«Работы Сэмюэля Джонсона, LL.D. Том 6: Рецензии, политические трактаты и жизнеописания выдающихся личностей»

Это было величайшее и самое безвыходное бедствие, которое им когда-либо приходилось терпеть, и оно произвело на их умы такое впечатление, что некоторое время спустя они не осмеливались рисковать распускать паруса, а двигались медленно вперед с величайшей осторожностью.

Таким образом они продолжали свой путь без каких-либо примечательных происшествий, пока 11 марта не бросили якорь у острова Ява и, отправив королю подарок из тканей и шелков, не получили от него взамен большое количество провизии; а на следующий день Дрейк сам сошел на берег, развлекал короля своей музыкой и получил разрешение пополнить запасы провизии на корабле.

Остров управляется множеством мелких королей, или раджами, подчиненными одному главному; трое из этих принцев поднялись на борт вместе через несколько дней после их прибытия; и, вернувшись, они рассказали о чудесах, которые видели, и о любезности, с которой с ними обращались, побудив других удовлетворить свое любопытство таким же образом; и раджа Донан, главный король, сам пришел осмотреть корабль, с его военным снаряжением и навигационными инструментами.

Этот обмен любезностями несколько задержал дела, ради которых они прибыли; но в конце концов они не только запаслись провизией, но и очистили днище, которое за долгий путь обросло своего рода моллюсками, препятствовавшими ходу судна.

Покинув Яву 26 марта, они отправились домой через мыс Доброй Надежды, который увидели 5 июня; 15 августа пересекли тропик; а 26 сентября прибыли в Плимут, где обнаружили, что, пройдя через столько различных климатических зон, они потеряли один день в своем счете времени: по их журналу было воскресенье, а по общему исчислению — понедельник.

В этом опасном путешествии они провели два года, десять месяцев и несколько дней; но были вознаграждены за свои труды огромными богатствами и всеобщим одобрением соотечественников. Впоследствии Дрейк привел свой корабль в Дептфорд, где королева Елизавета посетила его на борту и посвятила в рыцари; честь, в то прославленное царствование не обесцененная продажностью и не даруемая без исключительных заслуг.

Нет необходимости давать столь же подробный отчет об оставшейся части его жизни, поскольку он уже не был частным лицом, а участвовал в государственных делах и был связан в своих экспедициях с другими полководцами, чьи попытки и их успех описаны в историях тех времен.

12 сентября 1585 года сэр Фрэнсис Дрейк отплыл из Плимута с флотом из двадцати пяти кораблей и пинасов, адмиралом которых был он сам, вице-адмиралом — капитан Мартин Фробишер, а контр-адмиралом — капитан Фрэнсис Ноллис; они были снаряжены для крейсирования против испанцев; зайдя на остров Байонна и разграбив Виго, они снова вышли в море и 16 ноября прибыли к Сан-Тьяго, в который вошли без сопротивления и отдыхали там четырнадцать дней, посетив тем временем Сан-Доминго, город в глубине страны, который также нашли покинутым; и, забрав все, что пожелали из продуктов острова, при отплытии они разрушили город и деревни в отместку за убийство одного из своих юнг, чье тело они нашли изувеченным самым бесчеловечным образом.

С этого острова они продолжили свое плавание к Вест-Индии, решив атаковать Сан-Доминго на Эспаньоле как самое богатое место в той части света; поэтому они высадили тысячу человек и с небольшими потерями вошли в город, который удерживали в течение месяца без помех и тревог; в это время произошел примечательный случай, который заслуживает того, чтобы быть рассказанным.

Дрейк, имея намерение договориться с испанцами, послал к ним негритенка с белым флагом, на что один из испанцев обратил так мало внимания, что пронзил его копьем насквозь. Мальчик, несмотря на рану, вернулся к генералу, рассказал, как с ним обошлись, и умер у него на глазах. Дрейк был настолько возмущен этим злодеянием, что приказал доставить двух монахов, бывших у него в плену, под охраной к месту, где было совершено преступление, и повесить на глазах у испанцев, заявив, что двое испанских пленных будут подвергаться такой же смерти каждый день, пока преступник не будет ими выдан: они были слишком хорошо знакомы с характером Дрейка, чтобы не привести его на следующий день, когда, чтобы более эффективно внушить им стыд за подобные действия, он заставил их казнить его собственными руками. При отплытии они разрушили часть этого города, а остальное позволили выкупить за двадцать пять тысяч дукатов.

Оттуда они отплыли в Картахену, где враг, получив известие о судьбе Сан-Доминго, укрепил свои фортификации и приготовился защищаться с большим упорством; но англичане, высадившись ночью, напали на них с той стороны, с которой они не ожидали, и, будучи лучше вооружены, отчасти благодаря внезапности, а отчасти благодаря превосходству в порядке и доблести, стали хозяевами места, где оставались без страха и опасности шесть недель, а при отплытии получили сто десять тысяч дукатов в качестве выкупа за город.

Впоследствии они взяли Сент-Огастин и, зайдя в Вирджинию, взяли на борт губернатора, мистера Лейна, с англичанами, которые были оставлены там годом ранее сэром Уолтером Рэли, и прибыли в Портсмут 28 июля 1586 года, потеряв в плавании семьсот пятьдесят человек. Прибыль от этой экспедиции составила шестьдесят тысяч фунтов, из которых сорок пришлись на долю авантюристов, снарядивших корабли, а остальное, распределенное между экипажами, составило по шесть фунтов на человека. Так дешево иногда рискуют жизнью.

События против армады 1588 года сами по себе гораздо более памятны, но менее нуждаются в изложении в этом кратком повествовании; пусть лишь будет запомнено, что пост вице-адмирала Англии, к которому был тогда возведен сэр Фрэнсис Дрейк, является достаточным доказательством того, что никакая безвестность происхождения или скудость состояния не являются непреодолимыми для храбрости и усердия.

В 1595 году сэр Фрэнсис Дрейк и сэр Джон Хокинс были отправлены с флотом в Вест-Индию, какова экспедиция была памятна лишь разрушением Номбре-де-Диос и смертью двух командующих, из которых сэр Фрэнсис Дрейк скончался 9 января 1597 года и был брошен в море в свинцовом гробу со всей пышностью морских похорон. Некоторые сообщают, что неудача этого плавания ускорила его смерть. На чем основано это предположение, неясно; и нам позволительно надеяться, ради чести столь великого человека, что оно безосновательно; и что тот, кого никакая череда успехов никогда не могла склонить к тщеславию или небрежности, мог перенести перемену судьбы без нетерпения или уныния.

