«Перевязочный пункт: Письма из госпиталей Вашингтона времен Гражданской войны»

Мама, у нас сейчас стоит прекрасная погода, и днем, и ночью. Ночи просто чудесные; последние три ночи, когда я возвращался из госпиталя довольно поздно, мне казалось, что я во сне: луна и небо — ничего подобного я раньше не видел. Мама, есть ли какие-нибудь новости от Джорджа? Я написал ему вчера и отправил твое последнее письмо, а также вложил письмо Джеффа — сегодня я отправлю ему еще газет; я посылаю их ему довольно часто. (Почему Джефф не прислал мне «Юнион» с моим письмом? Мне очень хочется его увидеть, и узнать, не допустили ли они опечаток.)

Мама, не думаю, что 51-й полк уже участвовал в каких-либо боях, о которых нам известно там, внизу, — а что будет дальше, конечно, никто не знает. Что касается Бернсайда, полагаю, ты знаешь, что он находится среди друзей, и я считаю это весьма важным, ибо основная часть жителей Восточного Теннесси именно таковы, и в любом случае они куда более настоящие американцы, чем «медноголовые» с Севера. Теннессийцы тоже будут сражаться за нас. Мама, ты даже не представляешь, как солдаты, больные и прочие (я имею в виду американцев, до единого), относятся к «медноголовым»; они никогда не говорят о них без проклятий, и я слышу, как они с таким видом, который показывает, что они говорят всерьез, заявляют, что скорее застрелили бы их, чем мятежника. Мама, войска из армии Мида проходят здесь день и ночь, направляясь на Запад, чтобы, как я полагаю, подкрепить Роузкранса — газетам не разрешено об этом писать, но это так. Думаю, два армейских корпуса уже почти прошли — они идут день и ночь; я слышу свисток паровоза, пронзительно кричащий в любое время ночи, когда я просыпаюсь, и грохот поездов.

Дорогая мама, ты должна написать мне в ближайшее время, как и Джефф. Я думал, Мэт собирается прислать мне длинное-предлинное письмо — я все жду его; надеюсь, оно будет полно всего, что касается семейных дел и событий, и того, как все поживают на самом деле. Я заглядываю в ящик майора три-четыре раза в день. Я хочу также услышать об Эндрю и вообще обо всех вас и обо всем — нет ничего слишком пустякового или неинтересного.

О мама, как ты думаешь, от кого я получил письмо два или три дня назад? От тети Фанни, матери Ансела — она передала его через молодого человека, раненого солдата, который был дома в Фармингдейле в отпуске и недавно вернулся. Она пишет первоклассное письмо, вся в духе квакеров — я отвечу ей. Она пишет, что Мэри, Ансел и все остальные здоровы. Я получил еще одно письмо от миссис Прайс — у нее слабое здоровье. Мне от всего сердца жаль ее; она добрая, благородная женщина, лучше не найти. Мама, я в госпиталях, как обычно — последние три недели я переношу это лучше, чем когда-либо прежде; я хожу среди самых тяжелых лихорадочных больных и раненых без всякого вреда для себя. Я хожу среди больных оспой и так далее, точно так же — я чувствую, что могу ходить без опасений, и поэтому хожу. Больше никто не ходит; и, как сказал тот чернокожий в Чарлстоне, когда лодка села на мель, а снайперы-мятежники обстреливали их: «кто-то должен прыгнуть в воду и столкнуть лодку».

Уолт.

XXV

Вашингтон, 6 октября 1863 г. Дорожайшая мама — Твое письмо и письмо Джорджа пришли в целости — дорогой брат Джордж, не успеешь получить от него письмо, как уже хочется услышать снова, особенно когда дела там выглядят довольно тревожно, но, мама, я скорее склоняюсь к мнению, что 51-й полк все еще в Кентукки, там или поблизости от того места, откуда Джордж писал в прошлый раз; но, конечно, это лишь мое предположение. Я посылаю Джорджу газеты и время от времени письма. Мама, я вложил для него твое предпоследнее письмо, хотя ты и просила в нем не говорить ему, сколько у него денег дома, так как хотела сделать ему сюрприз; но я все же отправил. Мама, я думаю, Роузкранс и Бернсайд еще покажут себя мятежникам там, внизу. Я сам придаю большое значение тому, что Бернсайд находится среди друзей, да еще каких друзей — они будут сражаться до последнего, и кого-нибудь да убьют (кажется, дело идет к тому, что нам придется либо уничтожить, либо быть уничтоженными). Мама, я хочу, чтобы ты написала вскоре после получения этого письма, или пусть напишут Джефф или Мэт, и расскажи мне об Эндрю, есть ли какие-то изменения — я думаю о нем каждый день и каждую ночь. Полагаю, мне нужно приехать домой, пусть даже всего на неделю — я очень хочу всех вас видеть. Мама, я знаю, у тебя должно быть много забот и тревог; я не имею в виду Эндрю лично, ибо знаю, что ты готова отдать жизнь, чтобы спасти его, и сделаешь все, чтобы выходить его, но насчет детей и Нэнси — но, мама, ты не должна позволять ничему раздражать тебя, и не должна стесняться твердо сказать в нужный момент, чтобы маленький Джорджи не слишком досаждал тебе (бедный малыш, не сомневаюсь, он станет приятнее, когда подрастет); и, будучи приветливой с Нэнси, ты должна быть с ней достаточно прямолинейной — только, мама, я знаю, что ты, как и Джефф с Мэт, будете неизменно добры к Эндрю и не будете обращать внимания на его временами раздражительный нрав; это его болезнь, да и характер у него от природы беспокойный, но это такое несчастье — иметь такую болезнь, — и всегда делай для него все, что в разумных пределах. Мэт, моя дорогая сестра, я знаю, ты сделаешь это, ибо знаю, что твоя натура — проявить себя первоклассной девушкой во времена бед и болезней и сделать все возможное. Мама, ты не представляешь, как я был рад прочитать то, что ты написала о маленькой сестренке. Я так сильно хочу ее увидеть, что не знаю, что и делать; я знаю, она должна быть просто лучшим ребенком на Лонг-Айленде — но надеюсь, это не будет понято как пренебрежение или неуважение к мисс Хэт, и не вызовет у нее ревности, потому что у дяди Уолта, надеюсь, сердце и душа достаточно велики для обеих его маленьких племянниц и для стольких еще, сколько Господь пошлет.

Мама, я пишу это в офисе майора Хэпгуда, как обычно. Сегодня я совсем один — майор все еще отсутствует, нездоров, а клерк куда-то ушел. О, как здесь приятно — я имею в виду погоду, да и другие вещи тоже. Я по-прежнему занимаю свою маленькую комнату на Л-стрит, 394; сам готовлю там завтрак; сегодня утром был хороший чай и вкусное печенье (вчера утром и позавчера были нарезанные персики). Мои друзья О’Конноры, о которых я писал, с 1-го числа этого месяца снова начали готовить дома (летом они, как обычно, обедали в семейном отеле неподалеку). В субботу они прислали за мной на завтрак, а в воскресенье я обедал с ними — очень хороший обед: ростбиф, лимская фасоль, хороший картофель и т. д. Они настоящие друзья для меня. Обед я обычно получаю в ресторане. У меня очень хороший простой обед, который является единственным приемом пищи, заслуживающим внимания в течение дня; но это даже к лучшему, потому что я рисковал бы растолстеть при малейшем поощрении, а у меня нет к этому стремления. Мама, хорошо, что мне во многих отношениях нравится Вашингтон и что в целом дела лично у меня обстоят приятно, ибо каждый день своей жизни я вижу здесь, в госпиталях, достаточно такого, от чего сердце сжимается от сочувствия и боли, и я не знаю, смог бы я выдержать это, если бы снаружи не было противовеса. Удивительно, когда я присутствую при самых ужасных вещах — смертях, операциях, отвратительных ранах (возможно, полных личинок), — я не теряю самообладания, хотя мои чувства очень сильно задеты, и остаюсь на удивление спокойным; но часто спустя часы, может быть, когда я дома или гуляю один, мне становится дурно, и я буквально дрожу, когда вспоминаю это и снова вижу перед собой. Мама, ты видела мое письмо в «Нью-Йорк Таймс» от воскресенья, 4 октября? Это было то самое, долгожданное письмо. Мама, мне очень жаль, что Джефф не прислал мне «Юнион» с моим письмом — я очень хочу, чтобы он сделал это сейчас; и всегда, когда мое письмо печатают в газете, я хотел бы, чтобы мне ее присылали. Если вы выписываете «Юнион», присылай мне ее время от времени. Мама, это Уилл Браун прислал мне те экземпляры? Скажи ему, если так, что я очень благодарен; и если он или мистер и миссис Браун проявляют интерес к моим писаниям, мама, ты, конечно, дай им почитать письма. О, я не должен заканчивать, не сообщив тебе крайне важную новость: я подстриг волосы и бороду — с тех пор Роузкранс, Чарлстон и т. д. среди моих знакомых почти не упоминались, будучи незначительными темами в сравнении. Джефф, мой дорогой брат, я собирался написать тебе хорошее письмо с новостями уже две или три недели; все же постараюсь, чтобы оно дошло до тебя к воскресному чтению — так что до свидания, Джефф, и до свидания на данный момент, дорогая мама, и всем остальным, и скажи Эндрю, чтобы он не падал духом.

