«Работы достопочтенного Эдмунда Бёрка, том 3»

Hoc ipsum ut strueret, Trojamque aperiret Achivis,—

вычеркнул этот существенный пункт, сломал ограждение, которое было возведено для защиты общественного имущества от алчности его сторонников, и, таким образом, устранив все препятствия, он проложил твердую, широкую дорогу для греха и смерти, для ростовщичества и угнетения, чтобы возобновить свои опустошения по всем обреченным доходам Карнатика.

Содержание, политика и последствия этого долга 1767 года в глазах министерства настолько превосходны, что его достоинства неотразимы; и он берет на себя инициативу, чтобы придать кредит и поддержку всем остальным. Вместе с этим избранным корпусом тяжеловооруженной пехоты, и чтобы поддержать его в строю, достопочтенный джентльмен разместил свой корпус черной кавалерии. Если есть какое-то преимущество между этим долгом и долгом 1769 года, то, по его словам, кавалерийский долг имеет его. Это не предмет защиты: это тема панегирика. Послушайте достопочтенного джентльмена, и вы обнаружите, что он был заключен, чтобы спасти страну — предотвратить мятеж в армиях — ввести экономию в доходах; и для всех этих благородных целей он возник по прямому желанию и с представительной властью самой Компании.

Сначала позвольте мне сказать слово об авторитете. Этот долг был заключен не по авторитету Компании, не ее представителями (как имеет несравненную уверенность утверждать достопочтенный джентльмен), а в достопамятный период 1777 года узурпированной властью тех, кто мятежно, в союзе с Навабом Аркота, сверг законное правительство Мадраса. За этот мятеж Палата единогласно направила публичное обвинение. Преступники, после того как они свергли правительство, чтобы создать себе партию для поддержки их во власти, как общеизвестно, раздавали заказы направо и налево, и всем, кто был готов их принять. Эта узурпация, которая, как хорошо знает достопочтенный джентльмен, была осуществлена посредством и для большой массы этих мнимых долгов, является тем авторитетом, который выдвигается им для представления Компании — для представления той Компании, которая с первого момента, как они услышали об этой коррумпированной и мошеннической сделке, и до сего часа неизменно отрекалась и отказывалась от нее.

Столько об авторитете. Что касается фактов, частично истинных, а частично правдоподобных, как они записаны, то они по сути таковы. Наваб Аркота, как только он сбросил превосходство этой страны с помощью этих кредиторов, содержал большую армию, которую он никогда не оплачивал. Конечно, его солдаты были в основном в состоянии мятежа. Узурпирующий Совет говорит, что они усердно работали со своим хозяином, Навабом, чтобы убедить его сократить эти мятежные и бесполезные войска. Он согласился; но, как обычно, сослался на неспособность выплатить им задолженность. Здесь возникла трудность. У Наваба не было денег; у Компании не было денег; все государственные запасы были пусты. Но был один ресурс, который ни один сезон еще не иссушил в том климате. Саукары были под рукой: то есть частные английские денежные дельцы предложили свою помощь. Господа Тейлор, Маженди и Колл предложили авансировать небольшую сумму в 160 000 фунтов стерлингов, чтобы выплатить долги черной кавалерии Наваба, при условии, что будет дана санкция Компании на их заем. Это был великий пункт политики, к которому всегда стремились и который преследовался сотней уловок служащими в Мадрасе. Президиум, который сам не имел полномочий на функции, которые они осмелились выполнять, очень охотно дал санкцию Компании тем служащим, которые знали, что Компания, чья санкция требовалась, категорически запретила все такие сделки.

Однако, насколько дело касается реальности сделки, все до сих пор выглядит честно и правдоподобно; и здесь достопочтенный джентльмен завершает, с похвальной осмотрительностью, свой отчет о деле. Но именно здесь я попрошу разрешения начать свое дополнение: ибо сдержанная скромность джентльмена побудила его оборвать нить истории несколько внезапно. Одна из самых существенных сторон совершенно забыта. Почему эпизод с бедным Навабом должен быть опущен? Когда этот принц желает этого, никто не может рассказать его историю лучше. Извините меня, если я снова обращусь к своей книге и дам ее вам из первых рук: от самого Наваба.

«Г-н Страттон узнал об этом и заставил г-на Тейлора и других одолжить мне четыре лакха пагод на погашение задолженности по жалованью моих войск. После этого я написал письмо с благодарностью г-ну Страттону; и, веря в то, что эти деньги будут выплачены немедленно, я приказал распустить многие мои войска к определенному дню и сократил число моих слуг. Г-н Тейлор и др. некоторое время спустя сообщили мне, что у них нет наличных денег, но они предоставят типы, оплачиваемые через четыре месяца. Это поразило меня; ибо я не знал, что может случиться, когда сипаи будут уволены с моей службы. Я умолял г-на Тейлора и других выплатить эту сумму офицерам моих полков в указанное ими время; и просил офицеров в то же время успокоить и убедить людей, принадлежащих к ним, что их жалованье будет выдано им в конце четырех месяцев, и что до тех пор, пока эти задолженности не будут погашены, их жалованье будет продолжать выплачиваться им. Два года почти истекли с того времени, но г-н Тейлор до сих пор не полностью погасил задолженность этих войск, и я вынужден продолжать выплачивать их жалованье с того времени до сих пор. Я надеялся, что смогу с помощью этого средства сократить число моих войск и погасить причитающуюся им задолженность, считая пустяк процентов г-ну Тейлору и другим не таким уж большим делом; но вместо этого я обременен бременем жалованья, причитающегося этим войскам, и процентами, которые идут г-ну Тейлору со дня, когда ему были предоставлены типы». То, что я прочитал вам, является выдержкой из письма Наваба Карнатика губернатору Рамболду, датированного 22-м и полученным 24 марта 1779 года.

Предположим, что Его Высочество не очень хорошо приучен к вещам такого рода, это должно, действительно, удивить такого известного и признанного продавца облигаций, как Наваб Аркота, который сам держит крупнейший склад облигаций в мире, обнаружить, что теперь он должен получать натурой: не брать деньги за свои обязательства, а давать свою облигацию в обмен на облигацию господ Тейлора, Маженди и Колла, и платить, кроме того, хороший, солидный процент, юридически двенадцать процентов (в реальности, возможно, двадцать или двадцать четыре процента), за этот обмен бумаг. Но его войска не должны были быть так оплачены или так распущены. Им нужен был хлеб, и они не могли жить на разрезании и тасовании облигаций. Наваб все еще держал войска на службе и был вынужден продолжать, как вы видели, все расходы, чтобы освободиться от которых он задолжал саукарам.

