«Русская смута. Воспоминания: военные, общественные и политические»

Из своего окна я наблюдал за толпами солдат, собиравшихся на Лысой Горе, затем выстраивавшихся в колонну, проводивших затяжной митинг, длившийся около двух часов и, по-видимому, ни к чему не приведший. Наконец колонна, состоявшая из команды ординарцев (бывшей полевой жандармерии), запасной сотни и разных других вооруженных частей, двинулась на город с несколькими красными флагами и во главе с двумя броневиками. При появлении броневика, угрожавшего открыть огонь, оренбургская казачья сотня, нсшая караул у штаба и дома главнокомандующего, рассеялась и ускакала. Мы оказались полностью во власти революционной демократии.

Вокруг дома были выставлены «революционные часовые». Заместитель председателя комитета Колчинский привел в дом четырех вооруженных «товарищей» с целью ареста генерала Маркова, но затем замялся и ограничился тем, что оставил в приемной начальника штаба двух «экспертов» от фронтового комитета для контроля за его работой. Правительству была отправлена следующая радиограмма: «Генерал Деникин и весь его штаб подвергнуты личному задержанию в его Ставке. В интересах обороны руководство деятельностью войск оставлено в их руках, но строго контролируется делегатами комитета».

Теперь началась череда долгих, бесконечных, томительных часов. Они никогда не забудутся. Невозможно также выразить словами ту глубину боли, что окутала теперь наши сердца.

В 4 часа дня 29-го числа Марков позвал меня в приемную, куда явился помощник комиссара Костицын с десятью-пятнадцатью вооруженными членами комитета и зачитал мне «приказ комиссара Юго-Западного фронта Иорданского», согласно которому я, Марков и генерал-квартирмейстер Орлов подвергались предварительному аресту за попытку вооруженного выступления против Временного правительства. Как литератор, Иорданский, видимо, постеснялся аргументов о «земле», «воле» и «Николае II», предназначенных исключительно для разжигания страстей толпы.

Я ответил, что главнокомандующий может быть смещен со своего поста только Верховным главнокомандующим или Временным правительством; что комиссар Иорданский действует совершенно незаконно, но я вынужден подчиниться силе.

Подъехали автомобили в сопровождении броневиков, и мы с Марковым заняли места. Затем последовало долгое ожидание Орлова, сдававшего дела; потом — томительное любопытство прохожих. После этого мы поехали на Лысую Гору. Машина долго блуждала, останавливаясь у одного здания за другим, пока наконец мы не подъели к гауптвахте; мы прошли сквозь толпу примерно из ста человек, ожидавших нашего прибытия, и были встречены взглядами, полными ненависти, и грубой бранью. Нас провели в отдельные камеры; Костицын весьма вежливо предложил прислать мне любые мои вещи, какие могут понадобиться, но я резко отказался от каких-либо его услуг; дверь захлопнулась, шумно повернулся ключ в замке, и я остался один.

Через несколько дней Ставка была ликвидирована. Корнилов, Лукомский, Романовский и другие были увезены в Быховскую тюрьму.

Революционная демократия праздновала победу.

Однако в то же самое время правительство широко отворяло двери петроградских тюрем и освобождало многих влиятельных большевиков — чтобы позволить им продолжить публично и открыто свою работу по разрушению Российской империи.

1 сентября Временное правительство арестовало генерала Корнилова; 4 сентября Временное правительство освободило Льва Троцкого. Эти две даты должны быть памятными для России.

Камера № 1. Пол размером около семи на семь футов. Окно зарешечено железной решеткой. В двери имеется небольшой глазок. Камера обставлена нарами, столом и табуреткой. Воздух спёртый — по соседству находится дурно пахнущее место. По другую сторону располагается камера № 2, где находится Марков; он ходит туда-сюда большими, нервными шагами. Каким-то образом я до сих пор помню, что он делает три шага вдоль своей камеры, в то время как мне удается по дуге сделать пять. Тюрьма полна смутных звуков. Напряженный слух начинает различать их и постепенно улавливать ход тюремной жизни и даже ее настроения. Охрана — судя по всему, солдаты тюремной роты — люди грубые и мстительные.

Раннее утро. Чей-то зычный голос. Откуда? За окном, цепляясь за решетку, висят два солдата. Они смотрят на меня жестокими, дикими глазами и истерично изрыгают страшные проклятия. Они вбрасывают в открытое окно что-то мерзкое. От их взглядов нет спасения. Я поворачиваюсь к двери — там другая пара глаз, полная ненависти, смотрит в глазок; оттуда тоже льется отборная брань. Я ложусь на нары и накрываю голову шинелью. Я лежу часами. Весь день, один за другим, «общественные обвинители» сменяют друг друга у окна и у двери — караульные пускают всех свободно. И в тесную, душную конуру непрерывным потоком льется грязный поток слов, криков и ругательств, рожденных огромным невежеством, слепой ненавистью и бездонным хамством. Кажется, вся душа пропитана этой бранью, и нет спасения, нет выхода из этой моральной пыточной.