Уолт.

XXVI

Вашингтон, 11 октября 1863 г. Дорогой друг — Оба ваших письма получены, и они были действительно желанными. Не сердитесь, что я не отвечаю на них сразу, ведь вы знаете, какой я негодник в таких делах. Но вы должны писать так часто, как вам удобно. Расскажите мне все о ваших близких, особенно о девочках, и о мистере А. Конечно, не забудьте об Артуре, и всегда, когда будете писать ему, передавайте мою любовь. Расскажите мне о миссис У. и о милых маленьких проказниках. Скажите миссис Б., что ей следовало бы быть здесь, госпитальной сестрой, только это более тяжелый труд, чем люди предполагают. Вы писали об Эмме; она думает, что могла бы и должна приехать в качестве медсестры для солдат. Дорогая девочка, я знаю, это было бы благословением для мужчин — иметь ее любящую душу и руки, и любой из этих бедняг, кому бы они достались, действительно посчитал бы так. Но, дорогая моя, это ужасное дело — вы не знаете этих ран, болезней и т. д., печального состояния, в котором многих мужчин привозят сюда, и они остаются так на многие дни; иногда раны полны ползающей гнили и т. д. Там, в полевых госпиталях на передовой, у них нет должного ухода (и быть не может), и после битвы они много дней остаются без внимания.

Эбби, я часто думаю о вас и о приятных днях, о визитах, которые я наносил вам, и о том, как хорошо было всегда быть так радушно принятым. О, как бы я хотел зайти сегодня днем, выпить с вами хорошего чаю, провести три-четыре часа в общем уюте, отдохнуть, поговорить и снова быть всем вместе. Хелен дома и здорова? И что она сейчас делает? А вы, мой дорогой друг, как мне жаль слышать, что ваше здоровье не крепкое — но, дорогая Эбби, вы не должны зацикливаться на ожидании худшего (хотя я знаю, что это не в вашей натуре, или, по крайней мере, раньше не было). Надеюсь, это письмо застанет вас вполне здоровой и в хорошем настроении. Я сам чувствую себя так хорошо — думаю, мне придется приехать и навестить вас — я такой упитанный, много бываю на свежем воздухе, и весь красный и загорелый, как никогда. Видите, значит, моя жизнь среди этих печальных и охваченных смертью госпиталей не сказалась на мне, ибо этой осенью я полон здоровья, и чувствую, что должен продолжать, именно поэтому, работать среди всех больных и немощных; и о, как бы я с радостью отдал вам щедрую долю своего здоровья, дорогая Эбби, если бы это было возможно.

Я постоянно перемещаюсь между госпиталями. Тот, в который я чаще всего хожу последние три месяца, — это «Армори-сквер», так как он большой, обычно полон самых тяжелых раненых и больных, и его посещают реже всего. В этот или какой-то другой я захожу каждый день или вечер. Я могу дать мужчинам что-то, и, возможно, какую-то мелочь к их ужину. Затем всегда есть особые случаи, требующие чего-то особенного. Прежде всего, бедные парни приветствуют сердечную дружбу, личность (некоторые так пылки, так жаждут этого) — бедняги, как они молоды, лежа там со своими бледными лицами и этим немым взглядом в глазах. О, как начинаешь любить их — часто, в отдельных случаях, таких страдающих, таких хороших, таких мужественных и ласковых! Эбби, вы бы все улыбнулись, увидев меня среди них — многие из них как дети. Церемонии в основном отброшены — они страдают и истощены, и так устали — немало их на смертном одре; многие из них привыкли ожидать, когда я ухожу на ночь, что мы поцелуем друг друга, иногда довольно многие; мне приходится обходить их, бедные парни. В солдатской жизни в поле мало ласки, но, Эбби, я знаю, что у них на сердце, всегда ожидая, хотя они могут и не осознавать этого сами.

У меня есть место, где я покупаю очень хорошее домашнее печенье, сладкие крекеры и т. д. Среди прочего, один из моих способов — набрать их побольше и к ужину пройтись по паре палат, раздав каждому мужчине по порции — на следующий день еще по две палаты, и так далее. Затем каждый особый случай требует чего-то своего. Свои вечера я провожу целиком в госпиталях — часто и дни. Я даю небольшие денежные подарки, что могу себе позволить — всякие вещи, действительно: еду, одежду, почтовые марки (я пишу много писем), время от времени хорошую пару костылей и т. д. Затем я читаю парням. Вся палата, кто может ходить, собирается вокруг меня и слушает.

Все это я рассказываю вам, дорогая, потому что знаю, что это вас заинтересует. Мне очень нравится Вашингтон. (Вы видели мое последнее письмо в «Нью-Йорк Таймс» от воскресенья, 4 октября?) У меня есть три-четыре часа работы каждый день: копирование и написание писем для прессы и т. д.; зарабатываю достаточно, чтобы оплачивать свои расходы — живу в любом случае недорого. Мне нравится миссия, которую я здесь выполняю, и, поскольку она глубоко захватывает меня, я буду продолжать.

15 октября. Что ж, Эбби, полагаю, я посылаю вам достаточно длинное письмо. Я должен был закончить и отправить его в прошлое воскресенье, когда оно было написано. Я был довольно занят. У нас сейчас все время новые прибытия раненых и больных — есть очень тяжелые случаи. Эбби, если вы встретите кого-то, кто хочет помочь внести вклад в помощь мужчинам через меня, напишите мне. (Я могу тогда передать, какие покупки я счел бы приемлемыми для мужчин). Но это только если так случится, что вы знаете или встретите кого-то, кому это совершенно удобно. Эбби, я нашел здесь несколько хороших друзей, немногих, но верных как сталь — У. Д. О’Коннор и его жена прежде всего. Он клерк в Казначействе — она девушка-янки. Затем К. У. Элдридж в Департаменте казначея. Он тоже бостонский парень — их дружба была непоколебимой.

В госпиталях, среди этих американских молодых людей, я не мог бы описать вам, какие взаимные привязанности, и как глубоки и нежны эти парни. Некоторые умерли, но любовь к ним живет, пока я дышу. Эти солдаты тоже умеют любить, когда им предложен правильный человек и правильная любовь. Это удивительно. Видите, я уношусь в облака, но это моя стихия. Эбби, я пишу эту записку сегодня днем в офисе майора Х. — он болен, отсутствует — я здесь большую часть времени один. Это темный дождливый день — мы не знаем, что происходит там, на передовой, терпит ли Мид поражение или нет — (но результат больших выборов радует нас). Я полностью верю в Линкольна — немногие знают, через какие скалы и зыбучие пески ему приходится пробираться. Я прилагаю записку, которую миссис О’К. передала мне, чтобы я отправил вам — написанную, полагаю, под влиянием момента. Она благородная женщина из Массачусетса, не очень крепкого здоровья — я бываю там очень часто — ее муж и я тоже большие друзья. Что ж, я закончу — льет дождь, небо свинцовое, сейчас между 2 и 3 часами. Я собираюсь пообедать, а потом в госпиталь. До свидания, дорогие друзья, и я посылаю свою любовь всем.

Уолт Уитмен.