Если бы на этом все остановилось, сделка была бы самым дерзким проявлением мошенничества и ростовщичества, возможно, когда-либо обнаруженным, что бы ни практиковалось и скрывалось. Но тот же авторитет (я имею в виду авторитет Наваба) представляет вам нечто, если возможно, более поразительное. Он заявляет, что за эту их бумагу он немедленно передал этим джентльменам нечто совсем отличное от бумаги — а именно, получение территориального дохода, которым, по-видимому, они продолжали владеть до тех пор, пока сам Наваб продолжал владеть чем-либо. Их платежи, следовательно, не начавшись до конца четырех месяцев и не будучи завершенными через два года, должны предполагаться (если они не докажут обратное), что их платежи Навабу были сделаны из доходов, которые они получили от его уступки. Таким образом, они снизошли до накопления долга в 160 000 фунтов стерлингов с процентом в двенадцать процентов в качестве компенсации за затяжную выплату Навабу 160 000 фунтов стерлингов его собственных денег.

Все еще у нас нет всего. Примерно через два года после уступки этих территориальных доходов этим джентльменам Наваб получает протест от своего главного управляющего в главной провинции, содержание которого таково: «Весь доход этих округов по приказу Вашего Высочества отведен для погашения танка [уступок], предоставленных европейцам. Гомашта [агенты] г-на Тейлора г-ну Де Фризу находятся там, чтобы собирать эти танка; и поскольку они получают весь доход, который собирается, Вашему Высочеству причитается жалованье за семь или восемь месяцев, которое они не могут получить, и тем самым доведены до величайшего бедствия. В такие времена крайне необходимо обеспечить пропитание войск, чтобы они были готовы проявить себя на службе Вашего Высочества».

Здесь, сэр, вы видите, как эти причины и следствия действуют друг на друга. Один отряд войск бунтует из-за нехватки жалованья; заключается долг, чтобы выплатить им; и они все еще остаются неоплаченными. Территория, предназначенная для оплаты других войск, уступается под этот долг; и эти другие войска впадают в то же состояние нищеты и мятежа, что и первые. Облигация оплачивается облигацией; задолженность превращается в новую задолженность; ростовщичество порождает новое ростовщичество; мятеж, приостановленный в одном квартале, вспыхивает в другом; пока все доходы и все учреждения не запутываются в один неразрешимый узел путаницы, из которого они освобождаются только путем полного уничтожения. В этом состоянии путаницы, через несколько месяцев после даты меморандума, который я только что прочитал вам, вещи были найдены, когда войска Наваба, изголодавшиеся, чтобы кормить английских саукаров, вместо того чтобы защищать страну, присоединились к захватчикам и дезертировали целыми отрядами к Хайдеру Али.

То, как эта сделка была проведена, показывает, что хорошие примеры нелегко забываются, особенно теми, кто воспитан в великой школе. Один из таких блестящих примеров позвольте мне упомянуть, в несколько более ранний период; потому что одно мошенничество дает свет для обнаружения другого, и так далее, пока вся тайна загадочного беззакония не вспыхнет перед вами в пламени разоблачения. Бумага, которую я прочитаю вам, не зафиксирована. Если хотите, можете принять это на мое слово. Это письмо, написанное человеком, несомненно информированным в Мадрасе, сэру Джону Клэверингу, описывающее практику, которая преобладала там, пока союзники Компании были на продаже, во время администрации губернатора Уинча.

«Один способ», — говорит корреспондент Клэверинга, — «накопления денег за счет Наваба любопытен. Он обычно имеет задолженность перед Компанией. Здесь губернатор, будучи казначеем, обычно в хороших отношениях с банкиром, который ведет дела так. Губернатор давит на Наваба из-за причитающегося с него баланса; Наваб бежит к своему банкиру за помощью; банкир обязуется выплатить деньги и выдает свои векселя соответственно, которые он записывает в кассовую книгу как наличные деньги; Наваб платит ему процент за это в два и три процента в месяц, пока танка, которые он выдает на определенные округа за это, не будут оплачены. Дела тем временем ведутся так, что нет требования на эти деньги для службы Компании, пока танка не станут подлежащими оплате. Таким образом, ни одного гроша не авансируется банкиром, хотя он получает тяжелый процент от Наваба, который делится как законная добыча».

Здесь, г-н Спикер, у вас есть все искусство и тайна, настоящий секрет вольных каменщиков, профессии саукаринга; благодаря которому несколько невинных, неопытных молодых англичан, таких как г-н Пол Бенфилд, например, без собственности, под которую кто-либо одолжил бы им хоть один шиллинг, способны сразу брать провинции в залог, делать принцев своими должниками и становиться кредиторами на миллионы.

Но, кажется, любимая саукарская кавалерия достопочтенного джентльмена доказала выплату перед Мэрским судом в Мадрасе! Неужели? Почему тогда лишать нашей тревоги и их репутации этого доказательства? Разве недостаточно того, что обвинения, которые я представил вам, стояли в протоколе против этих бедных пострадавших джентльменов в течение восьми лет? Разве недостаточно того, что они напечатаны по приказам Ост-Индской компании в течение пяти лет? После того как эти джентльмены вынесли весь позор этой публикации и все негодование Директоров с таким беспримерным спокойствием, теперь, когда они наконец стимулированы к чувству, должны ли вы отказать им в их справедливом облегчении? Но будет ли достопочтенный джентльмен любезен сказать нам, как они не дали этого удовлетворения Суду Директоров, их законным хозяевам, в течение всех восьми лет этой спорной претензии? Разве они не были связаны всеми узами, которые могут связать человека, дать им это удовлетворение? Сегодня, впервые, мы слышим о доказательствах. Но когда были предложены эти доказательства? В каком деле? Кто были стороны? Кто проверял, кто оспаривал этот запоздалый счет? Давайте увидим что-то, что можно противопоставить корпусу протоколов, который выступает против них. Мэрский суд! Мэрский суд! Приятно! Разве достопочтенный джентльмен не знает, что первый корпус кредиторов (кредиторы 1767 года) заявлял это как своего рода трудность для них, что они не могли получить правосудие в Мадрасе из-за невозможности поддержать свои претензии в Мэрском суде? Почему? Потому что, говорят они, члены этого суда сами были кредиторами и поэтому не могли заседать в качестве судей. Готовы ли мы сказать, что ни один кредитор при подобных обстоятельствах не был членом суда, когда выплата, которая является основанием этого кавалерийского долга, была представлена в доказательство? Более того, не вынуждены ли мы заключить, что суд был так составлен, когда мы знаем, что в Мадрасе едва ли найдется человек, который не имеет какого-то участия в этих сделках? Стыдно слышать упоминание таких доказательств вместо честного, энергичного расследования, которого обстоятельства такого дела так настоятельно требуют.

Но министры Его Величества, достаточно снисходительные к другим расследованиям, не удовлетворились разрешением выплаты этого требования без такого расследования, как предписано актом; но они добавили задолженность в двенадцать процентов процентов с 1777 по 1784 год, чтобы составить новый капитал, увеличив тем самым 160 до 294 000 фунтов стерлингов. Затем они начисляют новые двенадцать процентов на всю сумму с того периода за сделку, в которой будет чудом, если хоть один пенни будет когда-либо найден реально авансированным из частного фонда мнимых кредиторов.