В чем же дело? «Хотели открыть фронт»... «Продал себя немцам» — называлась даже цифра — «за двадцать тысяч рублей»... «хотели лишить нас земли и свободы». Это было не их собственное, это было заимствовано у Комитета. Но главнокомандующий, генерал, господин — это, поистине, было их собственное! «Вы пили нашу кровь, гоняли нас, томили в тюрьме; теперь мы свободны, и вы сами можете посидеть за решеткой. Вы жировали, ездили на автомобилях; теперь и вы попробуйте, каково лежать на деревянной лавке, вы, ——. Вам недолго осталось ждать. Мы не станем дожидаться, пока вы сбежите, — мы вас собственными руками задушим». Эти воины тыла меня почти совсем не знали. Но все то, что годами, веками накапливалось в их озлобленных сердцах против нелюбимой власти, против классового неравенства, из-за личных обид и изломанных судеб — в чем бы кто ни был виноват, — все это теперь выплеснулось наружу в форме ничем не смягченной жестокости. И чем выше было положение того, кто считался врагом народа, чем глубже его падение, тем яростнее была враждебность толпы и тем больше радости видеть его в ее руках. Тем временем за кулисами народной сцены стояли режиссеры, которые разжигали и гнев, и восторг толпы; которые не верили в злодейство актеров, но позволяли им даже гибнуть ради большей правдивости спектакля и во славу своего сектантского догматизма. Эти мотивы партийной политики, впрочем, именовались «тактическими соображениями».

Я лежал, с головой укрывшись шинелью, и под градом ругательств пытался разобраться во всем:

«За что мне все это?»

Я мысленно прошел ступени своей жизни... Мой отец был суровым солдатом с добрейшим сердцем. До тридцати лет он был крепостным крестьянином и был отдан в рекруты, где после двадцати двух лет тяжелой службы рядовым, при суровой дисциплине времен Николая I, дослужился до чиновника с производством в прапорщики. В отставку вышел в чине майора. Мое детство прошло в нужде и без радостей, среди бедности при пенсии в 45 рублей в месяц. Затем отец умер. Жизнь стала еще труднее. Пенсия матери составляла 25 рублей в месяц. Моя юность прошла в учебе и трудах ради куска хлеба. Я поступил вольноопределяющимся в армию, питаясь с рядовыми из одного котла в казарме. Затем последовало производство в офицеры, потом Академия Генерального штаба. Несправедливость при моем производстве, моя жалоба Императору на всесильного военного министра и возвращение во 2-ю артиллерийскую бригаду. Мой конфликт с отживающей свой век группой старых поборников крепостного права; обвинения их в демагогии. Генеральный штаб. Мое цензовое командование ротой в 183-м Пултусском полку. Здесь я покончил с системой рукоприкладства к солдатам и предпринял неудачный опыт «сознательной дисциплины». Да, господин Керенский, я делал это и в молодые годы. Я явочным порядком отменил дисциплинарные взыскания — «следите друг за другом, сдерживайте малодушных — в конце концов вы порядочные люди, покажите, что можете исполнять свой долг без палки». Я закончил командование: за год поведение роты было средним, строевая подготовка шла плохо и лениво. После моего ухода старый фельдфебель Степура собрал роту, значительно поднял кулак кверху и отчетливо, отделяя каждое слово, произнес:

«Теперь вам не капитан Деникин будет. Понимаете?»

«Так точно, господин фельдфебель».

Потом рассказывали, что в роте вскоре наступило улучшение.

Затем была война в Маньчжурии; боевая служба; надежды на возрождение армии. Потом открытая борьба в загнанной печати с высшим командованием армии против косности, невежества, привилегий и своеволия — борьба за благополучие офицера и солдата. Время было суровое — на карту была поставлена вся моя служба, вся моя военная карьера. Затем — командование полком, постоянная забота об улучшении быта солдат, после пултусского опыта — строгие требования по службе, но и уважение к человеческому достоинству солдата. В то время мы, казалось, понимали друг друга и не были чужими. Затем снова война, «Железная» дивизия, более тесное сближение со стрелком и совместная с ним работа. Штаб всегда находился вблизи позиций, чтобы делить с людьми грязь, тесноту и опасности. Затем долгий, тяжелый путь, полный славных боев, в которых общая жизнь, общие страдания и общая слава еще больше сблизили нас, породив взаимную веру и трогательную близость.

Нет, я никогда не был врагом солдата.

Я сбросил шинель и, вскочив с деревянной койки, подошел к окну, где к решетке прильнула фигура солдата, изрыгавшая проклятия.

«Врешь, солдат! Не свои слова ты говоришь. Если ты не трус, прячущийся в тылу, если ты был в бою, ты видел, как умирали твои офицеры. Ты видел, что они...»

Его руки разжались, и фигура исчезла. Думаю, просто от моего сурового обращения, которое, несмотря на все бессилие заключенного, возымело свое обычное действие.

В окне и в глазнице двери снова замелькали лица.

Впрочем, не только с хамством приходилось сталкиваться. Иногда за напускной грубостью наших тюремщиков пробивалось чувство неловкости, смущения и даже сострадания. Но этих чувств они стыдились. В первую холодную ночь, когда у нас не было никаких вещей, один солдат принес Маркову, забывшему свою шинель, солдатское пальто, но полчаса спустя — то ли устыдившись своего доброго поступка, то ли побоявшись насмешек товарищей — забрал его обратно. В отрывочных записках Маркова читаем: «За нами уходят два австрийских плена... Кроме них, у нас в качестве катеранщика состоит солдат, бывший стрелок Финляндского полка (русский), человек очень добрый и внимательный. Первые дни ему тоже приходилось туго — товарищи не давали покоя; теперь, впрочем, ничего, утихли. Забота о нашем питании просто трогательная, а известия, которые он приносит, прелестны по своей наивности. Вчера он говорил, что будет скучать по нас, когда нас увезут.