XXVII

Вашингтон, 13 октября 1863 г. Дорожайшая мама — Ничего особенного нового у меня. Я здоров и бодр — много думаю о доме. Мама, я так сильно хочу увидеть тебя, пусть даже всего на пару недель, ибо чувствую, что должен вернуться сюда и продолжать свои госпитальные операции. Они так нужны, хотя можно сделать так мало в сравнении, среди этих тысяч. Затем я очень хочу увидеть Эндрю. Интересно, смог бы я хоть немного подбодрить его. Получает ли он какую-то пользу от этого лечения ваннами и т. д.? Мама, полагаю, у тебя полно забот с бедными маленькими детьми Нэнси и другими тревогами (когда человек стареет, мелочи очень беспокоят). Мама, я каждый день хожу в ожидании письма от тебя или Джеффа — я получил два от Джеффа в конце недели. Я очень хочу видеть Джеффа. Интересно, почему он не прислал мне «Юнион» с моим письмом; я разочарован, что не получил его. Я отправил Хэн «Нью-Йорк Таймс» с моим последним письмом, и одно Джорджу тоже. Вы слышали что-нибудь от Джорджа или Хэн? Сейчас снова новая партия раненых. Они прибывают больными и ранеными уже три дня — сначала длинные вереницы машин скорой помощи с больными, но вчера многие с тяжелыми и кровавыми ранами, бедные парни. Я думал, что я спокойнее и больше привык к этому, но вид некоторых из них вызвал слезы на моих глазах. Мама, мне вчера повезло сделать довольно много добра. Я приготовил много питательных вещей для мужчин, но для другого отделения — но они были у меня под рукой, и я мог немедленно использовать их для этих новых раненых, когда они прибывали слабыми и голодными, измотанными долгим трудным путешествием, все грязные и в лохмотьях, многие бледные как пепел и все в крови. Я раздал все свои запасы, частично отдал медсестрам, которых знал, которые только что принимали их — а многих я кормил сам. Затем, кроме того, я нашел под рукой много устричного супа, и я достал его сразу. Мама, это самое жалкое зрелище, я думаю, когда мужчин только привозят. Мне приходится суетиться, чтобы не заплакать — они такие крепкие молодые люди — все эти только что прибывшие — кавалеристы. Наши войска потерпели поражение, но сражались как дьяволы. Наши участвовавшие люди — это кавалерия Килпатрика. Они были в арьергарде как часть отступления Мида, а кавалерия мятежников прорвалась между ними, отрезала их, атаковала и ужасно обстреляла. Но Килпатрик вывел их в основном — это было в прошлое воскресенье.

Мама, я постараюсь приехать домой в скором времени, пусть даже на шесть или восемь дней. Я хочу видеть тебя и Эндрю — я хочу видеть малышей; и Мэт, ты должна написать. Я собираюсь переезжать. Я сегодня искал комнату — в следующий раз напишу, как преуспел. До свидания на данный момент, дорогая мама.

Уолт.

XXVIII

Вашингтон, 20 октября 1863 г. Дорожайшая мама — Я получил твое последнее письмо в воскресенье утром, хотя оно было датировано вечером четверга. Мама, полагаю, ты получила письмо от меня в прошлую субботу, так как я отправил его днем ранее, потому что беспокоился об Эндрю. Если бы я думал, что это принесет хоть какую-то пользу Эндрю, я бы, конечно, бросил все остальное и вернулся в Бруклин. Мама, ты помнишь, что я писал прошлым летом о болезнях горла, когда Эндрю впервые стало довольно плохо? Что ж, это вся основа дела; любой настоящий врач подтвердил бы это. Нет никакого особого волшебства в таких вещах; что касается каких-то дорогостоящих и таинственных ванн, нет лучших ванн, чем теплая вода или пар (и, возможно, серный пар). В них нет ничего дорогого или сложного; можно принять очень хорошую потовую ванну, в крайнем случае, поставив таз с теплой водой под стул с парой одеял вокруг, чтобы удержать пар, и нагрев пару кирпичей или камней, или чего угодно, чтобы класть их один за другим, и сидя на стуле — это очень полезный пот, и не стоит пренебрегать им, если хочешь сделать то, что полезно, и думаешь о смысле вещи, а не о том, что делают другие. Эндрю не должен падать духом; эти болезни болезненны и утомительны, но он может выздороветь и еще выздоровеет. Дорогая мама, я отправил твое последнее письмо Джорджу с коротким письмом, которое написал сам. Я отправил его вчера. Я отправил письмо в прошлую среду (14-го) ему тоже, надеясь, что если одно не дойдет, то другое дойдет. Джефф еще не видел капитана Симса или лейтенанта Макриди, и они не слышали, находится ли 51-й полк еще около Николасвилла, Кентукки? Я посылаю Джорджу газеты время от времени. Мама, одно из твоих писем содержит часть моего письма в «Юнион» (жаль, что я не смог получить его целиком). Мне кажется, все в основном так, как я задумывал, за исключением нескольких незначительных опечаток. Моя фамилия была подписана внизу? Скажи мне, когда будешь писать в следующий раз. Дорогая мама, мне очень жаль, и я зол тоже, что люди из водопроводного управления урезали зарплату Джеффа до 50 долларов; это подходящее время, чтобы урезать человеку зарплату, эти подлые старые тыквоголовые. Мама, я совсем не могу этого понять; расскажи мне подробнее. Джефф, я часто хочу, чтобы ты был здесь; тебя бы здесь больше ценили — здесь иногда платят большие зарплаты гражданским инженерам. Джефф, я знаю одного парня, Э. К. Стедмана; он был здесь до недавнего времени; сейчас на Уолл-стрит. Он беден, но он вхож к крупным банкирам, Халлетт и Ко, которые связаны с Фремонтом по его линии Тихоокеанской железной дороги. Я могу достать его (Стедмана) адрес, и если ты захочешь в любое время, я дам тебе письмо к нему. Я не удивлюсь, если большие люди, с Фремонтом во главе, собираются всерьез продвигать свои маршрутные работы, дорогу и т. д., и если бы парень мог получить хорошее руководящее место в этом, почему бы и нет, это могло бы стоить того. Я думаю, после того как Джефф был с Бруклинским водопроводом с самого начала, и такой верный, и такой действительно ценный, урезать до 50 — эти подлые, низкие старые свиньи! Я чувствовал такое возмущение по этому поводу, по поводу подлости этого дела, и очень неудобно тоже — 40 долларов в месяц делают большую разницу. Мама, я надеюсь, Джефф не будет доводить себя до постоянной лихорадки всеми этими вещами и другими неприятностями, как семейными, так и деловыми. Если он будет, он просто измотает себя раньше времени. Я очень надеюсь, Джефф, ты будешь воспринимать вещи спокойно, и не будешь размышлять или думать слишком глубоко. Так я продолжаю давать вам всем хорошие советы. О мама, я должен рассказать тебе, как я устроился на новом месте. Я переехал в новую комнату, Шестая улица, 456, недалеко от Пенсильвания-авеню (большая улица здесь), и недалеко от Капитолия. Это на 3-м этаже, пристройка сзади; кажется, она окажется очень хорошей зимней комнатой, так как она прямо под крышей и выходит на юг; имеет низкие окна, достаточно большая; у меня есть газ. Думаю, хозяйка окажется хорошей женщиной. Она старая и слабая. (Там есть маленькая девочка 4 или 5 лет; я слышу иногда, как она зовет «бабушка, бабушка», точно как Хэт; это заставило меня сразу подумать о тебе и Хэт.) Одно дело — я совсем один; там нет прохода наверху, кроме как в мою комнату, и прямо напротив моей стороны дома есть большой старый двор с травой и деревьями сзади, и солнце светит весь день и т. д., и пахнет сладко, и хороший воздух — хорошая большая кровать; я сплю первоклассно. Там есть молодая девка 12 или 13 лет, Люси (негры здесь — самые лучшие и забавные существа, которых вы когда-либо видели) — она приходит и уходит, приносит воду и т. д. Она почти единственная, кого я вижу. Затем, я полагаю, входная дверь вообще не запирается на ночь. (В другом месте у старого вора, домовладельца, было две входные двери, с четырьмя замками и засовами на одной и тремя на другой — и большой бульдог во дворе. Мы были хорошо укреплены, я вам скажу. Иногда у меня были ужасные времена ночью, чтобы попасть внутрь.) Я плачу 10 долларов в месяц; это включает газ, но не топливо. Джефф, ты можешь приехать и навестить меня легко теперь. Мама, чтобы дать тебе представление о ценах здесь, пока я искал комнаты, примерно как наши две в домах Уилера (2-й этаж), ничего особенного в них, ни по расположению, ни по чему-либо, и аренда была 60 долларов в месяц. Тем не менее, довольно любопытно, пустующие дома здесь не такие уж дорогие; очень похоже на Бруклин. Дорогая мама, Джефф писал в своем письме в конце прошлой недели, что ты была совсем нездорова с очень сильной простудой (и что у тебя не было достаточно хороших обедов). Мама, я надеюсь, это письмо застанет тебя здоровой и в хорошем настроении. Я думаю о тебе каждый день и каждую ночь. Джефф думает, что ты выглядишь на свой возраст больше, и слабеешь. О моя дорогая мама, ты не должна думать о том, чтобы слабеть еще. Надеюсь, у нас будет еще несколько комфортных лет. Мама, не позволяй вещам, неприятностям овладевать тобой; пиши несколько строк, когда сможешь; расскажи мне точно, как обстоят дела. Мама, я первоклассно и здоров — только немного той глухоты снова. До свидания на данный момент.