Таким образом, и под такой процент, министры сочли уместным распорядиться 294 000 фунтов стерлингов общественных доходов за то, что называется Кавалерийским займом. После завершения этого достопочтенный джентльмен ведет в бой свое последнее великое подразделение, консолидированный долг 1777 года. Но исчерпав весь свой панегирик на первые два, он не имеет ничего сказать в пользу последнего. Напротив, он признает, что он был заключен вопреки приказам Компании, даже без мнимой санкции каких-либо мнимых представителей. Никто, действительно, еще не нашелся достаточно смелым, чтобы открыто выступить в его защиту. Но это мало делает чести веку, что то, что не имеет достаточной правдоподобности, чтобы найти адвоката, имеет достаточно влияния, чтобы получить защитника. Мог ли кто-либо ожидать найти этого защитника где-либо? Но что должен подумать каждый человек, когда он находит этого защитника в председателе Комитета по секретности, который опубликовал Палате и миру факты, осуждающие эти долги, приказы, запрещающие их несение, ужасные последствия, которые сопровождали их? Даже в своем официальном письме, когда он топчет свой парламентский отчет, его общий язык тот же. Прочитайте предисловие к этой части министерской договоренности, и вы вообразили бы, что этот долг должен быть раздавлен со всей тяжестью негодования, которая могла бы упасть от бдительного стража государственной казны на тех, кто пытался ограбить ее. Что должен чувствовать каждый человек, у которого есть чувства, когда после такой громоподобной преамбулы осуждения этот долг приказано выплатить без какого-либо расследования его подлинности — без единого шага, предпринятого, чтобы установить даже сумму требования — без попытки хотя бы установить реальных лиц, претендующих на сумму, которая возрастает в счетах с одного миллиона трехсот тысяч фунтов стерлингов до двух миллионов четырехсот тысяч фунтов стерлингов основного капитала — без попытки установить акционеров, список которых никогда не был представлен Суду Директоров — акционеров, которые, как известно, находятся в сговорчивой путанице, благодаря которой они никогда не кажутся одними и теми же в любых двух списках, передаваемых для их собственных частных целей?

Мой достопочтенный друг, который внес вам это предложение, достаточно разоблачил природу этого долга. Он заявил вам, что их собственные агенты в 1781 году в договоренности, которую они предложили сделать в Калькутте, были удовлетворены тем, чтобы двадцать пять процентов сразу были вычеркнуты из капитала большой части этого долга, и молили о предоставлении обеспечения для этого уменьшенного основного капитала без каких-либо процентов вообще. Это была договоренность их собственных, договоренность, сделанная теми, кто лучше всех знал истинное устройство своего собственного долга, кто знал, как мало благосклонности он заслуживает, и как мало надежд у них было найти каких-либо лиц во власти, достаточно опустившихся, чтобы поддержать его в том виде, в каком он стоял.

Но то, что коррумпированные люди, в нежных воображениях пылкой алчности, не имели уверенности предложить, они нашли Канцлера Казначейства в Англии, достаточно смелого, чтобы взяться за них. Он подбодрил их унылые духи. Он поблагодарил расхитителей за то, что они не отчаялись в своем содружестве. Он сказал им, что они слишком скромны. Он заменил двадцать пять процентов, которые, чтобы облегчить себя, они отказались в своем сознательном ужасе. Вместо того чтобы отрезать проценты, как они сами согласились сделать, с четвертью капитала, он добавил весь рост четырехлетнего ростовщичества в двенадцать процентов к первому переросшему основному капиталу; и снова привил на этот улучшенный запас бессрочную ренту в шесть процентов, которая должна вступить в силу с 1781 года. Пусть никто впредь не говорит об угасающих энергиях Природы. Все акты и памятники в летописях расхищения, консолидированная коррупция веков, образцы образцового грабежа в героические времена римского беззакония, никогда не равнялись гигантской коррупции этого единственного акта. Никогда Нерон, во всей наглой расточительности деспотизма, не раздавал своим преторианским гвардейцам пожертвование, достойное быть названным вместе с щедростью, осыпанной благодатью нашего Канцлера Казначейства на верный отряд его индийских сипаев.

Достопочтенный джентльмен свободно и добровольно вводит вас во всю сделку. Настолько его поведение смутило его понимание, что он честно говорит вам, что на протяжении всего дела он никогда не совещался ни с кем, кроме агентов мнимых кредиторов. После этого нужно ли вам больше, чтобы установить тайное понимание со сторонами — чтобы зафиксировать, вне всякого сомнения, их сговор и участие в общем мошенничестве?

Если бы этого было недостаточно, он предоставил вам другие предположения, которые нельзя поколебать. Одним из известных признаков вины является шатание и увертки в истории, и изменение мотивов, которые приписываются поведению. Испытайте этих министров по этому правилу. В своей официальной депеше они говорят Президиуму Мадраса, что они установили долг по двум причинам: во-первых, потому что Наваб (сторона, задолжавшая) не оспаривает его; во-вторых, потому что вредно держать его дольше на плаву, и что выплата европейским кредиторам будет способствовать обращению в стране. Эти два мотива (по самым простым причинам в мире) достопочтенный джентльмен сегодня счел уместным полностью отбросить. Во-первых, он отвергает авторитет Наваба Аркота. Было бы, действительно, приятно видеть, как он придерживается этого разоблаченного свидетельства. Затем он, на основаниях столь же твердых, отказывается от преимуществ того обращения, которое должно было быть произведено путем вытягивания всех соков из тела. Откладывая в сторону или забывая эти предлоги своей депеши, он только что принял принцип совершенно иной, но в полной мере такой же необычный. Он исходит из предположения, что многие из претензий могут быть фиктивными. Затем он обнаруживает, что в случае, когда многие действительные и многие мошеннические претензии смешаны вместе, лучший курс для их различения — это без разбора установить их все. Он доверяет (я полагаю), поскольку может не быть фонда, достаточного для каждой категории кредиторов, что наиболее обоснованные претенденты проявят себя в выявлении тех долгов, которые не выдержат расследования. То, что он не сделает сам, он убежден, будет сделано другими; и для этой цели он оставляет любому лицу общую власть возражать против долга. Эта полная смена языка и увертки в принципе достаточны, если бы они стояли одни, чтобы зафиксировать предположение о нечестной сделке. Его депеша приписывает мотивы политики, согласия, торговли и обращения: его речь провозглашает раздор и тяжбы и предлагает, как конечную цель, обнаружение.

