«Работы Джона Драйдена, том 18»

Ваш самый обязанный и самый покорный слуга, Джон Драйден.

[Надпись не сохранилась.]

ПИСЬМО XXX. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, 12 декабря 1698 г.

Поскольку все мои письма — не что иное, как признание ваших милостей ко мне, неудивительно, что они все одинаковы: ибо они могут лишь выражать одно и то же, так как я вечно получающий, а вы — дающая. Хотел бы я, чтобы в моей власти было склонить чашу весов в другую сторону, чтобы я мог увидеть, как вы, обладающая столь превосходным остроумием, могли бы отблагодарить со своей стороны. Не называя себя или свою жену, мой сын Чарльз — главный хвалитель вашего последнего полученного подарка; который, будучи в последнее время несколько нездоров, имеет обыкновение заказывать на ужин нечто подобное, что мы здесь называем костными пудингами; но вкус вашего так испортил его рынки здесь, что между ними нет ни малейшего сравнения. Вы не того возраста, чтобы быть Сивиллой, и все же я думаю, что вы пророчица; ибо адрес на вашей корзине был для него; и он, вероятно, насладится большей их частью: ибо я всегда считаю, что молодые более достойны, чем старые; особенно потому, что вы из первых, и что он поправляется от вашего лекарства. Я очень рад слышать, что мой кузен, ваш отец, собирается или уже приехал в город; возможно, этот воздух будет так же полезен ему, как и мне: но вы ничего не пишете о своем здоровье, и я боюсь, что Коттерсток слишком лихорадочный для этого сезона. Моя жена и сын передают вам свою нижайшую благодарность и поклон; как и я передаю свой кузине Стюард; и остаюсь, сударыня,

Ваш самый обязанный покорный слуга, Джон Драйден.

Миссис Стюард, в Коттерсток, близ Оундла, в графстве Нортгемптон, сие. Оставить у почтмейстера Оундла.

ПИСЬМО XXXI. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, Сретение, 1698[-9] г.

Старики не так нечувствительны к красоте, как, может быть, вы, молодые леди, думаете. Что касается меня, я должен признать, что ваши прекрасные глаза сделали меня вашим рабом еще до того, как я получил ваши прекрасные подарки. Ваше письмо не оставляет у меня сомнений в том, что они ничего не потеряли в своем блеске, потому что оно было написано вашей собственной рукой; и, не слыша о лихорадке или ознобе, я буду тешить себя мыслью, что они полностью покинули вас. Я также хотел бы льстить себя надеждой навестить вас в Коттерстоке следующим летом; но мое нездоровье, возможно, помешает мне. Но если я буду достаточно здоров, чтобы путешествовать так далеко на север, как Нортгемптоншир, вы можете быть уверены в госте, которого принимали слишком хорошо, чтобы не побеспокоить вас снова.

Мой сын, о котором вы оказали мне любезность спросить, поправляется от своего недуга очень медленно; воздух Англии до сих пор не подходит ему так хорошо, как воздух Италии. Врачи предлагают Бат и ему, и мне: но мы еще не решили окончательно насчет этой поездки; ибо этот город так тесен и так плохо расположен, что, возможно, воздух может принести нам больше вреда, чем воды — пользы: по этой причине мы намерены сначала попробовать их здесь; и если мы не обнаружим того хорошего эффекта, который обещан от них, мы избавим себя от труда ехать туда. Тем временем, в промежутках между приемом лекарств и другими средствами, которые я использую от камней, я все еще продолжаю трудиться: всегда поэт, и никогда не хороший. Я провожу время иногда с Овидием, а иногда с нашим старым английским поэтом Чосером; переводя такие истории, которые больше всего радуют мою фантазию; и намерен, помимо них, добавить кое-что от себя; так что не исключено, что до того, как лето пройдет, я могу приехать к вам с томом в руке, как собака из воды, с уткой в зубах. Что касается редкостей, которые вы обещаете, если бы нищие могли выбирать, часть корейки честного бекона порадовала бы мой аппетит больше, чем все костные пудинги; ибо я люблю их больше в простом виде; имея очень вульгарный желудок. Моя жена и ваш кузен Чарльз передают вам свой нижайший поклон и благодарность за то, что вы помните о них. Я представляю свой поклон моему достойному кузену, вашему мужу, и остаюсь, со всем уважением,

Сударыня, Ваш самый обязанный слуга, Джон Драйден.

Миссис Стюарт, в Коттерсток близ Оундла, в Нортгемптоншире, сие. Оставить у почтмейстера Оундла.

ПИСЬМО XXXII. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, Четверг, 9 февраля 1698[-9] г.

На этот раз я должен последовать плохому примеру и отправить вам письмо короче вашего короткого: вам помешали танцоры, а я вынужден танцевать под дудку весь этот вечер после хлопотного дела, как только напишу это и запечатаю. Могу лишь заверить вас, что ваш отец и мать, и все ваши родственники здоровы, или были вчера, когда я посылал узнать об их благополучии. Во вторник вечером у нас был сильный ветер, который снес три моих дымохода и разобрал всю одну сторону моего дома, сбросив черепицу. Мои соседи, да и весь город, пострадали в большей или меньшей степени; а некоторые были убиты. Большие деревья в Сент-Джеймсском парке многие вырваны с корнем; как это было перед смертью Оливера Кромвеля и покойной королевы: но ваш отец не понес ущерба. Я послал своего человека за подарком, который вы предназначали мне; но он вернулся с пустыми руками; ибо не было такого человека, как Картер, возчик, останавливающийся в «Медведе и оборванном посохе» в Смитфилде, и никто там никогда не слышал о такой личности; из чего я догадываюсь, что кто-то обманул вас поддельным именем. И все же мои обязательства те же; и милость всегда будет признаваться

Сударыня, Ваш самый покорный слуга и родственник, Джон Драйден.

Миссис Стюарт, в Коттерсток близ Оундла и т. д.

ПИСЬМО XXXIII. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, 4 марта 1698[-9] г.

У меня есть причина быть довольным тем, что пишу вам, потому что вы ежедневно даете мне поводы быть довольным. Подарок, который вы сделали мне на этой неделе, я получил; и он будет частью угощения, которое я должен устроить для трех моих друзей примерно в следующий вторник: мой кузен Драйден из Честертона также изволил добавить к нему индейку с яйцами и хорошего молодого гуся; помимо очень доброго письма и новостей о его собственном хорошем здоровье, которое я ценю больше всего остального; он такой благородный благодетель для бедного и столь незаслуживающего родственника, да еще и другого вероисповедания в вопросах религии. Ваш запрос о его благополучии и передача моего одновременно обязали и его, и меня. Надеюсь, мой добрый кузен Стюарт будет часто навещать его, особенно до окончания охоты, чтобы быть утешением ему в его скорби о потере его дорогого брата, который был необычайно добродушным человеком и моим большим другом. Упражнения, я знаю, — это жизнь моего кузена Драйдена, и чем чаще он будет выезжать, тем лучше будет для его здоровья. Мы, бедные католики, ежедневно ожидаем выхода самой суровой прокламации против нас; и в то же время убеждены, что король очень не желает преследовать нас, считая нас лишь горсткой, к тому же безоружных; но архиепископ Кентерберийский — наш тяжкий враг, и тяжкий он во всех отношениях.

Сегодня была сыграна возобновленная комедия мистера Конгрива под названием «Двойной обман», которая никогда не пользовалась большим успехом. В театральной афише было напечатано: «Написано мистером Конгривом; с опущенными некоторыми выражениями». Что это были за выражения, вы можете легко догадаться, если видели «Газету» за понедельник, в которой содержится приказ короля о реформации сцены: но печатать имя автора в театральной афише — это новый порядок действий, по крайней мере в Англии. Когда появятся какие-либо рукописные стихи, стоящие вашего прочтения, вы обязательно их получите; потому что, будучи сама поэтессой, вы любите такие развлечения. Я все еще тружусь над книгой «Разнообразных эссе», которая, надеюсь, будет достаточно хороша; если нет, то шестьдесят семь лет можно простить. Чарльз еще не так оправился, как я желаю; но я могу сказать без тщеславия, что его добродетель и трезвость сделали его очень любимым во всех компаниях. И он, и его мать передают вам свою нижайшую благодарность за то, что вы помните о них. Пожалуйста, передайте мой поклон моему кузену Стюарту, от того, кто является и его, и вашим

Самым обязанным покорным слугой, Джон Драйден.