«Я успокоил его тем, что наши места скоро займут новые генералы — что еще не все истреблены».

На сердце тяжело. Чувства как бы раздвоились: я ненавижу и презираю дикую, жестокую, бессмысленную толпу, но к солдату по-прежнему испытываю старую жалость: темный, неграмотный человек, сбитый с толку, способный как на гнусные преступления, так и на высокие жертвы!

Вскоре охрана нас была возложена на юнкеров 2-й Житомирской школы прапорщиков. Наше положение в моральном отношении значительно облегчилось. Они не только надзирали за арестованными, но и охраняли их от толпы. А толпа не раз по различным поводам собиралась возле гауптвахты и дико орала, требуя самосуда. В таких случаях караульная рота спешно собиралась в доме напротив, а дежурные юнкера приводили в боевую готовность пулеметы. Помню, как я, спокойно и четко отдавая себе отчет в грозящей мне опасности, когда толпа особенно бушевала, разработал план самообороны: на моем столе стояла тяжелая бутыль с водой; ею я мог ударить первого, кто ворвался бы в мою камеру; его кровь рассвирепела бы и опьянила «товарищей», и они прикончили бы меня сразу, не подвергая истязаниям...

За исключением, впрочем, таких неприятных минут, жизнь наша в заключении протекала размеренно и методично; было тихо и спокойно; после фронтового напряжения и по сравнению с перенесенными нравственными страданиями физические неудобства тюремного режима казались пустяками. Жизнь разнообразилась небольшими происшествиями. Иногда дежурный юнкер-большевик, стоя у дверей, громко говорил часовому так, чтобы было слышно в камере, будто товарищи с Лысой Горы на последнем митинге потеряли всякое терпение и окончательно решили нас линчевать, добавляя, что мы этого и заслуживаем. В другой раз Марков, проходя по коридору, увидел юнкера-часового, который опирался на винтовку, а по его щекам текли слезы — ему было жаль нас. Какое странное, непривычное проявление чувств в наши дикие дни.

Две недели я не выходил из камеры на прогулку, не желая быть предметом любопытства для «товарищей», которые осаждали площадь перед гауптвахтой и разглядывали арестованных генералов как зверей в зверинце. Сношений с соседями я не имел, но зато было много времени для раздумий и размышлений.

И каждый день, открывая окно, я слышу из дома напротив высокий тенорный голос — друг это или враг, не знаю, — который выводит:

«Последний день брожу с тобою, друзья мои, в последний раз».

ГЛАВА XXXIII.

В Бердичевской тюрьме. — Перевозка «бердичевской группы» заключенных в Быхов.

Кроме Маркова и меня, участие которых в событиях описано в предыдущих главах, в тюрьму были заключены:

3. Генерал Эрдели, командующий Особой армией.

4. Генерал-лейтенант Варновский, командующий 1-й армией.

5. Генерал-лейтенант Селивачев, командующий 7-й армией.

6. Генерал-лейтенант Эйснер, начальник снабжения Юго-Западного фронта.

Вина этих лиц заключалась в выражении солидарности с моей телеграммой № 145, а последнего — кроме того, в исполнении моих распоряжений об изоляции прифронтовой полосы по отношению к Киеву и Житомиру.

7 и 8. Помощники генерала Эйснера — генерал Парский и генерал Сергиевский — лица, не имевшие к событиям абсолютно никакого отношения.

9. Генерал-майор Орлов, генерал-квартирмейстер штаба фронта — раненый человек с высохшей рукой, робкий и лишь выполнявший приказания начальника штаба.

10. Поручик Клецандо из чешских войск, ранивший 28 августа солдата с Лысой Горы.

11. Капитан князь Кропоткин, человек старше шестидесяти лет, вольноопределяющийся, комендант поезда главнокомандующего. В событиях он совершенно не был посвящен.

Генералы Селивачев, Парский и Сергиевский вскоре были освобождены. Князю Кропоткину 6 сентября было объявлено, что в его действиях не усмотрено состава преступления, но на свободу он был выпущен лишь 23 сентября, когда выяснилось, что судить нас в Бердичеве не будут. Чтобы обвинение в мятеже имело силу, требовалось обнаружить сообщество по меньшей мере из восьми человек. Эта цифра очень занимала наших противников, желавших соблюсти правила приличия... Впрочем, в комендантском управлении содержался еще один заключенный, оставленный в резерве отдельно от нас и даже перевезенный впоследствии в Быхов — военный чиновник Будилович, юноша слабый телом, но сильный духом, который однажды осмелился сказать разъяренной толпе, что она не стоит мизинца тех, над кем издевается. [72] Никакой другой вины за ним не числилось.

На второй или третий день моего заключения я прочел в газете, случайно или намеренно попавшей в мою камеру, распоряжение Временного правительства Сенату от 29 августа следующего содержания:

«Генерал-лейтенанта Деникина, главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, отчислить от должности главнокомандующего с преданнием суду за мятеж. — Подписали: министр-председатель А. Керенский и Б. Савинков — за управляющего военным министерством».

