«Так говорил Заратустра: книга для всех и ни для кого»

ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА. КНИГА ДЛЯ ВСЕХ И НИ ДЛЯ КОГО

By Friedrich Nietzsche

Translated By Thomas Common

СОДЕРЖАНИЕ.

ПРЕДИСЛОВИЕ ЭЛИЗАБЕТ ФЁРСТЕР-НИЦШЕ. ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРОЛОГ ЗАРАТУСТРЫ. РЕЧИ ЗАРАТУСТРЫ. I. О ТРЕХ ПРЕВРАЩЕНИЯХ. II. О КАФЕДРАХ ДОБРОДЕТЕЛИ. III. О ЗАМИРНЫХ. IV. О ПРЕЗРИТЕЛЯХ ТЕЛА. V. О РАДОСТЯХ И СТРАСТЯХ. VI. О БЛЕДНОМ ПРЕСТУПНИКЕ. VII. О ЧТЕНИИ И ПИСЬМЕ. VIII. О ДЕРЕВЕ НА ГОРЕ. IX. О ПРОПОВЕДНИКАХ СМЕРТИ. X. О ВОЙНЕ И ВОИНАХ. XI. О НОВОМ КУМИРЕ. XII. О МУХАХ НА РЫНОЧНОЙ ПЛОЩАДИ. XIII. О ЦЕЛОМУДРИИ. XIV. О ДРУГЕ. XV. О ТЫСЯЧЕ И ОДНОЙ ЦЕЛИ. XVI. О ЛЮБВИ К БЛИЖНЕМУ. XVII. О ПУТИ ТВОРЦА. XVIII. О СТАРЫХ И МОЛОДЫХ ЖЕНЩИНАХ. XIX. ОБ УКУСЕ ЗМЕИ. XX. О РЕБЕНКЕ И БРАКЕ. XXI. О ДОБРОВОЛЬНОЙ СМЕРТИ. XXII. О ДАРЯЩЕЙ ДОБРОДЕТЕЛИ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. XXIII. О РЕБЕНКЕ С ЗЕРКАЛОМ. XXIV. НА СЧАСТЛИВЫХ ОСТРОВАХ. XXV. О СОСТРАДАТЕЛЬНЫХ. XXVI. О СВЯЩЕННИКАХ. XXVII. О ДОБРОДЕТЕЛЬНЫХ. XXVIII. О ЧЕРНИ. XXIX. О ТАРАНТУЛАХ. XXX. О ЗНАМЕНИТЫХ МУДРЕЦАХ. XXXI. НОЧНАЯ ПЕСНЬ. XXXII. ТАНЦЕВАЛЬНАЯ ПЕСНЬ. XXXIII. ПОГРЕБАЛЬНАЯ ПЕСНЬ. XXXIV. О САМОПРЕОДОЛЕНИИ. XXXV. О ВОЗВЫШЕННЫХ. XXXVI. О СТРАНЕ КУЛЬТУРЫ. XXXVII. О НЕПОРОЧНОМ ПОЗНАНИИ. XXXVIII. О УЧЕНЫХ. XXXIX. О ПОЭТАХ. XL. О ВЕЛИКИХ СОБЫТИЯХ. XLI. О ПРОРИЦАТЕЛЕ. XLII. ОБ ИЗБАВЛЕНИИ. XLIII. О МУЖЕСТВЕННОЙ МУДРОСТИ. XLIV. О САМОМ ТИХОМ ЧАСЕ. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. XLV. О СТРАННИКЕ. XLVI. О ВИДЕНИИ И ЗАГАДКЕ. XLVII. О НЕВОЛЬНОМ БЛАЖЕНСТВЕ. XLVIII. ПЕРЕД ВОСХОДОМ СОЛНЦА. XLIX. О УМАЛЯЮЩЕЙ ДОБРОДЕТЕЛИ. L. НА ГОРЕ ОЛИВКОВОЙ. LI. О ПРОХОЖДЕНИИ МИМО. LII. ОБ ОТСТУПНИКАХ. LIII. О ВОЗВРАЩЕНИИ ДОМОЙ. LIV. О ТРЕХ ЗЛАХ. LV. О ДУХЕ ТЯЖЕСТИ. LVI. О СТАРЫХ И НОВЫХ СКРИЖАЛЯХ. LVII. О ВЫЗДОРАВЛИВАЮЩЕМ. LVIII. О ВЕЛИКОЙ ТОСКЕ. LIX. ВТОРАЯ ТАНЦЕВАЛЬНАЯ ПЕСНЬ. LX. О СЕМИ ПЕЧАТЯХ. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ. LXI. МЕДОВАЯ ЖЕРТВА. LXII. О КРИКЕ О ПОМОЩИ. LXIII. БЕСЕДА С КОРОЛЯМИ. LXIV. О ПИЯВКЕ. LXV. О МАГЕ. LXVI. В ОТСТАВКЕ. LXVII. О САМОМ НЕКРАСИВОМ ЧЕЛОВЕКЕ. LXVIII. О ДОБРОВОЛЬНОМ НИЩЕМ. LXIX. О ТЕНИ. LXX. ПОЛДЕНЬ. LXXI. ПРИВЕТСТВИЕ. LXXII. ВЕЧЕРЯ. LXXIII. О ВЫСШЕМ ЧЕЛОВЕКЕ. LXXIV. ПЕСНЬ ТОСКИ. LXXV. О НАУКЕ. LXXVI. СРЕДИ ДОЧЕРЕЙ ПУСТЫНИ. LXXVII. ОБ АВАНГАРДЕ. LXXVIII. ПРАЗДНИК ОСЛА. LXXIX. ПЬЯНАЯ ПЕСНЬ. LXXX. О ЗНАМЕНИ.

ПРИЛОЖЕНИЕ.

ПРИМЕЧАНИЯ К КНИГЕ «ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА», АВТОР ЭНТОНИ М. ЛЮДОВИЧИ.

ЧАСТЬ I. ПРОЛОГ.

Глава I. О трех превращениях.

Глава II. О кафедрах добродетели.

Глава IV. О презрителях тела.

Глава IX. О проповедниках смерти.

Глава XV. О тысяче и одной цели.

Глава XVIII. О старых и молодых женщинах.

Глава XXI. О добровольной смерти.

Глава XXII. О дарящей добродетели.

ЧАСТЬ II.

Глава XXIII. О ребенке с зеркалом.

Глава XXIV. На счастливых островах.

Глава XXIX. О тарантулах.

Глава XXX. О знаменитых мудрецах.

Глава XXXIII. Погребальная песнь.

Глава XXXIV. О самопреодолении.

Глава XXXV. О возвышенных.

Глава XXXVI. О стране культуры.

Глава XXXVII. О непорочном познании.

Глава XXXVIII. О ученых.

Глава XXXIX. О поэтах.

Глава XL. О великих событиях.

Глава XLI. О прорицателе.

Глава XLII. Об избавлении.

Глава XLIII. О мужественной мудрости.

Глава XLIV. О самом тихом часе.

ЧАСТЬ III.

Глава XLVI. О видении и загадке.

Глава XLVII. О невольном блаженстве.

Глава XLVIII. Перед восходом солнца.

Глава XLIX. О умаляющей добродетели.

Глава LI. О прохождении мимо.

Глава LII. Об отступниках.

Глава LIII. О возвращении домой.

Глава LIV. О трех злах.

Глава LV. О духе тяжести.

Глава LVI. О старых и новых скрижалях. Пар. 2.

Глава LVII. О выздоравливающем.

Глава LX. О семи печатях.

ЧАСТЬ IV.

Глава LXI. Медовая жертва.

Глава LXII. О крике о помощи.

Глава LXIII. Беседа с королями.

Глава LXIV. О пиявке.

Глава LXV. О маге.

Глава LXVI. В отставке.