БАРРЕТЬЕ [45].

Не имея возможности добыть материалы для полной биографии мистера Барретье и, тем не менее, желая удовлетворить любопытство, справедливо вызванное у публики его необычайными достижениями, мы считаем уместным включить в наш сборник следующие выдержки из писем, написанных его отцом, поскольку они содержат много примечательных мест и дают общее представление о его гении и образованности.

Джон Филипп Барретье родился в Швабахе 19 января 1720-21 года. Его отец был кальвинистским священником в том месте и взял на себя заботу о его образовании. Какими методами обучения он пользовался или по какой системе регулировал занятия своего сына, мы не можем сообщить публике; но пользуемся случаем, чтобы попросить тех, кто получил более полные сведения, не отказывать человечеству в столь великом благе, как совершенствование образования. Если мистер Ле Февр считал метод, по которому он обучал своих детей, достойным того, чтобы быть сообщенным ученому миру, то как справедливо может мистер Барретье требовать всеобщего внимания человечества к системе образования, которая привела к столь поразительному прогрессу! Авторы, которые пытались преподать верные и безотказные правила для достижения долгой жизни, как бы они ни терпели неудачу в своих попытках, всеобще признаны имеющими, по крайней мере, заслугу великого и благородного замысла и заслуживающими благодарности и чести. Сколько же тогда причитается мистеру Барретье, который преуспел в том, что они только пытались сделать? Ибо продлить жизнь и улучшить ее — почти одно и то же. Если иметь все, что могут купить богатства, значит быть богатым; если делать все, что можно сделать за долгое время, значит жить долго; то он в равной степени благодетель человечества, который учит их продлевать продолжительность или сокращать дела жизни.

В том, что мало вещей более достойных нашего любопытства, чем этот метод, с помощью которого отец содействовал гению сына, убедится каждый, кто рассмотрит раннее мастерство, которого он смог достичь; такое мастерство, которого еще никто не достигал в том же возрасте и к которому, следовательно, вероятно, привели все благоприятные обстоятельства.

В возрасте девяти лет он не только владел пятью языками, достижением само по себе почти невероятным, но и понимал, говорит его отец, святых писателей лучше на их оригинальных языках, чем на своем собственном. Если он имеет в виду под этим утверждением, что знал смысл многих мест в оригинале, которые были неясны в переводе, то отчет, как бы удивителен он ни был, может быть принят; но если он намерен сказать своему корреспонденту, что его сын был лучше знаком с двумя языками Библии, чем со своим собственным, то следует допустить, что он говорит гиперболически, или признать, что его сын несколько пренебрегал изучением своего родного языка; или мы должны признать, что родительская нежность увлекла его к некоторым естественным преувеличениям.

Часть этого письма я склонен опустить, не желая требовать веры других в то, что кажется невероятным мне самому; но поскольку мое недоверие может, возможно, быть продуктом скорее предрассудков, чем разума, поскольку зависть может породить нежелание признать столь огромное превосходство, и поскольку отчет не следует немедленно клеймить как ложный только потому, что он удивителен, я продолжу приводить остальную часть рассказа его отца из его письма от 3 марта 1729-30 года. Он говорит, продолжает он, на немецком, латыни и французском одинаково хорошо. Он может, положив перед собой перевод, читать любую из книг Ветхого или Нового Завета на языке оригинала без колебаний или затруднений. Он не чужд библейской критике или философии, не незнаком с древней и современной географией и квалифицирован поддерживать беседу с учеными мужами, которые часто посещают его и переписываются с ним.

На одиннадцатом году жизни он не только опубликовал ученое письмо на латыни, но и перевел путешествия раввина Вениамина с иврита на французский, которые проиллюстрировал примечаниями и сопроводил диссертациями; работа, в которой отец, как он сам заявляет, мог оказать ему мало помощи, поскольку не понимал раввинского диалекта.

Причина, по которой отец вовлек его в эту работу, заключалась лишь в том, чтобы побудить его писать более четким почерком, чем он привык до сих пор, дав ему надежду, что если он переведет какого-нибудь небольшого автора и предложит чистовую копию своей версии какому-нибудь книготорговцу, то может в обмен на нее получить другие книги, которые ему нужны и которые он не мог позволить себе купить.

Побуждаемый этим ожиданием, он остановил свой выбор на путешествиях раввина Вениамина как наиболее подходящих для его цели, будучи книгой не громоздкой и не распространенной, и за один месяц завершил перевод, уделяя этой конкретной задаче всего один или два часа в день. В другой месяц он составил основные примечания; а в третий написал несколько диссертаций по отдельным местам, которые, казалось, требовали более широкого рассмотрения.

Эти примечания содержат так много любопытных замечаний и исследований, выходящих за рамки обычного пути обучения, и дают так много примеров проницательности, суждения и точности, что читатель на каждой странице находит причину убедиться, что они никак не могут быть работой ребенка, но человека, давно привыкшего к этим занятиям, просвещенного размышлением и искусного, благодаря долгой практике, в использовании книг. Тем не менее, то, что это исполнение мальчика столь юного, доказано не только свидетельством его отца, но и согласными показаниями мистера Ле Мэтра, его соратника по церкви в Швабахе, который не только утверждает его авторство этой работы, но и подтверждает, что слышал, как он в шесть лет объяснял еврейский текст, как если бы это был его родной язык; так что в факте нельзя сомневаться без степени недоверия, которую будет не очень легко защитить.

Эта копия, однако, была далека от того, чтобы быть написанной с той аккуратностью, которой желал его отец; книготорговцы, которым она была предложена, не сделали предложений, очень приятных ожиданиям юного переводчика; но, изучив исполнение по-своему и решив напечатать его на условиях не очень выгодных, вернули ее для переписывания, чтобы печатники не были затруднены копией, столь трудной для чтения.

Барретье был теперь на исходе своего двенадцатого года и сделал большие успехи в своих занятиях, несмотря на упорную опухоль на левой руке, которая причиняла ему большую боль и вынуждала к утомительному и хлопотному методу лечения; и, перечитывая свое исполнение, он был настолько далек от того, чтобы довольствоваться просто переписыванием, что изменил большую часть примечаний, переработал диссертации и увеличил книгу вдвое по сравнению с прежним объемом.