Вы можете видеть, что я спешил, написав на обратной стороне бумаги.

Миссис Стюард и т. д., как выше.

ПИСЬМО XXXIV. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, Вторник, 11 июля [1699 г.]

Поскольку я не могу обвинить себя в том, что получал от вас письма без ответа, так, с другой стороны, я обязан верить в это, потому что вы так говорите. Правда, у меня было так много приступов болезни и так много других неприятных дел, что я, возможно, получал эти милости и откладывал свою благодарность до тех пор, пока не забывал поблагодарить вас за них. Как бы то ни было, я не могу не признаться, что никогда еще ни один не отвечающий человек не был так вежливо упрекнут прекрасной леди. Я осмелился передать вам через ваших сестер о том беспокойстве, которое я намерен доставить вам этим летом; и добавил просьбу, чтобы вы изволили заказать для меня немного легкого пива, сваренного без хмеля или с очень незначительным его количеством; потому что я потерял здоровье в прошлом году, выпив горького пива в Тичмарше. Оно может быть кислым, но мне это не помешает, если оно будет достаточно легким. Что еще я должен просить, так это только одолжение вашей кареты, чтобы встретить меня в Оундле и довезти до вас: о чем я не премину уведомить вас заблаговременно. Мой нижайший поклон кузену Стюарту и вашим родственникам в Оундле. Моя жена и сын желают того же одолжения; и я, в частности,

Сударыня, Ваш самый покорный слуга, Джон Драйден.

Миссис Стюарт и т. д.

ПИСЬМО XXXV. СЭМЮЭЛУ ПИПСУ, ЭСКВАЙРУ.

PADRON MIO, 14 июля 1699 г.

Я помню, в прошлом году, когда я имел честь обедать с вами, вы изволили порекомендовать мне характер «Доброго пастора» Чосера. Любое ваше желание — для меня приказ; и соответственно я переложил его на свой английский, с такими дополнениями и изменениями, которые счел нужными. Переведя столько басен из Овидия, столько новелл из Боккаччо и сказок из Чосера, сколько составит довольно большой том в фолио, я намерен отдать их в печать в предстоящий Михайлов семестр. Тем временем мой Пастор желает чести быть представленным вам и обещает, что если вы найдете какой-либо изъян в его характере, он исправит его. В любое время, когда вам будет угодно, он будет ждать вас, а для более безопасной доставки я буду носить его в своем кармане; от того, кто есть

Вашего Падрона самый покорный слуга, Джон Драйден.

Сэмюэлу Пипсу, эсквайру, в его дом на Йорк-стрит, сие.

ПИСЬМО XXXVI. ОТВЕТ НА ПРЕДЫДУЩЕЕ МИСТЕРА ПИПСА.

СЭР, Пятница, 14 июля 1699 г.

Вы поистине обязали меня; и, возможно, говоря так, я более серьезен, чем вы можете легко подумать; ибо я искренне надеюсь, что благодаря этой вашей копии одного «Доброго пастора» я получу некоторое возмещение за ежечасное оскорбление, которое я терплю от вида столь многих распутных оригиналов.

Я с большим удовольствием встречусь с вами по этому случаю, когда бы вы ни позволили; если только вы не захотите удвоить это удовольствие для меня, позволив моей карете ждать вас (и кого вы еще сможете склонить к этой же милости для меня) сюда, к холодной курице и салату, в любой полдень после воскресенья, так как я как раз собираюсь выбраться на воздух на 2 дня.

Я, с глубочайшим уважением, Ваш достопочтенный и покорный слуга, С. П.

ПИСЬМО XXXVII. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, Суббота, 5 августа 1699 г.

Это лишь пара слов, чтобы пригрозить вам беспокойным гостем на следующей неделе: я взял места для себя и моего сына в оундлской карете, которая отправляется в следующий четверг, десятого числа этого августа; и надеюсь навестить прекрасную леди в Коттерстоке в пятницу, одиннадцатого. Если вам угодно прислать свою карету в Оундл, я избавлю кузину Крид от беспокойства с ее каретой. Все здесь — ваши самые покорные слуги, и в особенности старый калека, который называет себя

Ваш самый обязанный родственник и поклонник, Джон Драйден.

Миссис Стюарт, в Коттерсток, близ Оундла, в Нортгемптоншире. Сие. Оставить у почтмейстера Оундла.

ПИСЬМО XXXVIII. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, 28 сентября 1699 г.

Ваша доброта ко мне сделает вас заботливой о моем благополучии с тех пор, как я покинул Коттерсток. Мое путешествие в целом было таким счастливым, каким только могло быть без удовлетворения и чести вашего общества. Правда, хозяин дилижанса был не слишком вежлив со мной: ибо он свернул с дороги на первом же шагу и заставил нас ехать в Пилтон; там мы взяли прекрасную молодую леди восемнадцати лет и ее брата, молодого джентльмена; они родственники Трешемов, но не носят этой фамилии: оттуда мы поехали в Хайем, где у нас была старая служанка и молодая красивая девица: мы обедали в Блетсо и ночевали в Силсо, в шести милях за Бедфордом. Там мы высадили старуху и взяли дочь советника Дженнингса; ее отец ехал в кареттинской карете или рядом с ней, с другой компанией. Мы все вместе обедали в Хэтфилде и благополучно прибыли в город в семь часов вечера. У нас был молодой доктор, который ехал рядом с нашей каретой и, казалось, имел виды на нашу молодую леди из Пилтона, и все время скакал впереди, чтобы подготовить обед. Мой сын Чарльз знал его раньше как якобита; а теперь он отправляется на Антигуа с полковником Кодрингтоном, будучи ранее в Вест-Индии. Кто из наших двух молодых леди был красивее, я не знаю. Моему сыну больше понравилась дочь советника: я думал, что они обе равны. Но не поехав в Тичмарш-Гроув, а затем через Кэтворт, я упустил своих двух кроликов, которых мой кузен, ваш отец, дал мне с собой, и не смог увидеть свою сестру по дороге: я также был разочарован вином Рибадавия мистера Коула: но я почти решил подать в суд на дилижанс за то, что он увез меня на шесть или семь миль в сторону, что он не может оправдать.

Пожалуйста, примите мою благодарность за все ваши милости и милости кузины Стюарт; и, поручив моему сыну и мне все, что вы желаете сделать, дайте нам повод отомстить нашим добрым родственникам как в Оундле, так и в Коттерстоке. Будьте любезны, пусть ваш отец, ваша мать, ваши две прекрасные сестры и ваш брат найдут служение моего сына и мое приемлемым для них благодаря вашей передаче; и поверьте мне, что я со всей благодарностью, позвольте мне добавить, со всем обожанием,

Сударыня, Ваш самый обязанный покорный слуга, Джон Драйден.

Миссис Стюарт, в Коттерсток близ Оундла, в Нортгемптоншире, сие. Оставить у почтмейстера Оундла.

ПИСЬМО XXXIX. ПРАВОДОСТОЙНОМУ ЧАРЛЬЗУ МОНТЕГЮ.

СЭР, [Октябрь 1699 г.]