Глава LXVII. О самом некрасивом человеке.

Глава LXVIII. О добровольном нищем.

Глава LXIX. О тени.

Глава LXX. Полдень.

Глава LXXI. Приветствие.

Глава LXXII. Вечеря.

Глава LXXIII. О высшем человеке. Пар. 1.

Глава LXXIV. Песнь тоски.

Глава LXXV. О науке.

Глава LXXVI. Среди дочерей пустыни.

Глава LXXVII. Об авангарде.

Глава LXXVIII. Праздник осла.

Глава LXXIX. Пьяная песнь.

Глава LXXX. О знамени.

ПРЕДИСЛОВИЕ ЭЛИЗАБЕТ ФЁРСТЕР-НИЦШЕ.

HOW ZARATHUSTRA CAME INTO BEING.

«Заратустра» — самое личное произведение моего брата; это история его глубочайших индивидуальных переживаний, его дружбы, идеалов, восторгов, самых горьких разочарований и скорбей. Однако над всем этим парит, преображая его, образ его величайших надежд и самых далеких целей. Образ Заратустры жил в сознании моего брата с самой ранней юности: он однажды сказал мне, что видел его во сне еще ребенком. В разные периоды своей жизни он называл этого гостя своих сновидений по-разному; «но в конце концов», — заявляет он в заметке по этому поводу, — «я должен был оказать честь ПЕРСУ, отождествив его с этим созданием моей фантазии. Персы были первыми, кто взглянул на историю широко и всеобъемлюще. Согласно им, каждой чередой эволюций управлял пророк; и у каждого пророка был свой “Хазар” — своя династия в тысячу лет».

Все взгляды Заратустры, как и его личность, были ранними концепциями ума моего брата. Тот, кто внимательно читает его посмертно опубликованные труды за 1869–1882 годы, будет постоянно встречать отрывки, навевающие мысли и учения Заратустры. Например, идеал Сверхчеловека вполне ясно изложен во всех его трудах 1873–1875 годов; а в «Мы, филологи» встречаются следующие примечательные наблюдения:—

«Как можно хвалить и прославлять нацию в целом? — Даже среди греков именно ИНДИВИДУУМЫ имели значение».

«Греки интересны и чрезвычайно важны, потому что они взрастили такое огромное количество великих личностей. Как это было возможно? Этот вопрос следует изучить.

Меня интересуют только отношения народа к воспитанию отдельного человека, и среди греков условия были необычайно благоприятны для развития индивидуума; отнюдь не благодаря доброте народа, а из-за борьбы их злых инстинктов.

ПРИ ПОМОЩИ БЛАГОПРИЯТНЫХ МЕР МОЖНО БЫЛО БЫ ВЗРАСТИТЬ ВЕЛИКИХ ЛИЧНОСТЕЙ, КОТОРЫЕ БЫЛИ БЫ И ОТЛИЧНЫМИ ОТ ТЕХ, КТО ДО СИХ ПОР БЛАГОДАРЯ СЛУЧАЙНОСТИ ОБЯЗАН СВОИМ СУЩЕСТВОВАНИЕМ, И ВЫШЕ ИХ. Здесь мы все еще можем надеяться: в воспитании исключительных людей».

Понятие воспитания Сверхчеловека — это лишь новая форма идеала, который был у Ницше еще в юности, что «ЦЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ДОЛЖНА ЗАКЛЮЧАТЬСЯ В ЕГО ВЫСШИХ ИНДИВИДУУМАХ» (или, как он пишет в «Шопенгауэре как воспитателе»: «Человечество должно постоянно стремиться к созданию великих людей — это и ничто иное является его долгом»). Но идеалы, которые он больше всего почитал в те дни, уже не считаются высшими типами людей. Нет, вокруг этого будущего идеала грядущего человечества — Сверхчеловека — поэт набросил покрывало становления. Кто может сказать, до каких славных высот еще может подняться человек? Вот почему, испытав ценность нашего благороднейшего идеала — идеала Спасителя — в свете новых оценок, поэт с пылким акцентом восклицает в «Заратустре»:

«Никогда еще не было Сверхчеловека. Нагими видел я обоих: самого великого и самого малого человека:—

Все еще слишком похожи они друг на друга. Воистину, даже самого великого нашел я — слишком человечным!»—

Фраза «воспитание Сверхчеловека» очень часто понималась превратно. Под словом «воспитание» в данном случае подразумевается акт изменения посредством новых и более высоких ценностей — ценностей, которые, как законы и руководства к поведению и мнению, теперь должны править человечеством. В целом учение о Сверхчеловеке можно правильно понять только в сочетании с другими идеями автора, такими как: Порядок рангов, Воля к власти и Переоценка всех ценностей. Он исходит из того, что христианство, как продукт ресентимента неудачников и слабых, наложило запрет на все прекрасное, сильное, гордое и могущественное, фактически на все качества, проистекающие из силы, и что, как следствие, все силы, стремящиеся способствовать жизни или возвышать ее, были серьезно подорваны. Теперь, однако, над человечеством должна быть поставлена новая таблица оценок — а именно, таблица сильного, могучего и великолепного человека, переполненного жизнью и вознесенного к своему зениту — Сверхчеловека, который теперь предстает перед нами с непреодолимой страстью как цель нашей жизни, надежды и воли. И подобно тому, как старая система оценки, которая превозносила только качества, благоприятные для слабых, страдающих и угнетенных, преуспела в создании слабой, страдающей и «современной» расы, так эта новая и перевернутая система оценки должна воспитать здоровый, сильный, живой и мужественный тип, который был бы славой самой жизни. Короче говоря, руководящим принципом этой новой системы оценки было бы: «Все, что исходит из силы, хорошо, все, что проистекает из слабости, плохо».

Этот тип не следует рассматривать как причудливую фигуру: это не туманная надежда, которая должна быть реализована в какой-то неопределенно далекий период, тысячи лет спустя; это также не новый вид (в дарвиновском смысле), о котором мы ничего не можем знать и к которому поэтому было бы несколько абсурдно стремиться. Но это мыслится как возможность, которую люди настоящего могли бы реализовать со всей своей духовной и физической энергией, при условии, что они примут новые ценности.

Автор «Заратустры» никогда не упускал из виду тот вопиющий пример переоценки всех ценностей посредством христианства, благодаря которому весь обожествленный образ жизни и мышления греков, а также сильный Рим были почти уничтожены или переоценены за сравнительно короткое время. Не могла бы омоложенная греко-римская система оценки (будучи утонченной и углубленной школой, которую предоставили две тысячи лет христианства) совершить еще одну такую революцию в течение исчислимого периода времени, пока наконец не появится тот славный тип человечества, который должен стать нашей новой верой и надеждой, и в создании которого Заратустра призывает нас участвовать?

В своих личных заметках по этому поводу автор использует выражение «Сверхчеловек» (всегда в единственном числе, кстати), как означающее «наиболее полноценный тип», в противоположность «современному человеку»; прежде всего, однако, он обозначает самого Заратустру как пример Сверхчеловека. В «Ecce Homo» он заботится о том, чтобы просветить нас относительно предшественников и предпосылок прихода этого высшего типа, ссылаясь на определенный отрывок в «Веселой науке»:—

«Чтобы понять этот тип, мы должны сначала совершенно ясно представлять себе ведущее физиологическое условие, от которого он зависит: это условие — то, что я называю ВЕЛИКИМ ЗДОРОВЬЕМ. Я не знаю, как выразить свою мысль более ясно или более лично, чем я уже сделал это в одной из последних глав (афоризм 382) пятой книги “Веселой науки”».