В тот же день последовали аналогичные распоряжения в отношении генералов Корнилова, Лукомского, Маркова и Кислякова. Позднее последовало распоряжение об устранении генерала Романовского.

На второй или третий день моего ареста гауптвахту для нашего допроса посетила следственная комиссия под руководством главного военно-судного прокурора фронта генерала Батога и под председательством товарища комиссара Костицина в составе:

подполковника Шестоперова, заведующего юридической частью комиссариата; подполковника Франка от Киевского военно-окружного суда; прапорщика Удальцова и младшего фейерверкера-артиллериста Левенберга, членов фронтового комитета.

Мои показания, ввиду фактической стороны дела, были очень короткими и сводились к следующему: (1) никто из арестованных со мной лиц в каких-либо активных выступлениях против правительства не участвовал; (2) все приказы, отданные штабу и через штаб в мои последние дни в связи с выступлением генерала Корнилова, исходили от меня; (3) деятельность Временного правительства я считал и считаю преступной и гибельной для России, но тем не менее мятежа против него я не поднимал, а отправив свою телеграмму № 145, предоставил Временному правительству поступить со мной так, как оно найдет нужным.

Позднее главный военный прокурор Шабловский, ознакомившись с материалами следствия и с обстановкой, которая вокруг него сложилась в Бердичеве, был ужаснулся «неосторожной формулировкой» моих показаний.

Уже 1 сентября Иорданский доносил в военное министерство, что следственной комиссией обнаружены документы, изобличающие существование давно готовившегося заговора... При этом литератор Иорданский вопрошал правительство: может ли он в деле направления дел арестованных генералов действовать в пределах закона, сообразуясь с местными обстоятельствами, или обязан руководствоваться какими-либо политическими соображениями центральной власти? В ответ ему было указано, что он должен действовать, сообразуясь исключительно с законом и... принимая во внимание местные обстоятельства. [73]

Ввиду этого разъяснения Иорданский решил предать нас суду революционного трибунала, для чего был сформирован суд из членов одной из дивизий, подчиненных мне ранее на фронте, а в качестве общественного обвинителя намечен член Исполнительного комитета Юго-Западного фронта капитан Павлов.

Таким образом, интересы компетентности, беспристрастности и справедливости были соблюдены.

Иорданский так спешил получить скорый приговор надо мной и заключенными со мной генералами, что 3 сентября предложил комиссии, не дожидаясь выяснения обстоятельств, передавать дела в революционный трибунал группами, по мере установления виновности тех или иных обвиняемых.

Нас сильно угнетало полное неведение относительно того, что происходило во внешнем мире.

Костицин в редких случаях знакомил нас с наиболее крупными текущими событиями, но комментарии комиссара к этим событиям лишь еще больше нас угнетали. Тем не менее было ясно, что правительство окончательно разваливается, большевизм поднимает голову все выше и выше и страна неминуемо погибнет.

Около 8-10 сентября, когда следствие закончилось, обстановка в нашей тюрьме до некоторой степени изменилась. Газеты стали появляться в камерах почти ежедневно: сначала тайно, а с 22 сентября — уже официально. Тогда же, после смены одной из караульных рот, мы решили испробовать опыт: во время прогулки по коридору я подошел к Маркову и заговорил с ним; часовые не препятствовали. С тех пор мы стали беседовать друг с другом ежедневно; иногда часовые требовали прекратить разговор, и тогда мы немедленно умолкали, но чаще они не вмешивались. Во второй половине сентября стали допускать и посетителей; любопытство «товарищей» с Лысой Горы к тому времени, видимо, удовлетворилось; на площади собиралось меньше народу, и я стал ходить на прогулки ежедневно, имея возможность видеть всех заключенных и время от времени перекидываться с ними словом. Теперь мы по крайней мере знали, что делается на свете, а возможность видеться рассеивала тоску одиночества.

Из газет мы узнали, что расследование дела Корнилова возложено на Высшую следственную комиссию под председательством главного военно-морского прокурора Шабловского. [74]

Около 9 сентября, к вечеру, возле тюрьмы поднялся сильный шум и яростные крики большой толпы. Вскоре в мою камеру вошли четверо незнакомых лиц — растерянных и чем-то сильно взволнованных. Они отрекомендовались председателем и членами Высшей следственной комиссии по делу Корнилова. [75]

Шабловский, еще несколько надломленным голосом, стал объяснять, что цель их приезда — увезти нас в Быхов и что, судя по настроению, которое сложилось в Бердичеве, и по ярости толпы, окружившей сейчас тюрьму, они видят: здесь нет никаких гарантий правосудия, а царит лишь дикая месть. Он добавил, что у комиссии нет сомнений ни в недопустимости какого-либо расчленения наших дел, ни в необходимости совместного суда над всеми участниками корниловского выступления, но комиссариат и комитеты принимают все меры против этого. Поэтому комиссия обратилась ко мне с вопросом: не желаю ли я дополнить свои показания какими-либо фактами, которые еще яснее установили бы связь между нашим делом и делом Корнилова? Ввиду невозможности вести допрос под рев собравшейся толпы они решили отложить его на следующий день.