Эти стихи ожидали бы вас вместе с предыдущими, если бы им не требовалась та корректура, которую я им дал, чтобы они могли лучше выдержать взгляд столь великого судьи и поэта. Я теперь боюсь, что вытравил из них весь дух; как наш учитель Басби имел обыкновение пороть мальчика так долго, пока не делал из него законченного тупицу. Мой кузен Драйден видел их в деревне; и самым большим возражением, которое он сделал к ним, была сатира на голландскую доблесть в последней войне. Он просил меня опустить ее, (пользуясь его собственными словами) «из уважения, которое он питал к своему Суверену». Я подчинился его повелениям и оставил только похвалы, которые, я думаю, причитаются галантности моих собственных соотечественников. В описании, которое я сделал парламентского деятеля, я думаю, я не только нарисовал черты моего достойного родственника, но и высказал свое собственное мнение о том, каким должен быть англичанин в парламенте; и представляю это как мемориал моих собственных принципов всему потомству. Я советовался с суждением моих беспристрастных друзей, некоторые из которых имеют честь быть знакомыми с вами: и они думают, что нет ничего, что могло бы справедливо вызвать обиду в этой части поэмы. Я говорю это не для того, чтобы набросить тень на ваше суждение, (чего я не мог бы сделать, если бы попытался,) но чтобы заверить вас, что ничего, относящегося к общественности, не останется без вашего разрешения; ибо было бы недостатком здравого смысла желать вашего покровительства и решиться вызвать ваше недовольство. И так как я не буду рисковать своими надеждами на вашу защиту, отказываясь подчиниться вам в чем-либо, что я могу исполнить с моей совестью или моей честью, так я очень уверен, что вы никогда не наложите на меня никаких других условий. Мои мысли в настоящее время сосредоточены на Гомере; и по моему переводу первой «Илиады» я нахожу его поэтом, более соответствующим моему гению, чем Вергилий, и, следовательно, надеюсь, что могу воздать ему больше справедливости в его огненном стиле письма; который, будучи подвержен большим ошибкам, способен на большее количество красот, чем точность и трезвость Вергилия. Поскольку я желаю взяться за эту задачу ради чести моей страны, а также ради своей собственной, я не отчаиваюсь быть поощренным в этом вашей милостью, от того, кто есть

Сэр, Ваш самый покорный слуга, Джон Драйден.

ПИСЬМО XL. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, 7 ноября [1699 г.]

Даже ваши упреки приятны мне; ибо хотя они показывают, что вы сердитесь, все же они не лишены многих выражений вашей доброты; и поэтому я горд быть так отчитанным. И все же я не могу настолько оставить свою собственную защиту, чтобы признаться в какой-либо праздности или забывчивости с моей стороны. Что мешало мне писать вам, было ни нездоровье, ни, что еще хуже, неблагодарность; а поток мелких дел, которые все же необходимы для моего существования и о которых я надеялся дать вам хороший отчет до этого времени: но двор скорее говорит обо мне любезно, чем делает что-либо для меня, хотя они много обещают; и, возможно, они думают, что я буду продвигаться вперед, пока они отступают, в чем они будут сильно разочарованы; ибо я никогда не могу сделать ни дюйма сверх моей совести и моей чести. Если они будут рассматривать меня как человека, который сделал все возможное для улучшения языка, и особенно поэзии, и будут довольны моим согласием при нынешнем правительстве и воздержанием от сатиры на него, это я могу обещать, потому что могу исполнить; но я не могу ни принести присягу, ни оставить свою религию; потому что я не знаю, в какую церковь идти, если я оставлю католическую; они все так разделены между собой в вопросах веры, необходимых для спасения, и все же все принимают имя протестантов. Да будет угодно Богу открыть ваши глаза, как он открыл мои! Истина только одна; и те, кто однажды услышал о ней, не могут найти оправдания, если не примут ее. Но это вещи слишком серьезные для пустякового письма.

Если вы желаете услышать что-либо еще о моих делах, граф Дорсет и ваш кузен Монтегю оба видели две поэмы, герцогине Ормонд и моему достойному кузену Драйдену; и придерживаются мнения, что я никогда не писал лучше. Мои другие друзья разделены в своих суждениях, чему отдать предпочтение; но большая часть — за те, что моему дорогому родственнику; которые я исправил с такой тщательностью, что теперь они будут достойны его взгляда и не принесут ни одному из нас никакого позора после нашей смерти.

Сегодня должна быть сыграна новая трагедия, созданная мистером Хопкинсом, и, как я полагаю, в рифме. Он ранее написал пьесу в стихах под названием «Боадицея», которая вам, прекрасные дамы, понравилась; и он поэт, который пишет хорошие стихи, не зная как или почему; я имею в виду, он пишет естественно хорошо, без искусства, или учености, или здравого смысла. Конгрив болен подагрой в Барнет-Уэллсе. Я имел честь принять визит графа Дорсета и обедал с ним. Дела в Шотландии находятся в сильном брожении и близки к разрыву между двумя нациями; но при дворе говорят, что Франция и мы — душа в душу. Полагают, что король будет стремиться сохранить постоянную армию и сделает волнения в Шотландии предлогом для этого; мой кузен Драйден и деревенская партия, я полагаю, будут против этого; ибо когда дух поднят, трудно заклинать его обратно. Вы видите, что я скучен, когда пишу новости; но, возможно, кузен Крид будет рад услышать то, что, я полагаю, является правдой, хотя и не очень приятной. Надеюсь, он поправит здоровье в деревне, оставаясь там так долго. Мой поклон кузине Стюарт и всем в Оундле. Я, прекрасная кузина,

Ваш самый покорный слуга, Джон Драйден.

Миссис Стюарт, в Коттерсток, близ Оундла, в Нортгемптоншире, сие. Оставить на почте в Оундле.

ПИСЬМО XLI. МИССИС ЭЛИЗАБЕТ ТОМАС, МЛ.

СУДАРЫНЯ, 12 ноября 1699 г.

Письмо, которое вы изволили адресовать мне, чтобы оставить в кофейне прошлым летом, было большой честью; и ваши стихи, я думал, слишком хороши для женщины; некоторые из моих друзей, которым я их читал, были того же мнения. Не слишком галантно, должен признаться, говорить это о прекрасном поле; но совершенно точно, что они обычно пишут с большей мягкостью, чем силой. Напротив, вам не хватает ни энергии в мыслях, ни силы в выражениях, ни гармонии в размерах; и мне кажется, я нахожу много от Оринды в вашей манере; с которой я имел честь быть в родстве, а также быть знакомым. Но я не оставался ни дня в неведении относительно личности, которой был обязан; ибо, если вы помните, вы принесли стихи в книжную лавку и спрашивали там, как их можно отправить мне. В той же лавке оказался джентльмен, который, услышав, как вы говорите обо мне, и увидев бумагу в вашей руке, вообразил, что это пасквиль на меня, и велел своему слуге следить за вами, пока не узнал и ваше имя, и где вы живете, о чем он немедленно сообщил мне. Хотя я потерял его письмо, я помню, что вы живете где-то около Сент-Джайлса и являетесь единственной дочерью. Вы, должно быть, проводили время за чтением гораздо лучших книг, чем мои; иначе вы не могли бы достичь таких знаний, как я обнаружил у вас. Но Сильф вы или Нимфа, я не знаю: эти прекрасные существа, как уверяет нас ваш автор, граф Габалис, имеют желание быть крещенными, и так как вы оказываете мне любезность желать имени от меня, возьмите имя Коринны, если угодно; я имею в виду не ту леди, в которую был влюблен Овидий, а знаменитую фиванскую поэтессу, которая пять раз побеждала Пиндара, как говорят нам историки. Я назвал бы вас Сапфо, но слышал, что вы красивее. Поскольку вы видите, что я не совсем чужой вам, будьте любезны сделать меня счастливее лучшим знакомством с вами; и вместо стольких несправедливых похвал, которые вы мне расточаете, считайте меня достойным лишь быть,

Сударыня, Ваш самый покорный слуга и поклонник, Джон Драйден.

ПИСЬМО XLII. МИССИС ЭЛИЗАБЕТ ТОМАС, МЛ.

СУДАРЫНЯ, [Ноябрь 1699 г.]

Великое желание, которое я наблюдаю в вас писать хорошо, и те хорошие задатки, которыми Всемогущий Бог и природа наделили вас, заставляют меня не сомневаться, что при прилежании к учебе и чтении лучших авторов вы можете стать абсолютной госпожой поэзии. Это невыгодное искусство для тех, кто им занимается; но вы, кто пишет только для своего развлечения, можете проводить свои часы с удовольствием в нем и без предрассудков; всегда избегая (как я знаю, вы будете), той вольности, которую миссис Бен позволяла себе, писать свободно и навлекая, если позволите мне так сказать, некоторый скандал на скромность своего пола. Признаюсь, я последний человек, который должен, по справедливости, осуждать ее, сам будучи слишком большим либертином в большинстве моих поэм; которые я был бы рад иметь время либо очистить, либо увидеть их честно сожженными. Но мне не нужно говорить это вам, которая слишком хорошо рождена и слишком хорошо воспитана, чтобы упасть в эту грязь.