«Мы, новые, безымянные, труднопонимаемые», — говорится там, — «мы, первенцы еще не испытанного будущего, — мы нуждаемся для новой цели также и в новых средствах, а именно в новом здоровье, более сильном, более остром, более выносливом, более смелом и более веселом, чем все здоровье до сих пор. Тот, чья душа жаждет испытать весь спектр до сих пор признанных ценностей и желаний и обогнуть все берега этого идеального “Средиземного моря”, кто из приключений своего самого личного опыта хочет знать, каково это — быть завоевателем и первооткрывателем идеала, — как и то, что происходит с художником, святым, законодателем, мудрецом, ученым, преданным, пророком и благочестивым нонконформистом старого стиля: — требует для этой цели прежде всего одного: ВЕЛИКОГО ЗДОРОВЬЯ — такого здоровья, которым не только обладаешь, но и постоянно приобретаешь и должен приобретать, потому что постоянно жертвуешь им снова, и должен жертвовать! — И теперь, долго пробыв в пути таким образом, мы, аргонавты идеала, более смелые, возможно, чем благоразумные, и достаточно часто терпевшие кораблекрушение и горе, тем не менее опасно здоровые, всегда снова здоровые, — кажется, как будто в награду за все это у нас впереди еще не открытая страна, границ которой никто еще не видел, запредельность всем странам и уголкам идеала, известным до сих пор, мир, настолько перенасыщенный прекрасным, странным, сомнительным, пугающим и божественным, что наше любопытство, как и наша жажда обладания им, вышли из-под контроля — увы! что теперь уже ничто не может нас удовлетворить!—

«Как могли бы мы все еще довольствоваться ЧЕЛОВЕКОМ СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ после таких перспектив и с такой жаждой в нашей совести и сознании? Печально, но неизбежно, что мы должны смотреть на достойнейшие цели и надежды человека сегодняшнего дня с плохо скрываемым весельем, а возможно, и вовсе не должны на них смотреть. Другой идеал бежит впереди нас, странный, искушающий идеал, полный опасности, к которому мы не хотели бы никого склонять, потому что мы не так легко признаем чье-либо ПРАВО НА НЕГО: идеал духа, который играет наивно (то есть непроизвольно и от переполняющего изобилия и силы) со всем, что до сих пор называлось святым, добрым, неприкосновенным или божественным; для которого высочайшая концепция, которую люди разумно сделали своей мерой ценности, уже практически означала бы опасность, крах, унижение или, по крайней мере, расслабление, слепоту или временное самозабвение; идеал человечески сверхчеловеческого благополучия и доброжелательности, который достаточно часто будет казаться БЕСЧЕЛОВЕЧНЫМ, например, если поставить его рядом со всей прошлой серьезностью на земле и рядом со всеми прошлыми торжественностями в поведении, слове, тоне, взгляде, морали и стремлении, как их истиннейшая непроизвольная пародия — И С которым, тем не менее, возможно, только начинается ВЕЛИКАЯ СЕРЬЕЗНОСТЬ, когда ставится надлежащий вопросительный знак, меняется судьба души, движется часовая стрелка и начинается трагедия...»

Хотя фигура Заратустры и большое количество ведущих мыслей в этом произведении появились гораздо раньше в снах и трудах автора, «Так говорил Заратустра» на самом деле возник только в августе 1881 года в Зильс-Марии; и именно идея Вечного возвращения всего сущего в конечном итоге побудила моего брата изложить свои новые взгляды на поэтическом языке. Что касается его первого представления об этой идее, то его автобиографический очерк «Ecce Homo», написанный осенью 1888 года, содержит следующий отрывок:—

«Фундаментальная идея моего труда — а именно, Вечное возвращение всего сущего — эта высочайшая из всех возможных формул философии Да-сказания, впервые пришла мне в голову в августе 1881 года. Я сделал заметку об этой мысли на листе бумаги с припиской: 6000 футов по ту сторону людей и времени! В тот день я бродил по лесу вдоль озера Сильваплана и остановился возле огромной пирамидальной и возвышающейся скалы недалеко от Сурлея. Именно тогда меня осенила эта мысль. Оглядываясь назад сейчас, я обнаруживаю, что ровно за два месяца до этого вдохновения у меня было предзнаменование его прихода в форме внезапного и решительного изменения моих вкусов — особенно в музыке. Было бы даже возможно рассматривать всего “Заратустру” как музыкальную композицию. Во всяком случае, очень необходимым условием его создания было возрождение во мне искусства слышания. На небольшом горном курорте (Рекоаро) недалеко от Виченцы, где я провел весну 1881 года, я и мой друг и маэстро Петер Гаст — также один из тех, кто родился заново, — обнаружили, что музыка феникса, парящая над нами, носит более легкие и яркие перья, чем до того».

В течение августа 1881 года мой брат решил раскрыть учение о Вечном возвращении в дифирамбической и псалмодической форме через уста Заратустры. Среди заметок этого периода мы нашли страницу, на которой написан первый определенный план «Так говорил Заратустра»:—

«ПОЛДЕНЬ И ВЕЧНОСТЬ». «УКАЗАТЕЛИ К НОВОМУ ОБРАЗУ ЖИЗНИ».

Под этим написано:—

«Заратустра родился на озере Урмия; покинул свой дом на тридцатом году жизни, отправился в провинцию Ария и в течение десяти лет уединения в горах сочинил Зенд-Авесту».

«Солнце познания снова стоит в зените; и змея вечности лежит, свернувшись в его свете —: Это ВАШЕ время, о братья полудня».

Тем летом 1881 года мой брат, после многих лет неуклонно ухудшающегося здоровья, наконец начал поправляться, и именно этому первому приливу восстановления его некогда великолепного телесного состояния мы обязаны не только «Веселой наукой», которую по настроению можно считать прелюдией к «Заратустре», но и самим «Заратустрой». Однако как раз в тот момент, когда он начал поправляться, недобрая судьба принесла ему ряд самых болезненных личных переживаний. Его друзья доставили ему много разочарований, которые были тем более горькими для него, поскольку он считал дружбу таким священным институтом; и впервые в жизни он осознал весь ужас того одиночества, к которому, возможно, обречено все великое. Но быть покинутым — это совсем не то, что сознательно выбирать благословенное одиночество. Как он тосковал в те дни по идеальному другу, который полностью понял бы его, которому он мог бы сказать все и которого, как ему казалось, он находил в разные периоды своей жизни, начиная с самой ранней юности. Теперь, однако, когда путь, который он выбрал, становился все более опасным и крутым, он не нашел никого, кто мог бы последовать за ним: поэтому он создал для себя идеального друга в идеальной форме величественного философа и сделал это творение проповедником своего евангелия миру.

Написал бы мой брат «Так говорил Заратустра» согласно первому плану, набросанному летом 1881 года, если бы у него не было упомянутых разочарований, — вопрос праздный; но, возможно, в том, что касается «Заратустры», мы можем также сказать вслед за мастером Экхартом: «Самый быстрый зверь, который доставит вас к совершенству, — это страдание».

Мой брат пишет следующее о происхождении первой части «Заратустры»: — «Зимой 1882–83 годов я жил на очаровательном маленьком заливе Рапалло, недалеко от Генуи, между Кьявари и мысом Портофино. Мое здоровье было не очень хорошим; зима была холодной и исключительно дождливой; а маленькая гостиница, в которой я жил, была так близко к воде, что ночью мой сон нарушался, если море было бурным. Эти обстоятельства были, конечно, прямо противоположны благоприятным; и все же, несмотря на все это, и как бы в доказательство моей веры в то, что все решающее рождается вопреки любому препятствию, именно в течение этой зимы и посреди этих неблагоприятных обстоятельств возник мой “Заратустра”. По утрам я обычно отправлялся в южном направлении по великолепной дороге в Зоальи, которая поднимается высоко через сосновый лес и дает возможность увидеть далеко в море. Во второй половине дня, когда позволяло здоровье, я обходил весь залив от Санта-Маргериты до Портофино. Это место было тем более интересно для меня, что его так нежно любил император Фридрих III. Осенью 1886 года мне довелось снова побывать там, когда он в последний раз посещал этот маленький, забытый мир счастья. Именно на этих двух дорогах ко мне пришел весь “Заратустра”, прежде всего сам Заратустра как тип; — я должен скорее сказать, что именно на этих прогулках эти идеи подстерегли меня».

