«Век разума»

Век разума — Части I и II

Томас Пейн

Собрал и отредактировал Монкур Дэниел Конуэй

ТОМ IV.

ВСТУПЛЕНИЕ РЕДАКТОРА

(1796)

Contents

EDITOR’S INTRODUCTION

THE AGE OF REASON — PART I

CHAPTER I. THE AUTHOR’S PROFESSION OF FAITH

CHAPTER II. OF MISSIONS AND REVELATIONS

CHAPTER III. CONCERNING THE CHARACTER OF JESUS CHRIST, AND HIS HISTORY

CHAPTER IV. OF THE BASES OF CHRISTIANITY

CHAPTER V. EXAMINATION IN DETAIL OF THE PRECEDING BASES

CHAPTER VI. OF THE TRUE THEOLOGY

CHAPTER VII. EXAMINATION OF THE OLD TESTAMENT

CHAPTER VIII. OF THE NEW TESTAMENT

CHAPTER IX. IN WHAT THE TRUE REVELATION CONSISTS

CHAPTER X. CONCERNING GOD, AND THE LIGHTS CAST ON HIS EXISTENCE AND ATTRIBUTES BY THE BIBLE

CHAPTER XI. OF THE THEOLOGY OF THE CHRISTIANS; AND THE TRUE THEOLOGY

CHAPTER XII. THE EFFECTS OF CHRISTIANISM ON EDUCATION; PROPOSED REFORMS

CHAPTER XIII. COMPARISON OF CHRISTIANISM WITH THE RELIGIOUS IDEAS INSPIRED BY NATURE

CHAPTER XIV. SYSTEM OF THE UNIVERSE

CHAPTER XV. ADVANTAGES OF THE EXISTENCE OF MANY WORLDS IN EACH SOLAR SYSTEM

CHAPTER XVI. APPLICATION OF THE PRECEDING TO THE SYSTEM OF THE CHRISTIANS

CHAPTER XVII. OF THE MEANS EMPLOYED IN ALL TIME, AND ALMOST UNIVERSALLY, TO DECEIVE THE PEOPLES

RECAPITULATION

THE AGE OF REASON — PART II

PREFACE

CHAPTER I. THE OLD TESTAMENT

CHAPTER II. THE NEW TESTAMENT

CHAPTER III. CONCLUSION

С НЕКОТОРЫМИ РЕЗУЛЬТАТАМИ НЕДАВНИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

В начале 1793 года, когда революционная Франция обезглавила своего короля, гнев обратился на Царя царей, милостью которого каждый тиран претендовал на право властвовать. Но обстоятельства привели в их среду великое английское и американское сердце — Томаса Пейна. Он заступился за Людовика Капета: «Убейте короля, но пощадите человека». Теперь же он призывал: «Не верьте в Царя царей, но не путайте с этим идолом Отца человечества!»

В предисловии ко второй части «Века разума» Пейн пишет, что работал над первой частью ближе к концу 1793 года. «Я закончил её не более чем за шесть часов до того, как в три часа ночи пришла стража с ордером, подписанным двумя комитетами — Комитетом общественной безопасности и Комитетом общей безопасности, — об аресте меня». Это произошло утром 28 декабря. Однако необходимо взвесить только что процитированные слова — «в том виде, в каком она с тех пор появилась». Ибо 5 августа 1794 года Франсуа Лантенья в обращении с просьбой об освобождении Пейна писал следующее: «Я передаю Мерлену де Тьонвилю копию последнего труда Т. Пейна [«Век разума»], нашего бывшего коллеги, находящегося под стражей со времени принятия декрета об исключении иностранцев из национального представительства. Эта книга была написана автором в начале 93-го года (по старому стилю). Я взялся за её перевод ещё до революции против священников, и она была опубликована на французском языке примерно в то же время. Кутон, которому я её послал, по-видимому, обиделся на меня за то, что я перевёл этот труд».

Под неодобрительным взглядом Кутона, одного из самых жестоких коллег Робеспьера, эта ранняя публикация, по-видимому, была настолько эффективно подавлена, что ни одного экземпляра с датой 1793 года невозможно найти ни во Франции, ни где-либо ещё. В письме к Сэмюэлю Адамсу, напечатанном в настоящем томе, Пейн говорит, что распорядился перевести её на французский язык, чтобы остановить распространение атеизма, и что он подверг свою жизнь опасности, «выступая против атеизма». Время, указанное Лантенья как момент, когда он представил работу Кутону, по-видимому, относится к концу марта 1793 года, когда ярость против духовенства достигла своего апогея в декретах от 19 и 26 марта. Если вспомнить о моральном уродстве Кутона, даже более значительном, чем его физическое, и о готовности, с которой выносились смертные приговоры за любое теоретическое мнение, не одобренное «Горой», станет вероятным, что оскорбление, нанесённое Кутону книгой Пейна, создало угрозу для него и его переводчика. 31 мая, когда жирондисты были обвинены, имя Лантенья было включено в список, и он едва спасся; в тот же день Дантон убедил Пейна не появляться в Конвенте, так как его жизнь могла быть в опасности. Было ли это связано с «Веком разума» и его насмешкой над «Богиней Природой» или нет, утверждения автора и переводчика согласуются тем фактом, что Пейн подготовил рукопись со значительными дополнениями и изменениями для публикации на английском языке, как он и заявил в предисловии ко второй части.

Сравнение французской и английской версий, предложение за предложением, доказало мне, что перевод, отправленный Лантенья Мерлену де Тьонвилю в 1794 году, идентичен тому, что он отправил Кутону в 1793 году. Это открытие позволило восстановить несколько интересных предложений оригинального труда. Я привёл в сносках переводы тех фрагментов и фраз французского текста, которые показались важными. Тем, кто знаком с переводами Лантенья, не нужно напоминать, что он был слишком большим буквалистом, чтобы отступать от лежащей перед ним рукописи, и, по правде говоря, он даже не решился изменить её в том случае (который будет рассмотрен далее), где это было явно необходимо. Лантенья также не стал бы опускать ни одного из абзацев, отсутствующих в его переводе. Этот оригинальный труд был разделён на семнадцать глав, и я восстановил их, переведя заголовки на английский язык. Таким образом, «Век разума» впервые представлен миру почти в своей первоначальной полноте.

Следует помнить, что Пейн не мог прочитать корректуру своего «Века разума» (часть I), которая печаталась, пока он находился в тюрьме. Этим следует объяснить сохранение некоторых предложений в сокращённом виде, сделанном в спешке, о которой он упоминал. Ярким примером является выпадение из его оценки Иисуса слов, переданных Лантенья как «trop peu imite, trop oublie, trop meconnu» («слишком мало подражаемый, слишком забытый, слишком неверно понятый»). Добавление этих слов к дани уважения Пейна делает ещё более примечательным тот факт, что едва ли не единственное признание человеческого характера и жизни Иисуса каким-либо теологическим писателем того поколения исходило от человека, долгое время клеймимого как неверующий.