Те немногие штрихи, которые отец добавил при пересмотре книги, хотя они подробно изложены им в предисловии, настолько незначительны, что нет необходимости упоминать их; и может быть гораздо более приятным, а также полезным, представить краткий отчет, который он там дает о методе, с помощью которого он позволил своему сыну показать так рано, как легко достижимо знание языков, знание, которое некоторые люди проводят всю жизнь, культивируя, в пренебрежении более ценными занятиями, и которое они, кажется, рассматривают как высшее совершенство человеческой природы.

Какие аплодисменты причитаются старости, потраченной на скрупулезное внимание к частным акцентам и этимологиям, может стать ясным, говорит его отец, если увидеть, как мало времени требуется, чтобы достичь такой высоты в этих занятиях, которой многие, даже из этих почтенных докторов, не достигли из-за отсутствия рациональных методов и регулярного применения.

Это порицание, несомненно, справедливо в отношении тех, кто тратит слишком много своей жизни на бесполезные тонкости или кто, кажется, трудится, не делая никакого прогресса; но, поскольку знание языка необходимо, а минутная точность иногда требуется, ни в коем случае нельзя винить тех, кто в соответствии с особым складом своего ума делает трудности мертвых языков своим главным занятием и достигает совершенства, соразмерного своему прилежанию, поскольку именно труду таких людей его сын был обязан своим собственным обучением.

Первыми языками, которые Барретье выучил, были французский, немецкий и латынь, которым его учили не обычным способом, с помощью множества определений, правил и исключений, которые утомляют внимание и обременяют память без какой-либо пользы, соразмерной времени, которое они требуют, и отвращению, которое они создают. Метод, по которому он обучался, был легким и быстрым, а потому приятным. Он выучил их все одинаково и почти в одно и то же время, общаясь на них безразлично со своим отцом.

Другие языки, которыми он владел, он выучил методом еще более необычным. Единственной книгой, которой он пользовался, была Библия, которую отец клал перед ним на языке, который он тогда предлагал выучить, в сопровождении перевода, постепенно обучая его склонениям существительных и глаголов. Этот метод, говорит его отец, сделал латынь более знакомой ему на четвертом году жизни, чем любой другой язык.

Когда он был почти в конце своего шестого года, он приступил к изучению Ветхого Завета на языке оригинала, начав с книги Бытия, к которой отец ограничил его на шесть месяцев; после чего он бегло прочел остальные исторические книги, в которых нашел очень мало трудностей, а затем применил себя к изучению поэтических писателей и пророков, которые он перечитывал так часто, с таким пристальным вниманием и такой счастливой памятью, что мог не только переводить их без мгновения колебания на латынь или французский, но и превращать с той же легкостью переводы в оригинальный язык на своем десятом году жизни.

Устав, наконец, от ограничения книгой, которую он мог почти полностью повторить, он уклонился тайком в другие занятия, и, как его перевод Вениамина является достаточным доказательством, он прочел множество писателей различных видов. На двенадцатом году жизни он применил себя более конкретно к изучению отцов и соборов первых шести веков и начал составлять регулярную коллекцию их канонов. Он читал каждого автора в оригинале, обнаружив так много небрежности или невежества в большинстве переводов, что не обращал никакого внимания на их авторитет.

Таким образом он продолжал свои занятия, не отвлекаясь удовольствиями и не обескураживаясь трудностями. Самым большим препятствием к его совершенствованию была нехватка книг, которыми его скудное состояние не могло щедро обеспечить его; так что он был вынужден занимать большую часть тех, которые требовали его занятия, и возвращать их, когда прочитывал, не имея возможности консультироваться с ними время от времени или обращаться к ним, когда его память могла подвести его.

Примечательно, что ни его прилежание, непрерывное, как оно было, ни его нехватка книг, нехватка, которую он в высшей степени осознавал, никогда не порождали в нем той резкости, которую долгая и уединенная жизнь, без каких-либо обстоятельств беспокойства, часто создает. Он был всегда весел, оживлен и остроумен; темперамент, который способствовал тому, чтобы рекомендовать его обучение, и который некоторые студенты, гораздо старшие по возрасту, могли бы позаимствовать у него, заботясь о своем удобстве, своей репутации и своем интересе.

В 1735 году он опубликовал Anti-Artemonius; sive, initium evangelii S. Joannis adversus Artemonium vindicatum; и достиг такой степени репутации, что не только публика, но и принцы, которые обычно являются последними, кем различается заслуга, начали интересоваться его успехом; ибо в том же году король Пруссии, который слышал о его ранних успехах в литературе, из-за схемы для обнаружения долготы, которая была отправлена в Королевское общество Берлина и которая была передана впоследствии им в Париж и Лондон, обязался позаботиться о его состоянии, получив дальнейшие доказательства его способностей при своем собственном дворе.

Мистер Барретье, будучи повышен до пастыря церкви в Штетине, был вынужден путешествовать со своим сыном туда, из Швабаха, через Лейпциг и Берлин, путешествие очень приятное для его сына, поскольку оно снабдило бы его новыми возможностями для улучшения своих знаний и расширения знакомства среди людей литературы. Для этой цели они оставались некоторое время в Лейпциге, а затем путешествовали в Галле, где молодой Барретье так отличился в своей беседе с профессорами университета, что они предложили ему степень доктора философии, достоинство, соответствующее таковому магистра искусств у нас. Барретье составил в ту ночь несколько позиций по философии и математике, которые он отправил немедленно в печать и защищал на следующий день в переполненной аудитории с таким остроумием, духом, присутствием мысли и силой разума, что весь университет был восхищен и поражен; он был тогда допущен к своей степени и сопровождаем всем стечением народа до своих квартир, с комплиментами и аккламациями.

Его тезисы, или философские позиции, которые он напечатал в соответствии с практикой того университета, прошли через несколько изданий за несколько недель, и не было недостатка в свидетельстве уважения, которое могло бы способствовать воодушевлению его в его прогрессе.

Когда они прибыли в Берлин, король приказал привести его в свое присутствие и был так доволен его беседой, что посылал за ним почти каждый день во время его пребывания в Берлине; и развлекался, вовлекая его в беседы по множеству предметов и в споры с учеными мужами; во всех этих случаях он проявлял себя так счастливо, что король сформировал высочайшие идеи о его способности и будущем величии. И думая, возможно с основанием, что активная жизнь была благороднейшей сферой великого гения, он рекомендовал ему изучение современной истории, обычаев наций и тех частей обучения, которые полезны в публичных транзакциях и гражданских должностях, заявляя, что такие способности, должным образом культивируемые, могли бы возвысить его, через десять лет, до величайшего министра государства в Европе.