Первая часть «Заратустры» была написана примерно за десять дней — то есть с начала до середины февраля 1883 года. «Последние строки были написаны в тот самый священный час, когда Рихард Вагнер испустил дух в Венеции».

За исключением десяти дней, занятых сочинением первой части этой книги, мой брат часто называл эту зиму самой тяжелой и болезненной, которую он когда-либо переживал. Он не имел в виду, однако, что его прежние расстройства беспокоили его, а то, что он страдал от тяжелого приступа гриппа, который подхватил в Санта-Маргерите и который мучил его несколько недель после прибытия в Геную. На самом деле, однако, больше всего он жаловался на свое духовное состояние — ту невыразимую покинутость, которой он дает такое душераздирающее выражение в «Заратустре». Даже прием, который первая часть встретила со стороны друзей и знакомых, был крайне обескураживающим: ибо почти все те, кому он дарил экземпляры произведения, неправильно поняли его. «Я не нашел никого, кто был бы готов ко многим моим мыслям; случай с “Заратустрой” доказывает, что можно говорить с предельной ясностью, и все же не быть услышанным никем». Мой брат был очень обескуражен слабостью отклика, который он получил, и, поскольку он как раз тогда стремился отказаться от практики приема гидрата хлораля — препарата, который он начал принимать во время болезни гриппом, — следующая весна, проведенная в Риме, была для него несколько мрачной. Он пишет об этом следующее: — «Я провел меланхоличную весну в Риме, где мне едва удавалось жить, — и это было нелегким делом. Этот город, который абсолютно не подходит поэту-автору “Заратустры” и за выбор которого я не нес ответственности, сделал меня чрезмерно несчастным. Я пытался уехать из него. Я хотел отправиться в Аквилу — противоположность Рима во всех отношениях, и фактически основанную в духе вражды к этому городу (так же, как и я когда-нибудь основаю город), как памятник атеисту и подлинному врагу Церкви — человеку, очень близкому мне, — великому Гогенштауфену, императору Фридриху II. Но Судьба стояла за всем этим: я должен был снова вернуться в Рим. В конце концов я был вынужден довольствоваться Пьяцца Барберини, после того как тщетно пытался найти антихристианский квартал. Боюсь, что однажды, чтобы по возможности избежать дурных запахов, я действительно поинтересовался в Палаццо дель Квиринале, не могут ли они предоставить тихую комнату для философа. В комнате высоко над упомянутой площадью, откуда открывался общий вид на Рим и можно было слышать плеск фонтанов далеко внизу, была сочинена самая одинокая из всех песен — “Ночная песнь”. Примерно в это время я был одержим невыразимо грустной мелодией, рефрен которой я узнал в словах: “мертв через бессмертие”».

Мы оставались несколько слишком долго в Риме той весной, и из-за влияния усиливающейся жары и обескураживающих обстоятельств, уже описанных, мой брат решил больше не писать, или, во всяком случае, не продолжать «Заратустру», хотя я предлагала избавить его от всех хлопот в связи с корректурой и издателем. Когда, однако, мы вернулись в Швейцарию ближе к концу июня и он оказался снова в знакомом и бодрящем горном воздухе, все его радостные творческие силы возродились, и в записке ко мне, сообщающей об отправке рукописи, он написал следующее: «Я нанял здесь место на три месяца: воистину, я величайший дурак, позволяющий климату Италии лишать меня мужества. Время от времени меня беспокоит мысль: ЧТО ДАЛЬШЕ? Мое “будущее” — самая темная вещь в мире для меня, но так как мне еще предстоит сделать очень много, я полагаю, мне следует скорее думать о том, чтобы сделать это, чем о своем будущем, и оставить остальное ТЕБЕ и богам».

Вторая часть «Заратустры» была написана между 26 июня и 6 июля. «Этим летом, оказавшись снова в священном месте, где первая мысль о “Заратустре” промелькнула в моем уме, я задумал вторую часть. Десяти дней хватило. Ни для второй, ни для первой, ни для третьей части мне не потребовалось ни дня больше».

Он часто говорил об экстатическом настроении, в котором писал «Заратустру»; как во время его прогулок по холмам и долам идеи теснились в его уме, и как он поспешно записывал их в блокнот, из которого переписывал их по возвращении, иногда работая до полуночи. Он говорит в письме ко мне: «Ты не можешь себе представить неистовости такого сочинительства», и в «Ecce Homo» (осень 1888 года) он описывает со страстным энтузиазмом несравненное настроение, в котором создал Заратустру:—

«— Имеет ли кто-нибудь в конце девятнадцатого века какое-либо отчетливое представление о том, что поэты более сильной эпохи понимали под словом вдохновение? Если нет, я опишу это. Если бы в ком-то была хоть малейшая крупица суеверия, было бы вряд ли возможно полностью отбросить мысль о том, что человек является лишь воплощением, рупором или медиумом всемогущей силы. Идея откровения в том смысле, что нечто становится внезапно видимым и слышимым с невыразимой уверенностью и точностью, что глубоко потрясает и переворачивает человека, — описывает просто факт. Человек слышит — он не ищет; человек берет — он не спрашивает, кто дает: мысль внезапно вспыхивает, как молния, она приходит с необходимостью, без колебаний — у меня никогда не было выбора в этом вопросе. Существует такой экстаз, что огромное напряжение его иногда разряжается потоком слез, вместе с которыми шаги человека либо несутся, либо непроизвольно замедляются, попеременно. Есть чувство, что человек полностью вышел из-под контроля, с очень отчетливым сознанием бесконечного числа мелких трепетов и дрожаний до самых пальцев ног; — есть глубина счастья, в которой самое болезненное и мрачное не действует как антитеза, а как обусловленное, как требуемое в смысле необходимых оттенков цвета в таком избытке света. Существует инстинкт ритмических отношений, который охватывает широкие области форм (длина, потребность в широко охватывающем ритме, является почти мерой силы вдохновения, своего рода аналогом его давления и напряжения). Все происходит совершенно непроизвольно, как в бурном порыве свободы, абсолютности, силы и божественности. Непроизвольность фигур и сравнений — самая примечательная вещь; человек теряет всякое восприятие того, что составляет фигуру и что составляет сравнение; все кажется представляющим себя как самое готовое, самое правильное и самое простое средство выражения. На самом деле кажется, если использовать одну из собственных фраз Заратустры, как будто все вещи приходят к человеку и хотели бы быть сравнениями: “Здесь все вещи приходят ласкающе к твоей речи и льстят тебе, ибо они хотят ехать на твоей спине. На каждом сравнении ты здесь едешь к каждой истине. Здесь открываются тебе все слова и словохранилища бытия; здесь все бытие хочет стать словами, здесь все становление хочет учиться у тебя, как говорить”. Это МОЙ опыт вдохновения. Я не сомневаюсь, что пришлось бы вернуться на тысячи лет назад, чтобы найти кого-то, кто мог бы сказать мне: Это и мое тоже! —»

Осенью 1883 года мой брат покинул Энгадин ради Германии и пробыл там несколько недель. Следующей зимой, после несколько беспорядочных скитаний по Стрезе, Генуе и Специи, он оказался в Ницце, где климат настолько удачно способствовал его творческим силам, что он написал третью часть «Заратустры». «Зимой, под алкионовым небом Ниццы, которое тогда впервые в моей жизни смотрело на меня, я нашел третьего “Заратустру” — и подошел к концу своей задачи; все это заняло у меня едва ли год. Многие скрытые уголки и высоты в окрестностях Ниццы освящены для меня незабываемыми моментами. Та решающая глава под названием “О старых и новых скрижалях” была сочинена во время очень трудного подъема от станции к Эзе — той чудесной мавританской деревне в скалах. Мои самые творческие моменты всегда сопровождались необычной мышечной активностью. Тело вдохновлено: оставим вопрос о “душе”. Меня часто можно было видеть танцующим в те дни. Без намека на усталость я мог тогда ходить семь или восемь часов подряд среди холмов. Я хорошо спал и хорошо смеялся — я был совершенно крепким и терпеливым».