Тем временем я посоветовал бы вам не слишком доверять «Пасторалям» Вергилия; ибо, как бы они ни были превосходны, все же Феокрит далеко впереди него, как в мягкости мысли, так и в простоте выражения. Мистер Крич перевел этого греческого поэта, которого я не читал на английском. Если у вас есть какие-либо значительные недостатки, они состоят главным образом в выборе слов и их расстановке так, чтобы стих звучал плавно; но я в настоящее время так занят своими собственными исследованиями, что у меня нет досуга спускаться к частностям; оставаясь, тем временем, прекрасной Коринны

Ваш покорнейший и преданнейший слуга, Джон Драйден.

P.S. Я придержу ваши два экземпляра, пока они вам не понадобятся и вы не пожелаете прислать за ними.

ПИСЬМО XLIII. МИССИС СТЮАРД.

Суббота, 26 ноября [1699 г.]

После долгого ожидания, сударыня, наконец ваше счастливое письмо дошло до вашего слуги, который почти отчаялся его получить. Единственным моим утешением была надежда увидеть вас и то, что вы откладывали письмо, желая удивить меня своим присутствием и приехать в город вместе со своими родными. Ваш сосед, мистер Прайс, внушил мне опасение, что мой кузен, ваш отец, рискует стать шерифом в следующем году; но я надеюсь, что это беспочвенные тревоги и что в деревне его удерживает лишь теплая погода. Если вы приедете на следующей неделе, вас ждет новая трагедия, которую автор ее, некий мистер Деннис, превозносит до небес; а полковник Кодрингтон, видевший ее, готовит публику к громким аплодисментам. Она называется «Ифигения» и является подражанием Еврипиду, древнегреческому поэту. Ее будут ставить в театре Беттертона; а другая пьеса с тем же названием очень скоро появится на сцене в Друри-Лейн. Недавно я навещал герцогиню Норфолкскую, и она отзывается о вас с большой любовью и уважением. Ваш кузен Монтегю после нынешней парламентской сессии будет возведен в графское достоинство Бристоля, и я надеюсь, что он по-прежнему мой друг: но боюсь, что я не в том положении, чтобы рассчитывать на любезность, имея канцлера своим врагом и будучи не в силах отречься от дела, за которое я так долго страдал. Мой кузен Драйден из Честертона в городе и остановился у моего брата в Вестминстере. Мой сын видел его и был очень любезно принят. Пусть это письмо не считается ни за что, ибо в нем нет ничего, кроме новостей, и так мало о главном деле, а именно — заверить мою прекрасную кузину в том, как сильно я ею восхищаюсь, и остаюсь ее

преданнейшим слугой, Джон Драйден.

Я не пишу никаких рекомендаций нашим друзьям в Аундле, поскольку полагаю, что они покидают это место; но желаю моей кузине Стюарт сына, столь же похожего на мисс Джем, сколь вы с ним можете его сделать. Мои жена и сын никогда не забывают выразить вам обоим свою признательность.

Для миссис Стюарт, в Коттерсток близ Аундла, в графстве Нортгемптон. Оставить на почте в Аундле.

ПИСЬМО XLIV. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, Четверг, 14 декабря 1699 г.

Когда у меня слишком много дел или не хватает здоровья, чтобы написать вам, я считаю, что время потеряно, или, по крайней мере, совесть упрекает меня в том, что я провожу его дурно. Сейчас моя голова полна забот, а тело нездорово. Моя книга печатается, а книготорговец не торопится. Прошлой ночью перед сном у меня был неприятный приступ рвоты; а мой сын Чарльз лежит больной в постели с коликами, которые мучают его уже почти неделю. При всем этом я не могу не вспомнить, что вы обвинили меня в варварстве — надеюсь, только в шутку — за то, что я перепутал одного шерифа с другим, что произошло из-за того, что я плохо слышу. Я искренне сожалею, что обременительная должность выпала на долю моего кузена Стюарта. Но мой кузен Драйден утешает меня тем, что это должно было случиться рано или поздно, как оспа; и лучше перенести это в молодости, чем в старости. Надеюсь, это не оставит глубоких следов и что ваше состояние пострадает от этого не больше, чем ваша красота от прибавления года. Моя кузина, ваша мать, была вчера у моей жены, хотя мне не посчастливилось быть дома. Обе «Ифигении» прошли с плохим успехом; и, будучи поставлены одна против другой на той же неделе, они столкнулись, как два гнилых корабля, которые не выдержали удара и пошли ко дну. Королевская прокламация против порока и нечестия вышла в печати; но глубокая болезнь не лечится слабым лекарством. Священники, которые должны ее читать, найдут от нее так же мало толку, как и от своих скучных проповедей: это пугало, которое не отпугнет многих птиц от разорения полей и садов. Лучшая новость, которую я слышу, — это то, что в этом году налоги на землю будут не слишком высоки: пусть это утешит вас в связи с вашим шерифством и сохранит меня в вашей милости, ибо я, прекрасная кузина,

Ваш вернейший и обязанный слуга, Джо. Драйден.

Для миссис Стюарт, в Коттерсток, близ Аундла, в Нортгемптоншире. Оставить у почтмейстера Аундла.

ПИСЬМО XLV. МИССИС ЭЛИЗАБЕТ ТОМАС, МЛ.

СУДАРЫНЯ, Пятница, 29 декабря 1699 г.

Я вернул ваши стихи, продержав их у себя так долго; из чего вы видите, что я, как и весь остальной мир, бесстыдный заемщик и плохой плательщик. Вы заботитесь о моем здоровье больше, чем оно того заслуживает; здоровье старика всегда расшатано, а в настоящее время мое хуже обычного из-за рожистого воспаления на одной ноге; хотя отек значительно спал, боль не прошла полностью, и я слишком слаб, чтобы стоять на ней. Если я поправлюсь, возможно, я возьмусь за «Илиаду» Гомера. Образец ее (первая книга) сейчас в печати, среди других моих стихотворений, которые составят том в фолио ценой в двенадцать шиллингов; и будут опубликованы в течение этого месяца. Я желаю, прекрасный автор, чтобы вы были милостивы и по-прежнему жаловали меня, ибо я с искренностью и благодарностью остаюсь

Вашим покорнейшим слугой и почитателем, Джон Драйден.

ПИСЬМО XLVI. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, 23 февраля [1699-1700 г.]

Хотя у меня нет досуга поблагодарить вас за последнее беспокойство, которое я вам причинил, но, имея при себе два недавно написанных пасквиля, я подумал, что они могут стоить вашего прочтения; и поэтому осмелился их послать. Я не знаю авторов; но город будет гадать. «Балладу о церковных скамьях», которые недавно подняли выше в церкви Сент-Джеймс, некоторые приписывают мистеру Мэнверингу или лорду Питерборо. Поэму «Конфедераты», как думают некоторые, написал мистер Уолш: оба экземпляра понравились. И действительно, существуют две фракции дам, поддерживающие два театра. Если вы не понимаете имен некоторых упомянутых лиц, я могу помочь вам узнать их. Вы знаете, что сэр Томас Скипвит — хозяин театра в Друри-Лейн; а лорд Скарсдейл — покровитель театра Беттертона, будучи влюблен в кого-то из тамошних актрис. Лорд Скотт — второй сын герцогини Монмутской. Мне не нужно говорить вам, кто такая леди Дарентуотер; но, возможно, вы не знаете, что ее лорд — поэт, и далеко не лучший. Простите эту поспешную записку от

Вашего обязанного слуги, Джон Драйден.

Для миссис Стюарт, в Коттерсток, близ Аундла, в Нортгемптоншире. Оставить у почтмейстера Аундла.