Неспособностью заключённого внести какие-либо правки в свой труд следует объяснить сохранение в нём странной ошибки, о которой уже упоминалось и которую Лантенья, если бы не его крайняя верность тексту, исправил бы. Это неоднократное упоминание Пейном шести планет и их перечисление спустя двенадцать лет после открытия Урана. Пейн был усердным исследователем астрономии, и ни на минуту нельзя предположить, что он не присоединился ко всеобщему приветствию открытия Гершеля. Отсутствие какого-либо упоминания об этом убеждает меня в том, что астрономический эпизод был напечатан с рукописи, написанной до 1781 года, когда был открыт Уран. Не владея французским языком в 1793 году, Пейн мог не обнаружить опечатку в переводе Лантенья, а не имея времени на переписывание, он, естественно, использовал как можно больше той же рукописи при подготовке своего труда для английских читателей. Но у него не было возможности внести правки, и осталась опечатка, которая, если моя догадка верна, проливает значительный свет на абзацы, в которых он упоминает о подготовке работы. Он утверждает, что вскоре после публикации «Здравого смысла» (1776) он «увидел чрезвычайную вероятность того, что революция в системе правления будет сопровождаться революцией в системе религии» и что «человек вернётся к чистой, не смешанной и неискажённой вере в единого Бога и никого более». Он говорит Сэмюэлю Адамсу, что давно намеревался опубликовать свои мысли о религии, и сделал подобное замечание Джону Адамсу в 1776 году. Подобно квакерам, среди которых он воспитывался, Пейн мог тогда легко использовать фразу «слово Божье» для всего в Библии, что находило отклик в его «внутреннем свете», и поскольку он почерпнул из Первой книги Царств божественное осуждение монархии, Джон Адамс, унитарианец, спросил его, верит ли он во вдохновенность Ветхого Завета. Пейн ответил, что не верит, и позднее намеревался опубликовать свои взгляды на этот предмет. Почти нет сомнений, что он время от времени писал на религиозные темы во время американской войны, не публикуя своих мыслей, точно так же, как он работал над проблемой пароходства, в которой изобрёл практичный метод (за десять лет до того, как Джон Фитч сделал своё открытие), не публикуя его. Во всяком случае, мне кажется несомненным, что часть «Века разума», связанная с любимой наукой Пейна — астрономией, была написана до 1781 года, когда был открыт Уран.

Теизм Пейна, как бы он ни был облечён в библейскую и христианскую фразеологию, был врождённым. Из нескольких упоминаний квакеров в «Веке разума» становится ясно, что в начале его жизни, или до середины XVIII века, люди, называвшие себя так, были по существу деистами. Интересное подтверждение утверждений Пейна о них появилось, пока я пишу, в отчёте, присланном графом Львом Толстым в лондонскую газету «Таймс» о русской секте под названием духоборы («Таймс», 23 октября 1895 г.). Эта секта возникла в прошлом веке, и в повествовании говорится:

«Первые семена учения, названного впоследствии "духоборческим", были посеяны иностранцем, квакером, который приехал в Россию. Фундаментальная идея его квакерского учения заключалась в том, что в душе человека обитает сам Бог и что Он сам направляет человека своим внутренним словом. Бог живёт в природе физически, а в душе человека — духовно. Христу как исторической личности духоборы не придают большого значения... Христос был сыном Божьим, но только в том смысле, в каком мы называем себя "сынами Божьими". Цель страданий Христа была не иной, как показать нам пример страдания за истину. Квакеры, которые в 1818 году посетили духоборов, не смогли согласиться с ними по этим религиозным вопросам; и когда они услышали от них мнение об Иисусе Христе (что он был человеком), воскликнули: "Тьма!" "Из Ветхого и Нового Заветов, — говорят они, — мы берём только то, что полезно", главным образом моральное учение... Моральные идеи духоборов следующие: все люди по природе равны; внешние различия, какими бы они ни были, ничего не стоят. Эту идею равенства людей духоборы направили далее, против государственной власти... Среди себя они считают субординацию, а тем более монархическое правительство, противоречащими своим идеям».

Здесь мы видим раннее квакерство хикситов, принесённое в Россию задолго до рождения Элиаса Хикса, который восстановил его по Пейну, которому американские квакеры отказали в погребении среди них. Хотя Пейн выступал против союза церкви и государства, его идеальная Республика была религиозной; она основывалась на концепции равенства, исходящей из божественного сыновства каждого человека. Эта вера в равной степени лежала в основе его протеста против претензий на божественную исключительность со стороны «избранного народа», духовенства, монарха «милостью Божьей» или аристократии. «Разум» Пейна — это лишь расширение «внутреннего света» квакеров; и большее впечатление, по сравнению с предыдущими республиканскими и деистическими сочинениями, произведённое его «Правами человека» и «Веком разума» (на самом деле томами одного труда), отчасти объясняется апостольским рвением, которое сделало его духовным преемником Джорджа Фокса.

Ум Пейна отнюдь не был скептическим, он был в высшей степени назидательным. То, что он ждал до пятидесяти семи лет, прежде чем опубликовать свои религиозные убеждения, объяснялось желанием выработать некую позитивную и практичную систему, которая заняла бы место той, что, по его мнению, рушилась. Английский инженер Холл, помогавший Пейну в создании модели его железного моста, писал своим друзьям в Англию в 1786 году: «У моего работодателя достаточно здравого смысла, чтобы не верить в большинство общепринятых систематических теорий богословия, но он, кажется, не создаёт никакой для себя». Но пять лет спустя Пейн смог заложить краеугольный камень своего храма: «Что касается самой религии, без учёта названий, и как направляющей себя от всеобщей семьи человечества к "Божественному объекту всякого поклонения", это человек, приносящий своему Создателю плоды своего сердца; и хотя эти плоды могут отличаться друг от друга, как плоды земли, благодарная дань каждого принимается» («Права человека». См. моё издание Сочинений Пейна, ii., стр. 326). Здесь мы видим возвращение Джорджа Фокса, опровергающего доктора в Америке, который «отрицал, что свет и Дух Божий есть в каждом; и утверждал, что его нет в индейцах. На что я позвал индейца к нам и спросил его: "Разве, когда ты лгал или поступал плохо по отношению к кому-либо, не было в тебе чего-то, что упрекало тебя за это?" Он сказал: "Было такое в нём, что упрекало его; и ему было стыдно, когда он поступал плохо или говорил плохо". Так мы посрамили доктора перед губернатором и народом» (Дневник Джорджа Фокса, сентябрь 1672 г.).

Пейн, который ввёл фразу «Религия человечества» («Кризис», vii., 1778), лишь логически защищал её в «Веке разума», отрицая особое откровение какому-либо конкретному племени или божественный авторитет в каком-либо конкретном церковном вероучении; и столетие этой многократно поносимой публикации было отмечено великим консервативным поборником церкви и государства, мистером Бальфуром, который в своих «Основах веры» утверждает, что «вдохновение» нельзя отрицать у великих восточных учителей, если только нельзя собирать виноград с терновника.