Как мы видели, каждая из трех частей «Заратустры» была написана, после более или менее короткого периода подготовки, примерно за десять дней. Сочинение только четвертой части было прервано случайными перерывами. Первые заметки, относящиеся к этой части, были написаны, когда мы с ним жили вместе в Цюрихе в сентябре 1884 года. В следующем ноябре, во время пребывания в Ментоне, он начал разрабатывать эти заметки и, после долгой паузы, закончил рукопись в Ницце между концом января и серединой февраля 1885 года. Мой брат тогда назвал эту часть четвертой и последней; но еще до того, и вскоре после того, как она была частным образом напечатана, он написал мне, что все еще намерен написать пятую и шестую части, и заметки, относящиеся к этим частям, сейчас находятся у меня. Эта четвертая часть (оригинал рукописи которой содержит эту заметку: «Только для моих друзей, не для публики») написана в особенно личном духе, и те немногие, кому он подарил ее экземпляр, дали ему обет строжайшей секретности относительно ее содержания. Он часто думал о том, чтобы сделать эту четвертую часть публичной, но сомневался, сможет ли он когда-нибудь сделать это, не изменив значительно некоторые ее части. Во всяком случае, он решил распространять это рукописное произведение, которых было напечатано всего сорок экземпляров, только среди тех, кто доказал, что достоин его, и красноречиво говорит о его крайнем одиночестве и потребности в сочувствии в те дни то, что у него был повод подарить только семь экземпляров своей книги согласно этому решению.

Уже в начале этой истории я намекнула на причины, которые побудили моего брата выбрать перса в качестве воплощения его идеала величественного философа. Однако причины, по которым он выбрал именно Заратустру из всех остальных в качестве своего рупора, он дает нам в следующих словах: — «Люди никогда не спрашивали меня, как они должны были сделать, что именно означает имя Заратустра в моих устах, в устах первого Имморалиста; ибо то, что отличает этого философа от всех других в прошлом, — это сам факт, что он был полной противоположностью имморалиста. Заратустра был первым, кто увидел в борьбе между добром и злом существенное колесо в работе вещей. Перевод морали в метафизическое, как силу, причину, цель в себе, был ЕГО работой. Но сам вопрос предполагает свой собственный ответ. Заратустра СОЗДАЛ самую зловещую ошибку, МОРАЛЬ, следовательно, он должен быть также первым, кто ОСОЗНАЕТ эту ошибку, не только потому, что у него был более долгий и больший опыт в этом предмете, чем у любого другого мыслителя — вся история является экспериментальным опровержением теории так называемого морального порядка вещей: — более важный момент заключается в том, что Заратустра был более правдив, чем любой другой мыслитель. Только в его учении мы встречаем правдивость, поддерживаемую как высшую добродетель — т.е.: противоположность ТРУСОСТИ “идеалиста”, который бежит от реальности. У Заратустры было больше мужества в теле, чем у любого другого мыслителя до или после него. Говорить правду и ЦЕЛИТЬСЯ ПРЯМО: это первая персидская добродетель. Я понят?... Преодоление морали через нее саму — через правдивость, преодоление моралиста через его противоположность — ЧЕРЕЗ МЕНЯ —: вот что означает имя Заратустра в моих устах».

ЭЛИЗАБЕТ ФЁРСТЕР-НИЦШЕ.

Архив Ницше,

Веймар, декабрь 1905 г.

ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РЕЧИ ЗАРАТУСТРЫ.

ПРОЛОГ ЗАРАТУСТРЫ.

1.

Когда Заратустре исполнилось тридцать лет, он покинул свой дом и озеро своего дома и ушел в горы. Там он наслаждался своим духом и одиночеством и десять лет не уставал от этого. Но наконец сердце его изменилось, — и, встав однажды утром с розовой зарей, он вышел перед солнцем и так сказал ему:

Ты, великая звезда! В чем было бы твое счастье, если бы у тебя не было тех, для кого ты светишь!

Десять лет поднималась ты сюда к моей пещере: ты устала бы от своего света и от пути, если бы не я, мой орел и моя змея.

Но мы ждали тебя каждое утро, брали у тебя твой избыток и благословляли тебя за него.

Смотри! Я устал от своей мудрости, как пчела, собравшая слишком много меда; мне нужны руки, протянутые, чтобы взять его.

Я хотел бы дарить и раздавать, пока мудрые снова не станут радостными в своем безумии, а бедные — счастливыми в своем богатстве.

Поэтому должен я спуститься в глубину: как делаешь ты вечером, когда уходишь за море и несешь свет также и в подземный мир, ты, избыточная звезда!

Как ты, должен я ИДТИ ВНИЗ, как говорят люди, к которым я спущусь.

Благослови же меня, ты, спокойный глаз, который может созерцать даже величайшее счастье без зависти!

Благослови чашу, которая готова переполниться, чтобы вода могла течь из нее золотом и нести повсюду отражение твоего блаженства!

Смотри! Эта чаша снова хочет опустошиться, и Заратустра снова хочет стать человеком.

Так начался закат Заратустры.

2.

Заратустра спустился с горы один, никто не встречал его. Когда он вошел в лес, однако, внезапно перед ним предстал старик, который покинул свою святую хижину, чтобы искать коренья. И так сказал старик Заратустре:

«Не чужд мне этот странник: много лет назад прошел он мимо. Заратустрой его называли; но он изменился.

Тогда ты нес свой пепел в горы: хочешь ли ты теперь нести свой огонь в долины? Не боишься ли ты участи поджигателя?

Да, я узнаю Заратустру. Чист его глаз, и никакое отвращение не таится у его рта. Не идет ли он, как танцор?

Изменился Заратустра; ребенком стал Заратустра; пробужденным стал Заратустра: что ты будешь делать в стране спящих?

Как в море, жил ты в одиночестве, и оно несло тебя. Увы, хочешь ли ты теперь выйти на берег? Увы, хочешь ли ты снова тащить свое тело сам?»

Заратустра ответил: «Я люблю человечество».

«Почему, — сказал святой, — я ушел в лес и пустыню? Не потому ли, что я любил людей слишком сильно?

Теперь я люблю Бога: людей я не люблю. Человек — вещь слишком несовершенная для меня. Любовь к человеку была бы для меня гибельной».

Заратустра ответил: «Что я говорил о любви! Я несу дары людям».

«Дай им ничего, — сказал святой. — Возьми лучше часть их груза и неси его вместе с ними — это будет им наиболее приятно: если только это будет приятно тебе!

Если же ты хочешь дать им, давай им не более чем милостыню, и пусть они еще попросят ее!»

«Нет, — ответил Заратустра, — я не даю милостыни. Я не настолько беден для этого».

Святой рассмеялся над Заратустрой и сказал так: «Тогда позаботься о том, чтобы они приняли твои сокровища! Они недоверчивы к отшельникам и не верят, что мы приходим с дарами.

Падение наших шагов звучит слишком пусто на их улицах. И точно так же, как ночью, когда они в постели и слышат человека на улице задолго до восхода солнца, они спрашивают себя о нас: Куда идет вор?

