыш, либо, если выиграл, сдает жетоны. В обоих случаях он получает карточку с указанием результата и дубликат расчета из бухгалтерской книги.

Как только кто-либо задолжает более ста фунтов, он должен выплатить их на следующее утро клерку; и каждый, у кого есть требования, может потребовать свои деньги в любое время.

Только от нации, столь всецело коммерческой, как англичане, можно ожидать достижения такого совершенства в методичности и организации. Ни в одной другой стране то, что здесь выразительно называют «деловыми привычками», не перенесено столь широко в общественную и семейную жизнь; ценность времени, порядка, оперативности, негибкой рутины нигде так хорошо не понята. Это главный ключ к самым поразительным национальным характеристикам. Количество произведенных и осуществленных материальных объектов — проделанной работы — в Англии превосходит все, что когда-либо совершал человек. Причины и качества, которые привели к этим результатам, столь же несомненно породили тупость, ограниченность взглядов, рутинные привычки мышления, а также действия, закоренелые предрассудки, безграничное стремление к богатству и почтение перед ним, которые характеризуют массу англичан.

Весьма желательно было бы, чтобы в наших немецких городах мы подражали организации английских клубов, что было бы вполне осуществимо в отношении основ, хотя наша бедность вынудила бы нас отказаться от многих их предметов роскоши. В этом случае мы должны были бы отплатить англичанам тем же, а не повергаться в ребяческое рабское восхищение их деньгами и их именем; но, проявляя к ним всяческую любезность и даже большую учтивость, чем они к нам, все же давать им понять, что немцы — хозяева в своем доме, особенно учитывая, что многие из них приезжают к нам либо чтобы сэкономить, либо чтобы завести связи с высокопоставленными людьми, от которых их собственное положение на родине их исключало, либо чтобы получить удовлетворение, показывая нам, что во всем, что касается физического комфорта, мы все еще варвары по сравнению с ними.

Действительно непостижимо, и это доказательство того, что достаточно относиться к нам с презрением, чтобы добиться нашего почтения, что, как я заметил, одно лишь имя англичанина у нас равносильно высшему титулу. Многие, кто едва ли получил бы доступ в весьма посредственные круги в Англии, где все общество, вплоть до самых низших классов, столь чопорно аристократично, в различных государствах Германии принимаются при дворе и на празднествах первой знатью; любой акт грубости и невоспитанности принимается за черту очаровательной английской оригинальности, пока, быть может, по какой-то случайности действительно респектабельный англичанин не приедет в это место, и люди с изумлением не узнают, что оказывали все эти почести прапорщику «на половинном жалованье» или богатому портному или сапожнику. Индивид такого ранга, однако, обычно по крайней мере вежлив, но дерзость некоторых представителей высших классов превосходит всякое вероятие.

Я знаю, что в одном из крупнейших городов Германии принц королевского дома, отличавшийся своей прямой, рыцарской учтивостью и любезным характером, пригласил английского виконта, который только что прибыл и еще не был ему представлен, на охоту; на что Его Светлость ответил, что не может принять приглашение, так как принц ему совершенно не знаком.

Правда, ни один иностранец никогда не будет иметь возможности отплатить подобной любезностью в Англии, где гранд считает приглашение на обед (они очень щедры на приглашения на рауты и вечера ради заполнения своих комнат) величайшей честью, которую он может оказать даже выдающемуся иностранцу — честью, которую можно получить только долгим знакомством или очень вескими рекомендательными письмами. Но если бы каким-то чудом в Англии было оказано такое внимание, невозможно было бы найти ни одного человека с претензиями на воспитание на всем континенте, который ответил бы так, как этот неотёсанный лорд.

21 ноября.

Я заходил вчера утром к Л——, чтобы выполнить ваше поручение, но не застал его дома. Вместо него я нашел к своей великой радости письмо от вас, которое мне так не терпелось прочесть, что я уселся в его комнате и внимательно перечитал его два или три раза. Вашу привязанность, которая стремится избавить меня от всего неприятного и останавливается лишь на тех темах, которые могут доставить мне удовольствие, я признаю с величайшей благодарностью. Но вы не должны щадить меня больше, чем вы убеждены, что можете делать без ущерба для наших общих интересов. Вы оцениваете мои письма гораздо выше, чем они того заслуживают; но вы можете представить, что в моих глазах это весьма милая ошибка с вашей стороны — так переоценивать меня. Любовь рисует малейшее достоинство в волшебных красках. Я, однако, воздам себе должное, полагая, что вы, имевшие столь широкие возможности узнать меня, можете найти во мне качества, которые страшатся грубого прикосновения мира. Это утешило меня, но ваше выражение «что все, что вы писали, казалось вам столь бессвязным, что вы думали, будто горе разлуки ослабило ваш рассудок», причинило мне большую боль. Неужели мне не хватает фраз? Насколько восхитительнее та естественная, доверительная беседа, которая течет без стеснения и без усилий, а потому выражает себя превосходно. Я особенно восхищен вашими чувствами относительно того, что я вам рассказываю; они всегда именно такие, каких я ожидаю и которые разделяю.

Сопровождайте своего друга в столицу: это развлечет вас, и в то же время вы найдете много возможностей способствовать нашим интересам. «Les absens ont tort»; никогда не забывайте этого. Я должен осудить легкомыслие Б——. Он не заботится о своей репутации, хотя на деле является ангелом добродетели и благожелательности; тот, кто не заботится о том, что о нем говорят — быть может, даже смеется над этим, — вскоре обнаружит, что злоба людская оставила его в том же положении относительно репутации, в каком был Петер Шлемиль относительно своей тени. Сначала он думал, что это пустяк — отказаться от вещи столь нематериальной, но в конце концов он едва мог выносить существование без нее. Только в глубочайшем уединении, вдали от всего мира, беспокойно шагая в своих семимильных сапогах от северного полюса до южного и живя только для науки, он нашел некоторое спокойствие и мир. В заключении вашего письма я вижу слишком ясно, что меланхолия берет верх, — и я мог бы сказать что-то и на эту тему, — «mais il faut du courage». В каждой жизни бывают периоды испытаний, моменты, когда приходится испить самые горькие капли из чаши. Если солнце хоть немного озарит вечер, мы не будем роптать на полуденный зной.