Столетие полной публикации «Века разума» (25 октября 1795 г.) также отмечалось на церковном конгрессе в Норидже 10 октября 1895 года, когда профессор Бонни, член Королевского общества, каноник Манчестера, зачитал доклад, в котором сказал: «Я не могу отрицать, что рост научных знаний лишил части ранних книг Библии той исторической ценности, которая обычно приписывалась им нашими предками. История Сотворения в Книге Бытия, если мы не будем вольно обращаться либо со словами, либо с наукой, не может быть приведена в гармонию с тем, что мы узнали из геологии. Её этнологические утверждения несовершенны, если не сказать иногда неточны. Истории о Грехопадении, Потопе и Вавилонской башне неправдоподобны в их нынешнем виде. Некоторые исторические элементы могут лежать в основе многих традиций в первых одиннадцати главах этой книги, но мы не можем надеяться их восстановить». Каноник Бонни далее сказал и о Новом Завете, что «Евангелия, насколько нам известно, не являются строго современными записями, поэтому мы должны допустить возможность вариаций и даже неточностей в деталях, внесённых устной традицией». Каноник считает интервал слишком коротким для того, чтобы эти привнесения были серьёзными, но тот факт, что любой вопрос такого рода остаётся открытым, доказывает, что Век разума полностью наступил для нас. Только разум может определить, сколько текстов являются такими же подложными, как свидетельство трёх небесных свидетелей (1-е Иоанна v. 7), и, подобно ему, достаточно «серьёзными», чтобы стоить добрым людям жизни, а преследователям — их милосердия. Когда люди вставляют что-то от себя, это происходит потому, что они верят, что их вставка крайне необходима. В примечании ко второй части труда будет видно, что Пейн обращает внимание на вставку, внесённую в первое американское издание без указания на то, что это редакторская сноска. Эта сноска гласила: «Книга Луки была принята большинством всего в один голос. См. Церковную историю Мосхейма». Доктор Пристли, находившийся тогда в Америке, ответил на труд Пейна и, процитировав менее страницы из «Века разума», сделал три изменения — одно из которых превратило «церковных мифологов» в «христианских мифологов», — а также поднял редакторскую сноску в текст, опустив ссылку на Мосхейма. Сделав это, Пристли пишет: «Что касается того, что евангелие от Луки было принято большинством всего в один голос, это легенда, если не изобретение самого мистера Пейна, не имеющая никакого авторитета». И так далее, с дальнейшим бичеванием автора за то, чего он никогда не писал и что он сам (Пристли) бессознательно ввёл в текст в течение года после публикации Пейна.

Если это могло быть сделано непреднамеренно добросовестным и точным человеком, не питавшим неприязни к Пейну, если такой писатель, как Пристли, мог допустить четыре ошибки при цитировании половины страницы, то не покажется удивительным, когда я скажу, что в современном популярном издании «Века разума», включающем обе части, я отметил около пятисот отклонений от оригинала. Это были в основном накопленные усилия дружественных редакторов по улучшению грамматики или орфографии Пейна; некоторые были опечатками или развились из них; а некоторые стали результатом продажи в Лондоне копии второй части, тайно сделанной с рукописи. Эти факты добавляют значимости сноске Пейна (самой по себе изменённой в некоторых изданиях!), в которой он говорит: «Если это произошло за такой короткий промежуток времени, несмотря на помощь книгопечатания, которое предотвращает изменение копий в индивидуальном порядке, то что могло произойти за гораздо больший промежуток времени, когда не было книгопечатания и когда любой человек, умевший писать, мог сделать рукописную копию и назвать её оригиналом Матфея, Марка, Луки или Иоанна».

Ничто не кажется мне более поразительным в качестве иллюстрации далеко идущих последствий традиционных предрассудков, чем ошибки, в которые впали некоторые из наших способнейших современных учёных из-за того, что они не изучали Пейна. Профессор Хаксли, например, говоря о вольнодумцах XVIII века, восхищается остротой, здравым смыслом, остроумием и широким гуманизмом лучших из них, но говорит, что «редко можно сказать много хорошего об их работе как о примере адекватного подхода к серьёзному и трудному исследованию» и что они разделяли со своими противниками «в полной мере фатальную слабость априорного философствования» [ПРИМЕЧАНИЕ: «Наука и христианская традиция», стр. 18 (лондонское изд., 1894)]. Профессор Хаксли не называет Пейна, очевидно, потому, что ничего о нём не знает. И всё же Пейн представляет собой поворотный пункт исторического движения вольнодумства; он отказался от априорного метода, отказался признавать что-либо невозможным вне чистой математики, основывал всё на доказательствах и фактически основал школу Хаксли. Он предвосхитил многие вещи рационалистических лидеров нашего времени, от Штрауса и Баура (будучи первым, кто распространялся о «христианской мифологии»), от Ренана (будучи первым, кто попытался восстановить человеческий образ Иисуса) и, в частности, от Хаксли, который повторял аргументы Пейна о недостоверности библейских рукописей и канона, о противоречиях в повествованиях о воскресении Христа и по многим другим пунктам. Никто не может быть более лояльным к памяти Хаксли, чем автор этих строк, и именно из-за моего чувства его великого лидерства он здесь упомянут как типичный пример того, до какой степени даже избранные вольнодумцы могут бессознательно стать жертвами призрака, с которым они борются. Он говорит, что Батлер сокрушил вольнодумцев типа XVIII века, но Пейн был типа XIX века; и именно из-за своего критического метода он вызвал больше враждебности, чем его предшественники-деисты. Он вынудил апологетов защищать библейские повествования в деталях и, таким образом, неявно признать трибунал разума и знания, к которому они были призваны. Окончательный ответ полиции был признанием вины. Сто лет назад Англия подавляла труды Пейна, и многие честные англичане отправились в тюрьму за печатание и распространение его «Века разума». Те же взгляды теперь свободно высказываются; их слышат в центрах образования и даже на церковных конгрессах; но подавление Пейна, начатое фанатизмом и невежеством, продолжается в долгом безразличии представителей нашего Века разума к своему пионеру и основателю. Это тяжкая потеря для них и для их дела. Невозможно понять религиозную историю Англии и Америки, не изучив фазы их эволюции, представленные в сочинениях Томаса Пейна, в спорах, которые выросли из них с такими практическими дополнениями, как основание Теофилантропической церкви в Париже и Нью-Йорке и великого рационалистического крыла квакерства в Америке.

Как бы то ни было с учёными нашего времени, современники Пейна восприняли «Век разума» очень серьёзно. Начиная с учёного доктора Ричарда Уотсона, епископа Лландаффа, большое количество учёных мужей ответили на труд Пейна, и он стал сигналом к началу тех уступок со стороны теологии, которые продолжаются до нашего времени; и, по правде говоря, так называемая «Широкая церковь» в некоторой степени является результатом «Века разума». Было бы слишком обременительно для этого Вступления цитировать здесь ответы, данные Пейну (тридцать шесть из них каталогизированы в Британском музее), но можно отметить, что они, как правило, были заметно свободны от личностей, которые бушевали на кафедрах. Я должен рискнуть процитировать один отрывок из его очень учёного антагониста, преподобного Гилберта Уэйкфилда, бакалавра искусств, «бывшего члена колледжа Иисуса в Кембридже». Уэйкфилд, который проживал в Лондоне во время всей паники вокруг Пейна и был хорошо знаком с клеветой, извергаемой на автора «Прав человека», косвенно клеймит её, отвечая на аргумент Пейна о том, что первоначальное и традиционное неверие евреев, среди которых совершались предполагаемые чудеса, является важным доказательством против них. Учёный богослов пишет:

«Но предмет перед нами допускает дальнейшую иллюстрацию на примере самого мистера Пейна. В этой стране, где его оппозиция коррупции правительства навлекла на него так много противников и где такой рой беспринципных наёмников усердствовал в очернении его характера и в искажении всех сделок и инцидентов его жизни, не будет ли самой трудной, нет, невозможной задачей для потомства, спустя 1700 лет, если произойдёт такой крах современной литературы, как древней, идентифицировать реальные обстоятельства, моральные и гражданские, этого человека? И будет ли истинный историк, такой как евангелисты, пользоваться доверием в тот будущий период перед лицом такого преобладающего недоверия без больших и мощных приращений косвенных свидетельств? И насколько трансцендентно необычайным, я почти сказал бы чудесным, будет оценено беспристрастными и разумными умами, что писатель, чьей целью было улучшение условий для простого народа и его избавление от угнетения, бедности, нищеты к бесчисленным благословениям праведного и равного правления, должен быть поносим, преследуем и сожжён в чучеле, со всеми обстоятельствами оскорбления и проклятия, этими самыми объектами его благожелательных намерений, в каждом уголке королевства?» После казни Людовика XVI, за жизнь которого Пейн так искренне заступался — в то время как в Англии его клеймили как соучастника в этом деянии, — он посвятил себя подготовке Конституции, а также сбору своих религиозных сочинений и дополнению их. Эту рукопись, я полагаю, он подготовил в месте, известном под разными названиями как отель Уайта или Филадельфийский дом, в Париже, Пассаж де Пети-Пер, № 6. Этот сборник ранних и свежих рукописей (если моя теория верна) был озаглавлен «Век разума» и отдан для перевода Франсуа Лантенья в марте 1793 года. Он внесён в Кюара (La France Literaire) под 1793 годом, но с названием «L’Age de la Raison» вместо того, которое он носил в 1794 году, «Le Siecle de la Raison». Последнее, напечатанное «Au Bureau de l’imprimerie, rue du Theatre-Francais, No. 4», как говорят, принадлежит «Томасу Пейну, гражданину и земледельцу Северной Америки, секретарю Конгресса департамента иностранных дел во время американской войны и автору сочинений под названием: ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ и ПРАВА ЧЕЛОВЕКА».

Когда Революция продвигалась к возрастающим ужасам, Пейн, не желая участвовать в декретах Конвента, чьей единственной законной функцией было создание Конституции, удалился в старый особняк с садом в предместье Сен-Дени, № 63. Мистер Дж. Г. Алджер, чьи исследования личных деталей, связанных с Революцией, оригинальны и полезны, недавно показал мне в Национальных архивах в Париже некоторые бумаги, связанные с судом над Жорже, домовладельцем Пейна, из которых следует, что нынешний № 63 — это не тот дом, в котором проживал Пейн, как я полагал. Мистер Алджер сопровождал меня в этот район, но мы не смогли идентифицировать дом. Арест Жорже упоминается Пейном в его эссе «Забвение» (Сочинения, iii., 319). Когда начался суд, одним из обвинений было то, что он держал в своём доме «Пейна и других англичан» — Пейн тогда был в тюрьме, — но он (Жорже) был оправдан по мелким обвинениям, выдвинутым против него его секцией, «предместьем дю Нор». Эта секция охватывала всю восточную сторону предместья Сен-Дени, тогда как нынешний № 63 находится на западной стороне. После того как Жорже (или Жорже) был арестован, Пейн остался один в большом особняке (который, по словам Рикмана, был когда-то отелем мадам де Помпадур), и, судя по его рассказу, именно после казни (31 октября 1793 г.) его друзей жирондистов и политических товарищей он почувствовал, что его конец близок, и взялся за своё последнее литературное завещание миру — «Век разума» — в том виде, в каком он с тех пор появился, как он осторожно отмечает. В течение месяцев, когда он писал (ноябрь и декабрь 1793 г.), была всякая вероятность того, что его казнят. Его религиозное завещание было подготовлено с лезвием гильотины, подвешенным над ним, — факт, который не удержал благочестивых мифологов от изображения его предсмертного раскаяния за то, что он написал эту книгу.

Редактируя первую часть «Века разума», я внимательно следую первому изданию, которое было напечатано Барруа в Париже с рукописи, несомненно, под наблюдением Джоэла Барлоу, которому Пейн, направляясь в Люксембург, доверил её. Барлоу был американским экс-священником, спекулянтом, чья карьера в свете французских архивов выглядит в невыгодном свете, и нельзя быть уверенным, что с корректурами Пейна не было допущено вольностей.

Я могу повторить здесь то, что уже заявлял в начале своей редакторской работы над Пейном: моё правило — исправлять очевидные опечатки, а также любую пунктуацию, которая кажется делающей смысл менее ясным. И к этому я теперь добавлю, что, следуя цитатам Пейна из Библии, я принял план, ныне общепринятый вместо его временами слишком пространного выписывания книги, главы и стиха.

Пейн был заключён в Люксембург 28 декабря 1793 года и освобождён 4 ноября 1794 года. Его освобождение было обеспечено его старым другом Джеймсом Монро (впоследствии президентом), который сменил его (Пейна) безжалостного врага, Гувернера Морриса, на посту американского посланника в Париже. Монро нашёл его более мёртвым, чем живым от полуголодания, холода и абсцесса, полученного в тюрьме, и перевёз в резиденцию посланника. Не предполагалось, что он выживет, и он был обязан своей жизнью нежной заботе мистера и миссис Монро. Именно будучи таким узником в своей комнате, со смертью, всё ещё витавшей над ним, Пейн написал вторую часть «Века разума».

Труд был опубликован в Лондоне Г. Д. Саймондсом 25 октября 1795 года и претендовал на то, что он «из рукописи автора». Он помечен как «Внесён в Зал канцелярских товаров» и предварён извиняющейся заметкой «Книготорговца публике», чьи общие места об избегании как предрассудков, так и пристрастности и рассмотрении «обеих сторон» не нуждаются в цитировании. Пока его том проходил через печать в Париже, Пейн услышал о публикации в Лондоне, что вызвало у него следующую поспешную записку лондонскому издателю, несомненно, Дэниелу Айзексу Итону:

«СЭР, — Я видел в лондонских газетах рекламу второго издания [части] Века разума, напечатанного, как гласит реклама, с рукописи автора и внесённого в Зал канцелярских товаров. Я никогда не посылал никакой рукописи ни одному лицу. Поэтому подлог — говорить, что он напечатан с рукописи автора; и я полагаю, это сделано, чтобы дать издателю предлог для авторского права, на которое он не имеет права.

«Я посылаю вам печатную копию, которая является единственной, которую я отправил в Лондон. Я хочу, чтобы вы сделали дешёвое издание. Я не знаю, каким образом какая-либо копия попала в Лондон. Если кто-либо сделал рукописную копию, я не сомневаюсь, что она полна ошибок. Я хочу, чтобы вы поговорили с мистером —— по этому вопросу, так как я хочу знать, каким образом эта уловка была разыграна и от кого издатель получил владение какой-либо копией.

«Т. ПЕЙН.

«ПАРИЖ, 4 декабря 1795 г.»