Не ходи к людям, а оставайся в лесу! Иди лучше к животным! Почему не быть как я — медведем среди медведей, птицей среди птиц?»

«А что делает святой в лесу?» — спросил Заратустра.

Святой ответил: «Я сочиняю гимны и пою их; и, сочиняя гимны, я смеюсь, плачу и бормочу: так я славлю Бога.

Пением, плачем, смехом и бормотанием славлю я Бога, который есть мой Бог. Но что приносишь ты нам в дар?»

Когда Заратустра услышал эти слова, он поклонился святому и сказал: «Что мне дать тебе! Позволь мне лучше поскорее уйти, чтобы я не взял чего-нибудь у тебя!» — И так они расстались друг с другом, старик и Заратустра, смеясь, как школьники.

Когда Заратустра остался один, однако, он сказал своему сердцу: «Может ли это быть! Этот старый святой в лесу еще не слышал о том, что БОГ МЕРТВ!»

3.

Когда Заратустра прибыл в ближайший город, примыкающий к лесу, он нашел много людей, собравшихся на рыночной площади; ибо было объявлено, что канатоходец даст представление. И Заратустра так сказал людям:

Я учу вас Сверхчеловеку. Человек — это нечто, что должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?

Все существа до сих пор создавали что-то выше себя: а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к зверю, чем превзойти человека?

Чем является обезьяна для человека? Посмешищем, позором. И тем же самым должен стать человек для Сверхчеловека: посмешищем, позором.

Вы проделали путь от червя к человеку, и многое в вас еще осталось от червя. Некогда вы были обезьянами, и даже сейчас человек — большая обезьяна, чем любая из обезьян.

Даже самый мудрый из вас — лишь разлад и гибрид растения и призрака. Но разве я призываю вас стать призраками или растениями?

Смотрите, я учу вас Сверхчеловеку!

Сверхчеловек — это смысл земли. Пусть ваша воля скажет: Сверхчеловек ДА БУДЕТ смыслом земли!

Я заклинаю вас, братья мои, ОСТАВАЙТЕСЬ ВЕРНЫ ЗЕМЛЕ и не верьте тем, кто говорит вам о сверхземных надеждах! Это отравители, знают они это или нет.

Это презирающие жизнь, угасающие и сами отравленные, которыми земля сыта по горло: так прочь с ними!

Некогда богохульство было величайшим хулением; но Бог умер, а вместе с ним и те хулители. Теперь хулить землю — самый страшный грех, и ценить сердце непостижимого выше, чем смысл земли!

Некогда душа с презрением смотрела на тело, и тогда это презрение было высшим: душа желала видеть тело тощим, жутким и изможденным. Так она думала ускользнуть от тела и земли.

О, та душа сама была тощей, жуткой и изможденной; и жестокость была наслаждением той души!

Но скажите мне и вы, братья мои: что говорит ваше тело о вашей душе? Не есть ли ваша душа нищета, грязь и жалкое довольство собой?

Воистину, человек — это грязный поток. Нужно быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не стать нечистым.

Смотрите, я учу вас Сверхчеловеку: он — это море; в нем может утонуть ваше великое презрение.

Что самое великое, что вы можете пережить? Это час великого презрения. Час, когда даже ваше счастье становится вам противным, а также ваш разум и добродетель.

Час, когда вы говорите: «Что толку в моем счастье! Это нищета, грязь и жалкое довольство собой. Но мое счастье должно оправдывать само существование!»

Час, когда вы говорите: «Что толку в моем разуме! Жаждет ли он познания, как лев своей добычи? Это нищета, грязь и жалкое довольство собой!»

Час, когда вы говорите: «Что толку в моей добродетели! Она еще не сделала меня страстным. Как я устал от своего добра и своего зла! Это все нищета, грязь и жалкое довольство собой!»

Час, когда вы говорите: «Что толку в моей справедливости! Я не вижу, чтобы я был пламенем и топливом. Но справедливые — это пламя и топливо!»

Час, когда вы говорите: «Что толку в моей жалости! Не есть ли жалость крест, на котором распят тот, кто любит человека? Но моя жалость — не распятие».

Вы когда-нибудь говорили так? Вы когда-нибудь кричали так? Ах, если бы я услышал, как вы так кричите!

Не ваш грех — ваше самодовольство взывает к небу; сама ваша скупость на грех взывает к небу!

Где молния, которая лизнет вас своим языком? Где безумие, которым вас следовало бы заразить?

Смотрите, я учу вас Сверхчеловеку: он — эта молния, он — это безумие!

Когда Заратустра сказал это, кто-то из толпы выкрикнул: «Мы уже достаточно наслушались о канатоходце; пора нам его увидеть!» И все люди рассмеялись над Заратустрой. Но канатоходец, решив, что слова относятся к нему, начал свое выступление.

4.

Заратустра же посмотрел на людей и удивился. Затем он сказал:

Человек — это канат, натянутый между животным и Сверхчеловеком, — канат над бездной.

Опасный переход, опасный путь, опасный взгляд назад, опасная дрожь и остановка.

Великое в человеке то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить то, что он — ПЕРЕХОД и ЗАКАТ.

Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как закатываясь, ибо они — переходящие.

Я люблю великих презирающих, ибо они — великие почитающие и стрелы тоски по другому берегу.

Я люблю тех, кто не ищет сначала за звездами причины, чтобы закатиться и стать жертвой, но приносит себя в жертву земле, чтобы земля Сверхчеловека могла когда-нибудь настать.

Я люблю того, кто живет, чтобы познавать, и стремится познавать, чтобы когда-нибудь жил Сверхчеловек. Так он стремится к своему закату.

Я люблю того, кто трудится и изобретает, чтобы построить дом для Сверхчеловека и приготовить для него землю, животное и растение: так он стремится к своему закату.

Я люблю того, кто любит свою добродетель: ибо добродетель — это воля к закату и стрела тоски.

Я люблю того, кто не оставляет себе ни капли духа, но хочет быть целиком духом своей добродетели: так он идет духом по мосту.

Я люблю того, кто делает свою добродетель своей склонностью и судьбой: так, ради своей добродетели, он готов жить дальше или больше не жить.

Я люблю того, кто не желает иметь слишком много добродетелей. Одна добродетель — это большая добродетель, чем две, ибо она — узел, за который крепче держится судьба.

Я люблю того, чья душа расточительна, кто не хочет благодарности и не воздает: ибо он всегда дарит и не хочет беречь себя.

Я люблю того, кто стыдится, когда кости выпадают в его пользу, и кто тогда спрашивает: «Разве я нечестный игрок?» — ибо он готов погибнуть.

Я люблю того, кто рассыпает золотые слова впереди своих дел и всегда делает больше, чем обещает: ибо он стремится к своему закату.

Я люблю того, кто оправдывает будущих и искупает прошлых: ибо он готов погибнуть ради нынешних.

Я люблю того, кто карает своего Бога, потому что любит своего Бога: ибо он должен погибнуть от гнева своего Бога.

Я люблю того, чья душа глубока даже в ранении и может погибнуть от малого: так он охотно идет по мосту.

Я люблю того, чья душа переполнена настолько, что он забывает себя, и все вещи в нем: так все вещи становятся его закатом.

Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем: так его голова — лишь внутренности его сердца; сердце же его влечет его к закату.

Я люблю всех, кто подобен тяжелым каплям, падающим по одной из темной тучи, нависшей над человеком: они возвещают приход молнии и погибают как вестники.

Смотрите, я — вестник молнии и тяжелая капля из тучи: молния же — это СВЕРХЧЕЛОВЕК.

5.

Когда Заратустра произнес эти слова, он снова посмотрел на людей и умолк. «Вот они стоят, — сказал он своему сердцу, — вот они смеются: они не понимают меня; я не рот для этих ушей».