Но он может менять свои причины и виться и поворачиваться, как хочет, путаница ждет его на всех его двойниках. Кто возьмется за это обнаружение? Наваб? Но достопочтенный джентльмен сам в этот момент сказал нам, что ни один принц страны не может быть побужден никаким мотивом обнаружить любое мошенничество, которое практикуется против него служащими Компании. Он говорит то, что (за исключением жалобы на Кавалерийский заем) весь мир знает как истину: и без согласия этого принца, какие доказательства могут быть получены о мошенничестве любого, даже самого малого из этих требований? Министры никогда не уполномочивали никого входить в его казначейство и обыскивать его записи. Почему тогда эта постыдная и оскорбительная насмешка над мнимым состязанием? Уже возникли споры о предпочтении среди этих конкурирующих кредиторов по облигациям. Разве сама Компания не боролась за предпочтение годами, без какой-либо попытки обнаружения природы тех долгов, с которыми они спорили? Хорошо прислушиваются к Навабу Аркота в единственной конкретной жалобе, которую он когда-либо делал. Он жаловался на нечестную сделку в Кавалерийском займе. Она закреплена за ним с процентами на проценты; и этот заем исключен из всякой власти судебного разбирательства.

Сегодня, и не раньше, достопочтенный джентльмен думает, что общее установление всех претензий — это самый верный способ раскрыть мошенничество некоторых из них. В Индии это предел глубокой политики. Но что подумали бы об этом способе действия по требованию к Казначейству в Англии? Вместо всей этой хитрости, разве нет одного прямого пути — а именно, возложить бремя доказательства на тех, кто предъявляет требование? Разве не должны были министры сказать кредиторам: «Лицо, которое признает ваш долг, выступает в качестве свидетеля; он обвиняется как сговорчивая сторона, чтобы передать общественные доходы вам для зловещих целей. Вы говорите, что у вас есть требование на несколько миллионов к Индийскому Казначейству; докажите, что вы действовали по законному авторитету; докажите, по крайней мере, что ваши деньги были добросовестно авансированы; обеспечьте себе мою защиту честностью и полнотой сообщений, которые вы делаете»? Разве честный кредитор когда-либо отказывался от этого разумного и честного испытания?

Мало сомнений в том, что несколько лиц были соблазнены поставщиками Наваба Аркота вложить свои деньги (возможно, все честные и трудовые заработки) в их руки, и это под такой высокий процент, который, будучи осужденным по закону, оставляет их на милость великих управляющих, которым они доверяли. Эти соблазненные кредиторы, вероятно, являются лицами без власти или интереса ни в Англии, ни в Индии, и могут быть справедливыми объектами сострадания. Не принимая в этой договоренности никаких мер для различения и обнаружения, мошеннические и честные в первом случае смешиваются в одну массу. Последующий отбор и распределение оставляются Навабу. С ним агенты и инструменты его коррупции, которых он видит всемогущими в Англии и которые могут служить ему в будущем, как они делали в прошлые времена, будут иметь приоритет, если не исключительное предпочтение. Эти ведущие интересы господствуют и всегда господствовали над всем. Этой договоренностью соблазненные лица делаются зависимыми от своих соблазнителей; честность (сравнительная честность, по крайней мере) должна стать на сторону мошенничества и должна оставить свой надлежащий характер и свои справедливые претензии, чтобы обеспечить себе милостыню взяточничества и расхищения.

Но будь эти английские кредиторы кем угодно, кредиторы, безусловно, не мошеннические — это туземцы, которые многочисленны и действительно несчастны: истощая все доходы Карнатика, для них ничего не остается. Они одалживали добросовестно; по всей вероятности, они были даже вынуждены одалживать или давать товары и услуги за обязательства Наваба. У них не было доверия, чтобы нести на его рынок. У них не было веры в союзы, чтобы продавать. У них не было наций, чтобы предавать грабежу и разорению. У них не было законного правительства, чтобы мятежно свергать; и у них не было губернатора, которому вы обязаны тем, что существуете в Индии, чтобы передать в плен и на смерть в постыдной тюрьме.

Таковы были заслуги основной части долга 1777 года и общепринятые причины его роста; и таким образом несчастные туземцы лишены всякой надежды на оплату своих реальных долгов, чтобы сделать обеспечение для задолженностей неудовлетворенного взяточничества и измены. Вы видите в этом случае, что предположение о вине не только не является исключением для требований к государственной казне, но у этих министров оно является необходимым условием для их поддержки. Но чтобы вы не подумали, что это предпочтение исключительно из-за их известного презрения к туземцам, которые должны с каждым благородным умом требовать их первых благотворительностей, вы найдете то же правило религиозно соблюдаемым и с европейцами тоже. Внимайте, сэр, этому решающему случаю. С начала войны, помимо задолженностей всякого рода, был заключен облигационный долг в Мадрасе, неопределенный в своей сумме, но представленный от четырехсот тысяч фунтов до миллиона стерлингов. Он стоит только под низкий процент в восемь процентов. О законном авторитете, на котором был заключен этот долг, о его целях для самого существования государства, о его публичности и честности, ни на мгновение не возникало сомнений. Для этого долга не было сделано никакого обеспечения вообще. Он отвергнут как изгой, в то время как все нерассеянное внимание министра было направлено на погашение претензий, имеющих право на его благосклонность по заслугам, которые мы видели.

Я пытался выяснить, если возможно, сумму всех этих требований, чтобы увидеть, сколько, предполагая, что страна в состоянии предоставить фонд, может остаться для удовлетворения государственного долга и необходимых учреждений. Но я был разочарован в своей попытке.

Около одной четверти, то есть около 220 000 фунтов стерлингов, займа 1767 года остается невыплаченной. Сколько процентов в задолженности, я никогда не мог обнаружить: семь или восемь лет, по крайней мере, что сделало бы весь этот долг около 396 000 фунтов стерлингов. Этот запас, который министры в своих инструкциях губернатору Мадраса называют наименее исключительным, они сочли уместным выделить отмеченной строгостью, оставив его единственным, на который процент не добавляется к основному капиталу, чтобы породить новый процент.

Кавалерийский заем, действием того же авторитета, доведен до 294 000 фунтов стерлингов; и эти 294 000 фунтов стерлингов, составленные из основного капитала и процентов, увенчаны новым процентом в двенадцать процентов.

Каков великий заем, заем взяточничества 1777 года, может быть, является одной из глубочайших тайн государства. Это, вероятно, первый долг, когда-либо принимавший титул Консолидации, который не выражал, какова была сумма консолидированной суммы. Это немногим меньше, чем противоречие в терминах. В долге 1767 года сумма была указана в акте консолидации и составила 880 000 фунтов стерлингов капитала. Когда эта консолидация 1777 года была впервые объявлена в Дурбаре, она была представлена достоверно в 2 400 000 фунтов стерлингов. В этом, или скорее в более высоком состоянии, сэр Томас Рамболд нашел и осудил его. Впоследствии он впал в такой ужас, что сразу выпотел миллион своего веса; и он опустился до 1 400 000 фунтов стерлингов. Однако он никогда не был без ресурса для пополнения его до прежней полноты. Был своего рода плавающий долг около четырех или пятисот тысяч фунтов стерлингов, готовый быть добавленным, как того требовал случай.