Но довольно об этих серьезных предметах: позвольте мне теперь отвлечь ваше внимание от них, направив вас в театр Хеймаркет, который я недавно посетил, когда знаменитый Листон в сто второй раз очаровал публику в роли Пола Прая, своего рода глупого олуха. Актер, который, как говорят, сколотил состояние в шесть тысяч в год, — один из тех, кого я назвал бы естественными комическими актерами, того же класса, что были Унзельман и Вурм в Берлине, и Бёзенберг и Дёринг в Дрездене; люди, которые без глубокого изучения своего искусства вызывают смех определенной комичностью манер, присущей только им, неисчерпаемым юмором, «qui coule de source»; хотя часто в частной жизни они ипохондрики, как, говорят, обстоит дело с Листоном.

Печально известная мадам Вестрис, которая прежде производила «фурор», тоже была там. Она несколько «passée», но все еще очень обворожительна на сцене. Она отличная певица и еще лучший актер, и пользуется большей любовью английской публики, чем даже Листон. Ее великая слава, однако, зиждется на красоте ее ног, которые стали постоянной статьей в театральных рецензиях газет и часто демонстрируются ею в мужском костюме. Грация и неисчерпаемый дух и остроумие ее игры также поистине очаровательны, хотя иногда она вызывает отвращение своим отсутствием скромности и слишком кокетничает с аудиторией. Можно поистине сказать во всех смыслах этих слов, что мадам Вестрис принадлежит всей Европе. Ее отец был итальянцем; мать — немкой и хорошей пианисткой; муж — из прославленной танцевальной семьи Франции, а сама она — англичанка: любые пробелы в ее связи с другими европейскими нациями более чем заполнены сотнями самых «marquant» любовников. Она также говорит на нескольких языках с величайшей беглостью. В образе немецкой «девушки с метлой» она поет

“Ach, du lieber Augustin,”

с идеальным произношением и с очень «пикантным» видом уверенности.

Сегодня я обедал у нашего посла. Это помешало мне посетить театр, которым я слишком пренебрегал. Я решил посещать его с большей постоянством, чтобы постепенно давать вам довольно полный отчет о нем, хотя бы в отдельных описаниях.

Мы были совсем «en petit comité», и компания была необычайно оживленной и веселой. У нас был один великий «гурман», который вынес немало шуток, «sans en perdre un coup de dent». Наконец принц Э—— сказал ему, что когда он попадет в чистилище, его наказанием, несомненно, будет видеть, как едят блаженные, в то время как его будут держать впроголодь. * * *

Лорд —— тоже был там. Он обращается со мной самым дружелюбным образом в лицо, но, как мне говорят, не упускает возможности навредить мне в обществе. * * *

Человек с более горячим сердцем поговорил бы со мной с глазу на глаз об этой предполагаемой обиде. «Дипломаты», однако, имеют слишком много рыбьей крови в своей организации. * * *

К счастью, я могу смеяться над всеми такими «menées»: ибо человека, который ничего не ищет и мало чего боится, который интересуется большим миром лишь постольку, поскольку он дает ему возможности для проведения экспериментальных наблюдений над собой и другими; который, по крайней мере в отношении необходимого, независим и имеет немногих, но верных друзей, — такого человека трудно серьезно обидеть. Опыт также охладил меня; моя кровь больше не течет с такой неконтролируемой стремительностью; в то время как мое легкомыслие не покинуло меня, тем более способность любить интенсивно. Поэтому я наслаждаюсь жизнью лучше, чем в расцвете юности, и не променял бы свои нынешние чувства на ту раннюю бурную пылкость. Более того, в таком настроении я не чувствую ни малейшего страха перед старостью и убежден, что когда этот период жизни наступит, он повернет к нам немало ярких и прекрасных сторон, о существовании которых мы не подозреваем и которые никогда не находят лишь те, кто хочет оставаться вечно юным.

Недавно я встретил несколько милых английских стихов, которые перевел, на свой манер, с мыслью о вас, мой лучший друг, которая слишком часто сожалеет об уходящей юности. Вот эти восхитительные строки:

Ist gleich die trübe Wange bleich,

Das Auge nicht mehr hell,

Und nahet schon das ernste Reich,

Wo Jugend fliehet schnell!

Doch lächelt Dir die Wange noch,

Das Auge kennt die Thräne noch,

Das Herz schlägt noch so warm und frei

Als in des Lebens grünstem Mai.

So denk’ denn nicht, dass nur die Jugend

Und Schönheit Segen leiht—

Zeit lehrt die Seele schönre Tugend,

In Jahren treuer Zärtlichkeit.

Und selbst wenn einst die Nacht von oben

Verdunkelnd Deine Brust umfängt,

Wird noch durch Liebeshand gehoben

Dein Haupt zur ew’gen Ruh’ gesenkt.

O, so auch blinkt der Abendstern,

Ist gleich dahin der Sonne Licht,

Noch sanft und warm aus hoher Fern’,

Und Tages-Glanz entbehrst Du nicht.—[24]

Да, моя возлюбленная Юлия, так научило нас время, в годы нежности, что ничто не может иметь столь подлинной ценности, как это. Перед нами теперь вечерняя звезда, чей мягкий свет гораздо восхитительнее того полуденного солнца, которое часто скорее обжигает, чем согревает.

Я поехал домой с Л——, и у нас была долгая беседа у уютного камина о делах нашей страны. * * *

Л—— очень добр ко мне, и я вдвойне привязан к нему; во-первых, за его собственный любезный и благородный характер; во-вторых, ради его превосходного отца, которому мы обязаны большей реальной благодарностью, чем ——, хотя у него не было иного мотива, кроме его собственной беспристрастной любви к справедливости.

23 ноября.