Комиссия удалилась; вскоре рассеялась и толпа.

Что еще я мог им рассказать? Разве только то, что касалось советов, данных мне Корниловым в Могилеве и через курьера. Но это было сделано в порядке исключительного доверия со стороны верховного главнокомандующего, нарушить которое я ни в коем случае не мог позволить себе. Поэтому те немногие детали, которые я добавил на следующий день к своим первоначальным показаниям, комиссию не утешили и присутствовавшего при допросе члена фронтового комитета, вольноопределяющегося, видимо, не удовлетворили.

Тем не менее мы с нетерпением ждали избавления из бердичевской пыточной камеры. Но надежды наши все больше омрачались. Газета фронтового комитета методично разжигала страсти гарнизона; сообщалось, что на всех митингах всех комитетов принимаются резолюции против выдачи нас из Бердичева; члены комитета вели мощную агитацию среди тыловых частей гарнизона, и митинги проходили на большом подъеме.

Цель комиссии Шабловского достигнута не была. Как выяснилось в начале сентября, на требование Шабловского не допускать выделения суда над «бердичевской группой» Иорданский ответил, что «не говоря о переводе генералов куда бы то ни было, даже малейшая отсрочка их суда грозит России несметными бедствиями — осложнениями на фронте и новой гражданской войной в тылу», а потому как по политическим, так и по тактическим соображениям необходимо судить нас в Бердичевском революционном трибунале и в кратчайшие сроки. [76]

Фронтовой комитет и Киевский Совет рабочих и солдатских депутатов не соглашались на наш перевод, несмотря на все доводы и уговоры, приводимые на их заседании Шабловским и членами его комиссии. На обратном пути, в Могилеве, состоялось совещание по этому вопросу между Керенским, Шабловским, Иорданским и Батогом. Все, кроме Шабловского, пришли к совершенно однозначному выводу, что фронт колеблется, солдатская масса беспокойна и требует жертвы, а потому необходимо дать разрядиться наболевшей атмосфере хотя бы ценой несправедливости... Шабловский встал и заявил, что он не допустит такого циничного отношения к закону и справедливости.

Помню, этот рассказ озадачил меня. Не стоит спорить о точках зрения. Но если министр-председатель убежден, что в деле охраны государства допустимо руководствоваться целесообразностью, в чем же тогда был виноват Корнилов?

14 сентября в Петрограде, в последней «инстанции» — в военном отделе Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов, — произошли дебаты между Шабловским и представителем комитета Юго-Западного фронта, которого всемерно поддерживал Иорданский. Последние заявляли, что если суд революционного трибунала не состоится на месте, в Бердичеве, в ближайшие пять дней, то следует опасаться линчевания заключенных. Тем не менее Центральный комитет согласился с доводами Шабловского и вынес соответствующее постановление в Бердичев.

Таким образом, организованное линчевание было предотвращено. Но в распоряжении революционных институтов Бердичева имелся иной способ ликвидации «бердичевской группы», легкий и безответственный — способ народного гнева...

Пронесся слух, что нас будут вывозить 23-го, потом заявляли, что отправка состоится 27-го в 17 часов сожского (пассажирского) вокзала.

Увезти арестованных негласно не составляло никакого труда: на автомобиле, пешком в колонне юнкеров или же в железнодорожном вагоне — узкая колея подходила прямо к гауптвахте и соединялась с широкой колеей вне города и железнодорожной станции. [77] Но такой способ переброски не отвечал намерениям комиссариата и комитетов.

Генерал Духонин запрашивал из Ставки штаб фронта: имеются ли в Бердичеве надежные части, и предлагал прислать отряд для содействия нашей отправке. Штаб фронта от помощи отказался. Главнокомандующий генерал Володченко накануне, 26-го, убыл на фронт...

Вокруг этого вопроса искусственно нагнетались разговоры и нездоровая атмосфера ожидания и любопытства...

Керенский прислал в комиссариат телеграмму: «Уверен в благоразумии гарнизона, который может выделить из своей среды двух представителей для сопровождения».

Утром комиссариат стал объезжать все части гарнизона для получения их согласия на наш перевод.

Комитет назначил митинг всего гарнизона на 14 часов, то есть за три часа до нашей отправки, причем в поле, непосредственно примыкающем к нашей тюрьме. Этот митинг масс действительно состоялся; на нем представители комиссариата и фронтового комитета объявили приказ о переводе нас в Быхов, прочувствованно назвали час нашего отъезда и призвали гарнизон... к благоразумию; митинг продолжался долго и, конечно, не распустился. К 17 часам многотысячная возбужденная толпа окружила гауптвахту, и ее глухой гул проникал внутрь здания.

Среди офицеров батальона юнкеров 2-й Житомирской школы прапорщиков, несших в этот день караул, находился капитан Бётлинг, раненый во многих боях, служивший до войны в 17-м пехотном Архангелогородском полку, которым я командовал. [78] Бётлинг обратился к начальнику школы с просьбой сменить назначенный для конвоирования арестованных на вокзал отряд его полуротой. Мы все оделись и вышли в коридор. Стали ждать. Прошел час, другой...