Уолт.

XXIX

Вашингтон, 27 октября 1863 г. Дорожайшая мама — Твое и письмо Джорджа пришли, и письмо от Джеффа тоже — все хорошие. Я получил письмо днем или около того ранее от Джорджа тоже. Я очень рад, что он в Кэмп-Нельсон, Кентукки, и я надеюсь и молюсь, чтобы полк оставили там — ибо Бог знает, они достаточно натопались за последние два года, и сражались в битвах, и прошли через многое. Я отправил Джорджу газеты в Кэмп-Нельсон и напишу завтра. Я посылаю ему «Юнион» и последние нью-йоркские газеты. Мама, ты или Джефф напишите и расскажите мне, как Эндрю; надеюсь, он окажется лучше. Такие жалобы иногда очень тревожны на время, а затем принимают такой оборот к лучшему. Обычные средства и постоянное их применение, особенно в отношении диеты, гораздо более надежны, чем любой курс медицины вообще. Мама, я написал Хэн; я отправил ей письмо Джорджа ко мне и написал ей короткое письмо сам. Я отправил его четыре или пять дней назад. Мама, я очень рад слышать объяснение Джеффа, как это вышло, что его зарплата урезана, и что это было не так, как я воображал, из-за подлости старых енотов в совете. Я чувствовал такое возмущение по этому поводу, так как мне пришло в голову (хотя не знаю почему), что это было сделано из подлости и было своего рода оскорблением. Я был очень рад, что Джефф написал несколько строк об этом — и рад, что они ценят Джеффа тоже. Мама, если кто-нибудь из моих солдатских парней когда-нибудь зайдет к тебе (так как они часто беспокоятся, чтобы иметь мой адрес в Бруклине), ты просто прими их, как знаешь, без церемоний, и если у тебя случится обед на скорую руку и ты почувствуешь желание пригласить их перекусить, не бойся сделать это. Есть один очень хороший парень, Томас Нит, 2-й кавалерийский полк Нью-Йорка, ранен в ногу. Он сейчас дома в отпуске — его родные живут, я думаю, на Ямайке. Он благородный парень. Он может зайти к тебе. (Я дал ему здесь 1 доллар на покупку костылей и т. д.) Он мне очень нравится. Затем, возможно, мистер Хаскелл или кто-то из его родных из Западного Нью-Йорка может зайти — у него сын умер здесь, очень хороший парень. Я был с ним много, и старик и его жена написали мне и спросили мой адрес в Бруклине. Он сказал, что у него есть дети в Нью-Йорке и он иногда бывает там. Мама, когда я приеду домой, я покажу тебе некоторые письма, которые получаю от матерей, сестер, отцов и т. д. — они заставят тебя плакать. Нет ничего нового с моими госпитальными делами — я был там вчера днем и вечером, и буду там снова сегодня. Мама, я хотел бы услышать, как ты сама — прошла ли твоя простуда, и чувствуешь ли ты себя лучше? Чувствуешь ли ты себя снова вполне здоровой? Полагаю, у тебя твоя хорошая печь уже растоплена в эти дни — у нас была довольно прохладная погода здесь. Я должен раздобыть какую-нибудь дешевую подержанную печь для своей комнаты, ибо было в сделке, что я должен достать это сам. Мама, мне нравится мое место довольно хорошо, лучше почти по всем статьям, чем моя старая комната, но я вижу, что она подойдет только как зимняя комната. Они содержат ее в чистоте, и в доме пахнет чистотой, и в комнате тоже. В моей старой комнате они просто позволяли всему лежать там, где оно было, и ты можешь представить, какой там был беспорядок — все же это была великолепная комната для воздуха, для лета, такая же хорошая, как есть в Вашингтоне. Я получил письмо от миссис Прайс сегодня утром — Эмми когда-нибудь приходит навестить тебя?

Мэтти, моя дорогая сестра, и мисс Маннахатта, и малышка (имя которой я не знаю, и, возможно, у нее еще нет имени), надеюсь, вы все здоровы и хорошо проводите время. Я часто, часто думаю обо всех вас. Мэт, ты ходишь куда-нибудь в оперу сейчас? Говорят, новые певцы такие хорошие — когда я приеду домой, мы попробуем сходить. Мама, я очень здоров — есть немного простуды в голове и уши заложены еще, делая меня иногда довольно плохо слышащим. Я пишу это в офисе майора Хэпгуда. В прошлое воскресенье я обедал у моих друзей О’Конноров — были две жареные курицы, тушеные помидоры, картофель и т. д. Я обедал там и в предыдущее воскресенье тоже.

Что ж, дорогая мама, как проходит время — подумать только, скоро будет год, как я уехал! Оно прошло очень быстро, как-то, для меня. О, какие вещи я видел за это время — я никогда не забуду их. И война еще не закончена, и не видно ничего определенного насчет урегулирования еще; но я наконец пришел окончательно, я думаю, к чувству, что наш триумф обеспечен, будь то раньше или позже, или каким бы окольным путем мы ни были приведены к этому, и я обнаруживаю, что не меняю это убеждение от любых неудач, которые мы встречаем, или любых задержек или правительственных ошибок. Есть ошибок достаточно, небо знает, но я благодарен, что дела шли для нас так хорошо, как они шли — благодарен, что корабль плывет безопасно и надежно вообще. Затем я наконец решил, что мистер Линкольн сделал так хорошо, как человеческий человек мог сделать. Я все еще считаю его довольно большим президентом. Я осознаю здесь в Вашингтоне, что это было большим делом — просто удержать Соединенные Штаты от того, чтобы быть поверженными и иметь перерезанное горло; и теперь я не сомневаюсь, что он повергнет сецессию и перережет ей горло — и у меня не было никаких сомнений с Геттисберга. Что ж, дорогая, дорогая мама, я буду заканчивать. Эндрю и Джеффу и всем, я посылаю свою любовь. До свидания, дорогая мама и дорогая Мэтти и все остальные.

Уолт.

XXX

Вашингтон, 15 декабря 1863 г. Дорожайшая мама — Последнее слово, которое я получил из дома, было твое письмо, написанное в ночь перед тем, как Эндрю был похоронен — вечер пятницы, почти две недели назад. Я не слышал ничего с тех пор от тебя или Джеффа. Мама, майор Хэпгуд переехал из своего офиса, угол 15-й улицы, и я больше не с ним. Он перенес свой офис в свою частную комнату. Я пишу это в своей комнате, Шестая улица, 456, но мои письма все еще приходят на имя майора; они должны быть адресованы так же, как всегда, так как я могу легко пойти и забрать их из его ящика (только ничего не нужно посылать мне в любое время в старый офис, так как я не там, и майор тоже). Что-то вроде телеграфного сообщения или экспресс-ящика или тому подобного должно быть адресовано Шестая улица, 456, 3-й этаж, задняя комната. Дорогая мама, я надеюсь, ты здорова и в хорошем настроении. Я хочу, чтобы ты попыталась написать мне все о доме и подробности похорон Эндрю, и как вы все поживаете. Я не получил «Игл» с маленькой заметкой внутри. Я надеялся, Джефф прислал бы ее. Я хочу, чтобы он сделал это еще, или кто-то из вас; я хочу увидеть ее. Думаю, она должна была быть помещена молодым человеком по имени Говард; он сейчас редактор «Игл» и очень дружелюбен ко мне.