Странный обычай в Англии — постоянное вторжение газет в дела частной жизни. Человек хоть сколько-нибудь известный не только видит самые абсурдные подробности о себе, вытащенные на публику, — например, где он обедал, на какой вечеринке присутствовал и так далее (что многие иностранцы читают с величайшим самодовольством), — но если с ним случается что-то действительно стоящее, это немедленно становится достоянием гласности без стыда и стеснения. Личная враждебность имеет таким образом «beau jeu», как и желание завести выгодных друзей. Многие используют газеты для публикации статей в свою пользу, которые посылают сами. Иностранные посольства культивируют эту отрасль с большим усердием. Легко видеть, какое грозное оружие пресса таким образом предоставляет. К счастью, однако, яд приносит с собой противоядие. Оно заключается в безразличии, с которым публика воспринимает такие сообщения. Статья в газете, после которой континентальный житель не показывался бы три месяца, здесь вызывает в лучшем случае минутный смех, а на следующий день забывается.

Около месяца назад газеты крайне веселились по поводу дуэли одного здешнего знатного лорда, который, по их представлению дела, не выглядел очень героически. Они делали самые оскорбительные замечания и делали самые унизительные выводы относительно калибра его доблести; и все это не имело ни малейшего заметного эффекта, чтобы помешать ему появляться в обществе с такой же легкостью и беззаботностью, как всегда. Они пытались нанести и мне «coup fourré». * * *

Но я служил под началом старого солдата и научился у него всегда первым и громче всех смеяться над собой и не жалеть безобидной шутки над собой и другими. Это единственный безопасный способ встречать насмешки в мире: если вы выглядите чувствительным или смущенным, тогда действительно яд действует; в противном случае он испаряется, как холодная вода на раскаленном камне. Это англичане понимают в совершенстве.

Этот вечер я провел, верный своему решению, в Друри-Лейн, где, к моему бесконечному изумлению, появился старый Брэхем, все еще в качестве первого певца, с теми же аплодисментами, с какими я видел, как он, уже тогда старик, исполнял ту же партию на своем бенефисе за день до моего отъезда из Англии, двенадцать лет назад. Я нашел мало разницы в его пении, за исключением того, что он кричал несколько более яростно и делал несколько больше «рулад», чтобы скрыть угасание своего голоса. Он еврей, и я твердо убежден, что вечный жид, ибо он, кажется, совсем не стареет. «Au reste», он подлинный представитель английского стиля пения и, особенно в популярных песнях, восторженно обожаемый идол публики. Нельзя отказать ему в большой силе голоса и быстроте исполнения, и говорят, что он обладает глубоким знанием музыки: но более отвратительного стиля невозможно себе представить.

Примадонной была мисс Патон, очень приятная, но не первоклассная певица. Она хорошо сложена, не уродлива и пользуется большой любовью публики. Что показалось бы необычайным среди нас — она замужем за лордом У—— Л——, чье имя она носит в своей семье и в частной жизни. На сцене, однако, она снова мисс Патон, и ей платят как таковой, что не является неприемлемым для ее лорда.

Самое поразительное для иностранца в английских театрах — это неслыханная грубость и жестокость аудитории. Следствием этого является то, что высшие и более цивилизованные классы ходят только в итальянскую оперу и очень редко посещают свой национальный театр. Неблагоприятно это или иначе для сцены, я оставляю судить другим.

Английская свобода здесь вырождается в самую грубую распущенность, и нередко посреди самой трогательной части трагедии или самой очаровательной «каденции» певца можно услышать, как из галерей выкрикивают какое-нибудь грубое выражение громовым голосом. За этим следует, по вкусу окружающих, либо громкий смех и одобрение, либо наказание и изгнание нарушителя.

Какой бы оборот ни приняло дело, вы не можете больше слышать того, что происходит на сцене, где актеры и певцы, согласно древнему обычаю, не позволяют прерывать себя такими происшествиями, а продолжают декламировать или распевать «comme si rien n’était». И такие вещи случаются не раз, а иногда двадцать раз в течение представления, и забавляют многих зрителей больше, чем оно само. Также не редкость, что кто-то бросает остатки своего «gouté», которые не всегда состоят только из апельсиновых корок, без малейшей церемонии на головы людей в партере или швыряет их с удивительной ловкостью в ложи; в то время как другие вешают свои пальто и жилеты на перила галереи и сидят в рубашках; короче говоря, все, что можно было бы придумать для лучшего возбуждения флегматичного общества «Harmonie» рабочих в Берлине под руководством знаменитого Висоцкого, можно найти в национальном театре Британии.

Еще одна причина отсутствия респектабельных семей — это прибежище сотен тех несчастных женщин, которыми кишит Лондон. Их можно увидеть всех степеней, от дамы, которая тратит блестящий доход и имеет свою ложу, до жалких существ, которые бродят без крова по улицам. Между актами они заполняют большие и красивые «фойе» и демонстрируют свою безграничную наглость самым отвратительным образом.

Самое странное, что ни в одной стране на земле это прискорбное и унизительное зрелище не выставляется так открыто, как в религиозной и благопристойной Англии. Зло доходит до такой степени, что в театрах часто трудно отбиться от этих отталкивающих существ, особенно когда они пьяны, что бывает не редко. Они просят милостыню самым бесстыдным образом, и хорошенькая, элегантно одетая девушка не гнушается взять шиллинг или шестипенсовик, который она мгновенно тратит на стакан рома, как самый жалкий нищий. И это сцены, повторяю, которые демонстрируются в национальном театре Англии, где должен был бы развиваться высший драматический талант страны; где бессмертные артисты, такие как Гаррик, миссис Сиддонс, мисс О’Нил, приводили в восторг публику своим гением, и где такие актеры, как Кин, Кембл и Янг, все еще украшают сцену.

Разве это — не говоря уже о безнравственности — не является в высшей степени низким и недостойным? Это совершенно несовместимо с какой-либо подлинной любовью к искусству или пониманием его назначения и достоинства. Бурные сцены, которые я описал выше, почти никогда не возникают из чего-либо, связанного с представлением, но почти всегда имеют источник, совершенно чуждый ему и никак не относящийся к сцене.

Прощайте!

Всегда ваш Л——.

ПИСЬМО VI.

Лондон, 25 ноября 1826 г.

Возлюбленная,

Иногда у меня возникает полная потребность провести день совершенно один в своей комнате. Я провожу его в своего рода мечтательном раздумье. Я перебираю прошлое и будущее — все, что я чувствовал и страдал, — пока от смешения стольких красок один туманный серый оттенок не покрывает все; и диссонансы жизни в конце концов тают в мягкой беспредметной меланхолии.