Митинг продолжался. Многочисленные ораторы призывали к немедленному линчеванию... Солдат, раненный поручиком Клецандо, истерически кричал, требуя его головы... Стоя на крыльце гауптвахты, товарищи комиссаров Костицин и Григорьев увещевали толпу. Тот милый Бётлинг тоже говорил несколько раз, горячо и страстно. Слов его мы не слышали.

Наконец, бледные и взволнованные, к мне подошли Бётлинг и Костицин.

«Как вы решите? Толпа обещала никого не трогать, только требует, чтобы вас вели на вокзал пешком. Но мы ни за что не ручаемся».

Я ответил:

«Идем».

Я снял фуражку и перекрестился:

«Господи, благослови!»

Толпа неистовствовала. Мы, семеро, в окружении горстки юнкеров во главе с Бётлингом, шедшим рядом со мной с обнаженной шашкой, вошли в узкий проход этого живого человеческого моря, давившего на нас со всех сторон. Впереди шли Костицин и выбранные гарнизоном депутаты (12–15 человек) для сопровождения. Наступала ночь, и в ее зловещем сумраке, при периодических вспышках луча прожектора на броневике, двигалась беснующаяся толпа, разрастаясь и перекатываясь, как огненный вал. Воздух полнился оглушающим ревом, истерическими криками и смрадными проклятиями. По времена их заглушал громкий, тревожный голос Бётлинга:

«Товарищи, вы же дали слово!... Товарищи, вы же дали слово!...»

Юнкера, эти славные мальчики, сжатые со всех сторон, телами своими оттесняли наседавшую толпу, нарушавшую их тонкий строй. Минуя лужи от вчерашнего дождя, солдаты набирали в руки грязь и швыряли в нас. Наши лица, глаза, уши были залеплены зловонной, вязкой слизью. Полетели камни. Бедному увечному генералу Орлову сильно разбили лицо; удары — в спину и голову — достались также Эрдели и мне.

На пути мы обменивались односложными репликами. Я повернулся к Маркову:

«Что, милый профессор, конец?»

«Похоже...»

Толпа не пустила нас к вокзалу прямым путем. Нас повели в обход, версты на три, по главным улицам города. Толпа растет. Балконы бердичевских домов полны зевак; женщины машут платками. Сверху несутся веселые, гортанные голоса:

«Да здравствует свобода!»

Вокзал залит огнями. Там новая, огромная толпа в несколько тысяч человек. И все это слилось в общую бушующую и ревущую стихию. С огромным трудом нас проводят сквозь нее под градом проклятий и взглядов, полных ненависти. Вагон. Офицер — сын Эйснера — истерически рыдает, обращаясь к толпе с бессильными угрозами, и его солдат-денщик любовно успокаивает его, отбирая револьвер; две женщины, онемевшие от ужаса — жена и сестра Клецандо, думавшие проводить его...

Ждем час, другой. Поезд не подают — требуют арестантский вагон. На станции их не оказалось. Толпа грозит расправой комиссарам. Костицина слегка толкнули. Подают товарный вагон, весь испачканный конским навозом — какая мелочь! Мы входим в него без помощи платформы; бедного Орлова втаскивают с трудом; сотни рук протягиваются к нам сквозь прочные и ровные ряды юнкеров... Уже 22 часа. Паровоз дает толчок. Гудит толпа еще сильнее. Раздаются два выстрела. Поезд трогается.

Шум затихает, огоньки редеют. Прощай, Бердичев!

Керенский пролил умиленную слезу над самоотвержением «наших спасителей» — как он называл не юнкеров, а комиссаров и членов комитета.

«Какая ирония судьбы! Генерал Деникин, арестованный как сообщник Корнилова, был спасен от ярости ошалевших солдат членами Исполнительного комитета Юго-Западного фронта и комиссарами Временного правительства».

«Я помню, с каким волнением я и незабвенный Духонин читали рассказ о том, как горсть этих храбрецов проводила арестованных генералов сквозь толпу в несколько тысяч солдат, жаждавших их крови...» [79] К чему клеветать на мертвых? Конечно, Духонин не меньше тревожился за участь арестованных, чем... за участь их революционного конвоя...

Тот римский гражданин, Понтий Пилат, насмешливо улыбался сквозь мрачные века....

ГЛАВА XXXIV. Некоторые выводы о первом периоде революции.

История не скоро даст нам картину революции в широком, беспристрастном свете. Те перспективы, которые теперь открываются нашему взору, достаточны лишь для того, чтобы уловить отдельные ее явления и, возможно, отбросить предрассудки и заблуждения, возникшие вокруг них.

Революция была неизбежна. Ее называют общенародной революцией. Это верно лишь постольку, поскольку революция явилась результатом недовольства старой властью буквально всех классов населения. Но по вопросу о ее завоеваниях мнения разделились, и между классами неизбежно должны были возникнуть глубокие трещины уже на следующий день после падения старой власти.

Революция была многоликой. Для крестьян — владение землей; для рабочих — владение прибылями; для либеральной буржуазии — измененные политические условия жизни в стране и умеренные социальные реформы; для революционной демократии — власть и максимум социальных завоеваний; для армии — отсутствие всякой власти и прекращение войны.