Мама, я вполне здоров. Я был на улице сегодня утром рано, ходил на рынок; это довольно любопытно — я купил немного масла, чая и т. д. Я позавтракал здесь в своей комнате, хороший чай, хлеб и масло и т. д.

Мама, я думаю о вас всех больше, чем когда-либо — и бедный Эндрю, я часто думаю о нем. Мама, напиши мне, как Нэнси и маленькие мальчики поживают. Я думал прошлой ночью о маленькой Калифорнии. О, как я хотел, чтобы она была здесь на час, чтобы позаботиться о ней — дорогая маленькая девочка. Не думаю, что я когда-либо видел ребенка, к которому я так привязался — но я не должен обделять Хэтти; она мне тоже нравится. Мама, я все еще хожу по госпиталям; там полно нужды, точно так же, как всегда. Я хожу каждый день или вечер. Я не слышал от Джорджа — я не сомневаюсь, что 51-й все еще в Краб-Орчард.

Мама, я надеюсь, ты попытаешься написать. Я посылаю тебе свою любовь, и Джеффу, и Мэт, и всем — так что до свидания, дорогая мама.

Уолт.

ПИСЬМА 1864 ГОДА

I

Вашингтон, пятница после обеда, 29 января 1864 г. Дорогая мама — Твое письмо от вечера вторника пришло сегодня до полудня — то, что от вечера воскресенья, я получил вчера. Мама, ты не говоришь ни в одном из них, переписался ли Джордж или нет — или это еще не решено окончательно в ту или иную сторону?

О мама, как бы я хотел быть дома (я не хочу больше двух или трех дней). Я хочу видеть Джорджа (у меня его фотография на стене, прямо над моим столом все время), и я хочу видеть Калифорнию — ты должна всегда писать в своих письмах, как она. Я напишу Хэн сегодня после обеда или завтра утром и скажу ей, вероятно, Джордж приедет и навестит ее, и что если он это сделает, ты пошлешь ей весточку заранее.

Джефф, мой дорогой брат, если произойдет изменение в работах, и все перевернется, ты не должен расстраиваться — я смею сказать, ты возьмешься за что-то лучшее. Я верю, что настоящий переворот в мертвой старой проторенной колее жизни человека, особенно молодого человека, всегда, вероятно, обернется к лучшему, хотя это беспокоит сначала ужасно. Мэт, я хочу видеть тебя искренне — они не вставили ничего в последние два или три письма о тебе, но я полагаю, ты здорова, моя дорогая сестра.

Мама, молодой человек, о котором я заботился, Льюис Браун, довольно здоров, но очень беспокоен — он поправляется сейчас, но впереди у него долгий путь; это пытка для него быть прикованным так к своей койке, в такую погоду; он очень благородный молодой человек и страдал очень много. Он парень из Мэриленда и (как южане, когда они за Союз) я думаю, он такой же сильный и решительный парень Союза, как есть в Соединенных Штатах. Он ушел в полк Мэриленда, но перевелся в батарею Нью-Йорка. Но я нахожу так много благородных людей в рядах, что перестал удивляться этому. Я думаю, солдаты из штатов Новой Англии и Западных штатов великолепны, и сельские части Нью-Йорка и Пенсильвании тоже. Я думаю меньше о больших городах, чем раньше. Я знаю, что есть достаточно паршивых овец даже в рядах, но общее правило — солдаты благородны, очень.

Мама, интересно, думает ли Джордж так же, как я, о лучшем способе насладиться визитом домой, в конце концов. Когда я приеду домой снова, я не буду уходить гулять со своими товарищами и вполовину так много, ни в четверть так много, как раньше, но буду проводить время тихо дома с тобой, пока я остаюсь; это большой обман — кутить вокруг, и несколько избранных друзей для человека, настоящие правильные в тихом ключе, достаточно.

Мама, я надеюсь, ты воспринимаешь вещи легко, не так ли? Мама, ты знаешь, я всегда советовал тебе отпустить вещи и сесть, и взять какой комфорт можешь, пока живешь. Здесь очень тепло; сегодня после обеда достаточно тепло для июля — солнце жжет, где светит на твое лицо; довольно пыльно на главных улицах.

Конгресс на сессии; я вижу Оделла, Кальбфлейша и т. д. часто. Я познакомился с мистером Гарфилдом, членом Конгресса от Огайо, и он мне очень нравится (он был солдатом на Западе, и я верю, хорошим храбрым — был генерал-майором). Я не хожу много на дебаты в эту сессию еще. Конгресс, вероятно, будет на сессии до глубокого лета. Что касается того, какой курс примут дела, политический или военный, сказать нельзя. Я думаю, однако, военная мощь сепаратистов становится все более шаткой. Как они могут сделать какой-то прогресс против наших новых, больших и свежих армий в следующем сезоне, выше моего разумения.

Мама, я разговаривал с довольно высоким офицером здесь, который за кулисами — я упоминал, что у меня есть большое желание присутствовать при первоклассной битве; он сказал мне, если бы я только остался здесь на три или четыре недели дольше, мое желание, вероятно, было бы удовлетворено. Я спросил его, что он имел в виду, на что он намекал конкретно, но он не сказал ничего больше — так что я остаюсь в таком же неведении, как прежде — только казалось, что был какой-то смысл в его замечании, и оно было сделано мне только потому, что никого другого не было в пределах слышимости в тот момент (он довольно большой поклонник моей поэзии).

Перезачисление ветеранов — величайшая вещь до сих пор; это радует всех, кроме мятежников — и удивляет всех тоже. Мама, я здоров и упитан (я должен весить около 206), так что Вашингтон должен мне подходить. Я работаю три или четыре часа в день, копируя. Дорогая мама, я посылаю тебе и Хэтти свою любовь, так как ты говоришь, она дорогая маленькая девочка. Мама, попытайся писать каждую неделю, даже если только несколько строк. Любовь Джорджу, Джеффу и Мэт.

Уолт.

II

Вашингтон, 2 февраля 1864 г. Дорожайшая мама — Я пишу это рядом с молодым человеком, о котором ты спрашивала, Льюисом Брауном в госпитале Армори-сквер. Он поправляется очень хорошо, действительно — ампутация заживает хорошо, и он не страдает ничем подобным, как раньше. Я вижу его каждый день. У нас была настоящая жаркая погода здесь, и последние три дня влажно и дождливо; это больше похоже на июнь, чем на февраль. Мама, я написал Хэн в прошлую субботу — она должна была получить это вчера. Я не слышал ничего из дома с неделю назад (твое последнее письмо). Полагаю, ты получила письмо от меня в прошлую субботу. Я здоров, как обычно. Было несколько сотен больных солдат, привезенных сюда вчера. Я ходил среди них сегодня весь день — этого достаточно, чтобы сделать меня больным сердцем, старые времена снова; они многие из них просто обломки, хотя молодые люди (болезнь хуже в некоторых отношениях, чем раны). Один мальчик около 16, из Портленда, Мэн, только приехал из дома месяц назад, новобранец; он здесь сейчас очень болен и подавлен, бедный ребенок. Он настоящий деревенский мальчик; я думаю, у него чахотка. Он был только неделю со своим полком. Я сидел с ним долгое время; я видел, [это] сделало ему большое добро. Я кормил некоторых их обедами. Это заставляет меня чувствовать себя довольно гордым, я нахожу так часто, что могу делать с мужчинами то, что никто другой вообще не может, заставляя их есть (некоторые, кто не притронется к своей еде иначе, ни для кого другого) — это иногда довольно трогательно, я могу сказать тебе. Я нашел такой случай сегодня, солдат с болезнью горла, очень плохой. Я накормил его довольно обедом; мужчины, его товарищи вокруг, просто смотрели в изумлении, и один из них сказал мне потом, что он (больной человек) не ел так много за едой за три месяца. Мама, у меня будут руки довольно полны сейчас на некоторое время — пиши все о делах дома.

Уолт.