Нужно ли сначала разбить им уши, чтобы они научились слышать глазами? Нужно ли греметь, как литавры и проповедники покаяния? Или они верят только заикам?

У них есть нечто, чем они гордятся. Как они называют то, что делает их гордыми? Культурой они это называют; это отличает их от пастухов коз.

Поэтому они не любят слышать о «презрении» к самим себе. Что ж, я обращусь к их гордости.

Я буду говорить им о самом презренном: а это — ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК!

И так говорил Заратустра народу:

Пришло время человеку поставить себе цель. Пришло время человеку посадить росток своей высшей надежды.

Его почва еще достаточно богата для этого. Но однажды эта почва станет бедной и истощенной, и ни одно высокое дерево больше не сможет на ней расти.

Увы! Придет время, когда человек больше не будет пускать стрелу своей тоски за пределы человека — и тетива его лука разучится звенеть!

Я говорю вам: нужно еще носить в себе хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду. Я говорю вам: в вас еще есть хаос.

Увы! Придет время, когда человек больше не родит ни одной звезды. Увы! Придет время самого презренного человека, который уже не может презирать себя.

Смотрите! Я покажу вам ПОСЛЕДНЕГО ЧЕЛОВЕКА.

«Что такое любовь? Что такое творчество? Что такое тоска? Что такое звезда?» — так спрашивает последний человек и моргает.

Земля стала тогда маленькой, и по ней прыгает последний человек, который делает все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха; последний человек живет дольше всех.

«Мы открыли счастье», — говорят последние люди и моргают при этом.

Они покинули места, где было трудно жить; ибо им нужно тепло. Все еще любят ближнего и трутся о него; ибо нужно тепло.

Заболеть и быть недоверчивым они считают грехом: они ходят осторожно. Дурак тот, кто все еще спотыкается о камни или людей!

Немного яда время от времени: это вызывает приятные сны. А под конец много яда для приятной смерти.

Все еще работают, ибо работа — развлечение. Но заботятся, чтобы развлечение не повредило.

Больше не становятся бедными или богатыми; и то и другое слишком обременительно. Кто еще хочет властвовать? Кто еще хочет подчиняться? И то и другое слишком обременительно.

Никакого пастуха, и одно стадо! Каждый хочет одного и того же; каждый равен: кто чувствует иначе, тот добровольно идет в сумасшедший дом.

«Раньше весь мир был безумен», — говорят самые тонкие из них и моргают при этом.

Они умны и знают все, что произошло: так что их насмешкам нет конца. Люди все еще ссорятся, но быстро мирятся — иначе это портит им желудок.

У них есть свои маленькие удовольствия для дня и свои маленькие удовольствия для ночи, но они берегут здоровье.

«Мы открыли счастье», — говорят последние люди и моргают при этом.

И здесь закончилась первая речь Заратустры, которую называют также «Прологом»: ибо в этот момент крики и веселье толпы прервали его. «Дай нам этого последнего человека, о Заратустра, — кричали они, — сделай нас этими последними людьми! Тогда мы подарим тебе Сверхчеловека!» И весь народ ликовал и причмокивал губами. Заратустра же опечалился и сказал своему сердцу:

«Они не понимают меня: я не рот для этих ушей.

Слишком долго, пожалуй, я жил в горах; слишком много прислушивался к ручьям и деревьям: теперь я говорю с ними, как с пастухами коз.

Спокойна моя душа и ясна, как горы поутру. Но они считают меня холодным и насмешником с ужасными шутками.

И теперь они смотрят на меня и смеются: и пока они смеются, они еще и ненавидят меня. В их смехе есть лед».

6.

Затем, однако, случилось нечто, что заставило каждый рот замолчать, а каждый взгляд — застыть. Тем временем, конечно, канатоходец начал свое выступление: он вышел из маленькой дверцы и пошел по канату, натянутому между двумя башнями так, что он висел над рыночной площадью и людьми. Когда он был как раз на середине пути, маленькая дверца открылась снова, и пестро одетый малый, похожий на шута, выскочил и быстро пошел за первым. «Вперед, хромоногий, — закричал его страшный голос, — вперед, лентяй, проходимец, бледнолицый! — не то я пощекочу тебя пяткой! Что ты делаешь здесь между башнями? Тебе место в башне, тебя надо запереть; ты загораживаешь путь тому, кто лучше тебя!» — И с каждым словом он подходил все ближе и ближе к первому. Когда же он был всего в шаге позади, случилось страшное, что заставило каждый рот замолчать, а каждый взгляд — застыть: он издал вопль, как дьявол, и перепрыгнул через того, кто стоял у него на пути. Тот же, увидев триумф своего соперника, потерял одновременно голову и равновесие на канате; он отбросил свой шест и полетел вниз быстрее него, как вихрь из рук и ног, в глубину. Рыночная площадь и люди стали как море, когда налетает буря: все они разлетелись в беспорядке, особенно там, где должно было упасть тело.

Заратустра же остался стоять, и прямо рядом с ним упало тело, тяжело раненное и изуродованное, но еще не мертвое. Через некоторое время к разбитому человеку вернулось сознание, и он увидел Заратустру, стоящего на коленях рядом с ним. «Что ты здесь делаешь? — сказал он наконец. — Я давно знал, что дьявол подставит мне ножку. Теперь он тащит меня в ад: хочешь ли ты помешать ему?»

«Клянусь честью, друг мой, — ответил Заратустра, — нет ничего из того, о чем ты говоришь: нет ни дьявола, ни ада. Твоя душа умрет даже раньше, чем твое тело: поэтому не бойся больше ничего!»

Человек недоверчиво посмотрел вверх. «Если ты говоришь правду, — сказал он, — я ничего не теряю, когда теряю жизнь. Я не намного больше, чем животное, которого научили танцевать ударами и скудной пищей».

«Вовсе нет, — сказал Заратустра, — ты сделал опасность своим призванием; в этом нет ничего презренного. Теперь ты погибаешь от своего призвания: поэтому я похороню тебя своими собственными руками».

Когда Заратустра сказал это, умирающий больше не ответил; но он пошевелил рукой, как будто искал руку Заратустры в знак благодарности.

7.

Тем временем наступил вечер, и рыночная площадь окуталась мраком. Тогда люди разошлись, ибо даже любопытство и ужас утомляются. Заратустра же все еще сидел рядом с мертвецом на земле, погруженный в мысли: так он забыл о времени. Но наконец наступила ночь, и холодный ветер подул на одинокого. Тогда поднялся Заратустра и сказал своему сердцу:

Воистину, славный улов рыбы сделал сегодня Заратустра! Не человека он поймал, а труп.

Мрачна человеческая жизнь, и до сих пор без смысла: шут может стать для нее роковым.

Я хочу научить людей смыслу их существования, который есть Сверхчеловек, молния из темной тучи — человека.

Но я все еще далек от них, и мой смысл не говорит с их смыслом. Для людей я все еще нечто среднее между дураком и трупом.

Мрачна ночь, мрачны пути Заратустры. Иди, мой холодный и окоченевший спутник! Я несу тебя туда, где похороню тебя своими собственными руками.

8.

Когда Заратустра сказал это своему сердцу, он взвалил труп на плечи и отправился в путь. Но не прошел он и ста шагов, как к нему подкрался человек и прошептал на ухо — и о чудо! — это был тот самый шут с башни. «Уходи из этого города, о Заратустра, — сказал он, — здесь слишком много тех, кто ненавидит тебя. Добрые и справедливые ненавидят тебя и называют своим врагом и презирающим; верующие в ортодоксальную веру ненавидят тебя и называют опасностью для толпы. Твоим счастьем было то, что над тобой смеялись: и воистину, ты говорил как шут. Твоим счастьем было то, что ты связался с дохлой собакой; так унизив себя, ты спас сегодня свою жизнь. Уходи, однако, из этого города, — или завтра я перепрыгну через тебя, живой человек через мертвого». И сказав это, шут исчез; Заратустра же пошел дальше по темным улицам.