ПИСЬМО XLVII. МИССИС СТЮАРД.

MADAM, Tuesday, March 12th, 1699 [-1700.]

Прошла неделя с тех пор, как я получил любезное письмо, на которое еще не ответил вам. Примерно в то же время были опубликованы мои новые стихи, которые попали мне в руки только сегодня. Должен признаться, они — долг перед вами; и я рад, хотя они столь недостойны того, чтобы быть поднесенными в дар. Надеюсь, ваши сестры будут так добры, что передадут их вам; чтобы мои сочинения имели честь сопровождать вас, в чем отказано мне. Город поощряет их большими аплодисментами, чем заслуживает что-либо из моего творчества; и, в частности, мой кузен Драйден принял один экземпляр от меня с такой снисходительностью, что я все больше и больше проникаюсь к нему любовью. Но все наши надежды на Палату общин полностью рухнули. Наша собственность уничтожена; и, чтобы мы не погибли, они нарушили Великую хартию вольностей; да простит их Бог! Новая пьеса Конгрива имела лишь умеренный успех, хотя заслуживает гораздо большего. Я не в добром здравии, да и не лишен всякого рода невзгод; но остаюсь, при любых обстоятельствах,

Сударыня, Ваш обязанный покорный слуга, Джон Драйден.

Для миссис Стюарт, в Коттерсток, близ Аундла. С аундлским возчиком, с книгой, адресованной ей. Нортгемптоншир.

ПИСЬМО XLVIII. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, Четверг, 11 апреля 1700 г.

Дамы города заразились вашим мнением на расстоянии; они все разделяют его и находят мою последнюю книгу стихов лучше всего, что видели у меня прежде. Я всегда считал, что мои стихи кузену Драйдену — лучшие из всех; и, к моему утешению, город считает так же; и он, что радует меня больше всего, того же мнения, что видно по благородному подарку, который он мне прислал, что удивило меня, ибо я совсем не ожидал этого. Я не сомневаюсь, что он получил то, что вы изволили послать ему; ибо он прислал мне письмо, которое вы оказали мне честь написать. В этот самый миг я слышу пушки, залпы которых дают мне понять, что Король направляется в Парламент, чтобы утвердить акты и, следовательно, распустить его; ибо вчера я слышал, что и он, и лорды уступили, а Палата общин одержала полную победу. Хотя, по секрету, я придерживаюсь мнения, что уверенность обеих сторон поубавилась и что, когда бы они ни встретились в следующий раз, это даст Палате повод для дальнейшего посягательства на прерогативы Короны и Лордов; ибо те, кто держит кошелек, будут править. Парламент распущен, мой кузен Драйден немедленно будет у вас и, полагаю, лично выразит свою благодарность. Все это время я хромаю дома и не выходил на улицу по крайней мере месяц. Ни моя жена, ни Чарльз не здоровы, но поручили мне передать вам их почтение. Я смиренно добавляю свое к почтению невольному Высшему шерифу и желаю ему благополучно избавиться от своих хлопот.

В конце прошлой недели я имел честь принять мою кузину, вашу мать, и мою кузину Дороти, что стало для меня большим утешением. В течение этого месяца будет поставлена, к моей выгоде, старая пьеса Флетчера под названием «Пилигрим», исправленная моим добрым другом мистером Ванбруком; к которой я добавил новую маску; и должен написать новый пролог и эпилог. Трагедия Саутерна под названием «Восстание в Капуе» будет поставлена в театре Беттертона в течение двух недель. Я в ссоре с этой труппой, и поэтому, если смогу, не буду читать ее до премьеры, хотя автор очень хочет, чтобы я это сделал. Не думайте, что я откажусь от подарка из прекрасных рук; ибо я полон решимости спасти свою шкуру. Прошу прощения за это небрежное письмо; но у меня нет сил переписать его. Мое почтение моему кузену, вашему брату, который, как я слышу, счастлив в вашем обществе, чего не скажешь о том, кто больше всего этого желает и кто есть, сударыня,

Ваш обязанный покорный слуга, Джон Драйден.

Для миссис Стюарт, в Коттерсток, близ Аундла, в Нортгемптоншире. Оставить у почтмейстера Аундла.

ПРИЛОЖЕНИЕ.

ПРИЛОЖЕНИЕ.

№ I.

Степень магистра искусств Драйдена, дарованная архиепископом Кентерберийским, хранится в Книге факультетов (Книга 6, стр. 236, об.)

«Диспенсация Джону Драйдену на получение степени магистра искусств.

«Гилберт, божьим провидением архиепископ Кентерберийский и т. д., возлюбленному нашему во Христе Джону Драйдену, бакалавру искусств, происходящему из древнего рода Драйденов в графстве Нортгемптон, привет и благодать. Поскольку в должным образом учрежденных школах установился похвальный обычай и традиция, одобренная как хорошо реформированными церквями, так и учеными мужами на протяжении многих лет, чтобы всякий, кто с похвалой трудился в какой-либо науке свободных искусств, был удостоен некоего почетного звания. И поскольку, будучи наделены публичной властью законов, архиепископы Кентерберийские обладают и издавна обладали правом жаловать вышеупомянутые степени и почетные титулы достойным людям, как явствует из подлинной книги о таксировании факультетов, подтвержденной властью Парламента; Мы, полагаясь на вышеупомянутую власть и подражая примеру наших предшественников, постановили, что ты, вышеупомянутый Джон, чья честность жизни, знание добрых наук и целостность нравов засвидетельствованы самим господином Королем, будешь удостоен титула и степени МАГИСТРА ИСКУССТВ, и сиим документом возводим тебя в действительные магистры искусств, и принимаем тебя в число магистров искусств сего королевства; при условии, что нижеследующая присяга будет принесена нами от тебя и тобой присягнута: — Я, Джон Драйден, принимаемый в степень и титул магистра искусств Преподобнейшим во Христе отцом и господином Гилбертом, божьим провидением архиепископом Кентерберийским, примасом и митрополитом всей Англии, свидетельствую перед своей совестью, что наш светлейший король Карл Второй является единственным и верховным правителем сего королевства Англии и т. д., да поможет мне Бог, на святых Евангелиях Божьих. — При условии всегда, что сии грамоты не принесут тебе пользы, если не будут зарегистрированы и подписаны Клерком Его Королевского Величества по факультетам в Канцелярии.

«Дано под печатью факультетов, семнадцатого дня месяца июня, в год Господень 1668, и в пятый год нашего перевода».

№ II. ПАТЕНТ ДРАЙДЕНА. Pat. 22. Car. II. p. 6. n. 6.

Карл Второй, милостью Божьей король Англии, Шотландии, Франции и Ирландии, защитник веры и т. д., лордам-комиссарам нашей казны, казначею, канцлеру, заместителю казначея, камергерам и баронам казначейства, нашим, наших наследников и преемников, ныне пребывающим и тем, кто будет впредь, и всем прочим должностным лицам и служителям нашего вышеупомянутого суда и поступлений в нем, ныне пребывающим и тем, кто будет впредь; и всем прочим, до кого дойдут сии грамоты, приветствие.