Льюис Браун говорит, я должен передать тебе его любовь — он говорит, он знает, он бы полюбил тебя, если бы увидел тебя.

III

Вашингтон, пятница после обеда, 5 февраля 1864 г. Дорожайшая мама — Я собираюсь вниз на передовую, в разгар армии, завтра утром, чтобы уехать примерно на неделю — так что я подумал, я напишу тебе несколько строк сейчас, чтобы дать тебе знать.

Мама, полагаю, ты получила мое письмо, написанное в прошлый вторник — я не получил никакого из дома сейчас в течение нескольких дней. Я здоров и бодр. Молодой человек Льюис Браун может вставать немного на костылях. Есть довольно много больных молодых людей, которых я взял в руки, из последних прибывших, которых я жалею оставить. Больные и подавленные и одинокие, они думают так много о друге, и я привязываюсь к ним тоже — но я хочу поехать вниз в лагерь еще раз очень сильно; и я думаю, я буду обратно через неделю. Я проведу большую часть своего времени среди больных и раненых в лагерных госпиталях. Если бы у меня были средства, я бы остановился с ними, бедные парни, или ходил среди них периодически, раздавая, что у меня было, пока длится война, вниз среди худшего из этого (хотя то, что собрано здесь в госпитале, кажется мне такими же тяжелыми и нуждающимися случаями, как любые, в конце концов).

Мама, я хочу услышать о вас всех, и о Джордже, и как он проводит свое время дома. Мама, я очень надеюсь, ты здорова и в хорошем настроении, и Джефф, и Мэт, и все, и дорогая маленькая Калифорния и Хэтти — я посылаю им всем свою любовь. Мама, я могу написать тебе оттуда, с передовой — так что до свидания, дорогая мама, на данный момент.

Уолт.

Надеюсь, я найду несколько писем, ожидающих меня, когда я вернусь сюда.

IV

Калпеппер, Вирджиния, вечер пятницы, 12 февраля 1864 г. Дорожайшая мама — Я все еще останавливаюсь в этом регионе. Я большую часть времени внизу, в пределах полумили от наших пикетных линий, так что ты видишь, я могу действительно называть себя на передовой. Я останавливался вчера с артиллерийским лагерем в 1-м корпусе по приглашению капитана Кроуфорда, который сказал, что знал меня в Бруклине. Это близко к линиям — я спросил его, не считает ли он это опасным. Он сказал, нет, он мог бы иметь большую силу пехоты, чтобы помочь ему там, в очень коротком метре, если бы была какая-то внезапная чрезвычайная ситуация. Войска здесь разбросаны повсюду, гораздо больше порознь, чем они казались мне напротив Фредериксберга прошлой зимой. У них в основном хорошие хижины и камины и т. д. Я был во многих лагерях, и я должен сказать, я удивлен [как] хороши дома почти везде. Я не видел ни одного полка, ни какой-либо части одного, в бедных неудобных маленьких палатках, которые я видел такими обычными прошлой зимой после Фредериксберга — но все мужчины построили хижины из бревен и грязи. Многие из них были бы достаточно удобны, чтобы жить в них при любых обстоятельствах. Я был в дивизионных госпиталях вокруг здесь. Здесь не много больных мужчин, и нет раненых — они теперь отправляют их в Вашингтон. Я вернусь туда через несколько дней, так как я очень ясен, что реальная нужда в чьих-то услугах там, в конце концов — там концентрируются худшие случаи, и, вероятно, будут, пока длится война. Полагаю, ты знаешь, что то, что мы называем госпиталем здесь в поле, — это не что иное, как коллекция палаток на голой земле для пола — довольно жесткое размещение для больного человека. Они нагревают их там, выкапывая длинную канаву в земле под ними, покрывая ее старым железнодорожным железом и землей, а затем разводя огонь с одного конца и позволяя ему тянуться через и выходить с другого, так как оба конца открыты. Это нагревает землю через середину госпиталя довольно горячо. Я нахожу некоторых бедных существ, ползающих довольно слабыми с диареей; этого очень много; они держат их, пока они не становятся очень плохими действительно, а затем отправляют их в Вашингтон. Это усугубляет жалобу, и они приходят в Вашингтон в ужасном состоянии. О мама, как часто и как многих я видел приходящими в Вашингтон от этой ужасной жалобы после такого опыта, как я описал — с видом смерти на их бедных молодых лицах; они держат их так долго в полевых госпиталях с плохим размещением, болезнь становится слишком глубоко укоренившейся.

Сегодня я побывал в некоторых лагерях 2-й дивизии 1-го корпуса. Я бродил там весь день и очень хорошо провел время, пробираясь через леса, холмы и овраги — настоящий солдатский марш. Погода стоит хорошая, передвигаться вполне терпимо. Я заходил в лагеря нескольких полков из Массачусетса, Пенсильвании и Нью-Йорка. У меня там есть друзья, я ездил повидаться с ними и посмотреть на солдатскую жизнь в целом, поскольку никогда не перестану жаждать все новых и новых знаний о реальной жизни солдат и стремиться быть среди них как можно чаще. Сегодня вечером я также заглянул в большой лагерь возчиков. У них горели хорошие костры, и все были в приподнятом настроении. Я тоже заходил повидать одного друга, но не застал его. Удивительно, как много людей я здесь встречаю, которых знаю, и которые знают меня. Мама, мне совсем не трудно чувствовать себя как дома среди солдат, возчиков или кого бы то ни было — я почти всегда вижу, что им очень приятно мое присутствие; кажется, это идет им на пользу. Несомненно, они вскоре чувствуют, что мое сердце и сочувствие искренне с ними, и это для них и в новинку, и приятно, и трогает их чувства, а значит, безусловно, идет им на пользу — и я уверен, что это полезно и мне. Здесь гораздо больше веселья, чем можно подумать. Я рассказывал тебе о театре, который устроил 14-й Бруклинский полк — у них там песни, бурлески и прочее; некоторые исполнители очень даже хороши. Пока я пишу это, я слышу, как в той или иной стороне играют два или три хороших оркестра — и сейчас слышу, как один из них выводит какие-то веселые мелодии, хотя уже довольно поздно. Мама, не знаю, упоминал ли я в своем последнем письме, что в начале недели я обедал с полковником Фаулером. Его жена сейчас здесь. Сегодня вечером, проходя мимо, я заглянул в 14-й полк — один из офицеров рассказал мне о том, что Джорджу вручили шпагу и все такое, — сказал, что видел об этом в газетах. 14-й полк приглашал меня прийти и погостить у них, пока я здесь, но я не смог принять приглашение. Полковник Фаулер относится ко мне замечательно — он провост-маршал в этом районе; из него получается хороший офицер. Мама, сегодня вечером я не смог достать ни ручки, ни чернил. Что ж, дорогая мама, посылаю тебе свою любовь, а также Джорджу, Джеффу, Мэт, маленьким девочкам и всем остальным.

Уолт.

Пиши на имя майора Хэпгуда, как и раньше, и пиши скорее. Мама, полагаю, ты получила письмо, которое я написал отсюда в прошлый понедельник.

V

Вашингтон, 2 марта 1864 г. Дорогая мама — Ты или Джефф должны постараться написать, как только получите это письмо, и дать мне знать, как маленькая Сис. Скажи мне, полностью ли она оправилась от крупа и как она себя чувствует, а также насчет сундуков Джорджа. Я очень надеюсь, что он их получил; это была такая неприятность; я хочу узнать, чем все закончилось; надеюсь, я услышу, что он их получил. Я не видел в газетах, покинул ли 51-й полк Нью-Йорк. Мама, я хочу знать все о доме и обо всех событиях, особенно о двух вещах, которые я только что упомянул, и как ты сама, потому что, судя по твоим последним письмам, я почему-то задумался, здорова ли ты, как обычно, или нет. Напиши также, как моя дорогая сестра Мэт, и собираетесь ли вы по-прежнему оставаться там, на Портленд-авеню, в наступающем году. Что ж, дорогая мама, у меня здесь все по-прежнему — ничего нового. Я здоров и бодр, постоянно перемещаюсь между ранеными и больными. Последних прибывает очень много — здешние госпитали переполнены; в последнее время в госпиталях отбирают всех, кто довольно хорошо поправился, и отправляют обратно в свои полки. Похоже, они полны решимости максимально усилить армию этой весной. На мой взгляд, они отправляют в полки многих, кто не готов к этому — кроме того, здесь непрерывным потоком проходят отряды, роты и целые полки, направляющиеся на фронт, возвращающиеся из отпусков домой; но в то же время довольно много людей покидают армию в отпуск, перевербовываются и на время уезжают на Север. Они проходят здесь в большом количестве. Мама, Льюис Браун идет на поправку; скоро ему можно будет поставить деревянный протез ноги. Он очень беспокойный и активный, все время хочет ходить. Сэм Битти здесь, в Вашингтоне. У нас была сильная снежная буря, но сегодня здесь ясно и солнечно, хотя и слякотно. Я ношу свои армейские сапоги — что угодно, лишь бы не пыль. Дорогая мама, я очень хочу увидеть тебя, Сис, Мэт и всех остальных. Если представится возможность, думаю, я приеду домой на некоторое время. Я хочу попытаться выпустить книгу стихов, новую, под названием «Барабанный бой», и для этого мне тоже нужно приехать в Нью-Йорк.