Шарманки, которые звучат день и ночь на каждой улице и в другое время невыносимы, благоприятствуют такому состоянию ума. Они тоже смешивают сотню разных мелодий, пока вся музыка не теряется в неясном мечтательном звоне в ушах.

Гораздо более занимательная вещь — другой вид уличного представления, подлинная национальная комедия. Она доставила мне большое удовольствие из моего окна и вполне заслуживает несколько подробного описания.

Герой этой драмы — Панч, английский Панч, совершенно отличный от итальянского Пульчинеллы. Я посылаю вам верный портрет его в момент, когда он забивает свою жену до смерти; ибо он самый безбожный шут, которого я когда-либо встречал; и столь же полностью лишен совести, как дерево, из которого он сделан; — немного, к тому же, тип нации, которую он представляет.

Панч имеет, подобно своему тезке, что-то от рома, лимона и сахара в себе; он крепкий, кислый и сладкий, и притом довольно равнодушный к беспорядку, который он вызывает. Он, более того, самый абсолютный эгоист, которого содержит земля, «et ne doute jamais de rien». Он побеждает все своим непобедимым весельем и юмором, смеется над законами, над людьми и над самим дьяволом; и показывает отчасти то, что есть англичанин, отчасти то, чем он хочет быть, в одной собирательной картине; — с родной стороны, эгоизм, упорство и высокий дух, и, где это требуется, безрассудная решимость; — с иностранной, непобедимое легкомыслие и всегда готовое остроумие. Но позвольте мне нарисовать вам Панча его собственными словами и взять мой дальнейший рассказ о нем из его биографии.

Как потомок Пульчинеллы из Ачерры, он, во-первых, несомненно, дворянин древнего рода. Арлекин, Клоун, немецкий Касперле и другие — его близкие родственники; — но он, за свою великую дерзость, лучше всего стоит во главе семьи. Благочестив ли он? Увы, нет: будучи истинным англичанином, он, несомненно, ходит в церковь по воскресеньям; хотя, может быть, забил бы до смерти любого священника, который докучал бы ему попытками обратить его. Нельзя отрицать, что Панч — дикий малый, не очень моральная личность, и не из дерева сделан за просто так. Никто не может быть лучше приспособлен для боксера — удары других людей он не чувствует, а его собственные неотразимы. При этом он истинный турок в своем малом уважении к человеческой жизни; не терпит противоречий и не боится самого дьявола. С другой стороны, мы можем только восхищаться его великими качествами во многих отношениях. Его восхитительная бесчувственность и его уже восхваленное неизменное хорошее настроение; его высокий героический эгоизм; его неизменное самодовольство; его неисчерпаемое остроумие и совершенная хитрость, с которой он выбирается из любой передряги и триумфально побеждает любого противника, — бросает яркий блеск на все маленькие вольности, которые он склонен позволять себе с человеческой жизнью. В нем не без основания наблюдали соединение Ричарда Третьего и Фальстафа. Даже в своем внешнем облике он объединяет кривые ноги и горб Ричарда с дородной округлостью Фальстафа; к чему добавляются длинный нос и огненные черные глаза Италии.

Его жилище — ящик с подходящими внутренними украшениями, установленный на четырех шестах, — театр, который может быть воздвигнут за несколько секунд в любом месте; драпировка, падающая на шесты или ноги, скрывает душу Панча, которая оживляет кукол и дает им нужные слова. Драма, в которой он ежедневно появляется на улицах, варьируется, следовательно, с талантами человека, который выступает в качестве переводчика между Панчем и публикой. Ход событий, однако, всегда по существу один и тот же, и примерно следующий:

Когда занавес поднимается, слышно, как Панч за сценой напевает французскую балладу «Malbrooke s’en va-t-en guerre», и вскоре появляется, танцуя, в прекрасном настроении, и в забавных стихах рассказывает зрителям, в каком он настроении. Он называет себя веселым малым, который любит пошутить, но не очень готов принять шутку; и если он когда-либо нежен, то только по отношению к прекрасному полу. Со своими деньгами он откровенен и свободен; и его великая цель — смеяться всю свою жизнь и толстеть, как только может. Он объявляет себя великим поклонником и соблазнителем девушек и, пока может достать, другом хорошего угощения; когда же не может, однако, он может жить на сырных корках, и если он умрет — ну что ж, тогда больше нечего сказать, кроме того, что все кончено, и на этом конец Панчу и пьесе. (Это последнее признание, несомненно, немного отдает атеизмом.)

После этого монолога он зовет за сценой Джуди, свою молодую жену, которая не хочет приходить, но в конце концов посылает вместо себя свою собаку. Панч гладит и ласкает ее, но злобная дворняжка хватает его за нос и держит крепко, пока после смешной драки и различных грубых шуток не слишком сдержанного Панча он наконец не отбивается от собаки и не задает ей хорошую трепку.

Его сосед Скарамуш, услышав шум, входит сюда с большой палкой и призывает Панча к ответу, почему он побил любимую собаку Джуди, «которая никогда никого не кусала». «А я никогда не бил собаку», — ответил Панч; «но», — продолжает он, — «что у тебя там в руке, мой дорогой Скарамуш?» «О, ничего, кроме скрипки; хочешь услышать ее тон? Только подойди и послушай, какой это прекрасный инструмент». «Спасибо, спасибо, мой добрый Скарамуш», — отвечает Панч скромно, — «я могу различить ее тон очень хорошо и отсюда». Скарамуш, однако, не хочет так просто отвязаться, и пока он танцует под звуки своего собственного пения и размахивает палкой, он дает Панчу, как будто случайно, сильный удар по голове. Панч делает вид, что не замечает этого, но начинает тоже танцевать и, выждав момент, внезапно выхватывает палку из рук Скарамуша и в одно мгновение дает ему такой удар, что голова бедного Скарамуша катится к его ногам, — ибо там, где Панч размахивает своей палкой, трава не растет. «Ха-ха!» — кричит он, смеясь, — «ты слышал скрипку, мой добрый Скарамуш? Какой у нее прекрасный тон! Пока ты жив, мой парень, ты никогда не услышишь лучшего. Но где моя Джуди? Моя милая Джуди, почему ты не идешь?»