Знайте, что мы, принимая во внимание многие добрые и приемлемые услуги, оказанные нам Джоном Драйденом, магистром искусств и старшим сыном Эразма Драйдена из Тичмарша, в графстве Нортгемптон, эсквайром, и принимая во внимание ученость и выдающиеся способности оного Джона Драйдена, а также его великое мастерство и элегантный стиль как в стихах, так и в прозе, и по иным добрым причинам и соображениям, нас к тому особенно побуждающим, номинировали, учредили, объявили и назначили, и сими грамотами номинируем, учреждаем, объявляем и назначаем его, оного Джона Драйдена, нашим Поэтом-лауреатом и Королевским историографом; даруя и предоставляя ему, оному Джону Драйдену, все и всяческие права, привилегии, выгоды и преимущества, к тому относящиеся, столь полно и широко, как сэр Джеффри Чосер, рыцарь, сэр Джон Гауэр, рыцарь, Джон Лиланд, эсквайр, Уильям Кемден, эсквайр, Бенджамин Джонсон, эсквайр, Джеймс Хауэлл, эсквайр, сэр Уильям Давенант, рыцарь, или любое другое лицо или лица, имеющие или исполняющие должность или службу Поэта-лауреата или Историографа, или любую из них, во времена любого из наших королевских предков, имели или получали, или могли законно требовать или домогаться, как относящееся или принадлежащее к вышеупомянутым должностям или службам, или любой из них. И для дальнейшего и лучшего поощрения его, оного Джона Драйдена, к прилежному исполнению вышеупомянутой службы, мы милостиво соизволили дать и пожаловать, и сими грамотами, за нас, наших наследников и преемников, даем и жалуем оному Джону Драйдену одну аннуитетную или ежегодную пенсию в двести фунтов законной монеты Англии, во время нашего благоволения, чтобы иметь и держать, и ежегодно получать вышеупомянутую аннуитетную или пенсионную выплату в двести фунтов законной монеты Англии в год, оному Джону Драйдену и его правопреемникам, со дня смерти оного сэра Уильяма Давенанта, недавно скончавшегося, на время нашего благоволения, в казначействе, от нас, наших наследников и преемников, из казны нашей, наших наследников и преемников, время от времени там остающейся, руками казначея или казначеев и камергеров наших, наших наследников и преемников, там на то время пребывающих, в четыре обычных срока года, а именно: в праздник Рождества Святого Иоанна Крестителя, Святого Михаила Архангела, Рождества Господа нашего Бога и Благовещения Пресвятой Девы Марии, равными и одинаковыми частями к выплате, причем первая выплата должна начаться в праздник Рождества Святого Иоанна Крестителя, следующий и непосредственно после смерти оного сэра Уильяма Давенанта, покойного. Посему наша воля и желание таковы, и мы сими грамотами, за нас, наших наследников и преемников, требуем, приказываем и уполномочиваем вышеупомянутых лордов-комиссаров нашей казны, казначея, канцлера, заместителя казначея, камергеров и баронов, и других должностных лиц и служителей вышеупомянутого казначейства, ныне и на то время пребывающих, не только выплатить или распорядиться выплатить оному Джону Драйдену и его правопреемникам вышеупомянутую аннуитетную или ежегодную пенсию в двести фунтов законной монеты Англии, согласно нашей воле и желанию, здесь ранее выраженным, но также время от времени давать полное разрешение на то же самое, согласно истинному смыслу сих грамот. И сии грамоты, или их регистрация, будут для всех людей, кого это касается, достаточным ордером и оправданием для выплаты и разрешения оного, без какого-либо дальнейшего или иного ордера, добытого или полученного. И далее, знайте, что мы, по нашей особой милости, твердому знанию и чистому побуждению, дали и пожаловали, и сими грамотами, за нас, наших наследников и преемников, даем и жалуем оному Джону Драйдену и его правопреемникам одну бочку или пипу лучшего канарского вина, чтобы иметь, держать, получать, воспринимать и брать вышеупомянутую бочку или пипу канарского вина оному Джону Драйдену и его правопреемникам, во время нашего благоволения, из нашего запаса вин, ежегодно и время от времени остающегося в наших погребах, внутри или принадлежащих нашему дворцу Уайтхолл. И для лучшего исполнения нашей воли и желания здесь, мы настоящим требуем и приказываем всем и всяческим нашим должностным лицам и служителям, кого это касается или может касаться, или кто будет иметь заботу или ответственность за наши вышеупомянутые вина, чтобы они, или некоторые из них, доставили или распорядились доставить вышеупомянутую бочку или пипу вина ежегодно, и раз в каждый год, оному Джону Драйдену или его правопреемникам, во время нашего благоволения, в такое время и времена, когда он или они потребуют или пожелают того. И сии грамоты, или их регистрация, будут для всех людей, кого это касается, достаточным ордером и оправданием в этом отношении, хотя прямое упоминание и т. д. В свидетельство чего и т. д.

Свидетельствую Король в Вестминстере, восемнадцатого дня августа. [1670 г.]

По указу под личной печатью.

№ III. СОГЛАШЕНИЕ КАСАТЕЛЬНО «БАЕН»

Настоящим я обязуюсь выплатить Джону Драйдену, эсквайру, или по его приказу, 25 марта 1699 года сумму в двести пятьдесят гиней в счет десяти тысяч стихов, которые оный Джон Драйден, эсквайр, должен доставить мне, Якобу Тонсону, по завершении, из которых семь тысяч пятьсот стихов, более или менее, уже находятся во владении оного Якоба Тонсона. И я настоящим далее обещаю и обязуюсь доплатить вышеупомянутую сумму в двести пятьдесят гиней до трехсот фунтов стерлингов оному Джону Драйдену, эсквайру, его исполнителям, администраторам или правопреемникам, в начале второго издания оных десяти тысяч стихов. В свидетельство чего я приложил здесь свою руку и печать сего двадцатого дня марта, 1698-9 г.

Якоб Тонсон.

Запечатано и доставлено, будучи предварительно проштамповано в соответствии с актами Парламента для этой цели, в присутствии Бенджамина Портлока, Уильяма Конгрива.

Двадцать четвертое марта, 1698 г.

Получено тогда от мистера Якоба Тонсона сумма в двести шестьдесят восемь фунтов пятнадцать шиллингов в соответствии с соглашением о десяти тысячах стихов, которые должны быть доставлены мной оному Якобу Тонсону, из которых я уже доставил ему около семи тысяч пятисот, более или менее: оный Якоб Тонсон обязан доплатить вышеупомянутую сумму в двести шестьдесят восемь фунтов пятнадцать шиллингов до трехсот фунтов в начале второго издания оных десяти тысяч стихов.

Подтверждаю, получено мной, Джон Драйден.

Свидетель, Чарльз Драйден.

Следующая расписка написана на обороте Соглашения Якоба Тонсона, датированного 20 марта 1698-9 г.

11 июня 1713 г. Получено от вышеупомянутого Якоба Тонсона тридцать один фунт пятнадцать шиллингов, что вместе с двумястами шестьюдесятью восемью фунтами пятнадцатью шиллингами, выплаченными мистеру Джону Драйдену 24 марта 1698 г., составляет полную оплату за копию книги под названием «Басни Драйдена», состоящую из десяти тысяч стихов, более или менее: подтверждаю получение как администратор оного Джона Драйдена по имуществу, не распределенному Чарльзом Драйденом.

Энн Сильвиус.

Свидетели, Элизабет Джонс, Якоб Тонсон, мл.

Выплачено мистеру Драйдену, 23 марта 1698 г.

L. s. d.

In a bag in silver 100 0 0

In silver besides 21 15 6

66 Lewis d’ores at 17s. 6d. 57 15 0

83 Guyneas at 1 1 6 89 4 6

268 15 0

250 Guyneas at L. 1 1s. 6d. are 268 15 0

L. s. d.

268 15 0

31 5 0

300 0 0

№ IV. СЧЕТ МИСТЕРА РАССЕЛА ЗА ПОХОРОНЫ МИСТЕРА ДРАЙДЕНА.

За похороны эсквайра Драйдена.

L. s. d.

A double coffin covered with cloath, and sett of [off] with work gilt with gold 5 0 0

A herse with six white Flanders horses 1 10 0

Covering the herse with velvet, and velvet housings for the horses 1 0 0

17 plumes of feathers for herse and horses 3 0 0

Hanging the Hall210 with a border of bays 5 0 0

6 dozen of paper escucheons for the Hall 3 12 0

A large pall of velvet 0 10 0

10 silk escucheons for the pall 2 10 0

24 buck: escucheons for herse and horses 2 8 0

12 shields and six shaffroones for ditto 2 8 0

3 mourning coaches with six horses 2 5 0

Silver dish and rosemary 0 5 0

8 scarves for musicioners 2 0 0

8 hatbands for ditto 1 0 0

17 yds of crape to cover their instruments 1 14 0

4 mourning cloakes 0 10 0

Pd 6 men moveing the corps to the Hall 0 6 0

8 horsemen in long cloakes to ride before the herse 4 0 0

13 footmen in velvet capps, to walk on each side the herse 1 19 0

6 porters that attended at the doores, and walked before the herse to the Abby, in mourning gowns and staves 1 10 0

An atchievement for the house 3 10 0

45 17 0

К этим отчетам мы можем добавить описание самих похорон, извлеченное из «Лондонского шпиона» Уорда, который, несомненно, был очевидцем.