Короче говоря, когда вы давили на это чувствительное растение, оно всегда сокращало свои размеры. Когда грубая рука расследования была отозвана, оно расширялось во всей роскошной силе своей первоначальной растительности. В договоре 1781 года весь долг Наваба частным европейцам г-ном Салливаном, агентом Наваба и его кредиторов, заявлен в 2 800 000 фунтов стерлингов, что, если вычесть Кавалерийский заем и остатки долга 1767 года, оставляет его почти в сумме, первоначально объявленной в Дурбаре в 1777 году: но тогда есть частная инструкция г-ну Салливану, которая, по-видимому, снова сведет его к более низкому стандарту в 1 400 000 фунтов стерлингов.

Потерпев неудачу во всех своих попытках установить прямым подсчетом размер заявленного капитала (где, по всей вероятности, никакого капитала и не было предоставлено), я попытался, если это возможно, обнаружить его через проценты, которые должны были быть выплачены. С этой целью я обратился к различным соглашениям о передаче территорий Карнатика в качестве обеспечения основной суммы и процентов по этому долгу. В одном из них, [28] я обнаружил в своего рода постскриптуме, в качестве дополнительного замечания (не в основном тексте обязательства), что долг представлен суммой в 1 400 000 фунтов стерлингов: но когда я подсчитал суммы, подлежащие выплате в качестве процентов по частям в другом документе, я обнаружил, что они дают проценты в два миллиона из расчета двенадцать процентов; и в соглашении предполагалось, что если эти взносы могут превысить, то они могут и не достичь реального обеспечения этих процентов. [29] Впоследствии был выдан другой облигационный заем с рассрочкой платежа: в этой облигации проценты в точности соответствуют капиталу в 1 400 000 фунтов стерлингов: [30] но, прослеживая этот капитал в переписке, я снова потерял его из виду, и было заявлено, что эта облигация с рассрочкой платежа значительно меньше процентов, которые должны были быть начислены к упомянутому времени. [31]

Таким образом, здесь представлены два отчета равной авторитетности, различающиеся между собой по меньшей мере на миллион; и поскольку ни лица, предъявляющие требования, ни какая-либо конкретная сумма, принадлежащая каждому отдельному кредитору, не установлены в документах о консолидации или в облигациях с рассрочкой платежа, был оставлен широкий простор для включения любых сумм для любых лиц, в зависимости от того, насколько их заслуги в содействии этому займу могли того требовать; также была оставлена возможность для сокращения, на случай если более жесткая рука или более скудные средства потребуют этого. Более веских оснований для презумпции мошенничества никогда не встречалось ни в одной сделке. Но министры, верные плану заинтересованных лиц, с которыми одними они сочли нужным совещаться по этому поводу, распорядились выплатить всю массу этих неизвестных, неликвидированных сумм, даже не попытавшись их установить. Оставляю вам, сэр, возможность сделать собственные выводы об этом поведении.

Невозможно (по крайней мере, я счел это невозможным) определить реальную сумму мнимых долгов, которыми ваши министры сочли уместным обременить Карнатик. Они неясны; они избегают расследования; они огромны. Это все, что вам о них известно.

Чтобы вы могли судить, есть ли у какой-либо достойной и полезной цели управления шанс получить обеспечение, когда приходится довольствоваться остатками от этих алчных требований, я беру на себя смелость представить вам реальное состояние этой злоупотребляемой, оскорбляемой, истязаемой и разоренной страны; хотя, по правде говоря, мой разум противится этому, хотя вы услышите это с ужасом, и признаюсь, я дрожу, когда думаю об этих грозных и ошеломляющих проявлениях Провидения. Сначала я побеспокою вас несколькими словами о причине.

Огромные состояния, нажитые в Индии в начале завоеваний, естественно, вызывали стремление к подражанию во всех частях и на всех ступенях службы Компании. Но в самой Компании это породило иные настроения. Они не обнаружили, что новые каналы приобретений приносят им равные богатства. Напротив, высокий прилив частных доходов, как правило, совпадал с самым низким отливом их собственных дел. Они также начали опасаться, что фортуна войны может отнять то, что фортуна войны дала. Соответственно, войны не поощрялись неоднократными предписаниями и угрозами: и чтобы служащие не могли быть подкуплены к ним местными правителями, им было строго запрещено брать какие-либо деньги из их рук. Но сильная страсть изобретательна в средствах. Служащие Компании были не только стимулированы, но и лучше обучены этим запретом. Они вскоре придумали уловку, которая отвечала их целям гораздо лучше, чем запрещенные методы: хотя и в этом они нарушили древний, но, как они полагали, отмененный приказ. Они изменили свои действия. Вместо того чтобы принимать подарки, они стали выдавать займы. Вместо того чтобы вести войны от своего имени, они создали власть, одновременно непреодолимую и безответственную, от имени которой они могли грабить по своему усмотрению; и, будучи таким образом свободными от всяких ограничений, они предавались самым экстравагантным спекуляциям на грабеже. Кабала кредиторов, ставшая объектом недавнего щедрого дара министров его Величества, чтобы завладеть, под именем кредиторов и цессионариев, каждой страной в Индии, как только она будет завоевана, внушила Навабу Аркота (тогда находившемуся в самой низкой степени зависимости от Компании) план самого дикого и отчаянного честолюбия, который, я полагаю, когда-либо приходил в голову человеку в таком положении. [32] Сначала они убедили его считать себя главным участником политической системы Европы. Затем они внушили ему, и он охотно воспринял, идею всеобщей империи Индостана. В качестве предварительного условия для этого предприятия они убедили его предложить трехсторонний раздел этой огромной страны: одна часть — Компании; другая — маратхам; а третья — ему самому. За собой он зарезервировал всю южную часть великого полуострова, охватываемую общим названием Декан.

Согласно этому плану их служащих, Компания должна была выступать в Карнатике не иначе как подрядчик по обеспечению армий и найму наемников для его нужд и под его руководством. Это положение должно было быть обеспечено тем, что Наваб отдал бы себя под гарантию Франции и, с помощью этой соперничающей нации, навсегда предотвратил бы возможность англичан претендовать на равенство, а тем более на превосходство в Карнатике. Преследуя этот предательский проект (предательский со стороны англичан), они уничтожили Компанию как суверенную власть в той части Индии; они вывели гарнизоны Компании из всех фортов и опорных пунктов Карнатика; они отказались принимать послов от иностранных дворов и перенаправляли их к Навабу Аркота; они напали и полностью уничтожили старейшего союзника Компании, раджу Танджавура, и разграбили страну на сумму около пяти миллионов фунтов стерлингов; одного за другим, от имени Наваба, но английской силой, они привели в жалкое рабство всех князей и великую независимую знать огромной страны. [33] Пропорционально этим предательствам и насилиям, которые разоряли народ, фонд долга Наваба рос и процветал.