Тем временем Панч спрятал тело Скарамуша за занавес, и входит Джуди, «женский» аналог своего мужа, с таким же чудовищным носом. Происходит комически нежная сцена, после которой Панч просит ребенка; Джуди идет принести его, и Панч разражается экстатическим монологом о своем счастье как мужа и отца. Маленький монстр прибывает, и теперь родители едва могут сдержать себя от радости и осыпают его нежнейшими именами и ласками. Джуди, однако, вызванная своими домашними обязанностями, вскоре уходит и оставляет младенца на руках отца, который несколько неуклюже пытается играть роль няньки и баюкать ребенка, который начинает жалобно плакать и вести себя очень непослушно. Панч сначала пытается успокоить его, но вскоре теряет терпение, бьет его, и, поскольку он кричит еще яростнее, он приходит в ярость и выбрасывает его из окна, с проклятиями, прямо на улицу, где он падает среди зрителей и ломает себе шею. Панч перегибается через край сцены и смотрит вслед ему, делает несколько гримас, качает головой и начинает смеяться, а затем танцует, весело напевая.

Тем временем Джуди возвращается и с тревогой спрашивает о своем любимце. «Ребенок уснул», — отвечает Панч небрежно; однако после долгого расследования он вынужден признаться, что пока он играл с ним, он уронил его из окна. Джуди вне себя, рвет на себе волосы и осыпает своего жестокого тирана самыми ужасными упреками. Тщетно он пытается успокоить ее; она не хочет его слушать и убегает, произнося яростные угрозы. Панч держится за живот от смеха, танцует и от самого озорства отбивает такт своей собственной головой о стены. Но Джуди теперь подходит сзади с метлой и колотит его изо всех сил.

Сначала он говорит ей добрые слова, обещает никогда больше не выбрасывать ребенка из окна; просит ее, однако, не принимать шутку так серьезно; — но обнаружив, что ничто не помогает, он наконец теряет терпение и заканчивает дело, как со Скарамушем; — он забивает бедную Джуди до смерти. «Теперь», — говорит он сухо, — «наша ссора окончена, дорогая Джуди, и если ты довольна, то и я тоже. Давай, вставай снова, Джуди. О, не притворяйся, это только одна из твоих уловок. Что, ты не хочешь встать? Ну, тогда проваливай!» Сказав это, он выбрасывает ее вслед за ребенком на улицу.

Он даже не утруждает себя посмотреть вслед ей, но, разразившись одним из своих обычных приступов громкого смеха, восклицает: «Какая удача — потерять жену!»

Во втором акте мы находим Панча на свидании со своей любовницей Полли, которой он делает знаки внимания, не самым изысканным образом, и уверяет ее, что она одна может прогнать все его заботы, и что если бы у него было столько жен, сколько у Соломона, он мог бы убить их всех ради нее. Придворный и друг Полли затем наносит ему визит; на этот раз он не убивает человека, а только хорошенько его поколачивает: он затем «ennuyé» и объявляет, что погода хорошая и он поедет кататься. Приводят дикую лошадь, на которой он некоторое время скачет в комической манере; но в конце концов, от ужасных прыжков неукротимого животного, оказывается сброшен. Он зовет на помощь, и, к счастью, его друг доктор проходит мимо и приходит немедленно. Панч лежит как мертвый и жалобно стонет. Доктор пытается успокоить его и щупает пульс: Панч, короче говоря, делает столь нелюбезный ответ на внимание доктора, что последний восклицает: «Вот, мастер Панч, я принес вам целебное лекарство, единственное, которое вам подходит», — и начинает колотить его от души своей тростью с золотым набалдашником.

«О боже!» — кричит Панч, — «большое спасибо вам; мне не нужно ваше лекарство, от него у меня болит голова». «А, это только потому, что вы приняли его в слишком малых дозах», — говорит доктор; — «примите еще немного, и это вас вылечит».

Панч наконец притворяется побежденным, падает без сил и просит пощады; но когда доверчивый доктор наклоняется над ним, Панч бросается на него как молния, вырывает палку из его рук и начинает колотить его, как обычно.

«Теперь», — кричит он, — «вы должны принять немного вашего очаровательного лекарства, — только немного, уважаемый друг; — вот — вот!»

«О господи, вы убьете меня!» — кричит доктор.

«Не стоит и говорить — только то, что обычно — доктора всегда умирают, когда принимают свое собственное лекарство. Давай, только одна последняя пилюля»: и, сказав это, безжалостный Панч пронзает его насквозь острием своей палки. Доктор умирает. Панч, смеясь, восклицает: «Теперь, мой добрый друг, вылечи себя, если сможешь».

Уходит, напевая и танцуя.

После других приключений, которые почти все имеют тот же трагический конец, правосудие наконец просыпается, и констебль послан арестовать Панча. Он находит его, как обычно, в высшем веселье и как раз занятым, как он говорит, созданием музыки с помощью колокольчика мусорщика (очень «naïf» признание музыкальных способностей нации).

Диалог краток и важен. Он заканчивается тем, что констебль показывает Панчу ордер на его арест: «А», — говорит Панч, — «у меня есть ордер для вас, который я скоро исполню». После этого он хватает колокольчик, который держал скрытым за спиной, и дает констеблю такой удар по затылку, что тот, подобно своим предшественникам, падает бездыханным; после чего Панч отскакивает с «каприолью» и его слышно поющим за сценой.

Магистрат, который приходит после смерти констебля, не имеет лучшей участи. Наконец палач, собственной персоной, подстерегает Панча, который в своем радостном безрассудстве натыкается на него, не видя его. Впервые он кажется несколько смущенным этой встречей, очень слегка падает духом и делает все возможное, чтобы польстить мистеру Кетчу; называет его своим старым другом и очень подробно расспрашивает о здоровье миссис Кетч. Палач, однако, вскоре дает ему понять, что всякой дружбе теперь должен прийти конец; и выставляет перед ним, какой он плохой человек, что убил так много людей, а также свою жену и ребенка.