Мама, я также не отказался от идеи выступать с лекциями, но что бы я ни делал, я буду в основном посвящать себя в ближайшие годы этим раненым и больным, насколько смогу. Что ж, до свидания, дорогая мама, пока — пиши скорее.

Уолт.

VI

Вашингтон, 15 марта 1864 г. Дорожайшая мама — В прошлое воскресенье я получил письмо от Джеффа — он пишет, что у тебя очень сильная простуда. Дорогая мама, я очень беспокоюсь об этом; надеюсь, к этому времени она уже прошла. Джефф писал мне о доме. Надеюсь, у вас получится остаться в том же доме; это было бы гораздо лучше... Тот бедный парень, за которым я ухаживал, больной мозговой лихорадкой, умер; ему было всего 19 лет, благородный мальчик, такой хороший, хотя около восьми дней он был в беспамятстве, но все же сохранял какое-то представление о происходящем. Никого из родных или друзей рядом с ним не было. Это очень печально. Я много времени проводил с ним, просто сидел рядом, успокаивал его. Он все время бредил. Его слова были такими трогательными, что у меня почти все время наворачивались слезы. Последние двадцать четыре часа он угасал очень быстро. Несколько месяцев назад он уже болел, и его перевели в 6-й корпус инвалидов — им следовало бы отправить его домой. На следующее утро после его смерти приехал его брат, очень достойный человек, почтмейстер в Лайн-Ридж, Пенсильвания — он был глубоко потрясен, и это неудивительно.

Мама, мне кажется, здесь, в госпиталях, стало хуже, чем когда-либо. Мы получаем, так сказать, остатки болезней и ужасных лишений последних трех лет. Здесь самые ужасные случаи диареи, какие только можно себе представить, их сотни и тысячи; полагаю, из-за такого питания, как в армии. Что ж, дорогая мама, я больше не буду писать о больных, хотя знаю, что ты хочешь о них слышать. Все такие бесчувственные; это стало привычной историей. Хорошего ухода нет. О, я хотел бы, чтобы ты — или, скорее, женщины с такими качествами, как у тебя и Мэт — были здесь в достаточном количестве, чтобы работать сиделками среди бедных больных и раненых. Достаточно было бы просто присутствовать — о, как бы это им помогло. Мама, мне так плохо, когда я вижу, какие люди находятся среди них, руководя ими — такие холодные и чопорные, боящиеся прикоснуться к ним. Что ж, мама, боюсь, я написал тебе сумбурное письмо — пишу в спешке.

Уолт.

Газеты дошли нормально, мама — любовь Джеффу, Мэт и всем остальным.

VII

Вашингтон, 22 марта 1864 г. Дорожайшая мама — Мне очень неприятно слышать, что ты нездорова — у тебя боль в боку и очень сильная простуда. Дорогая мама, надеюсь, тебе уже лучше. Я хотел бы, чтобы ты или Джефф написали мне немедленно, так как я не буду спокоен, пока не получу известий. Я получил письмо Джорджа. Джефф написал вместе с ним о том, что ты чувствуешь себя довольно плохо, и о боли. Мама, я также получил твое письмо несколько дней назад. Ты пишешь, что Брауны поступили очень подло, и я должен сказать, что это действительно так, но раз с домом все остается по-прежнему, я бы оставил все как есть. Я очень рад, что Мэт и Джефф остаются; я бы не был спокоен, если бы они и ты были разделены. Я написал письмо Хэн, вложив в него другие, хорошее длинное письмо (ушло две почтовые марки). Я написал и Джорджу, адресовал в Ноксвилл. Мама, у меня все по-прежнему; чувствую себя очень хорошо, старая проблема с головой и ушами больше не беспокоит меня с тех пор, как я вернулся сюда из Бруклина. Я пишу это в старом кабинете майора Хэпгуда, на углу 15-й улицы и улицы F, где у меня мой старый стол и окно. Сегодня пыльно и прохладно, совсем не приятно. Генерала Гранта ждут с минуты на минуту в Потомакской армии, чтобы он принял активное командование. Я только что получил известия с фронта — пока никаких движений, но обе стороны постоянно начеку, ожидая, что что-то произойдет. О мама, подумать только, что скоро здесь снова будут те ужасные грузы, поезда и лодки с бедными, окровавленными, бледными ранеными молодыми людьми — ведь это непременно случится, и довольно скоро. Я вижу все маленькие признаки, приготовления в госпиталях и т. д.; это ужасно, когда задумываешься. Я иногда вспоминаю картины, которые видел сам, прибытие раненых после битвы, а также сцены на поле боя, и едва могу поверить своим воспоминаниям. Какая ужасная вещь война! Мама, кажется, это не люди, а куча дьяволов и мясников, которые режут друг друга.

Дорогая мама, я двадцать раз на дню думаю о твоей болезни. О, надеюсь, все не так плохо, как писал Джефф. Он сказал, что тебе хуже, чем когда-либо прежде, и что он напишет мне снова. Что ж, он должен, даже если всего несколько строк. Что вы слышали от Мэри и ее семьи, есть новости? Что ж, дорогая мама, надеюсь, это письмо застанет тебя уже оправившейся от боли и простуды — напиши о маленьких девочках, Мэт и всех остальных.

Уолт.

VIII

Вашингтон, 29 марта 1864 г. Дорожайшая мама — Я снова написал Джорджу в Ноксвилл. Там пока все спокойно. Мы здесь считаем, что наши силы будут максимально сосредоточены здесь, в Вирджинии, этой весной, и все будет направлено на взятие Ричмонда. Грант здесь; он сейчас в штабе в поле, на станции Брэнди. Мы ждем боев в ближайшее время; есть много признаков. Кажется, я говорил тебе, что они отправили всех больных с фронта. [Письмо здесь повреждено и неразборчиво; однако из нескольких оставшихся слов можно понять, что автор описывает прибытие поезда с ранеными, более 600 человек, в Вашингтон во время ужасно дождливого дня. Письмо продолжается:] Я не мог сдержать слез. Многих бедных молодых людей приходилось перевозить на носилках, накрыв одеялами, которые вскоре насквозь промокли под дождем. Большинство были больны, но некоторые были тяжело ранены. Я подошел к ближайшему госпиталю и помог. Мама, это была ужасная ночь (прошлая пятница) — довольно темно, порывистый ветер, и дождь лил как из ведра. Один бедный мальчик — это пример одного случая из 600 — он казался совсем юным, был совсем маленьким (я потом осматривал его тело), он стонал, когда носильщики несли его, и снова, когда они проносили его через госпитальные ворота. Они поставили носилки и осмотрели его, и бедный мальчик был мертв. Его внесли в палату, и врач пришел немедленно, но все было бесполезно. Хуже всего то, что он совершенно неизвестен — на его одежде ничего не было, и никого с ним не было, чтобы опознать его, и он совершенно неизвестен. Мама, это разрывает сердце — такие вещи. Очень вероятно, что его родные никогда в жизни не узнают, что с ним стало. Бедное, бедное дитя, ведь казалось, что ему не больше 18. В последнее время я чувствую, что мне нужен какой-то отдых. Я чувствую себя достаточно здоровым и бодрым, никогда не чувствовал себя лучше, но мои чувства большую часть времени находятся в болезненном состоянии. Ситуация с количеством и страданиями больных становится все хуже и хуже, и, как я уже говорил, те, кто ими занимается, становятся все более черствыми и равнодушными. Мама, когда я вижу простых солдат, через что они проходят, и как все, кажется, пытаются придираться к ним, и какой обман вокруг них повсюду, даже деньги умирающего солдата крадут с его тела какие-нибудь негодяи-санитары, или у больного, даже из-под головы, что является обычным делом, а потом те муки, которые я вижу каждый день, я начинаю почти бояться этого мира. Мама, в следующий раз я постараюсь написать более радостно — но я так много вижу. Что ж, до свидания пока, дорогая мама.