С падением царской власти в стране до созыва Учредительного собрания не осталось никакой законной власти, никакой власти, имеющей юридическое основание. Это абсолютно естественно и вытекает из самой природы революции. Но то ли в силу искреннего заблуждения, то ли сознательно извращая правду, люди сочинили заведомо ложные теории о «общенародном происхождении Временного правительства» или о «полномочиях Совета рабочих и солдатских депутатов» как органа, якобы представляющего «всю российскую демократию». Какую же упругую совесть надо иметь, чтобы, исповедуя демократические принципы и бурно протестуя против малейшего отступления от ортодоксальных условий законности выборов, при этом приписывать всю полноту власти в качестве органа демократии Петроградскому совету или Съезду советов, выборы в который носят чрезвычайно упрощенный и односторонний характер. Недаром Петроградский совет долгое время не решался публиковать списки своих членов. Что же касается верховной власти, не говоря уже о ее «народном происхождении» от «частного совещания Государственной думы», то техника ее создания была настолько несовершенной, что неоднократные кризисы могли положить конец самому ее существованию и всякому следу ее преемственности. Наконец, действительно «народное» правительство не могло остаться изолированным, брошенным всеми на произвол группы узурпаторов власти. То самое правительство, которое в мартовские дни так легко добилось всеобщего признания. Признания — да, но не практической поддержки.

После 3 марта и вплоть до Учредительного собрания всякая верховная власть носила печать самозванства, и никакая власть не могла удовлетворить все классы населения ввиду непримиримости их интересов и неуемности их желаний.

Ни одна из правящих властей (Временное правительство и Совет) не пользовалась надлежащей поддержкой большинства. Ибо это большинство (80 процентов) заявило через своих представителей в Учредительном собрании 1918 года: «Мы, крестьяне, не делаем различия между партиями; партии борются за власть, в то время как наше крестьянское дело — одна земля». Но даже если бы, предвосхищая волю Учредительного собрания, Временное правительство полностью удовлетворило эти желания большинства, оно не могло бы рассчитывать ни на немедленное подчинение этого большинства общим интересам государства, ни на его активную поддержку: занятое переделом земли, который также имел сильную привлекательность для элементов на фронте, крестьянство вряд ли дало бы государству добровольно силы и средства для приведения его в порядок, то есть вдоволь хлеба и вдоволь солдат — храбрых, верных и послушных закону. Даже тогда перед правительством встали бы неразрешимые проблемы: армия, которая не воевала, непроизводительная промышленность, разрушающийся транспорт и... межпартийная гражданская война.

Оставим же в стороне народное и демократическое происхождение временной власти. Пусть она будет самозванной, как это было в истории всех революций и всех народов. Но самый факт широкого признания Временного правительства давал ему колоссальное преимущество перед всеми остальными силами, оспаривавшими его власть. Однако было необходимо, чтобы эта власть стала столь сильной, столь абсолютной по своему характеру, столь самодержавной, чтобы, подавив силой, возможно даже оружием, всякую оппозицию, она привела страну к Учредительному собранию, избранному в обстановке, не допускающей фальсификации народной воли, и защитила это Собрание.

Мы склонны злоупотреблять словами «стихийная сила» в качестве оправдания многих явлений революции. Эта «раскаленная стихия», которая с легкостью смела Керенского, разве не попала она в железную хватку Ленина-Бронштейна и вот уже более трех лет не может вырваться из большевистских тисков?

Если бы такая власть, суровая, но вдохновляемая разумом и истинным стремлением к народному правлению, взяла на себя власть и, подавив ту распущенность, в которую превратилась свобода, привела бы эту власть к Учредительному собранию, русский народ благословил бы ее, а не осудил. В таком же положении окажется каждая временная власть, принимающая наследие большевизма; и Россия будет судить ее не по юридическим признакам ее происхождения, а по ее делам.

Почему свержение некомпетентной власти старого правительства должно быть подвигом, в память о котором Временное правительство предполагало воздвигнуть памятник в столице, в то время как попытка свержения некомпетентной власти Керенского, предпринятая Корниловым после исчерпания всех законных средств и после провокации со стороны министра-председателя, должна считаться мятежом?

Но потребность в сильной власти отнюдь не исчерпывается периодом, предшествующим Учредительному собранию. Разве Собрание 1918 года не взывало напрасно к стране — не о подчинении, а просто о защите от физического насилия со стороны разбушевавшейся матросской орды? И ведь ни одна рука не поднялась на его защиту. Допустим, что то Собрание, родившееся в атмосфере мятежа и насилия, не выражало воли русского народа и что будущее Собрание отразит эту волю более полно. Я думаю, однако, что даже те, кто питает величайшую веру в непогрешимость демократического принципа, не закрывают глаза на безграничные возможности будущего, которое станет наследием такой физической и психологической трансформации народа, какая неизвестна истории и никогда еще никем не исследовалась.

Кто знает, не придется ли утверждать демократический принцип, саму власть Учредительного собрания и его повеления железом и новой проливкой крови....

Как бы то ни было, внешнее признание Временного правительства состоялось. Было бы трудно и бесполезно отделять в деятельности правительства то, что исходило из его свободной воли и искренних убеждений, от того, что носит печать силового влияния Совета. Если Церетели имел право заявить, что «еще не было случая, когда бы Временное правительство не было готово прийти к соглашению по важным вопросам», то и мы имеем право отождествлять их работу и их ответственность.