«Едва ли когда-либо была известна более глубокая скорбь, охватившая умы благодарных и одаренных людей, чем та, что была вызвана печальной неожиданностью смерти достойного мистера Драйдена во всем городе, а также во всех других частях королевства, где проживали люди остроумия или учености. Везде, куда его несравненные сочинения были разнесены руками путешественников в чужие страны, потеря такого великого человека должна оплакиваться среди их бардов и раввинов; и разумно полагать, что похвальное усердие переводчиков было таковым, чтобы переложить многие из его наиболее точных произведений на их собственный язык, дабы их родная страна могла получить пользу, а они сами — репутацию столь похвального начинания: и как далеко крылья заслуг разнесли приятные плоды его буйной фантазии — трудная догадка, учитывая, какие постоянные связи наша нация имеет с большинством частей вселенной. Ибо разумно полагать, что все христианские королевства и колонии, по крайней мере, получили столько же пользы от его трудов, сколько мир потерял от его кончины. Те, кто был его врагами при жизни (ибо никто не живет без них), смерть теперь сделала такими друзьями его памяти, что они признают, что не могут не отдать ему по справедливости такую характеристику: он был одним из величайших ученых, самым правильным драматическим поэтом и лучшим автором героических стихов, которых когда-либо рождала Англия. И все же, чтобы подтвердить старую пословицу, что поэты, подобно пророкам, не имеют чести в своем отечестве, несмотря на то, что его заслуги по праву давали его телу право на самое пышное и торжественное погребение, которое могли бы даровать ему щедрость величайших умов; однако, как достоверно сообщается, неблагодарность века такова, что его чуть было не отправили в могилу в частном порядке, без тех погребальных обрядов, подобающих его величию, если бы не тот истинный британский достойник, который, встретив почтенные останки забытого барда, безмолвно и без внимания перевозимые в карете к его последнему пристанищу, приказал, с согласия немногих сопровождавших его друзей, отложить столь скромное погребение и самым великодушным образом взял на себя, за свой счет, возродить его достоинство в умах забывчивого народа, устроив его мирному праху торжественные похороны, соответствующие его заслугам; одно это памятное действие обессмертит его славу среди величайших героев и добавит тот блеск его благородству, который время никогда не сможет потускнеть, но будет сиять с равной славой во все века и вопреки зависти бросит вызов забвению. Организация похорон была поручена мистеру Расселу в соответствии с указаниями того достопочтенного великого человека, лорда Джеффриса, принимавшего главное участие в этом благочестивом начинании.

«Первой почестью, оказанной его достойным останкам, было размещение их в Коллегии врачей, откуда они должны были совершить свой последний путь. Установленным днем для совершения этого обряда, который живые герои исполняют в знак уважения к умершему достойнику, был понедельник, 13 мая, во второй половине дня; в это время, согласно оповещению, большинство знати и джентльменов, находящихся в городе, собрались вместе в вышеупомянутом благородном здании, чтобы почтить тело своим личным присутствием. Когда общество собралось, исполнение печальной музыки, приспособленной к торжественному случаю, было донесено до ушей собравшихся руками лучших мастеров Англии, чьи искусные прикосновения к своим мягким инструментам распространили такое гармоничное влияние среди внимательной аудитории, что самые героические духи во всем собрании были не в силах сопротивляться страстной силе каждого растворяющего звука, но таяли в слезах из-за потери столь элегантного и сладкого похитителя человеческих умов; и, несмотря на их неустрашимую храбрость, которая часто презирала смерть на поле боя, теперь, под чарами музыки на похоронах столь великого поэта, они смягчились вопреки своей природе, погрузившись в серьезные размышления о бренности.

«Когда эта часть торжества была закончена, знаменитый доктор Г. взошел на кафедру, где врачи читают свои лекции, и произнес, согласно римскому обычаю, надгробную речь на латыни по своему покойному другу, что он исполнил с большим одобрением и аплодисментами всех тех джентльменов, которые слушали его и были истинными судьями в этом деле; наиболее риторически излагая те элегии и панегирики, которых ни один поэт до сих пор, кроме великого Драйдена, не мог по-настоящему заслужить. Когда эти обряды в Коллегии были завершены, тело, носильщиками для этой цели, было передано в катафалк, украшенный черными страусовыми перьями, а бока обвешаны гербами его предков, смешанными с гербом его супруги; катафалк был запряжен шестью статными фландрскими лошадьми; все было оформлено с самыми полезными украшениями, чтобы вызвать внимание и повлиять на память бесчисленных зрителей, как средство побудить каждого живого гения попытаться совершить что-то в своей жизни, что может однажды сделать их прах достойным столь публичного почитания. Когда все было приведено в должный порядок для движения, они начали свою торжественную процессию к Вестминстерскому аббатству следующим образом:

«Два биделя Коллегии шли первыми, в траурных плащах и шляпных лентах, с головками своих посохов, обернутыми черными креповыми шарфами, за ними следовали несколько других слуг-плакальщиков, чьей задачей было расчищать путь, чтобы катафалк мог пройти с меньшими препятствиями; за ними двигался концерт гобоев и труб, играющих и звучащих вместе печальный погребальный марш, несомненно, сочиненный по этому особому случаю; (после них — распорядитель похорон с непокрытой головой, танцующий по грязи, как медведь под волынку. Прошу прощения у читателя за то, что вставил шутку в столь неподобающем месте, но поскольку он шел сам по себе в скобках, так я поместил его здесь и надеюсь, что никто не обидится;) затем следовал катафалк, как описано выше, в самом почетном сопровождении множества знатных особ в своих каретах, запряженных шестерками лошадей; так что можно с полным правом сообщить потомкам, что ни один посол от величайшего императора во всей вселенной, присланный с приветственным посольством к трону Англии, никогда не совершал своего публичного въезда ко двору с такой честью, с какой тело великого Драйдена совершило свой последний выход в могилу. В таком порядке знать и джентльмены сопровождали катафалк до Вестминстерского аббатства, где хор, усиленный лучшими мастерами Англии, спел Эпицедий; и последние погребальные обряды были совершены одним из пребендариев, он был с почестями погребен между Чосером и Коули; где, по слухам, будет воздвигнут очень величественный памятник на средства некоторых представителей знати, чтобы прославить его достоинство и сохранить его память для всех последующих веков».

№ V. ПИСЬМА МИССИС ТОМАС КАСАТЕЛЬНО СМЕРТИ И ПОХОРОН ДРАЙДЕНА; Извлечено из «Жизни Конгрива» Уилсона, 1730 г.

[Поскольку истории о чудесах обычно приемлемы для публики, я вставляю эти памятные Послания с необходимым предостережением, что они полны всякого рода ошибок и несоответствий.]

«Эти мемуары были переданы мне ныне живущей дамой, с которой мистер Драйден состоял в переписке под именем Коринна, и которое он сам ей дал.