Дешёвое издание Итона появилось 1 января 1796 года с вышеуказанным письмом на обороте титульного листа. Пропуск в записке, вероятно, был «Саймондс» в оригинале, и, возможно, этот издатель был обманут. Итон, уже имевший неприятности за печатание одного из политических памфлетов Пейна, бежал в Америку, и издание «Века разума» было выпущено под новым названием; издатель не указан; сказано, что оно «напечатано для и продаётся всеми книготорговцами в Великобритании и Ирландии». Также сказано, что оно «Томаса Пейна, автора нескольких замечательных произведений». Я никогда не находил ни одного экземпляра этого анонимного издания, кроме того, что находится у меня. Это, очевидно, издание, которое было подавлено судебным преследованием Уильямса за продажу его копии.

Сравнение с исправленным изданием Пейна выявляет немало канцелярских и словесных ошибок у Саймондса, хотя мало таких, которые влияют на смысл. Худшие из них — в предисловии, где вместо «1793» дана вводящая в заблуждение дата «1790» как год, к концу которого Пейн завершил первую часть — ошибка, которая распространилась повсюду и за которую ухватился его клеветнический американский «биограф» Читем, чтобы доказать его непоследовательность. Редакторы были совершенно деморализованы следующим предложением предисловия у Саймондса и изменили его разными способами: «Нетерпимый дух религиозных преследований перенёсся в политику; трибуналы, называемые революционными, заменили инквизицию; а гильотина государства превзошла огонь и хворост церкви». Мошенник, который скопировал это, мало знал о том, с какой осторожностью Пейн взвешивал слова, и что он никогда не назвал бы преследование «религиозным», ни связал бы гильотину с «государством», ни признал бы, что при всех её ужасах она превзошла историю огня и хвороста. То, что написал Пейн, было: «Нетерпимый дух церковных преследований перенёсся в политику; трибуналы, называемые революционными, заменили инквизицию, а гильотина — костёр».

Оригинальное письмо Пейна, находящееся у Джозефа Коуэна, бывшего члена парламента, которое этот джентльмен позволяет мне обнародовать, помимо общего интереса, проясняет обстоятельства первоначальной публикации. Хотя имя корреспондента не значится в письме, оно определённо было написано полковнику Джону Феллоузу из Нью-Йорка, который зарегистрировал авторское право на первую часть «Века разума». Он опубликовал памфлеты Джоэла Барлоу, которому Пейн доверил свою рукопись по пути в тюрьму. Феллоуз впоследствии был близким другом Пейна в Нью-Йорке, и именно благодаря ему некоторые части сочинений автора, оставленные в рукописи мадам Бонневиль, пока она была вольнодумцем, были спасены от её благочестивого разрушительства после её возвращения в католицизм. Письмо, которое присылает мне мистер Коуэн, датировано Парижем, 20 января 1797 года.

«СЭР, — Ваш друг мистер Карита находится на пороге отъезда в Америку, и я использую это как возможность написать вам. Я получил от вас два письма с некоторыми памфлетами довольно давно, в которых вы сообщаете мне о регистрации авторского права на первую часть Века разума: когда я вернусь в Америку, мы уладим этот вопрос.

«Поскольку доктор Франклин был моим близким другом в течение тридцати лет, вы естественно увидите причину моего продолжения связи с его внуком. Я напечатал здесь (Париж) около пятнадцати тысяч экземпляров второй части Века разума, которые отправил мистеру Ф[ранклину] Башу. Я уведомил его об этом в сентябре 1795 года, и авторское право по моему собственному указанию было зарегистрировано им. Книги не прибывали до апреля следующего года, но он рекламировал их задолго до этого.

«Я отправил ему в августе прошлого года рукописное письмо около 70 страниц от меня мистеру Вашингтону для печати в памфлете. Мистер Барнс из Филадельфии повёз письмо от меня в Лондон для пересылки в Америку. Оно отправилось на корабле "Хоуп", капитан Харли, который после своего возвращения из Америки сказал мне, что опустил его в почтовое отделение в Нью-Йорке для Баша. У меня до сих пор нет точных сведений о его публикации. Я упоминаю об этом, чтобы письмо можно было разыскать в случае, если оно не было опубликовано или не прибыло к мистеру Башу. Барнс писал мне из Лондона 29 августа, сообщая, что ему предложили триста фунтов стерлингов за рукопись. Предложение было отклонено, потому что моим намерением было, чтобы она не появлялась, пока не появится в Америке, так как это, а не Англия, было местом для её действия.

«Вы просите меня в своём письме к мистеру Карита о списке моих различных работ, чтобы опубликовать их собрание. Это предприятие, которое я всегда оставлял за собой. Оно не только принадлежит мне по праву, но никто, кроме меня, не может сделать это; и поскольку каждый автор несёт ответственность (по крайней мере в отношении репутации) за свои работы, только он является тем лицом, чтобы сделать это. Если он пренебрегает этим при жизни, дело меняется. Моё намерение — вернуться в Америку в течение текущего года. Я сделаю это тогда по подписке, с историческими примечаниями. Поскольку эта работа займёт много лиц в разных частях Союза, я посоветуюсь с вами по этому вопросу, и та часть её, которую вам будет удобно взять на себя, будет на ваш выбор. Я понёс так много потерь из-за бескорыстия и невнимания к денежным делам, а также из-за случайностей, что я вынужден внимательнее следить за своими делами, чем делал это. Печатник (англичанин), которого я нанял здесь для печати второй части "Века разума", сделал рукописную копию работы, пока печатал её, которую отправил в Лондон и продал. Именно этим путём издание её вышло в Лондоне.

«Мы ждём здесь новостей из Америки о состоянии федеральных выборов. Вы услышите задолго до того, как это достигнет вас, что французское правительство отказалось принять мистера Пинкни в качестве посланника. Пока мистер Монро был посланником, у него была возможность смягчить вопросы с этим правительством, ибо он был в хорошем доверии у них, хотя они были в сильном негодовании из-за неверности Администрации Вашингтона. Пора мистеру Вашингтону уйти, ибо он разыграл столько благоразумного лицемерия между Францией и Англией, что ни одно правительство не верит ничему, что он говорит.

«Ваш друг и т. д.,

«ТОМАС ПЕЙН.»

По-видимому, украденное издание Саймондса должно было опередить то, что было отправлено Пейном Франклину Башу, ибо некоторые из его ошибок продолжаются во всех современных американских изданиях до сегодняшнего дня, так же как и в английских. Ибо в Англии было подавлено только шиллинговое издание — то, которое было исправлено Пейном. Саймондс, который обслуживал полукроновых людей и который также был издателем ответов Пейну, был оставлен в покое со своим пиратским изданием, а новое Общество по подавлению порока и безнравственности набросилось на некоего Томаса Уильямса, который продавал благочестивые трактаты, но был также осуждён (24 июня 1797 г.) за то, что продал один экземпляр «Века разума». Эрскин, который защищал Пейна на его суде за «Права человека», вёл обвинение против Уильямса. Он одержал победу над подобранным жюри, но не был сильно воодушевлён ею, особенно после определённого приключения по пути в Линкольнс-Инн. Он почувствовал, как его схватили за пальто, и увидел у своих ног женщину, заливающуюся слезами. Она привела его в маленькую книжную лавку Томаса Уильямса, ещё не вызванного для вынесения приговора, и там он увидел свою жертву, сшивающую трактаты в жалкой маленькой комнате, где было трое детей, двое из которых страдали оспой. Он увидел, что это будет разорением и даже своего рода убийством — забрать в тюрьму мужа, который не был вольнодумцем и сожалел о своей публикации книги, и было созвано собрание Общества, которое наняло его. Собрание было полным, председательствовал епископ Лондонский (Портеус). Эрскин напомнил им, что Уильямс ещё должен быть вызван для вынесения приговора, описал сцену, которой был свидетелем, и раскаяние Уильямса, и, поскольку книга теперь была подавлена, попросил разрешения ходатайствовать о номинальном приговоре. Милосердие, убеждал он, было частью христианства, которое они защищали. Ни один из членов Общества не принял его сторону — даже «филантропичный» Уилберфорс — и Эрскин отказался от своего дела. Это действие Эрскина побудило судью дать Уильямсу только год тюрьмы вместо трёх, которые, как он сказал, были предназначены.