Барретье, припишем ли мы это его умеренности или неопытности, не был ослеплен перспективой такого высокого продвижения, но ответил, что он был слишком доволен наукой и покоем, чтобы оставить их ради таких безвыходных занятий или таких изнурительных усталостей. Резолюция столь неприятная королю, что его отец приписывает ей задержку тех милостей, которые они имели надежды получить, король, как он замечает, решил использовать его в министерстве.

Не невозможно, что отцовская привязанность могла внушить мистеру Барретье некоторые ложные концепции замысла короля; ибо он делает вывод, из представления своего сына молодым принцам и ласк, которые он получил от них, что король предназначал его для их наставника; схема, говорит он, которую какая-то другая резолюция счастливо разрушила.

Что бы ни было первоначально задумано и какими бы средствами эти намерения ни были расстроены, Барретье, после того как с ним обращались с высочайшим уважением всей королевской семьей, был отпущен с подарком в двести крон; и его отец, вместо того чтобы быть закрепленным в Штетине, был сделан пастором французской церкви в Галле; место более удобное для учебы, куда они удалились; Барретье был сначала допущен в Королевское общество в Берлине и рекомендован королем университету в Галле.

В Галле он продолжал свои занятия с обычным прилежанием и успехом и, либо благодаря своим собственным размышлениям, либо убеждениям отца, был склонен уступить свои собственные наклонности наклонностям короля и направить свои исследования на те предметы, которые были рекомендованы им.

Он продолжал добавлять новые приобретения к своему обучению и увеличивать свою репутацию новыми исполнениями, пока, в начале его девятнадцатого года, его здоровье не начало ухудшаться, и его недуг, который, будучи не тревожным или насильственным, был, возможно, не сначала достаточно принят во внимание, увеличивался медленными степенями в течение восемнадцати месяцев, в течение которых он проводил дни среди своих книг и не пренебрегал своими занятиями, ни оставлял свою веселость, пока его болезнь, за десять дней до его смерти, не лишила его использования его конечностей: он тогда приготовил себя к своему концу, без страха или эмоции, и, 5 октября 1740 года, предал свою душу в руки своего спасителя, с уверенностью и спокойствием.

В Журнале за 1742 год появилось следующее

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ОТЧЕТ о ЖИЗНИ ДЖОНА ФИЛИППА БАРРЕТЬЕ [46].

"Поскольку природа наших коллекций требует, чтобы наши отчеты о примечательных лицах и транзакциях были ранними, наши читатели должны обязательно простить нас, если они часто не полны, и позволить нам быть достаточно прилежными в их удовлетворении, если мы исправляем наши ошибки и пополняем наши дефекты из последующих сведений, где важность предмета заслуживает чрезвычайного внимания, или когда у нас есть какие-либо особые возможности для получения информации. Подробности, здесь вставленные, мы сочли уместным присоединить, в виде примечания, к следующим местам, процитированным из журнала за декабрь 1740 года и за февраль 1741 года."

Стр. 377. В возрасте девяти лет он не только владел пятью языками.

Французский, который был родным языком его матери, был тем, который он выучил первым, смешанным, благодаря жизни в Германии, с некоторыми словами языка страны. Через некоторое время его отец позаботился о том, чтобы ввести в его беседу с ним некоторые слова латыни, таким образом, чтобы он мог обнаружить смысл их по связи предложения или случаю, в котором они использовались, не обнаруживая, что у него было какое-либо намерение обучать его, или что какое-либо новое достижение было предложено.

Этим методом беседы, в котором новые слова вводились каждый день, его слух был несколько приучен к склонениям и вариациям латинского языка, он начал пытаться говорить как его отец и был в короткое время вовлечен, незаметными степенями, говорить на латыни, перемешанной с другими языками.

Таким образом, когда ему было всего четыре года, он говорил каждый день по-французски с матерью, по-латыни с отцом и на верхненемецком с горничной, без какого-либо затруднения для себя или какой-либо путаницы одного языка с другим.

Стр. 377. Он не чужд библейской критике.

Получив теперь такую степень мастерства в еврейском языке, чтобы быть способным сочинять на нем, как в прозе, так и в стихах, он был чрезвычайно желающим читать раввинов; и, заняв у соседнего духовенства и евреев Швабаха все книги, которые они могли снабдить его, он убедил своего отца купить ему великую раввинскую Библию, опубликованную в Амстердаме, в четырех томах, фолио, 1728 года, и читал ее с той точностью и вниманием, которое появляется, по отчету о ней, написанному им своему любимому М. Ле Мэтру, вставленному в начале двадцать шестого тома Bibliothéque germanique.

Эти писатели были прочитаны им, как другие молодые люди просматривают романы или новеллы, только из детского желания развлечения; ибо он имел так мало почтения к ним, даже когда изучал их с наибольшим рвением, что часто развлекал своих родителей, пересказывая их басни и химеры.

Стр. 381. На двенадцатом году жизни он применил себя более конкретно к изучению отцов.

Его отец, будучи несколько обеспокоенным, наблюдая так много времени, потраченного им на раввинские пустяки, счел необходимым теперь отозвать его к изучению греческого языка, которым он в последнее время пренебрегал, но к которому он вернулся с таким рвением, что в короткое время был способен читать по-гречески с той же легкостью, как по-французски или по-латыни.

Он затем занялся чтением греческих отцов и соборов первых трех или четырех веков; и предпринял, по желанию отца, опровергнуть трактат Самуэля Креллиуса, в котором, под именем Артемония, он пытался заменить, в начале евангелия от Св. Иоанна, чтение, отличное от того, которое в настоящее время принято, и менее благоприятное для ортодоксальной доктрины божественности нашего Спасителя.

Эта задача была предпринята Барретье с большим рвением и продолжена им с соответствующим прилежанием, ибо он не только составил формальное опровержение Артемония, но и сделал большие коллекции из самых ранних писателей, относящиеся к истории ересей, которые он предлагал сначала опубликовать как прелиминарии к своей книге, но, обнаружив, что введение выросло наконец до большего объема, чем сама книга, он решил опубликовать его отдельно.