Уолт.

IX

Вашингтон, четверг после обеда, 31 марта 1864 г. Дорожайшая мама — Я только что получил твое письмо, датированное вечером прошлого понедельника. Дорогая мама, я не видел ни в одной газете, где находится 51-й полк, и ничего не слышал, но я нисколько не беспокоюсь о них. Полагаю, они в Ноксвилле, Теннесси. Мама, сейчас они выплачивают жалованье многим полкам в этой армии — но насчет Джорджа, полагаю, будут задержки с отправкой денег и т. д. Дорогая мама, хотел бы я иметь немного денег, чтобы послать тебе, но я живу очень экономно. Мама, я постараюсь как-нибудь прислать тебе что-то стоящее, и я очень надеюсь, что ты не будешь волноваться и расстраиваться из-за денежных дел; я знаю, что цены очень высокие. Мама, полагаю, ты получила мое письмо, написанное в прошлый вторник, 29 марта, не так ли? Я собирался написать Джеффу больше месяца — планировал написать хорошее длинное письмо, но что-то мешало, то одно, то другое; но я обязательно постараюсь написать завтра. Мама, я уже два месяца нахожусь в эпицентре страданий и смерти, хуже, чем когда-либо — единственное утешение в том, что я стал причиной появления лучиков солнца в их страдающих и мрачных душах, да и телах тоже. Я был и со многими умирающими.

Что ж, мама, ты не должна волноваться из-за счета за продукты и т. д., хотя полагаю, ты скажешь, что легче сказать, чем сделать (что касается меня, я думаю, что волнуюсь о мирских вещах меньше, чем когда-либо, если это возможно). Передай Джеффу и Мэт, что я посылаю им свою любовь. Генерал Грант только что приехал в город с фронта. Страна здесь снова вся в ярости. Сегодня вечером я иду к спиритическому медиуму — ожидаю, что это будет обман, конечно. Расскажу в следующем письме. Дорогая мама, не падай духом.

Уолт.

Как там Калифорния? Скажи Хэт, что ее дядя Уолт вернется домой на днях и возьмет ее в Нью-Йорк погулять по Бродвею. Бедный маленький Джим, я хотел бы его увидеть. У меня есть богатый молодой друг, который хочет, чтобы я поехал с ним в Айдахо заработать денег.

X

Вашингтон, вторник после обеда, 5 апреля 1864 г. Дорожайшая мама — Вчера я получил письмо от Джеффа — он пишет, что ты часто слишком много работаешь, подвергая себя опасности; полагаю, драишь полы и т. д., и самое худшее, что я боюсь, это правда. Мама, я бы относился ко всему проще и перестал бы драить полы и заниматься подобными вещами; может, это и нужно, но это и вполовину не так важно, как то, чтобы ты была здорова, насколько это возможно, и свободна от ревматизма и простуды. Джефф пишет, что —— переболела ветрянкой. Она уже поправилась? Я хочу знать. Итак, у Нэнс родился еще один ребенок, бедняжка; похоже, у него мало шансов, бедный маленький малыш в эти времена. У нас здесь ужасно дождливая погода. Сегодня дождь идет постоянно и довольно злобно. Солдаты в лагере ощущают это на себе, как и многие больные. Здесь много ревматизма, а также болезней горла, и они зависят от погоды. Я снова написал Джорджу, адресовал в Ноксвилл. Мама, сегодня утром я получил письмо от Льюиса Брауна, молодого человека, которому ампутировали ногу месяца два назад (того, рядом с которым я спал в госпитале несколько ночей из-за страха кровотечения после ампутации). Он дома в Элктоне, Мэриленд, в отпуске. Он хочет, чтобы я приехал туда, но я думаю, что не поеду — у него все хорошо. Сейчас в госпитале много очень тяжелых больных, так много солдат сломлены после двух или двух с половиной лет лишений и плохого питания, свинины, сухарей, плохой воды или ее отсутствия и т. д., и т. д. — поэтому их привозят сюда. О, это ужасно, и становится все хуже, хуже, хуже. Я думал, что это плохо; видеть этих, я иногда думаю, еще более жалко.

Что ж, мама, я ходил к великому спиритическому медиуму Фостеру. Были некоторые мелочи, которые кто-то мог бы назвать любопытными, возможно, но это пустяк и обман. Джентльмен, который был со мной, был несколько впечатлен, но я не увидел в этом ничего, что стоило бы называть сверхъестественным. Я бы и с места не сдвинулся, чтобы пойти снова и увидеть такое, или в два раза больше. У нас были стуки по столу и куча бессмыслицы. Я расскажу подробности, когда приеду домой на днях. Джефф, я верю, что на твое длинное письмо наложено проклятие; я думал, что напишу его сегодня, но, как назло, боюсь, что едва ли успею отправить это письмо сегодня. О, как я хочу увидеть вас всех, и Сис, и Хэт. Что ж, я нацарапал большое письмо так быстро, как только мог.

Среда до обеда. Мама, я не успел отправить письмо вчера. Я только что позавтракал, выпил хорошего чаю с хорошими тостами и маслом. Пишу это в своей комнате, Шестая улица, 456. Шторм, кажется, закончился. Дорогая мама, надеюсь, ты здорова и в хорошем настроении — пиши мне так часто, как можешь, и Джефф тоже. Есть новости от Хэн?

Уолт.

XI

Вашингтон, 10 апреля 1864 г. Дорожайшая мама — Я получил твое письмо и немедленно отправил то, которое ты прислала для Джорджа — он должен был получить его на следующий день. Я получил от него письмо еще до того, как пришло твое. Я намерен поехать в Аннаполис и повидаться с ним.

Мама, мы ожидаем начала боев внизу очень скоро; есть все признаки этого. У нас здесь в последнее время были такие сильные ливни, каких я никогда не видел. Сейчас довольно приятно. В Конгрессе волнующие времена — «медноголовые» приходят в ярость и хотят признать Южную Конфедерацию. Это подходящее время говорить о признании таких злодеев после того, что они сделали, и после того, что произошло за последние три года. После первого Фредериксберга я сам пал духом и сомневался, смогут ли наши правители продолжать войну — но это прошло. Войну нужно продолжать, и я мог бы сам добровольно пойти в ряды, если бы думал, что это принесет больше пользы, чем сейчас, и иногда я думаю, что так и сделаю. Мама, ты не знаешь, какое чувство охватывает человека после того, как он побывает в гуще событий и под влиянием лагеря, армии, раненых и т. д. У него появляется глубокое чувство, которого он никогда не испытывал раньше — флаг, мелодия «Янки Дудл» и подобные вещи производят на парня эффект, какого никогда не было прежде. Я видел, как некоторые из них вызывали слезы на глазах у мужчин, а другие бледнели в таких обстоятельствах. У меня есть маленький флаг; он принадлежал одному из наших кавалерийских полков; подарен мне одним из раненых. Он был захвачен сепаратистами в кавалерийском бою и отбит нашими людьми в кровавой маленькой стычке. Это стоило жизни трем людям, только чтобы получить один маленький флаг, четыре на три. Наши люди отбили его и сорвали с груди мертвого мятежника — все это только ради того, чтобы вернуть свое маленькое знамя. Человек, который его добыл, был очень тяжело ранен, и ему позволили оставить его себе. Я много был с ним; он сказал, что хочет мне что-то подарить, он не рассчитывал выжить, поэтому отдал мне маленькое знамя на память. Я упоминаю об этом, мама, чтобы показать тебе пример этого чувства. Нет ни одного полка, кавалерийского или пехотного, который не сделал бы то же самое при случае.