Пока Уильямс был в тюрьме, ортодоксальные разносчики распространяли речь Эрскина о христианстве, но также анонимную проповедь «О существовании и атрибутах Божества», всё из которой было из «Века разума» Пейна, за исключением краткого «Обращения к Божеству», приложенного в конце. Эта живописная аномалия повторялась в распространении «Дискурса к теофилантропам» Пейна (их имена и имя автора были удалены) под названием «Атеизм опровергнут». Оба этих памфлета сейчас передо мной, а рядом с ними лондонский трактат на одной странице, только что присланный для моей духовной пользы. Он озаглавлен «Слово предостережения». Он начинается с упоминания «пагубных доктрин Пейна», первая из которых — «что НЕТ БОГА» (sic), затем переходит к приведению доказательств божественного существования, взятых из работ Пейна. Следует добавить, что эта одна грязная страница — единственное «выживание» древнего чучела Пейна в форме трактата, которое я смог найти в последние годы, и к этому не приложено название Общества или Издателя.

Тюремное заключение Уильямса было началом тридцатилетней войны за религиозную свободу в Англии, в ходе которой произошло много примечательных событий, таких как Итон, получающий почести у своего позорного столба на Чаринг-Кросс, и вся семья Карлайл, заключённая в тюрьму — её глава провёл в заключении более девяти лет за публикацию «Века разума». Эта последняя победа преследования была самоубийственной. Джентльмены богатства, не сторонники Пейна, помогли Карлайлу начать бизнес на Флит-стрит, где вольнодумные публикации с тех пор продавались без перерыва. Но хотя Свобода восторжествовала в одном смысле, «Век разума» оставался в некоторой степени подавленным среди тех, чьего внимания он особенно заслуживал. Его первоначальное преследование Обществом по подавлению порока (уловка, чтобы облегчить Корону) было равносильно клевете на морально чистую книгу, ограничивая её чтение в семьях; и тот факт, что шиллинговая книга, продаваемая среди простых людей, была единственной, подвергшейся преследованию, распространил среди образованных людей столь же ложное представление, что «Век разума» вульгарен и безграмотен. Теологи, как мы видели, более справедливо оценили способности своего антагониста, сотрудника Франклина, Риттенхауза и Клаймера, которому Пенсильванский университет присвоил степень магистра искусств, — но дворянство путало Пейна с классом, описанным Бёрком как «свиное множество». Скептицизм или его свободное выражение были временно изгнаны из светских кругов из-за его связи с объявленным вне закона защитником «Прав человека». Но этот долгий бой теперь прошёл. Время превратило «Век разума» из флага популярного радикализма в сравнительно консервативный трактат, насколько это касается его отрицаний. Старый друг говорит мне, что в юности он слышал проповедь, в которой проповедник заявлял, что «Том Пейн был настолько порочен, что его нельзя было похоронить; его кости были брошены в ящик, который перебрасывали по всему миру, пока он не попал к производителю пуговиц; и теперь Пейн путешествует по миру в виде пуговиц!» Этот вариант мифа о Вечном жиде теперь можно рассматривать как бессознательную дань уважения автору, чьи метафорические кости можно узнать в пуговицах, ныне модных, а некоторые даже найдены полезными для скрепления церковных облачений.

Но внимательный читатель найдёт в «Веке разума» Пейна нечто большее, чем отрицания, и в заключение я особенно обращу внимание на новый поворот в теизме, указанный в отрывке, соответствующем знаменитому афоризму Канта, на который указывает примечание во второй части. Открытие, уже упомянутое, что первая часть была написана по крайней мере за четырнадцать лет до второй части, побудило меня сравнить их; и ясно, что в то время как более ранняя работа является расширением ньютоновского деизма, основанного на явлениях планетарного движения, работа 1795 года основывает веру в Бога на «всеобщем проявлении его в делах творения и на том отвращении, которое мы чувствуем в себе к плохим поступкам, и склонности делать хорошие». Это возвышение моральной природы человека до фундамента теистической религии, хотя теперь и знакомое, сто лет назад было новым утверждением; оно привело к концепции божества, подрывающей деизм прошлого века, оно неуклонно гуманизировало религию, и его окончательные философские и этические результаты ещё не достигнуты.

ВЕК РАЗУМА — ЧАСТЬ I

ГЛАВА I. ИСПОВЕДЬ ВЕРЫ АВТОРА.

У меня было намерение в течение нескольких последних лет опубликовать свои мысли о религии; я хорошо осознаю трудности, которые сопутствуют этому предмету, и по этому соображению отложил это до более зрелого периода жизни. Я намеревался, чтобы это было последним подношением, которое я должен сделать своим согражданам всех наций, и в такое время, когда чистота мотива, побудившего меня к этому, не могла бы допустить вопроса даже со стороны тех, кто мог бы не одобрить этот труд.

Обстоятельство, которое теперь произошло во Франции, — полная отмена всего национального порядка духовенства и всего, что относится к принудительным системам религии и принудительным статьям веры, — не только ускорило моё намерение, но и сделало труд такого рода чрезвычайно необходимым, чтобы в общем крахе суеверий, ложных систем правления и ложной теологии мы не упустили из виду мораль, человечность и теологию, которая истинна.

Поскольку несколько моих коллег и другие мои сограждане Франции дали мне пример добровольного и индивидуального исповедания веры, я также сделаю своё; и я делаю это со всей той искренностью и откровенностью, с которой разум человека общается с самим собой.

Я верю в одного Бога, и не более; и я надеюсь на счастье после этой жизни.

Я верю в равенство человека, и я верю, что религиозные обязанности состоят в том, чтобы вершить правосудие, любить милосердие и стремиться сделать наших ближних счастливыми.

Но, чтобы не предполагалось, что я верю во многие другие вещи в дополнение к этим, я в ходе этого труда объявлю вещи, в которые я не верю, и свои причины не верить в них.

Я не верю в вероучение, исповедуемое еврейской церковью, римской церковью, греческой церковью, турецкой церковью, протестантской церковью, ни в какую церковь, о которой я знаю. Мой собственный разум — моя собственная церковь.

Все национальные институты церквей, будь то еврейские, христианские или турецкие, кажутся мне не чем иным, как человеческими изобретениями, созданными, чтобы запугивать и порабощать человечество и монополизировать власть и прибыль.