«Сэр,

«Мистер Драйден был сыном — Драйдена из древнего и доброго рода в Нортгемптоншире, от сестры сэра Гилберта Пикеринга, баронета из того же графства; у которого есть красивый памятник в Тичмарше, воздвигнутый в 1721 году покойной вдовой Крид из Аундла, дочерью другой сестры сэра Гилберта и племянницей знаменитого графа Сэндвича, который был убит в голландской войне 1667 года, будучи тогда адмиралом. Он женился на леди Элизабет Говард (знаменитой красавице), дочери старого графа Беркшира, сестре сэра Роберта Говарда, полковника Филипа Говарда и мистера Эдварда Говарда (который написал «Британского принца» и т. д.); она родила ему трех сыновей: Чарльза, Джона и Гарри. Он много лет жил в очень хорошем доме на Джеррард-стрит, 5-я или 6-я дверь с левой стороны от Ньюпорт-маркета. 19 апреля 1700 года он сказал, что ему было очень плохо от подагры и рожистого воспаления на одной ноге; но тогда он чувствовал себя очень хорошо и собирался вскоре выйти на улицу: но в следующую пятницу он съел куропатку на ужин; и, решив прогуляться в маленьком садике за своим домом, почувствовал острую боль под подушечкой большого пальца правой ноги, так что, не в силах стоять, он закричал о помощи, и его внесли слуги; когда же послали за хирургами, они обнаружили небольшое черное пятно на пораженном месте: он подчинился их немедленным процедурам; а когда они ушли, позвал к себе сына Чарльза, сказав такие слова: «Я знаю, — говорит он, — это черное пятно — гангрена; я также знаю, что она перейдет на голову и что они отсекут мне ногу: но я приказываю тебе, сын мой, твоим сыновним долгом, не позволяй меня расчленять». Как он слишком верно предсказал, так и вышло; и его сын был слишком послушен, чтобы ослушаться отцовских приказов. В следующую среду утром, в Первомай 1700 года, под самыми мучительными страданиями он скончался. Доктор Спрат, тогдашний епископ Рочестерский, послал в четверг леди Элизабет известие, что он сделает подарок в виде места, которое стоило 40 фунтов, со всеми другими аббатскими сборами и т. д. своему покойному другу. Лорд Галифакс также послал леди и мистеру Чарльзу известие, что если они позволят ему похоронить мистера Драйдена, он похоронит его как джентльмена, частным образом, а впоследствии пожертвует 500 фунтов на памятник в Аббатстве; что они, не имея причин отказываться, приняли. В следующую субботу прибыла компания, тело было помещено в бархатный катафалк, и восемнадцать траурных карет, наполненных людьми, сопровождали его. Когда, как раз перед тем, как они начали движение, лорд Джеффрис со своими распутными спутниками, проезжая мимо, в нетрезвом виде, спросил, чьи это похороны? И когда ему ответили, «Что! — кричит он, — неужели Драйден, величайшая честь и украшение нации, будет похоронен таким частным образом? Нет, джентльмены; пусть все, кто любил мистера Драйдена и чтит его память, выйдут и присоединятся ко мне, чтобы добиться согласия леди, позволить мне иметь честь его погребения, которое будет совершено иначе, чем это, и я пожертвую 1000 фунтов на памятник в Аббатстве для него». Джентльмены в каретах, не зная о милости епископа Рочестерского, ни о великодушном замысле лорда Галифакса (эти два благородных духа, из уважения к семье, обязали леди Элизабет и ее сына хранить их милость в тайне от мира и позволить этому пройти как за ее собственный счет и т. д.), охотно вышли из карет и последовали за лордом Джеффрисом к постели леди, которая тогда была больна. Он повторил суть того, что сказал ранее; но она категорически отказалась, и он упал на колени, поклявшись не вставать, пока его просьба не будет удовлетворена. Остальные члены компании, по его желанию, также встали на колени; она, будучи по натуре робкого нрава и находясь в состоянии внезапного удивления, упала в обморок. Как только она обрела дар речи, она закричала: нет, нет. Довольно, джентльмены, ответил он (быстро вставая), моя леди очень добра; она говорит: идите, идите. Она повторила свои прежние слова изо всех сил, но, увы! напрасно, ее слабый голос потонул в их возгласах радости; и лорд Джеффрис приказал катафалщикам перенести тело к Расселу, распорядителю похорон в Чипсайде, и оставить его там, пока он не пришлет распоряжения об бальзамировании, которое, добавил он, должно быть совершено по-королевски. Его указания были выполнены, компания разошлась, а леди Элизабет и мистер Чарльз остались безутешны. На следующее утро мистер Чарльз посетил лорда Галифакса и т. д., чтобы оправдать свою мать и себя, рассказав истинную правду: но ни его светлость, ни епископ не приняли никаких оправданий; особенно последний, у которого в Аббатстве было освещено, земля вскрыта, хор присутствовал, гимн был готов, и он сам ждал несколько часов без какого-либо тела для погребения. Рассел, после трехдневного ожидания распоряжений об бальзамировании, не получив их, посетил лорда Джеффриса, который, притворяясь неведением в этом деле, отмахнулся от него злой шуткой, сказав: «Те, кто соблюдал приказы пьяной выходки, не заслуживали лучшего; что он ничего об этом не помнит, и он может делать с телом все, что ему угодно». На это мистер Рассел посещает леди Элизабет и мистера Драйдена; но, увы! не в их силах было ответить. Погода стояла очень жаркая, покойный жил роскошно и быстро; и, будучи тучным и изобилующим грубыми гуморами, стал очень неприятно пахнуть. Распорядитель похорон, короче говоря, пригрозил привезти тело домой и поставить его перед их дверью. Трудно представить, какое горе, стыд и смятение охватили эту несчастную семью. Они умоляли об отсрочке на день, которая была предоставлена. Мистер Чарльз написал очень достойное письмо лорду Джеффрису, который вернул его с таким холодным ответом: «Он ничего не знает об этом деле и не хочет, чтобы его больше беспокоили по этому поводу». Затем он обратился к лорду Галифаксу и епископу Рочестерскому, которые оба были слишком справедливо, хотя и прискорбно, разгневаны, чтобы что-либо предпринять. В этом крайнем бедствии доктор Гарт, человек, который искренне любил мистера Драйдена и к тому же был человеком щедрым и великой гуманности, посылает за телом в Коллегию врачей на Уорик-лейн и предложил похороны по подписке, для которой сам подал благороднейший пример; мистер Уичерли и многие другие, среди которых нельзя не упомянуть Генри Кромвеля, эсквайра, капитана Гиббонса и мистера Кристофера Меткалфа, аптекаря и близкого друга мистера Драйдена (впоследствии коллегиального врача), которые, вместе со многими другими, внесли самый большой вклад в подписку; и наконец, день, примерно через три недели после его кончины, был назначен для погребения в Аббатстве. Доктор Гарт произнес прекрасную латинскую речь над телом в Коллегии; но аудитория была многочисленной, а комната большой, поэтому требовалось, чтобы оратор был возвышен, чтобы его можно было услышать; но, как на беду, под рукой не оказалось ничего, кроме старой пивной бочки, на которую доктор, с большой добротой, взобрался; и в разгар своей речи, отбивая такт ногой, дно проломилось, и его ноги погрузились на дно, что вызвало злонамеренный слух его врагов, что он стал проповедником из бочки: Однако он закончил речь с превосходным изяществом и гением, под громкие возгласы веселья, которые вдохновили смешанную или, скорее, толпу слушателей. Процессия начала движение, многочисленная вереница карет сопровождала катафалк; но, Боже мой! в каком беспорядке, может быть выражено только шестипенсовым памфлетом, вскоре после этого опубликованным под названием «Похороны Драйдена». Наконец тело прибыло в Аббатство, которое было совершенно не освещено. Орган не играл, гимн не пелся; только два певчих мальчика предшествовали телу, распевая оду Горация, каждый с маленькой свечой в руке. Мясники и прочая толпа ворвались, как поток, так что только около восьми или десяти джентльменов смогли получить доступ, и те были вынуждены прокладывать путь обнаженными шпагами. Гроб, в этом беспорядке, был опущен в могилу Чосера с таким смятением и с такой малой церемонией, как только было возможно; каждый был рад спастись от шпаг джентльменов или дубинок толпы. Когда похороны закончились, мистер Чарльз послал вызов лорду Джеффрису, который отказался ответить на него, он послал несколько других и часто ходил сам, но не мог ни добиться доставки письма, ни аудиенции, чтобы поговорить с ним; что справедливо разгневало его, и он решил, что, поскольку его светлость отказался отвечать ему как джентмен, он будет искать случая встретиться с ним и сразиться немедленно, хотя бы по всем правилам чести; услышав об этом, его светлость покинул город; и мистер Чарльз так и не смог получить удовлетворения встретиться с ним, хотя искал его до самой своей смерти с величайшим усердием. Таково истинное положение дел, и, конечно, это не является отражением на памяти этого великого человека.