Среди жертв этого грандиозного плана всеобщего грабежа, достойного героической алчности его проектировщиков, вы все слышали (и он сделал так, чтобы его хорошо запомнили) об индийском вожде по имени Хайдер Али-хан. Этот человек владел западной, как Компания, под именем Наваба Аркота, владеет восточной частью Карнатика. Одной из главных мер в замысле этой кабалы (согласно их собственному выразительному языку) было искоренение этого Хайдера Али. [34] Они объявили Наваба Аркота его сюзереном, а его самого — мятежником, и публично наделили свое орудие суверенитетом над королевством Майсур. Но их жертва не была пассивной. Вскоре они были вынуждены заключить договор о мире и тесном союзе с этим мятежником у ворот Мадраса. Как до, так и после этого договора, каждый принцип политики указывал на эту державу как на естественного союзника; и с его стороны это искалось всякого рода дружескими услугами. Но кабинет английских кредиторов не позволил своему Навабу Аркота подписать договор или даже оказать принцу, по крайней мере равному ему, обычные знаки уважения и вежливости. [35] С того времени внутри дивана Наваба Аркота, черного и белого, велся постоянный заговор для уничтожения Хайдера Али. Что касается внешних членов двойного, или, скорее, тройного правительства Мадраса, подписавшего договор, то они всегда удерживались неким всевластным влиянием (которое они не описывают, но которое невозможно понять превратно) от выполнения того, что справедливость и интерес так очевидно требовали обеспечить. [36]

Когда, наконец, Хайдер Али обнаружил, что имеет дело с людьми, которые либо не подпишут никакой конвенции, либо которых никакой договор и никакая подпись не могут связать, и которые были решительными врагами самого человеческого общения, он постановил сделать страну, которой владеют эти неисправимые и предопределенные преступники, памятным примером для человечества. Он решил, в мрачных глубинах разума, способного на такие вещи, оставить весь Карнатик вечным памятником мести и воздвигнуть вечное запустение как барьер между собой и теми, против кого вера, скрепляющая моральные элементы мира, не была защитой. Он стал, наконец, настолько уверен в своей силе, настолько собран в своем могуществе, что не делал никакой тайны из своего ужасного решения. Закончив споры со всеми врагами и соперниками, которые похоронили свою взаимную вражду в общей ненависти к кредиторам Наваба Аркота, он собрал отовсюду все, что дикая свирепость могла добавить к его новым основам в искусстве разрушения; и, смешав все материалы ярости, хаоса и опустошения в одно черное облако, он некоторое время висел на склонах гор. Пока авторы всех этих бедствий праздно и глупо глазели на этот угрожающий метеор, который почернил весь их горизонт, он внезапно разразился и обрушил все свое содержимое на равнины Карнатика. Затем последовала сцена горя, подобной которой не видел глаз, не постигало сердце и которую никакой язык не может адекватно описать. Все ужасы войны, известные или слышанные ранее, были милосердием по сравнению с этим новым хаосом. Буря всеобщего огня опалила каждое поле, поглотила каждый дом, разрушила каждый храм. Жалкие жители, бегущие из своих пылающих деревень, отчасти были перебиты; другие, без различия пола, возраста, уважения к рангу или священности сана, отцы, оторванные от детей, мужья от жен, окутанные вихрем кавалерии, и среди подгоняющих копий погонщиков и топота преследующих лошадей, были угнаны в плен в неизвестную и враждебную страну. Те, кому удалось избежать этой бури, бежали в обнесенные стенами города; но, спасаясь от огня, меча и изгнания, они попали в челюсти голода.

Милостыня поселения в этой ужасной ситуации была, безусловно, щедрой; и все, что могла сделать частная благотворительность, было сделано: но это был народ нищих; это была нация, которая протягивала руки за едой. В течение многих месяцев эти существа, терпящие страдания, чьи излишества и роскошь в самые изобильные дни не дотягивали до нормы наших самых строгих постов, молчаливые, терпеливые, покорные, без мятежа или беспорядков, почти без жалоб, гибли по сотне в день на улицах Мадраса; каждый день по меньшей мере семьдесят человек оставляли свои тела на улицах или на гласисе Танджавура и умирали от голода в житнице Индии. Я собирался пробудить вашу справедливость по отношению к этой несчастной части наших сограждан, представив вам некоторые обстоятельства этой чумы голода: из всех бедствий, которые осаждают и подстерегают жизнь человека, это ближе всего к нашему сердцу, и именно в нем самый гордый из нас чувствует себя не более чем тем, кто он есть: но я обнаружил, что не в силах справиться с этим пристойно; эти детали — разновидность ужаса, настолько тошнотворного и отвратительного, они настолько унизительны для страдальцев и слушателей, они настолько унизительны для самой человеческой природы, что, по зрелом размышлении, я нахожу более целесообразным набросить покров на этот отвратительный объект и оставить его вашим общим представлениям.

В течение восемнадцати месяцев [37] без перерыва это разрушение свирепствовало от ворот Мадраса до ворот Танджавура; и настолько полно эти мастера своего дела, Хайдер Али и его более свирепый сын, освободили себя от своего нечестивого обета, что, когда британские армии пересекали, как они это делали, Карнатик на сотни миль во всех направлениях, на всем пути своего следования они не видели ни одного мужчины, ни одной женщины, ни одного ребенка, ни одного четвероногого зверя любого описания. Мертвая, однообразная тишина царила над всем регионом. За незначительными исключениями узких окрестностей нескольких фортов, я хочу, чтобы меня понимали буквально. Я намерен представить вам более трех свидетелей, вне всяких сомнений, которые подтвердят это утверждение в полном объеме. Этот ураган войны прошел через каждую часть центральных провинций Карнатика. Шесть или семь округов на севере и на юге (и они не полностью остались нетронутыми) избежали общего разорения.

Карнатик — страна, не намного уступающая по размерам Англии. Представьте себе, господин спикер, землю, в кресле представителя которой вы сидите; представьте себе форму и вид вашей милой и веселой страны от Темзы до Трента, с севера на юг, и от Ирландского до Немецкого моря, с востока на запад, опустошенную и выпотрошенную (да отвратит Бог знамение наших преступлений!) столь совершенным опустошением. Расширьте свое воображение еще немного, а затем предположите, что ваши министры проводят осмотр этой сцены отходов и запустения. Каковы были бы ваши мысли, если бы вам сообщили, что они подсчитывают, какова была сумма акцизов, какова сумма таможенных пошлин, каков земельный и солодовый налог, чтобы они могли взимать (возьмем это в самом благоприятном свете) на государственную службу, с остатков утоленной мести безжалостных врагов, все то, что Англия давала в самые изобильные сезоны мира и достатка? Как бы вы это назвали? Назвать это тиранией, возведенной в безумие, было бы слишком слабым образом; и все же это самое безумие является принципом, на котором министры по вашу правую руку действовали при оценке доходов Карнатика, когда они обеспечивали не снабжение для учреждений его защиты, а награды для авторов его разорения.