Я не имею в виду этим заявлением осуждать тех, кто верит иначе; они имеют такое же право на свою веру, как я на свою. Но для счастья человека необходимо, чтобы он был ментально верен самому себе. Неверие не состоит в том, чтобы верить или не верить; оно состоит в том, чтобы исповедовать веру в то, во что он не верит.

Невозможно вычислить моральный вред, если я могу так выразиться, который ментальная ложь произвела в обществе. Когда человек настолько развратил и проституировал чистоту своего разума, что подписывает свою профессиональную веру в вещи, в которые не верит, он подготовил себя к совершению любого другого преступления. Он берётся за ремесло священника ради выгоды и, чтобы квалифицировать себя для этого ремесла, начинает с лжесвидетельства. Можем ли мы представить что-либо более разрушительное для морали, чем это?

Вскоре после того, как я опубликовал в Америке брошюру «Здравый смысл», я увидел чрезвычайную вероятность того, что за революцией в системе государственного управления последует революция в системе религии. Порочная связь церкви и государства, где бы она ни возникала — будь то иудейская, христианская или турецкая, — настолько эффективно запрещала под страхом наказания любые дискуссии об установленных догматах и первоосновах религии, что до тех пор, пока система правления не будет изменена, эти темы не могли быть честно и открыто вынесены на суд мира; но как только это произойдет, за этим последует революция в системе религии. Человеческие вымыслы и жречество будут разоблачены, и человек вернется к чистой, не смешанной и неискаженной вере в единого Бога, и не более того.

ГЛАВА II. О МИССИЯХ И ОТКРОВЕНИЯХ.

Каждая национальная церковь или религия утвердилась, притворяясь, что имеет некую особую миссию от Бога, сообщенную определенным лицам. У иудеев есть свой Моисей, у христиан — свой Иисус Христос, свои апостолы и святые, а у турок — свой Магомет; как будто путь к Богу не открыт для каждого человека в равной степени.

Каждая из этих церквей показывает определенные книги, которые они называют откровением или Словом Божьим. Иудеи говорят, что их Слово Божье было дано Богом Моисею лицом к лицу; христиане говорят, что их Слово Божье пришло через божественное вдохновение; а турки говорят, что их Слово Божье (Коран) было принесено ангелом с небес. Каждая из этих церквей обвиняет другую в неверии, и, что касается меня, я не верю ни одной из них.

Поскольку необходимо придавать словам верные значения, я, прежде чем двигаться дальше в этой теме, предложу некоторые наблюдения относительно слова «откровение». Откровение, когда оно применяется к религии, означает нечто, сообщенное непосредственно от Бога человеку.

Никто не станет отрицать или оспаривать силу Всемогущего совершить такое сообщение, если Он того пожелает. Но допуская, ради примера, что нечто было открыто определенному лицу и не было открыто никому другому, это является откровением только для этого лица. Когда он рассказывает это второму лицу, второй — третьему, третий — четвертому и так далее, это перестает быть откровением для всех этих лиц. Это откровение только для первого лица, а для всех остальных — слухи, и, следовательно, они не обязаны в это верить.

Называть откровением то, что доходит до нас из вторых рук, устно или письменно, — это противоречие в терминах и понятиях. Откровение по необходимости ограничено первым сообщением. После этого это лишь рассказ о чем-то, что, по словам этого человека, было откровением, сделанным ему; и хотя он может чувствовать себя обязанным верить в это, на меня не может возлагаться обязанность верить в это таким же образом, ибо это не было откровением, сделанным мне, и у меня есть только его слово, что оно было сделано ему.

Когда Моисей сказал детям Израилевым, что получил две скрижали заповедей из рук Бога, они не были обязаны верить ему, потому что у них не было иного авторитетного подтверждения, кроме его слов; и у меня нет иного подтверждения, кроме слов какого-то историка, поскольку сами заповеди не несут в себе внутреннего свидетельства божественности. Они содержат некоторые хорошие моральные предписания, которые любой человек, способный быть законодателем, мог бы создать сам, не прибегая к сверхъестественному вмешательству. [ПРИМЕЧАНИЕ: Однако необходимо сделать исключение для декламации, которая гласит, что Бог «наказывает детей за вину отцов». Это противоречит любому принципу моральной справедливости. — Автор.]

Когда мне говорят, что Коран был написан на Небесах и принесен Магомету ангелом, этот рассказ сводится к тому же роду слухов и свидетельств из вторых рук, что и предыдущий. Я сам не видел ангела, а потому имею право не верить в это.

Когда мне также говорят, что женщина по имени Дева Мария сказала или объявила, что она зачала ребенка без сожительства с мужчиной, и что ее обрученный муж Иосиф сказал, что ему об этом сообщил ангел, я имею право верить им или нет: такое обстоятельство требовало гораздо более сильных доказательств, чем просто их слова; но у нас нет даже этого, ибо ни Иосиф, ни Мария сами ничего подобного не писали. Это лишь передается другими, что они так говорили. Это слухи на слухах, и я не желаю основывать свою веру на таких доказательствах.

Однако нетрудно объяснить доверие, которое было оказано истории о том, что Иисус Христос является Сыном Божьим. Он родился тогда, когда языческая мифология все еще имела в мире определенную моду и репутацию, и эта мифология подготовила людей к вере в подобную историю. Почти все выдающиеся люди, жившие во времена языческой мифологии, считались сыновьями кого-либо из их богов. В то время не было чем-то новым верить, что человек был зачат небесным образом; связь богов с женщинами была тогда делом привычного мнения. Их Юпитер, согласно их рассказам, сожительствовал с сотнями женщин; поэтому в этой истории не было ничего нового, удивительного или непристойного; она соответствовала мнениям, которые тогда преобладали среди людей, называемых язычниками или мифологами, и только эти люди верили в нее. Иудеи, которые строго придерживались веры в единого Бога и не более того, и которые всегда отвергали языческую мифологию, никогда не верили в эту историю.

Любопытно наблюдать, как теория того, что называется христианской церковью, выросла из хвоста языческой мифологии. Прямое включение произошло в первом же случае, когда предполагаемого основателя объявили небесно зачатым. Троица богов, которая последовала за этим, была не чем иным, как сокращением прежнего множества, составлявшего около двадцати или тридцати тысяч. Статуя Марии сменила статую Дианы Эфесской. Обожествление героев превратилось в канонизацию святых. У мифологов были боги на все случаи жизни; у христианских мифологов появились святые на все случаи жизни. Церковь стала такой же переполненной первыми, как пантеон — вторыми; и Рим стал местом и тех, и других. Христианская теория — это не что иное, как идолопоклонство древних мифологов, приспособленное к целям власти и получения доходов; и дело разума и философии — упразднить это земноводное мошенничество.

ГЛАВА III. О ХАРАКТЕРЕ ИИСУСА ХРИСТА И ЕГО ИСТОРИИ.

Ничто из сказанного здесь не может относиться, даже с самой отдаленной долей неуважения, к реальному характеру Иисуса Христа. Он был добродетельным и приятным человеком. Мораль, которую он проповедовал и практиковал, была самого благожелательного толка; и хотя подобные системы морали проповедовались Конфуцием и некоторыми греческими философами за много лет до этого, квакерами — после, и многими добрыми людьми во все времена, она не была превзойдена никем.