«Что касается их», — говорит он, — «они были моей собственной собственностью, и трудно, если человек не может делать то, что ему нравится, со своим собственным». «А почему вы убили бедного доктора, который пришел вам помочь?» «Только в целях самообороны, добрый мистер Кетч; он хотел, чтобы я принял его лекарство».

Но все оправдания и увертки бесполезны. Три или четыре человека бросаются вперед и связывают Панча, которого Кетч ведет в тюрьму.

В следующей сцене мы видим его в глубине сцены, пытающегося выглянуть из-за железной решетки и трущего свой длинный нос о прутья. Он очень разгневан и несчастен, однако, по своему обыкновению, поет песню, чтобы скоротать время. Мистер Кетч входит и с помощью своих помощников воздвигает виселицу перед дверью тюрьмы. Панч становится печальным, но вместо того, чтобы чувствовать раскаяние, испытывает лишь приступ большей нежности и тоски по своей Полли. Он, однако, берет себя в руки и делает различные «bon mots» о красивой виселице, которую сравнивает с деревом, посаженным, как кажется, для украшения его вида. «Как прекрасно будет, когда она принесет плоды!» — кричит он.

Некоторые люди теперь приносят гроб и ставят его у подножия виселицы. «Что у вас там?» — говорит Панч. «А-ха! это, несомненно, корзина, чтобы положить туда плоды».

Тем временем Кетч возвращается и, приветствуя Панча и вежливо открывая дверь, говорит ему, что все готово, — он может выйти, когда захочет. Вы можете подумать, что Панч не очень стремится принять приглашение. После долгих обсуждений Кетч кричит: «Бесполезно, мастер Панч, вы должны выйти и быть повешенным».

«Вы не будете столь жестоки».

«Почему вы были столь жестоки, что убили свою жену и ребенка?»

«Разве это причина для того, чтобы вы были жестоки тоже?» — (аргумент против смертной казни.)

Кетч апеллирует не к лучшему принципу, чем принцип сильнейшего, и вытаскивает Панча за волосы, который просит пощады и обещает исправиться.

«Теперь, мой добрый Панч», — говорит Кетч хладнокровно, — «будьте добры просунуть голову в эту петлю, и все скоро закончится». Панч притворяется неуклюжим и не может правильно просунуть голову в петлю.

«Боже мой! какой вы неуклюжий!» — восклицает Кетч; — «вы должны просунуть голову вот так» — показывая ему. «А, вот так, а потом затянуть ее», — кричит Панч, в одно мгновение затягивая неосторожного палача и вешая его на виселице; после чего он прячется за стеной. Двое мужчин приходят, чтобы унести тело, кладут его в гроб, полагая, что это тело преступника, и уносят его, в то время как Панч смеется в кулак и танцует, как обычно.

Но самая хитрая битва еще впереди, ибо сам дьявол «in propriâ personâ» является, чтобы забрать его. Тщетно Панч приводит ему самые тонкие доводы: мол, он очень глупый дьявол, раз хочет утащить своего лучшего друга на земле, и тому подобное. Дьявол не желает слушать доводы разума и ужасающе тянет к нему свои длинные когти. Кажется, что он вот-вот улетит с ним, как когда-то с Фаустом, но с Панчем не так-то просто справиться; он мужественно хватает свою смертоносную дубинку и защищается даже от дьявола. Завязывается страшная драка, и — кто бы мог подумать, что это возможно? — Панч, так часто бывавший в смертельной опасности, в конце концов остается всеобщим победителем, насаживает черного беса на свою палку, поднимает его высоко вверх и, кружась с ним под крики торжества, поет, смеясь при этом сердечнее, чем когда-либо.

Я оставляю вам право сделать все философские выводы, к которым карьера Панча располагает немало. Прежде всего, было бы интересно исследовать, насколько ежедневное повторение этой любимой народной драмы на протяжении стольких лет влияло на нравственность низших классов.

В заключение — ради трагической справедливости — я набрасываю на полях своего листа второй портрет Панча, каким он предстает, сидя в тюрьме, когда к нему только что привезли виселицу.

В своем следующем письме вы получите все желаемые подробности о Б——, о котором я сегодня забыл ради более интересного грешника Панча. — Адью на сегодня!

1 декабря.

Вы помните, что я рассказывал вам о способе сдачи земли в аренду в этой стране. Поскольку у строителей домов есть в запасе только девяносто девять лет, они строят как можно более хлипко; следствием чего является то, что в некоторых лондонских домах человек не может быть уверен в своей безопасности. Прошлой ночью совсем рядом со мной, на Сент-Джеймс-стрит, рухнул дом, отнюдь не старый, — прямо как карточный домик, увлекая за собой половину другого. Несколько человек получили серьезные травмы, но большинство успело спастись, так как были тревожные признаки. Такова быстрота, с которой здесь строят, что через месяц все, несомненно, будет стоять снова, хотя, возможно, и не намного надежнее, чем прежде.

Несколько дней назад я присутствовал на интересной церемонии открытия парламента самим королем; церемонии, которая не проводилась уже несколько лет.

В центре Палаты лордов собрались пэры, их алые мантии небрежно наброшены поверх обычной утренней одежды. У стены, напротив входа, стоял королевский трон; на скамьях слева сидело множество дам в парадных туалетах; справа — дипломатический корпус и иностранцы. Перед троном находился барьер, а за ним — члены Палаты общин в обычной одежде нашего времени. Дом снаружи и лестница были заполнены слугами и герольдами в костюмах XIV века.

В два часа пушечные залпы возвестили о прибытии короля в торжественной обстановке. Процессия состояла из множества великолепных карет и лошадей, набросок которой я сделал в своей книге воспоминаний [28] и сопоставил его с рисунком одного из триумфов Цезаря. При виде этих картин невольно задаешься вопросом, действительно ли человечество достигло какого-либо прогресса. Едва ли, как кажется, в том, что касается искусства; особенно когда мы смотрим на двух главных действующих лиц — тех, кто занимает высшие места на соответствующих церемониях, — королевского кучера и Цезаря.