Каждый день вас утомляет и отвращает эта болтовня: «Карнатик — страна, которая скоро восстановится и мгновенно станет такой же процветающей, как прежде». Они думают, что говорят с невинными, которые поверят, что, посеяв зубы дракона, люди могут появиться уже взрослыми и вооруженными. Те, кто возьмет на себя труд подумать (ибо это не требует большого полета мысли, не требует очень глубоких знаний) о том, как человечество размножается, а страны возделываются, будут рассматривать весь этот бред так, как он того заслуживает. Чтобы народ после долгого периода невзгод и грабежей мог быть в состоянии поддерживать правительство, правительство должно начать с поддержания народа. Здесь путь к экономии лежит не через поступления, а через расходы; и в этой стране Природа не дала короткого пути к вашей цели. Люди должны размножаться, как и другие животные, через рот. Никогда угнетение не зажигало брачный факел; никогда вымогательство и ростовщичество не расстилали брачное ложе. Кто-нибудь из вас думает, что Англия, будучи так разорена, при таком заботливом уходе так быстро и дешево восстановилась бы? Но плохо знает либо Англию, либо Индию тот, кто не знает, что Англия в тысячу раз скорее восстановила бы население, плодородие и то, что должно быть конечным результатом обоих — доход, чем такая страна, как Карнатик.

Карнатик по щедрости Природы не является плодородной почвой. Общий размер его скота — достаточное доказательство того, что это совсем не так. Прошло несколько дней с тех пор, как я предложил, чтобы любопытная и интересная карта, хранящаяся в Индийском доме, была представлена вам. [38] Индийский дом еще не готов прислать ее; поэтому я принес свою собственную копию, и она лежит там для использования любого джентльмена, который может счесть такой вопрос достойным своего внимания. Это, действительно, благородная карта и благородных вещей; но она решительно против золотых снов и оптимистичных спекуляций обезумевшей алчности. В дополнение к тому, что, как вы знаете, должно быть в каждой части мира (необходимость предварительного обеспечения жильем, семенами, скотом, капиталом), эта карта покажет вам, что использование влияний самих Небес в этой стране — работа искусства. Карнатик освежается немногими или никакими живыми ручьями или текучими потоками, и дождь там бывает только в сезон; но его продукт риса требует использования воды, подверженной постоянному контролю. Это национальный банк Карнатика, на который он должен иметь постоянный кредит, иначе он погибнет безвозвратно. По этой причине в более счастливые времена Индии в избранных местах по всей стране было создано невероятное количество водохранилищ: они сформированы, по большей части, из насыпей земли и камней, со шлюзами из прочной каменной кладки; все построено с удивительным мастерством и трудом и поддерживается за огромную плату. Только на территории, содержащейся в этой карте, я взял на себя труд подсчитать водохранилища, и их количество превышает одиннадцать сотен, от размера в два или три акра до пяти миль в окружности. Из этих водохранилищ потоки время от времени направляются на поля, и эти водотоки, в свою очередь, требуют значительных расходов, чтобы поддерживать их в надлежащем состоянии очистки и должным образом выровненными. Взяв округ на этой карте в качестве меры, в Карнатике и Танджавуре не может быть менее десяти тысяч таких водохранилищ больших и средних размеров, не говоря уже о тех, что предназначены для бытовых нужд и использования для религиозного очищения. Это не предприятия вашей власти и не стиль великолепия, соответствующий вкусу вашего министра. Это памятники настоящих королей, которые были отцами своего народа — завещатели потомству, которое они приняли как свое собственное. Это грандиозные гробницы, построенные честолюбием — но честолюбием ненасытной доброжелательности, которая, не довольствуясь правлением в распределении счастья в течение сокращенного срока человеческой жизни, стремилась, со всеми порывами и захватами живого ума, расширить владычество своей щедрости за пределы Природы и увековечить себя через поколения поколений, хранителей, защитников, кормильцев человечества.

Задолго до недавнего вторжения лица, являющиеся объектами гранта государственных денег, который сейчас перед вами, настолько отвлекли снабжение благочестивых фондов культуры и населения, что повсюду водохранилища пришли в жалкий упадок. [39] Но после того, как эти внутренние враги спровоцировали вторжение жестокого иностранного врага в страну, он не покинул ее, пока его месть не завершила разрушение, начатое их алчностью. Немногие, очень немногие из этих складов воды не являются либо полностью разрушенными, либо прорезанными такими проломами, которые требуют серьезного внимания и больших затрат для их восстановления, как средства нынешнего существования народа и будущего дохода государства.

Что, сэр, сделало бы добродетельное и просвещенное министерство при виде руин таких работ перед собой? — при виде такой пропасти запустения, как та, что зияла посреди тех стран, на севере и юге, которые все еще сохраняли некоторые следы возделывания? Они сократили бы все свои самые необходимые учреждения; они приостановили бы самые справедливые платежи; они использовали бы каждый шиллинг, полученный от производящих частей, чтобы оживить силы непроизводительных. Пока они выполняли бы этот фундаментальный долг, пока они праздновали бы эти таинства справедливости и человечности, они сказали бы корпусу фиктивных кредиторов, чьи преступления были их требованиями, что они должны держаться на почтительном расстоянии, — что они должны заставить замолчать свои зловещие языки, — что они должны убрать свои нечестивые, неосвященные лапы от этой святой работы; они провозгласили бы голосом, который должен быть услышан, что в каждой стране первый кредитор — это плуг, — что это первоначальное, неотъемлемое требование превосходит любое другое требование.

Это то, что сделало бы и сказало бы мудрое и добродетельное министерство. Это, следовательно, то, о чем наш министр никогда не мог бы подумать, чтобы сказать или сделать. Министерство другого рода сначала улучшило бы страну и тем самым заложило бы прочный фундамент для будущего богатства и будущей силы. Но по этому великому вопросу восстановления страны в переписке наших министров нет ни одного слога, от начала до конца; они ничего не чувствовали к земле, опустошенной огнем, мечом и голодом: их симпатии приняли другое направление; они были тронуты жалостью к взяточничеству, так долго мучившемуся от бесплодного зуда своих ладоней; их внутренности сжимались от сострадания к ростовщичеству, которое долго упускало урожай своих возвращающихся месяцев; [40] они чувствовали сострадание к хищениям, которые столько лет рылись в пыли пустой казны; они таяли от сострадания к грабежу и угнетению, облизывающим свои сухие, пересохшие, бескровные челюсти. Это были объекты их заботы. Это были нужды, которые они стремились обеспечить.