В то время как он был поглощен этими исследованиями, случай бросил пару глобусов в его руки, в октябре 1734 года, благодаря которым его любопытство было так сильно возвышено, что он отложил свой Артемониус и применил себя к географии и астрономии. За десять дней он был способен решить все проблемы в доктрине глобусов и достиг идей столь ясных и сильных обо всех системах, как древних, так и современных, что начал думать о совершении новых открытий; и для этой цели, отложив, на время, все поиски в древность, он использовал свой величайший интерес, чтобы добыть книги по астрономии и математике, и сделал такой прогресс за три или четыре месяца, что казалось, будто он провел всю свою жизнь над этим изучением; ибо он не только сделал астролябию и составил астрономические таблицы, но изобрел новые методы вычисления, или такие по крайней мере, которые казались новыми ему, потому что они не были упомянуты в книгах, которые он имел тогда возможность читать; и это достаточное доказательство, как быстроты его прогресса, так и широты его взглядов, что через три месяца после своего первого взгляда на пару глобусов он сформировал схемы для нахождения долготы, которые он отправил, в январе 1735 года, в Королевское общество в Лондоне.

Его схема, будучи рекомендованной обществу королевой, была рассмотрена ими со степенью внимания, которое, возможно, не было бы даровано попытке математика столь юного, если бы он не был удостоен столь прославленного покровительства. Но вскоре было обнаружено, что, из-за нехватки книг, он вообразил себя изобретателем методов, уже находящихся в общем употреблении, и что он не предложил никаких средств для обнаружения долготы, кроме тех, которые были уже испытаны и найдены недостаточными. Такова будет очень часто судьба тех, чье состояние либо осуждает их на изучение без необходимой помощи библиотек, либо кто, в слишком большой спешке, публикует свои открытия.

Эта попытка продемонстрировала, однако, такой образец его способности к математическому обучению и такое доказательство раннего мастерства, что Королевское общество Берлина приняло его как одного из своих членов в

1735.

Стр. 381. Принцы, которые обычно являются последними.

Барретье был отмечен гораздо раньше маркграфиней Ансбахской, которая в 1726 году послала за его отцом и матерью ко двору, где их сын, которого они взяли с собой, представил ей письмо на французском и адресовал другое на латыни молодому принцу; который впоследствии, в 1734 году, предоставил ему привилегию занимать книги из библиотек Ансбаха, вместе с ежегодной пенсией в пятьдесят флоринов, которой он пользовался в течение четырех лет.

В этом месте может быть не неуместным пересказать некоторые почести, дарованные ему, которые, если различия должны оцениваться знанием тех, кто дарует их, могут быть рассмотрены как более ценные, чем те, которые он получил от принцев.

В июне 1731 года он был инициирован в университете Альтдорфа, и в конце 1732 года синод реформатских церквей, состоявшийся в Кристиан-Эрланге, допустил его присутствовать при их консультациях, и, чтобы сохранить память о столь необычайной транзакции, как прием мальчика одиннадцати лет в церковный совет, записал это в особой статье актов синода.

Стр. 383. Он был слишком доволен наукой и покоем.

Астрономия была всегда любимым занятием Барретье и так сильно поглощала его мысли, что он не охотно беседовал ни на какой другой предмет; и он не был так доволен любезностями величайших лиц, как беседой математиков. Астрономического наблюдения было достаточно, чтобы удержать его от двора или вызвать его внезапно из самых прославленных собраний; и не было никакой надежды насладиться его компанией, не пригласив какого-нибудь профессора, чтобы держать его в настроении и вовлечь его в дискурс; и невозможно было, без этого средства, убедить его позировать для своего портрета.

Там же. В Галле он продолжал свои занятия.

Мистер Барретье вернулся, 28 апреля 1735 года, в Галле, где он продолжал оставшуюся часть своей жизни, о которой может быть не неуместным дать более подробный отчет.

При своем поселении в университете он решил проявить свои привилегии как магистр искусств и читать публичные лекции студентам; замысел, от которого его отец не мог отговорить его, хотя он не одобрял его; так верно почести или предпочтения, слишком рано дарованные, одурманивают величайшие способности. Он опубликовал приглашение на три лекции; одну критическую о книге Иова, другую об астрономии и третью о древней церковной истории. Но этим занятием он вскоре был сделан утомленным из-за дерзости своих слушателей, усталости, которую оно вызывало, и прерывания его занятий, которое оно производило, и, поэтому, через две недели, он отказался полностью от своих лекций и никогда впоследствии не возобновлял их.

Он затем применил себя к изучению права, почти против своей собственной наклонности, которую, однако, он преодолел настолько, чтобы стать регулярным посетителем лекций по этой науке, но тратил все свое другое время на различные занятия.

Первый год его проживания в Галле был потрачен на естественную философию и математику; и едва ли какой-либо автор, древний или современный, который трактовал об этих частях обучения, был пренебрежен им, и он не был удовлетворен знанием того, что было открыто другими, но делал новые наблюдения и составлял огромные вычисления для своего собственного использования.

Он затем вернулся к церковной истории и начал ретушировать свой Отчет о Ересях, который он начал в Швабахе: по этому случаю он читал примитивных писателей с большой точностью и сформировал проект регулирования хронологии тех веков; который произвел Хронологическую Диссертацию о преемственности Епископов Рима, от Св. Петра до Виктора, напечатанную на латыни в Утрехте, 1740 года.

Он впоследствии был полностью поглощен применением к изящной литературе и читал не только множество писателей на греческом и латинском, но и на немецком, голландском, французском, итальянском, английском и арабском языках, и, в последний год своей жизни, он был поглощен изучением надписей, медалей и древностей всех наций.

В 1737 году он возобновил свой замысел нахождения верного метода обнаружения долготы, который он вообразил себе достигшим точными наблюдениями склонения и наклонения иглы, и отправил в академию наук и в Королевское общество Лондона, в то же время, отчет о своих схемах; на что было сначала отвечено Королевским обществом, что она кажется той же самой, которую мистер Уистон представил перед ними; и впоследствии академией наук, что его метод был лишь очень мало отличным от того, который был предложен М. де ла Круа, и который был остроумным, но неэффективным.

Мистер Барретье, обнаружив свое изобретение уже в владении двух людей, выдающихся математическим знанием, отказался от всех поисков долготы и занялся исследованием египетских древностей, которые он предлагал освободить от их нынешней неясности, расшифровав иероглифы и объяснив их астрономию; но этот замысел был прерван его смертью.

Стр. 384. Уверенность и спокойствие.

Таким образом умер Барретье, на 20-м году своей жизни, дав доказательство того, сколько может быть исполнено за столь короткое время неутомимым прилежанием. Он был не только мастером многих языков, но искусным почти в каждой науке и способным отличиться в каждой профессии, кроме той, что физика, от которой он был обескуражен, заметив разнообразие мнений среди тех, кто был консультирован относительно его собственных расстройств.