Около половины четвертого появился король, единственный, кто был в парадном облачении, поистине покрытый с ног до головы древними королевскими регалиями; с короной на голове и скипетром в руке. Он выглядел бледным и одутловатым и был вынужден довольно долго сидеть на троне, прежде чем смог перевести дыхание, чтобы прочитать свою речь. В это время он бросал дружелюбные взгляды и отвешивал значительные поклоны некоторым приближенным дамам. Справа от него стоял лорд Ливерпуль с государственным мечом и речью в руках, а слева — герцог Веллингтон. Все трое выглядели такими несчастными, такими пепельно-серыми и изможденными, что никогда еще человеческое величие не казалось мне столь малоценным; более того, трагическая сторона всех комедий, которые мы разыгрываем здесь, внизу, почти тяжело легла мне на сердце; и все же это вызвало во мне сильное чувство комического: видеть, как самый могущественный монарх на земле вынужден представлять себя в качестве главного актера в пантомиме перед аудиторией, которую он считает бесконечно ниже себя. На самом деле, все это зрелище, включая костюм короля, поразительно напоминало мне одну из тех исторических пьес, которые здесь так хорошо ставят; не хватало только «фанфар», сопровождающих выход и уход одного из шекспировских королей, чтобы иллюзия была полной.

Несмотря на свою слабость, Георг IV прочитал «банальную» речь с большим достоинством и прекрасным голосом, но с той королевской «небрежностью», которая не слишком заботится о том, что обещает Его Величество или не в состоянии ли он иногда разобрать слово. Было совершенно очевидно, что монарх был искренне рад, когда эта «барщина» закончилась, так что финал прошел несколько быстрее, чем начало.

После моего последнего письма я дважды был в театре, куда невозможно попасть из-за поздних обедов, если есть какие-либо дела.

Я видел афишу «Фигаро» Моцарта в Друри-Лейн и наслаждался мыслью еще раз услышать сладкие звуки моей родины: каково же было мое изумление от неслыханного обращения, которому подверглось мастерское произведение бессмертного композитора в английских руках! Вы вряд ли поверите мне, если я скажу, что ни Граф, ни Графиня, ни Фигаро не пели; эти партии были отданы простым актерам, а их основные арии, с небольшими изменениями в словах, исполнялись другими певцами; в довершение всего садовник ревел какие-то вставные популярные английские песенки, которые подходили к музыке Моцарта так же, как пластырь подошел бы к лицу Венеры Медицейской. Вся опера, к тому же, была «аранжирована» неким мистером Бишопом (обстоятельство, которое я видел в афише, но не понимал до сих пор), — то есть адаптирована для английских ушей посредством самых безвкусных и шокирующих изменений.

Английская национальная музыка, грубые тяжелые мелодии которой невозможно ни с чем спутать, имеет для меня, по крайней мере, нечто странно оскорбительное; выражение грубого чувства как в боли, так и в удовольствии, которое отдает «ростбифом, пудингом и портером». Вы можете себе представить, какой приятный эффект должны производить эти включения в прекрасные и утонченные концепции Моцарта.

«Je n’y pouvais tenir» — бедный Моцарт показался мне мучеником на кресте, и я страдал не меньше от сочувствия.

Эта отвратительная практика тем более непростительна, что здесь нет недостатка в достойных певцах, мужчинах и женщинах; и при лучшей организации можно было бы давать очень хорошие представления. Правда, даже если бы сцена была в хорошем состоянии, все равно потребовался бы второй Орфей, чтобы укротить английскую публику.

Гораздо лучше было представление в Ковент-Гардене, где Чарльз Кембл, один из лучших английских актеров, дал восхитительное представление роли Карла II. Кембл — человек самого лучшего образования, всегда живший в хорошем обществе; поэтому он квалифицирован представлять короля по-королевски — с той «легкостью», которая подобает всем высокопоставленным особам. Он очень искусно придал миловидную окраску легкомыслию Карла II, ни разу, даже в моменты величайшего «отрешения», не теряя типа того врожденного осознанного достоинства, которое так трудно имитировать. Костюм тоже был словно вырезан из рамы старой картины, вплоть до самой мелочи; и это соблюдалось всеми остальными актерами, за что Кембл, который также является антрепренером, заслуживает большой похвалы.

Я должен, однако, признаться, что в следующей пьесе, где Фридрих Великий играет главную роль, не было того же глубокого знания и совершенной имитации иностранного костюма; и король, и его свита, казалось, позаимствовали свой гардероб из пантомимы. Цитен явился в высокой гренадерской шапке, а Зейдлиц появился с локонами «а-ля Мюрат» и с таким количеством орденов, какие обычно носил тот королевский актер; изобилие которых отнюдь не было в моде во времена Фридриха, и их тогда не носили как простые дополнения к туалету.

2 декабря.

Я часто обедаю у принца Е——, который являет собой совершенный образец для «дипломатов», как достойное «представительство» может сочетаться с приятными легкими манерами; и как человек может нравиться всем, если понимает искусство быть «на уровне» каждого, не позволяя при этом ни на мгновение забыть о собственном достоинстве: — «un vrai Seigneur» — такие становятся с каждым днем все более редкими. Никогда еще иностранец не имел такого успеха в Англии; и при этом, безусловно, без малейших уступок английскому высокомерию. Это подразумевает бесконечный такт; более легкий, живой характер южного немца; и самый проницательный интеллект, скрытый под самой непритязательной «простотой»; все это подкреплено и подчеркнуто громким именем и блестящим состоянием.

Остальные члены дипломатического корпуса, за редким исключением, остаются у него совершенно на заднем плане, и большинство полномочных представителей здесь полностью исчезают в толпе. Среди послов есть, однако, одна особа женского пола, которая играет большую роль * * * Но об этом в другой раз. Я затронул тему дипломатов только ради того, чтобы повторить вам очень остроумное «bon mot» одного из них, которого вы знаете. Я слышал его сегодня за обедом. Граф Х—— был послом при немецком дворе, известном своей экономией («чтобы не сказать скупостью»), и по какому-то торжественному случаю получил табакерку с портретом государя; которая, однако, была украшена очень мелкими, ничтожными бриллиантами. Вскоре после этого один из его коллег попросил его показать свой подарок. «Вы не найдете портрет похожим», — сказал граф, отдавая ему табакерку, — «но бриллианты — да».