Изложить состояние страны и ее доходов в их реальном виде и обеспечить эти фиктивные требования, совместимо с содержанием армии и гражданской администрации, было бы невозможно; поэтому министры молчат по этому поводу и опираются на авторитет лорда Макартни, который в письме к Суду директоров, написанном в 1781 году, размышляя о том, каков мог бы быть результат мудрого управления странами, переданными Навабом Аркота, оценивает доход, как в мирное время, в один миллион двести тысяч фунтов в год, как он оценивает доходы раджи Танджавура (которые не были переданы) в четыреста пятьдесят тысяч. На этом лорд Макартни основывает свои расчеты, и на этом они предпочитают основывать свои. Именно на этом расчете министерство, в прямом противоречии с протестами Суда директоров, принудило этот жалкий порабощенный орган поставить свои подписи под приказом о выделении огромной суммы в 480 000 фунтов стерлингов ежегодно в качестве фонда для выплаты своим мятежным служащим долга, заключенного вопреки их самым ясным и самым позитивным предписаниям.

Авторитет и информация лорда Макартни высоко ценятся по этому случаю, хотя они полностью отвергаются во всех других деталях этого дела. Я полагаю, что имею честь быть почти таким же старым знакомым, как и любой другой, у кого есть лорд Макартни. Постоянная и нерушимая дружба связывала нас с самого раннего периода; и я верю, что он думает, что, поскольку я уважаю его характер и в целом восхищаюсь его поведением, я один из тех, кто чувствует не обычный интерес к его репутации. Тем не менее, я не колеблясь полностью отвергаю расчет 1781 года, без всякого опасения, что я покажусь недоверчивым к его правдивости или его суждению. Эта мирная оценка дохода не была основана на состоянии Карнатика, каким оно было тогда или каким оно было недавно. Это было изложение прежних и лучших времен. Нет сомнений, что существовал период, когда большая часть Карнатика, удерживаемая Навабом Аркота, могла справедливо считаться приносящей доход в этой или большей сумме. Но все это настолько растаяло от медленной и молчаливой враждебности угнетения и бесхозяйственности, что доходы, падая вместе с процветанием страны, упали примерно до 800 000 фунтов в год, еще до того, как вражеский конь запечатлел свое копыто на почве Карнатика. С этой точки зрения, и независимо от решающих последствий последовавшей войны, сэр Эйр Кут полагал, что должны пройти годы, прежде чем страна сможет быть восстановлена до своего прежнего процветания и производства. Именно это состояние дохода (а именно, фактическое состояние до войны) Директора противопоставили спекуляции лорда Макартни. Они отказались принимать доходы более чем на 800 000 фунтов. В этом они оправданы самим лордом Макартни, который в последующем письме информирует суд, что его набросок — это вопрос спекуляции; он предполагает, что страна восстановлена до своего древнего процветания, а доход находится в процессе эффективного и честного сбора. Если, следовательно, министры ошиблись, они не были обмануты лордом Макартни: они не были обмануты никем. Оценка Директоров почти в точности совпадает с оценкой, предоставленной самим достопочтенным джентльменом и опубликованной для мира в одном из печатных отчетов его собственного комитета; [41] но как только он получил свою власть, он решил отказаться от своего отчета. Никакая часть его официального поведения не может быть защищена на основании его парламентской информации.

В этом столкновении отчетов и оценок, не должно ли было министерство, если они хотели сохранить хотя бы видимость, дождаться информации о фактическом результате этих спекуляций, прежде чем возлагать бремя, и такое бремя, не условно и в конечном итоге, а позитивно и авторитетно, на страну, которую они все знали, и которую один из них зарегистрировал в записях этой Палаты, как разоренную, сверх всякого примера, всяким угнетением злоупотребляющего правительства и всяким опустошением разрушительной войны? Но чтобы вы могли разглядеть, каким образом они используют переписку офиса, и чтобы вы могли проникнуться истинным духом министерского Совета по контролю, я прошу вас, господин спикер, заметить, что на протяжении всего их спора с Судом директоров они даже не намекают на то, что когда-либо видели какой-либо другой документ от лорда Макартни или какую-либо другую оценку дохода, кроме этой, 1781 года. На этом они держатся. Здесь они занимают позицию; здесь они окапываются.

Когда я впервые прочитал этот любопытный спор между министерским советом и Судом директоров, обычная откровенность заставила меня приписать их упорную приверженность оценке 1781 года полному незнанию того, что появилось в записях. Но достопочтенный джентльмен решил выступить с непрошеной декларацией; он хвастливо говорит вам, что он видел, читал, переварил, сравнил все — и что, если он согрешил, то согрешил с широко открытыми глазами. Раз уж министры упрямо закрывают врата милосердия перед собой, пусть добавят к своим преступлениям любые отягчающие обстоятельства, какие пожелают. Они, значит (раз уж так должно быть), умышленно и коррумпированно скрыли информацию, которую должны были представить, и для поддержки хищений стали виновными в грабеже и сокрытии доказательств. [42] Документ, который я держу в руке, который полностью опрокидывает (по крайней мере, на данный момент) оценку 1781 года, они не приняли во внимание в своем споре с Судом директоров, как если бы он не существовал. Это отчет, составленный комитетом, назначенным в Мадрасе для управления всеми шестью странами, переданными Компании Навабом Аркота. Этот комитет был мудро учрежден лордом Макартни, чтобы снять с себя подозрение в любом ненадлежащем управлении в столь незавидном доверии; и он, кажется, был хорошо подобран. Этот комитет составил сравнительную оценку только шести округов, которые были в состоянии быть сданными в аренду. В одном наборе колонок они указывают валовой и чистый продукт округов, сданных Навабом. Этому отчету они противопоставляют условия, на которых те же округа были арендованы на пять лет под их руководством. При Навабе валовая ферма была такой высокой, как 570 000 фунтов стерлингов. Каков был чистый продукт? Что ж, не более чем около 250 000 фунтов; и это была вся прибыль казны Наваба при его собственном управлении всеми округами, которые были в состоянии быть сданными в аренду на 27 мая 1782 года. Аренда лорда Макартни предусматривала валовой продукт не более чем около 530 000 фунтов; но тогда оценочная чистая сумма была почти вдвое больше, чем у Наваба. Она, однако, тогда не превышала 480 000 фунтов; и комиссары лорда Макартни засчитывают себе годовой доход, составляющий эту чистую сумму. Здесь нет спекуляции; здесь нет неточного отчета, тайно полученного от тех, кто мог желать и был способен обмануть. Это авторизованное, записанное состояние реальной, недавней сделки. Здесь нет одного миллиона двухсот тысяч фунтов — нет восьмисот. Весь доход Карнатика приносил не более, в мае 1782 года, чем четыреста восемьдесят тысяч фунтов: почти та самая точная сумма, которую ваш министр, столь заботящийся об общественной безопасности, перевел из всех видов учреждений, чтобы сформировать фонд для частного обогащения своих креатур.