Иисус Христос не написал никакого рассказа о себе, о своем рождении, происхождении или о чем-либо еще. Ни одной строки из того, что называется Новым Заветом, не написано им самим. История о нем — это целиком работа других людей; а что касается рассказа о его воскресении и вознесении, то это было необходимым дополнением к истории его рождения. Его историки, приведя его в мир сверхъестественным образом, были вынуждены вывести его оттуда таким же образом, иначе первая часть истории рассыпалась бы.

Жалкая уловка, с помощью которой рассказана эта последняя часть, превосходит все, что было до нее. Первая часть, о чудесном зачатии, не была вещью, допускающей публичность; и поэтому у рассказчиков этой части истории было преимущество: хотя им могли не поверить, их нельзя было разоблачить. От них нельзя было ожидать доказательств, потому что это не было одной из тех вещей, которые допускают доказательство, и было невозможно, чтобы человек, о котором это рассказывалось, мог доказать это сам.

Но воскресение мертвого человека из могилы и его вознесение по воздуху — это вещь, сильно отличающаяся по доказательствам, которые она допускает, от невидимого зачатия ребенка в утробе. Воскресение и вознесение, если предположить, что они имели место, допускали публичную и наглядную демонстрацию, подобную подъему воздушного шара или солнцу в полдень, по крайней мере для всего Иерусалима. Вещь, в которую каждый обязан верить, требует, чтобы доказательства и свидетельства этого были равны для всех и универсальны; и поскольку публичная видимость этого последнего описанного акта была единственным доказательством, которое могло дать санкцию первой части, все это рассыпается, потому что это доказательство никогда не было предоставлено. Вместо этого небольшое число лиц, не более восьми или девяти, представлены в качестве доверенных лиц всего мира, чтобы сказать, что они видели это, а весь остальной мир призывают поверить в это. Но оказывается, что Фома не поверил в воскресение и, как говорят, не хотел верить, не получив сам наглядного и осязательного доказательства. Так же не буду и я; и причина для меня, как и для любого другого человека, столь же весома, как и для Фомы.

Тщетно пытаться оправдать или замаскировать это дело. История, в той части, которая касается сверхъестественного, имеет на себе все признаки мошенничества и обмана. Кто были ее авторы, нам сейчас так же невозможно узнать, как и быть уверенными в том, что книги, в которых изложен этот рассказ, были написаны теми лицами, чьи имена они носят. Лучшее сохранившееся свидетельство, которое у нас есть по этому делу, — это иудеи. Они являются прямыми потомками людей, живших во времена, когда, как говорят, произошло это воскресение и вознесение, и они говорят: «это неправда». Мне давно кажется странным противоречием ссылаться на иудеев как на доказательство истинности этой истории. Это все равно, что если бы человек сказал: я докажу истинность того, что я вам рассказал, представив людей, которые говорят, что это ложь.

То, что такой человек, как Иисус Христос, существовал и что он был распят, что было способом казни в те дни, — это исторические сведения, строго находящиеся в пределах вероятности. Он проповедовал превосходную мораль и равенство людей; но он проповедовал также против коррупции и алчности иудейских священников, и это навлекло на него ненависть и месть всего сословия жречества. Обвинение, которое эти священники выдвинули против него, заключалось в подстрекательстве к мятежу и заговоре против римского правительства, которому иудеи были тогда подвластны и платили дань; и не исключено, что римское правительство могло иметь некоторые тайные опасения относительно последствий его учения, так же как и иудейские священники; также не исключено, что Иисус Христос помышлял об освобождении иудейского народа от ига римлян. Между тем, этот добродетельный реформатор и революционер лишился жизни. [ПРИМЕЧАНИЕ: Во французском издании здесь сказано: «Как бы то ни было, из-за одного или другого из этих предположений этот добродетельный реформатор, этот революционер, которому так мало подражали, которого так забыли, которого так превратно поняли, лишился жизни». — Редактор. (Конвей)]

ГЛАВА IV. ОБ ОСНОВАХ ХРИСТИАНСТВА.

Именно на этом простом изложении фактов, вместе с другим случаем, который я собираюсь упомянуть, христианские мифологи, называющие себя христианской церковью, воздвигли свою басню, которая по своей абсурдности и экстравагантности не превзойдена ничем, что можно найти в мифологии древних.

Древние мифологи рассказывают нам, что раса Гигантов вела войну против Юпитера и что один из них бросил сто скал в него одним броском; что Юпитер победил его громом и заточил впоследствии под горой Этна; и что каждый раз, когда Гигант ворочается, гора Этна извергает огонь. Здесь легко увидеть, что обстоятельство с горой, то, что она является вулканом, подсказало идею басни; и что басня сделана так, чтобы соответствовать этому обстоятельству и завершиться им.

Христианские мифологи рассказывают, что их Сатана вел войну против Всемогущего, который победил его и заточил впоследствии не под горой, а в яме. Здесь легко увидеть, что первая басня подсказала идею второй; ибо басня о Юпитере и Гигантах была рассказана за много сотен лет до басни о Сатане.

До сих пор древние и христианские мифологи очень мало отличаются друг от друга. Но последние ухитрились зайти в этом деле гораздо дальше. Они ухитрились связать баснословную часть истории Иисуса Христа с басней, происходящей от горы Этна; и, чтобы все части истории связать воедино, они призвали на помощь предания иудеев; ибо христианская мифология состоит отчасти из древней мифологии, а отчасти из иудейских преданий.

Христианские мифологи, заточив Сатану в яму, были вынуждены выпустить его снова, чтобы продолжить басню. Затем он вводится в Эдемский сад в образе змея, или змеи, и в этом образе вступает в доверительную беседу с Евой, которая нисколько не удивлена, услышав говорящую змею; и результат этого тет-а-тет заключается в том, что он убеждает ее съесть яблоко, и поедание этого яблока проклинает все человечество.

Дав Сатане этот триумф над всем творением, можно было бы предположить, что церковные мифологи были бы достаточно добры, чтобы отправить его обратно в яму, или, если бы они этого не сделали, что они положили бы на него гору (ибо они говорят, что их вера может сдвинуть гору) или поместили бы его под гору, как это сделали прежние мифологи, чтобы предотвратить его возвращение к женщинам и причинение большего вреда. Но вместо этого они оставляют его на свободе, даже не заставив его дать честное слово. Секрет этого в том, что они не могли обойтись без него; и после того, как они потрудились создать его, они подкупили его, чтобы он остался. Они пообещали ему ВСЕХ иудеев, ВСЕХ турок заранее, девять десятых остального мира и Магомета в придачу. После этого кто может сомневаться в щедрости христианской мифологии?

Устроив таким образом восстание и битву на небесах, в которой никто из сражающихся не мог быть ни убит, ни ранен, — поместив Сатану в яму, — выпустив его снова, — дав ему триумф над всем творением, — прокляв все человечество поеданием яблока, здесь христианские мифологи сводят два конца своей басни вместе. Они представляют этого добродетельного и приятного человека, Иисуса Христа, одновременно и Богом, и человеком, а также Сыном Божьим, небесно зачатым, специально для того, чтобы быть принесенным в жертву, потому что они говорят, что Ева в своем желании [ПРИМЕЧАНИЕ: Во французском издании сказано: «поддавшись необузданному аппетиту». — Редактор.] съела яблоко.