Его обучение, однако обширное, не подавило или перегрузило его естественные способности, ибо его гений всегда казался преобладающим; и когда он исследовал различные мнения писателей всех веков, он рассуждал и определял для себя, имея ум одновременно всеобъемлющий и деликатный, активный и внимательный. Он был способен рассуждать с метафизиками на самые абстрактные вопросы или оживить самые неприятные предметы веселостью своей фантазии. Он писал с большой элегантностью и достоинством стиля и имел особое счастье готовности и легкости во всем, что он предпринимал, будучи способным, без предумышления, переводить один язык в другой. Он не был имитатором, но прокладывал новые пути и формировал оригинальные системы. Он имел быстроту восприятия и твердость памяти, которые позволяли ему читать с невероятной быстротой и, в то же время, удерживать то, что он читал, так чтобы быть способным вспоминать и применять это. Он переворачивал тома в мгновение и выбирал то, что было полезно для его цели. Он редко делал выдержки, кроме книг, которые он не мог добыть, когда мог нуждаться в них второй раз, будучи всегда способным найти у любого автора, с большой экспедицией, то, что он однажды прочитал. Он прочел, за одну зиму, двадцать огромных фолиантов; и каталог книг, которые он занимал, состоял из сорока одной страницы в кварто, письмо плотное, и названия сокращенные. Он был постоянным читателем литературных журналов.

Что касается общей жизни, он имел некоторые особенности. Он не мог выносить музыку, и если он был когда-либо вовлечен в игру, не мог внимать ей. Он не любил ни вина, ни развлечений, ни танцев, ни спортов поля, ни облегчал свои занятия никаким другим отвлечением, кроме ходьбы и беседы. Он ел мало мяса и жил почти полностью на молоке, чае, хлебе, фруктах и сладостях.

Он имел большую живость в своем воображении и рвение в своих желаниях, которые легкий метод его образования никогда не подавлял; он, поэтому, беседовал среди тех, кто получил его доверие, с большой свободой, но его фавориты не были многочисленны, и другим он был всегда сдержан и молчалив, без малейшей наклонности обнаруживать свои чувства или выставлять свое обучение. Он никогда не фиксировал свой выбор на какой-либо должности, ни ограничивал свои взгляды какой-либо профессией, будучи желающим ничего, кроме знания, и полностью незапятнанным алчностью или амбицией. Он сохранял себя всегда независимым и никогда не был известен как виновный во лжи. Его постоянное применение к обучению подавляло те страсти, которые предают других его возраста нерегулярностям, и исключало все те искушения, которым люди подвергаются из-за праздности или общих развлечений.

МОРЕН [47].

Льюис Морен родился в Ле-Мане 11 июля 1635 года в семье, отличавшейся своим благочестием. Он был старшим из шестнадцати детей — семьи, чье состояние никак не соответствовало такому количеству отпрысков и которая у людей, менее покорных провидению, вызвала бы великое беспокойство и тревогу.

Родители не упустили ничего в его воспитании, что требовалось религией и что позволяло их состояние. Ботаника оказалась тем предметом, который завладел его склонностями, как только проявился склад его дарования. Сельский житель, снабжавший местных аптекарей, стал его первым учителем, которому он платил за наставления теми немногими деньгами, что удавалось раздобыть, или теми, что давали ему на покупку еды после обеда. Таким образом, воздержанность и щедрость проявились вместе с его страстью к ботанике, а удовлетворение желания, безразличного самого по себе, было достигнуто упражнением в двух добродетелях.

Вскоре он овладел всеми знаниями своего учителя и был вынужден расширять свое знакомство с растениями, наблюдая их самостоятельно в окрестностях Ле-Мана. Закончив грамматические штудии, он был отправлен изучать философию в Париж, куда отправился пешком, подобно студенту-ботанику, стараясь не упустить такой возможности для совершенствования.

Когда курс философии был завершен, любовь к ботанике предопределила его выбор в пользу медицины, и с того времени он начал вести образ жизни, который никогда не превосходили ни показная пышность философа, ни суровость анахорета; ибо он ограничивал себя хлебом и водой, а в крайнем случае не позволял себе ничего, кроме фруктов. Благодаря этому методу он сохранял постоянную свободу и ясность духа, всегда одинаково пригодные для занятий; ибо его душа не имела оснований жаловаться на то, что она подавлена материей. Этот режим, сколь бы необычным он ни был, имел много преимуществ: он сохранял его здоровье — преимущество, которому очень немногие придают должное значение; он давал ему право проповедовать диету и воздержание своим пациентам; и он сделал его богатым без помощи фортуны; богатым не для себя, а для бедных, которые были единственными, кто извлекал пользу из этого искусственного достатка, который, в отличие от всех прочих, труднее всего приобрести. Легко представить, что, пока он практиковал в самом сердце Парижа, соблюдая суровую умеренность отшельника, Париж отличался для него от пустыни лишь тем, что снабжал его книгами и беседами с учеными мужами.

В 1662 году он был допущен к званию доктора медицины. Примерно в то же время доктор Фагон, доктор Лонге и доктор Галуа, все выдающиеся знатоки ботаники, были заняты составлением каталога растений Королевского сада, который был опубликован в 1665 году под именем доктора Валло, тогдашнего первого врача: во время работы над этим трудом с доктором Мореном часто советовались, и именно из этих бесед доктор Фагон проникся к нему особым уважением, которое сохранял всегда.

После нескольких лет врачебной практики он был принят в качестве кандидата в госпиталь Отель-Дьё, где должен был регулярно стать штатным врачом при первой же вакансии; но простые, ничем не подкрепленные заслуги продвигаются медленно, если, что случается нечасто, продвигаются вообще. Морен не был знаком с искусствами, необходимыми для осуществления карьерных планов; умеренность его желаний избавила его от необходимости изучать их, а уединенность его жизни лишила его всякой возможности. В конце концов, однако, справедливость восторжествовала вопреки интригам и пристрастности; но его продвижение ничего не добавило к его положению, кроме возможности более широкой благотворительности; ибо все деньги, которые он получал в качестве жалованья, он клал в казну госпиталя, всегда, как он полагал, оставаясь незамеченным. Не довольствуясь тем, что служил бедным бесплатно, он сам платил им за то, чтобы они позволяли ему служить им.

Его репутация в Париже возросла настолько, что мадемуазель де Гиз пожелала сделать его своим врачом; но лишь с трудом его другу, доктору Додару, удалось убедить его принять это место. Вследствие этого нового назначения он был вынужден содержать экипаж — принадлежность, совершенно не соответствующую его нраву; но, соблюдая те внешние приличия, которые публика имела право от него требовать, он ни в чем не уступил в своей прежней суровости в более частных и существенных сторонах своей жизни, которые он всегда имел возможность устраивать согласно своему собственному расположению.