У городских ворот его встретили могильщики: они посветили факелом ему в лицо и, узнав Заратустру, жестоко высмеяли его. «Заратустра уносит дохлую собаку: славное дело, что Заратустра стал могильщиком! Ибо наши руки слишком чисты для этого жаркого. Захочет ли Заратустра украсть кусок у дьявола? Ну что ж, приятного аппетита! Если только дьявол не лучший вор, чем Заратустра! — он украдет их обоих, он съест их обоих!» И они смеялись между собой и сдвигали головы.

Заратустра ничего не ответил на это, а пошел своей дорогой. Пройдя два часа мимо лесов и болот, он услышал слишком много голодного воя волков, и сам проголодался. Поэтому он остановился у одинокого дома, в котором горел свет.

«Голод нападает на меня, — сказал Заратустра, — как разбойник. Среди лесов и болот нападает на меня мой голод, и поздно ночью.

Странные повадки у моего голода. Часто он приходит ко мне только после еды, а весь день его не было: где же он был?»

И после этого Заратустра постучал в дверь дома. Появился старик, который нес свет, и спросил: «Кто приходит ко мне и моему плохому сну?»

«Живой человек и мертвый, — сказал Заратустра. — Дай мне поесть и попить, я забыл об этом днем. Тот, кто кормит голодного, освежает свою собственную душу, говорит мудрость».

Старик удалился, но вернулся немедленно и предложил Заратустре хлеб и вино. «Плохая страна для голодных, — сказал он, — вот почему я живу здесь. Животное и человек приходят ко мне, отшельнику. Но вели своему спутнику тоже поесть и попить, он устал больше тебя». Заратустра ответил: «Мой спутник мертв; я вряд ли смогу убедить его поесть». «Это меня не касается, — угрюмо сказал старик; — тот, кто стучит в мою дверь, должен брать то, что я предлагаю. Ешьте и будьте здоровы!»

После этого Заратустра снова шел два часа, доверяясь тропе и свету звезд: ибо он был опытным ночным путником и любил заглядывать в лицо всему, что спало. Когда же забрезжил рассвет, Заратустра оказался в густом лесу, и тропы больше не было видно. Тогда он положил мертвеца в дуплистое дерево у изголовья — ибо хотел защитить его от волков — и лег на землю и мох. И немедленно уснул, уставший телом, но со спокойной душой.

9.

Долго спал Заратустра; и не только розовый рассвет прошел над его головой, но и утро. Наконец, однако, его глаза открылись, и с изумлением он вгляделся в лес и тишину, с изумлением он вгляделся в самого себя. Затем он быстро поднялся, как мореплаватель, который вдруг видит землю; и он закричал от радости: ибо он увидел новую истину. И так сказал он своему сердцу:

Свет забрезжил мне: мне нужны спутники — живые; не мертвые спутники и трупы, которых я ношу с собой, куда хочу.

Но мне нужны живые спутники, которые пойдут за мной, потому что хотят следовать за самими собой — и туда, куда хочу я.

Свет забрезжил мне. Не народу должен говорить Заратустра, а спутникам! Заратустра не должен быть пастухом стада и псом!

Увлечь многих от стада — вот для чего я пришел. Народ и стадо должны сердиться на меня: пастухи должны называть Заратустру разбойником.

Пастухами, говорю я, но они называют себя добрыми и справедливыми. Пастухами, говорю я, но они называют себя верующими в ортодоксальную веру.

Взгляните на добрых и справедливых! Кого они ненавидят больше всего? Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя, нарушителя закона: — он, однако, творец.

Взгляните на верующих всех вер! Кого они ненавидят больше всего? Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя, нарушителя закона — он, однако, творец.

Спутников ищет творец, а не трупы — и не стада или верующих тоже. Со-творцов ищет творец — тех, кто вырезает новые ценности на новых скрижалях.

Спутников ищет творец, и со-жнецов: ибо все у него созрело для жатвы. Но ему не хватает сотни серпов: поэтому он срывает колосья и досадует.

Спутников ищет творец, и таких, которые умеют точить свои серпы. Разрушителями будут их называть, и презирающими добро и зло. Но они — жнецы и празднующие.

Со-творцов ищет Заратустра; со-жнецов и со-празднующих ищет Заратустра: что ему до стад, пастухов и трупов!

А ты, мой первый спутник, покоись с миром! Хорошо я похоронил тебя в твоем дуплистом дереве; хорошо я спрятал тебя от волков.

Но я расстаюсь с тобой; время пришло. Между розовым рассветом и розовым рассветом пришла ко мне новая истина.

Я не должен быть пастухом, я не должен быть могильщиком. Больше я не буду говорить народу; в последний раз я говорил с мертвыми.

С творцами, жнецами и празднующими буду я общаться: радугу покажу я им и все лестницы к Сверхчеловеку.

Одиноким буду я петь свою песню, и живущим вдвоем; и тому, у кого есть еще уши для неслыханного, я сделаю сердце тяжелым от своего счастья.

Я иду к своей цели, я следую своим курсом; через медлительных и запоздалых буду я перепрыгивать. Так пусть мое движение вперед будет их закатом!

10.

Это сказал Заратустра своему сердцу, когда солнце стояло в зените. Затем он вопрошающе посмотрел вверх, — ибо услышал над собой резкий крик птицы. И вот! Орел пронесся по воздуху широкими кругами, и на нем висела змея, не как добыча, а как друг: ибо она обвилась вокруг шеи орла.

«Это мои животные», — сказал Заратустра и возрадовался в своем сердце.

«Самое гордое животное под солнцем и самое мудрое животное под солнцем — они вышли на разведку.

Они хотят знать, жив ли еще Заратустра. Воистину, жив ли я еще?

Опаснее нашел я среди людей, чем среди животных; опасными путями ходит Заратустра. Пусть мои животные ведут меня!»

Когда Заратустра сказал это, он вспомнил слова святого в лесу. Тогда он вздохнул и сказал так своему сердцу:

«Если бы я был мудрее! Если бы я был мудр от самого сердца, как моя змея!

Но я прошу невозможного. Поэтому я прошу свою гордость всегда идти вместе с моей мудростью!

И если моя мудрость когда-нибудь покинет меня: — увы! она любит улетать! — пусть тогда моя гордость летит вместе с моим безумием!»

Так начался закат Заратустры.

РЕЧИ ЗАРАТУСТРЫ.

I. О ТРЕХ ПРЕВРАЩЕНИЯХ.

О трех превращениях духа я поведаю вам: как дух становится верблюдом, верблюд — львом, а лев, наконец, ребенком.

Много тяжелого есть для духа, сильного, выносливого духа, в котором живет благоговение: для тяжелого и самого тяжелого жаждет его сила.

Что тяжело? — так спрашивает выносливый дух; затем он опускается на колени, как верблюд, и хочет, чтобы его хорошо нагрузили.

Что есть самое тяжелое, о герои? — спрашивает выносливый дух, чтобы я мог взять это на себя и радоваться своей силе.

Не это ли: унизить себя, чтобы умертвить свою гордость? Выставить напоказ свою глупость, чтобы посмеяться над своей мудростью?

Или это: покинуть наше дело, когда оно празднует свой триумф? Взойти на высокие горы, чтобы искусить искусителя?

Или это: питаться желудями и травой познания и ради истины терпеть голод души?

Или это: быть больным и отсылать утешителей, и дружить с глухими, которые никогда не слышат твоих просьб?

Или это: войти в грязную воду, когда это вода истины, и не отстраняться от холодных лягушек и горячих жаб?