Я время от времени с большим удовольствием вижусь с почтенным Эллиотом, который вместе с сухим, но очень интересным лордом Сент-Хеленсом, о котором Сегюр так часто упоминает в своих мемуарах, принадлежит к «старейшинам» английской дипломатии и до сих пор с необычайным удовольствием предается воспоминаниям о своем пребывании в Дрездене. У него несколько очень очаровательных дочерей, и ему трудно жить в стиле, подобающем его рангу, ибо его долгая служба не была вознаграждена с английской щедростью. [29]

Другой очень интересный человек — сэр Л—— М——, который раньше был в большой милости у короля, тогда принца Уэльского, и заслуживает упоминания, во-первых, потому, что он самый приятный Амфитрион и восхитительно принимает своих друзей, а во-вторых, потому, что он один из самых оригинальных людей и один из немногих истинно практических философов, которых я когда-либо встречал. Предрассудки большинства, кажется, для него не существуют; и никого нельзя было бы труднее обмануть простым авторитетом, будь то в делах небесных или земных. Хотя ему шестьдесят лет и он мученик самых неслыханных пыток, которыми подагра и камни могут терзать несчастного смертного, никто никогда не слышал от него жалоб; и его веселое, даже радостное настроение никогда не омрачается этим ни на мгновение. Должно признаться, что есть характеры и темпераменты, которые стоят сто тысяч в год.

Когда меня впервые представили ему, некоторое время назад, он только что перенес ужасную операцию по удалению камня. Хирург отказывался браться за нее на том основании, что слабость пациента делает ее слишком рискованной, но в конце концов был почти принужден им выполнить ее. В то время он лежал в постели и выглядел как труп, и при входе я невольно сделал «une mine de doléance» (скорбную мину), на что он мгновенно прервал меня и велел отбросить все гримасы. «Что нельзя вылечить, — сказал он, — то нужно терпеть; и лучше весело, чем печально»: что касается его самого, сказал он, у него, безусловно, было предостаточно причин смеяться над своими врачами, которые с величайшей уверенностью выдавали ему паспорт по крайней мере десять раз, но почти все отправились к дьяволу раньше него. «К тому же, — сказал он, — я наслаждался жизнью, как немногие, и теперь должен узнать ее темную сторону». Несмотря на все его удовольствия и все его боли, жизнерадостный человек до сих пор в такой хорошей сохранности, что, с тех пор как он снова на ногах, со своим артистическим париком, он не выглядит намного старше сорока и демонстрирует одухотворенную и «сияющую» физиономию, черты которой когда-то должны были быть красивыми.

3 декабря.

Кембл доставил мне огромное удовольствие этим вечером в роли Фальстафа. Несомненно, даже величайшие драматические поэты нуждаются в помощи актера, чтобы раскрыть свое произведение. Я никогда так полно не понимал характер безумного рыцаря; никогда для меня не было так очевидно, какими должны были быть его внешние манеры, как с тех пор, как я увидел его заново рожденным в лице Чарльза Кембла. Его костюм и маска были действительно поразительны, но отнюдь не такой карикатурой, как на наших сценах. Еще меньше у него был вид человека низкого ранга и воспитания, явно простого «фарсера», как Девриент, например, представлял его в Берлине. Фальстаф, хотя и человек вульгарной души, все же по привычке и склонности — опытный придворный; и грубость, которую он часто принимает в компании принца, — это по крайней мере в такой же степени намеренная игра, используемая им, чтобы развлечь принца (ибо принцы часто любят вульгарность именно из-за ее контраста с мрачным возвышением их собственного положения), как и для удовлетворения собственного юмора. Мистер Кембл уловил тончайшие оттенки характера; ибо, хотя он никогда не упускал из виду естественный, непобедимый юмор, остроумное присутствие духа и забавное шутовство, которые делали Фальстафа таким приятным компаньоном — более того, которые делали его почти необходимостью жизни для тех, кто хоть раз общался с ним, — он совсем другой человек, когда появляется при дворе в присутствии короля и других высокопоставленных лиц; или когда он разыгрывает выходки с принцем и его товарищами; или, наконец, когда он остается наедине с последними. В первом случае вы видите шутливого человека, чем-то похожего на маршала де Бассомпьера, смехотворно толстого, но человека с достойным и джентльменским видом; всегда шутника, это правда, но в хорошем «тоне», никогда не забывающего об уважении, подобающем месту и присутствию, в котором он находится. На второй стадии он позволяет себе зайти гораздо дальше; допускает всякого рода грубые вольности; но всегда с заметной осторожностью, чтобы возвысить принца и принять на себя лишь привилегию придворного шута, который, по-видимому, может говорить все, что взбредет ему в голову. На последней стадии мы видим Фальстафа в полном «неглиже», после того как он отбросил всякое внимание к приличиям. Здесь он восхитительно валяется в грязи, как свинья в канаве; и все же даже здесь он остается оригинальным и вызывает больше смеха, чем отвращения. Это высшее искусство, последний триумф поэта: только он может придать даже самым ужасным монстрам греха и позора нечто вроде божественного отпечатка; нечто, что пробуждает наш интерес и привлекает нас, даже к нашему собственному изумлению. Это высокая драматическая правда, творческая сила гения, говоря о которой Вальтер Скотт так мило говорит: «Я могу сравнить Шекспира только с тем человеком из «Тысячи и одной ночи», который обладает способностью превращаться в любого человека по своему желанию и имитировать его чувства и действия».

Я должен здесь заметить, что в произведениях этого бессмертного поэта есть только один персонаж, который всегда казался мне плохо прорисованным и неестественным, и никто не вызывает меньше интереса в целом. Это король в «Гамлете». Упомяну лишь одну черту: мне кажется психологически совершенно ложным, когда автор заставляет короля опуститься на колени, а затем воскликнуть: «Я не могу молиться». Король никогда не представлен как нерелигиозный человек, тонкий скептик, а лишь как грубый чувственный грешник; но мы ежедневно видим, что человек такого склада может не только молиться регулярно и усердно, но даже молиться о том, чтобы его преступления процветали: как та женщина, которую нашли одну в пещере разбойников после захвата банды, на коленях, усердно молящуюся небу о том, чтобы экспедиция, в которой, как она полагала, они тогда участвовали, была успешной и чтобы они вернулись, нагруженные добычей.