Через два с половиной года принцесса заболела, и Морен, будучи великим мастером прогнозов, потерял надежду на ее выздоровление. В то время, когда она сама не видела опасности, он объявил ее смерть неизбежной; заявление в высшей степени неприятное, но которое было сделано для него легче, чем для кого-либо другого, благодаря его благочестию и бесхитростной простоте. И его искренность не повлекла за собой никаких дурных последствий для него самого; ибо принцесса, тронутая его рвением, сняла кольцо с пальца, отдала его ему как последний залог своей привязанности и вознаградила его еще более к его удовлетворению, приготовившись к смерти с истинно христианским благочестием. Она оставила ему по завещанию ежегодную пенсию в две тысячи ливров, которая всегда исправно ему выплачивалась.

Едва принцесса скончалась, как он избавился от обременительного экипажа и удалился в Сен-Виктор, не имея слуги; увеличив, однако, свой ежедневный рацион небольшим количеством риса, сваренного на воде. Додар, взявший на себя труд быть честолюбивым за него, добился при восстановлении академии в 1699 году его назначения ассоциированным ботаником; не зная, о чем он, несомненно, был бы рад узнать, что ввел в это собрание человека, который должен был сменить его на посту штатного члена.

Доктор Морен не был тем, кому приходилось трудиться, приспосабливаясь к обязанностям своего положения, но всегда обнаруживал, что естественно к ним приспособлен. Поэтому ему не стоило труда постоянно посещать собрания академии, несмотря на расстояние, пока у него хватало сил выдерживать дорогу. Но его режим был не столь эффективен для поддержания бодрости, как для предотвращения недугов; и, будучи шестидесяти четырех лет от роду при вступлении в должность, он не мог продолжать свою деятельность более года после смерти Додара, которого сменил в 1707 году.

Когда г-н Турнефор отправился проводить свои ботанические изыскания в Левант, он попросил доктора Морена занять его место демонстратора растений в Королевском саду и вознаградил его за хлопоты, посвятив ему новое растение, привезенное с востока, под названием Morina orientalis, подобно тому как он назвал другие Do-darto, Fagonne, Bignonne, Phelipée. Это комплименты, подобающие ботаникам не только по отношению к людям своего ранга, но и к величайшим особам; ибо растение — это памятник более долговечный, чем медаль или обелиск; и все же, как доказательство того, что даже эти средства не всегда достаточны, чтобы донести до потомства соединенное с ними имя, Nicotiana ныне едва ли известна под иным названием, кроме как табак.

Доктор Морен, достигнув преклонных лет, был вынужден взять слугу и, что было еще более существенным изменением, убедил себя принимать по унции вина в день, которую отмерял с той же точностью, что и лекарство, граничащее с ядом. В то же время он оставил всю свою практику в городе, ограничив ее бедными из своего района и посещениями Отель-Дьё; но по мере того как его слабость усиливалась, он был вынужден увеличить количество вина, которое, однако, всегда продолжал отмерять по весу [48].

В семьдесят восемь лет ноги перестали его носить, и он почти не вставал с постели; но его интеллект оставался неповрежденным, за исключением последних шести месяцев жизни. Он скончался, или, чтобы использовать более подходящий термин, угас 1 марта 1714 года в возрасте восьмидесяти лет, без какой-либо болезни, просто от недостатка сил, насладившись, благодаря своему режиму, долгой и здоровой жизнью, а также кроткой и легкой кончиной.

Этот необычайный режим был лишь частью ежедневного распорядка его жизни, все отправления которого совершались с регулярностью и точностью, почти приближающимися к движению планет.

Он ложился спать в семь и вставал в два круглый год. Утро он проводил три часа в молитвах, а в Отель-Дьё отправлялся летом между пятью и шестью, а зимой между шестью и семью, слушая мессу, по большей части, в Нотр-Дам. После возвращения он читал Священное Писание, обедал в одиннадцать и, когда стояла хорошая погода, гулял до двух в Королевском саду, где осматривал новые растения и предавался своей самой ранней и сильной страсти. Оставшуюся часть дня, если у него не было бедных для посещения, он запирался и читал книги по литературе или медицине, но главным образом по медицине, как того требовал долг его профессии. Это было также время, когда он принимал визиты, если таковые ему наносились. Он часто повторял: «Те, кто приходит навестить меня, оказывают мне честь; те, кто не приходит, делают мне одолжение». Легко представить, что человека такого нрава не осаждали приветствиями: лишь изредка находился какой-нибудь Антоний, который наносил визит Павлу.

Среди его бумаг был найден греко-латинский указатель к Гиппократу, более полный и точный, чем указатель Пини, который он закончил лишь за год до смерти. Такая работа требовала усердия и терпения отшельника [49]. Существует также журнал погоды, который велся без перерыва более сорока лет, в котором он точно записывал состояние барометра и термометра, сухость и влажность воздуха, изменения ветра в течение дня, дождь, грозы и даже внезапные бури, в очень удобной и краткой форме, которая демонстрирует на малом пространстве большой ряд различных наблюдений. Какое множество подобных замечаний ускользнуло бы от человека, менее последовательного в своей жизни, чье внимание было бы рассеяно на обыденные предметы!

Все состояние, которое он оставил, — это коллекция медалей, коллекция трав и библиотека, оцененная в две тысячи крон; что делает очевидным, что он тратил гораздо больше на свой разум, чем на свое тело.

БУРМАН [50].

Питер Бурман родился в Утрехте 26 июня 1668 года. Семья, из которой он происходил, на протяжении нескольких поколений порождала людей, весьма выдающихся своим благочестием и ученостью; и его отец, который был профессором богословия в университете и пастором города Утрехта, был одинаково прославлен строгостью своей жизни, эффективностью и ортодоксальностью своих проповедей, а также ученостью и ясностью своих академических лекций.

От помощи и наставлений, в которых такой отец, несомненно, был бы воодушевлен гением этого сына, чтобы не упустить их, он был печально отрезан в одиннадцать лет, будучи в то время, после смерти отца, полностью отданным на попечение матери, чьим усердием, благочестием и благоразумием его образование было устроено так, что у него почти не было причин, кроме сыновней нежности, сожалеть о потере отца.

Примерно в это время он был отправлен в публичную школу Утрехта для обучения ученым языкам; и это даст не самое обычное представление о его способностях и прилежании, если рассказать, что он прошел через все классы и был принят в университет на тринадцатом году жизни.

Это сообщение о быстроте его прогресса в первой части его занятий настолько изумительно, что, хотя оно засвидетельствовано его другом, доктором Остердайком, о котором нельзя разумно подозревать, что он сам обманут или что он может желать обмануть других, оно должно быть признано далеко выходящим за пределы вероятности, если рассматривать его применительно к методам образования, практикуемым в нашей стране, где нередко величайший гений и самые обширные способности оказываются запутаны на десять лет в тех тернистых путях литературы, которые Бурман, как представлено, прошел менее чем за два; и мы должны, несомненно, признать, что искуснейшие из наших учителей значительно превзойдены мастерством голландских педагогов, или же способности наших величайших ученых далеко уступают способностям Бурмана.

Но чтобы привести это повествование к правдоподобию, необходимо, чтобы восхищение уступило место исследованию и чтобы было обнаружено, какой уровень знаний в литературе ожидается от студента, просящего о принятии в голландский университет. Следует заметить, что в университетах иностранных государств есть профессора филологии, или гуманитарных наук, чья обязанность — обучать младшие классы грамматике, риторике и языкам; и они не приступают к изучению философии, пока не пройдут курс филологических лекций и упражнений, на которые в некоторых местах обычно отводится два года.

Английская система образования, которая в отношении академических занятий более строга и ставит литературные почести выше, чем в любой другой стране, требует от юношей, которые посвящаются в наши колледжи, такой степени филологических знаний, которая достаточна для квалификации к лекциям по философии, читаемым им на латыни, и позволяет им продолжать другие занятия без посторонней помощи; так что можно предположить, что Бурман при поступлении в университет не обладал ни такими навыками в языках, ни такой способностью к сочинительству, какие часто встречаются в высших классах английской школы; и, возможно, был лишь умеренно сведущ в латыни и обучен первым началам греческого.

В университете он был передан на попечение ученого Гревюса, чье уважение к его отцу склонило его к тому, чтобы руководить его занятиями с более чем обычным вниманием, что вскоре было подтверждено и усилено его открытиями гения своего ученика и наблюдениями за его прилежанием.

Одним из качеств, которые в значительной степени способствовали квалификации Гревюса как наставника юношества, была проницательность, с которой он легко обнаруживал преобладающую способность каждого ученика и то особое назначение, для которого природа отвела его к какому-либо виду литературы, и благодаря которой он вскоре смог определить, что Бурман был замечательно приспособлен к классическим занятиям, и предсказать великие успехи, которых он достигнет, усердно следуя направлению своего гения.

Воодушевленный поддержкой столь прославленного наставника, он продолжал с прежней энергией и в течение нескольких лет не только посещал лекции Гревюса, но и использовал любую другую возможность для совершенствования с таким усердием, какого справедливо можно было ожидать для достижения необычайных успехов.

Достигнув таким образом достаточной степени классических знаний, чтобы квалифицироваться для изысканий в других науках, он применил себя к изучению права и опубликовал диссертацию de Vicesima Hæreditatum, которую публично защитил под руководством профессора Ван Мейдена с такой ученостью и красноречием, что это снискало ему громкие аплодисменты.

Воображая тогда, что общение с другими учеными мужами может быть полезно для его дальнейшего совершенствования, и справедливо полагая, что представления, сформированные в каком-либо одном учебном заведении, по большей части ограничены и пристрастны, он отправился в Лейден, где изучал философию в течение года у М. де Вольдера, чья знаменитость была столь велика, что аудитории, отведенные для наук, которые входило в его обязанности преподавать, не могли вместить, несмотря на свою обширность, слушателей, стекавшихся на его лекции со всех концов Европы.

И все же он не позволил себе увлечься философскими рассуждениями в ущерб тем занятиям, которыми был занят ранее и к которым, возможно, был лучше приспособлен по природе; ибо он посещал в то же время объяснения Рикиуса по Тациту и лекции Джеймса Гроновиуса по греческим писателям, и его часто слышали признающим в преклонном возрасте ту помощь, которую он получил от них.

Проведя таким образом год в Лейдене с большой пользой, он вернулся в Утрехт и вновь применил себя к филологическим занятиям с помощью Гревюса, чьи ранние надежды на его гений теперь возросли до полной уверенности в том превосходстве, которого он впоследствии достиг.

В Утрехте, в марте 1688 года, на двадцатом году жизни, он был возведен в степень доктора права; по каковому случаю он опубликовал ученую диссертацию de Transactionibus и защитил ее с присущим ему красноречием, ученостью и успехом.

Достижение этой чести было далеко от того, чтобы произвести на Бурмана тот эффект, который слишком часто наблюдался у других, кто, не имея, по их собственному мнению, более высокой цели для честолюбия, впадали в праздность и беспечность и проводили остаток жизни в ленивом наслаждении своими академическими достоинствами. Бурман стремился к дальнейшим улучшениям и, не удовлетворяясь возможностями для литературного общения, которые предоставлял Утрехт, путешествовал по Швейцарии и Германии, где приобрел приумножение как славы, так и знаний.

По возвращении из этой поездки он занялся юридической практикой и вел несколько дел с такой репутацией, на какую мог надеяться человек, соединивший со своим знанием права украшения изящной словесности и строгое рассуждение истинной философии; и который был способен использовать в каждом случае грации красноречия и силу аргументации.

В то время как Бурман стремительно приближался к высокой репутации в судах и к тем богатствам и почестям, которые всегда следуют за ней, он был призван в 1691 году магистратами Утрехта взять на себя обязанности сборщика десятин, должность в том месте весьма почетную, которую он поэтому принял как доказательство их доверия и уважения.

Во время работы на этой должности он женился на Еве Клоттербок, молодой леди из хорошей семьи, обладавшей необычайным умом и красотой, от которой у него было десять детей, из которых восемь умерли в раннем возрасте; и только два сына, Фрэнсис и Каспар, дожили до того, чтобы утешить свою мать после смерти отца.

Ни общественные дела, ни домашние заботы не отвлекали Бурмана от продолжения его литературных изысканий; которыми он настолько расположил к себе Гревюса, что был рекомендован им вниманию Утрехтского университета и, соответственно, в 1696 году был избран профессором красноречия и истории, к чему было добавлено через некоторое время профессорство греческого языка, а затем и политики; столь разнообразными они считали его способности и столь обширными — его знания.

При вступлении в эту новую область он произнес орацию о красноречии и поэзии.