Вся эта деятельность волей-неволей носила характер разрушения, а не созидания. Правительство отменяло, упраздняло, распускало, разрешало.... В этом заключался центр тяжести его работы. Я представляю себе Россию того периода как очень старый дом, нуждающийся в капитальной перестройке. За неимением средств и в ожидании строительного сезона (Учредительного собрания) строители принялись извлекать сгнившие балки, причем одни из них они вообще не заменили ничем, другие заменили легкими временными подпорками, а третьи укрепили новыми брусьями без креплений — причем последнее средство оказалось наихудшим. И дом рухнул. Причинами такого метода строительства были, во-первых: отсутствие у русских политических партий цельного и стройного плана, вся энергия и напряжение воли которых были направлены главным образом на разрушение прежнего строя. Ибо мы не можем дать название практических планов абстрактным контурам партийных программ; они являются скорее законными или незаконными дипломами на право строительства. Во-вторых — то, что новые правящие классы не обладали самыми элементарными техническими знаниями искусства управления в результате систематического, векового отстранения их от этих функций. В-третьих — непревосхищение воли Учредительного собрания, которое в любом случае требовало героических мер для своего созыва и вместе с тем не менее героических мер для обеспечения реальной свободы выборов. В-четвертых — одиозность всего, что носело печать старого порядка, даже если в основе своей оно было здравым. В-пятых — самомнение политических партий, каждая из которых в отдельности представляла «волю всего народа» и отличалась крайней непримиримостью к своим противникам.

Я мог бы, пожалуй, долго продолжать этот перечень, но остановлюсь на одном факте, значение которого далеко не исчерпывается прошлым. Революции ждали, к ней готовились, но никто — ни одна из политических групп — не подготовился к ней по-настоящему. И революция пришла ночью, застав всех, подобно неразумным девам из Евангелия, с погасшими светильниками. Нельзя всё объяснять и оправдывать одними лишь стихийными силами. Никто не утрудил себя заблаговременным созданием общего плана каналов и шлюзов, необходимых для того, чтобы предотвратить превращение разлива в наводнение. Ни у одной из ведущих партий не было программы на период междуцарствия в жизни страны — программы, которая по своему характеру и масштабу не соответствовала бы обычным планам строительства ни в системе управления, ни в сфере экономических и социальных отношений. Едва ли будет преувеличением сказать, что единственным достоянием прогрессивного и социалистического блоков к 27 марта 1917 года были: для первого — выбор на пост министра-председателя князя Львова, для второго — Советы и Приказ № 1. После этого начались судорожные, бессистемные колебания Правительства и Совета.

Сожаления заслуживает то обстоятельство, что это различие, составляющее резкую грань между двумя периодами — временным и созидательным, — между двумя системами и двумя программами, до сих пор еще недостаточно уяснено общественным сознанием.

Весь период активной борьбы с большевизмом прошел под знаком смешения этих двух систем, расхождения взглядов и неспособности выработать временную форму власти. Похоже, что и теперь антибольшевистские силы, усиливая разногласие своих взглядов и выстраивая планы на будущее, не готовятся к процессу принятия власти после падения большевизма и вновь подойдут к этой задаче с голыми руками и колеблющимся умом. Только теперь этот процесс будет несоизмеримо труднее. Ибо второе оправдание — после «стихийных сил» — неудачи революции, или, вернее, ее руководящих деятелей, — «наследие царского режима», — сильно поблекло на фоне кровавого большевистского тумана, окутавшего русскую землю.

Перед новой властью (Временным правительством) встал важнейший вопрос — Война. От его решения зависела судьба страны. Решение в пользу продолжения союза и войны основывалось на этических мотивировках, которые в то время не вызывали никаких сомнений, и на практических соображениях, в некоторой степени спорных. Теперь даже первые поколебались, поскольку и союзники, и враги отнеслись к судьбе России с жестоким, циничным эгоизмом. Тем не менее я не сомневаюсь в правильности принятого тогда решения продолжать войну. Можно строить множество предположений относительно возможностей сепаратного мира — будь то брест-литский или менее тягостный для государства и нашего национального самолюбия. Но следует полагать, что такой мир весной 1917 года привел бы либо к расчленению России и ее экономическому краху (всеобщему миру за счет России), либо к полной победе Центральных держав над нашими союзниками, что произвело бы в их странах несравненно более глубокие потрясения, чем те, которые русский народ переживает ныне. Как в том, так и в другом случае не оказалось бы никаких объективных данных для какого-либо изменения к лучшему политических, социальных и экономических условий русской жизни и для поворота русской революции в иное русло. Только помимо большевизма Россия прибавила бы к своему пассиву многолетнюю ненависть побежденных.

Решив воевать, необходимо было сберечь армию, допустив в ней определенный консерватизм. Такой консерватизм служит залогом прочности армии и той власти, которая ищет в ней опору. Если участия армии в исторических катаклизмах нельзя избежать, то ее нельзя превращать и в арену политической борьбы, порождая вместо принципа службы преторианцев или опричников — все равно, царя ли, революционной демократии или какой-либо партии.

Армия была разрушена.

На тех принципах, которые революционная демократия положила в основу существования армии, последняя не могла ни строиться, ни жить. Не случайно все дальнейшие попытки вооруженной борьбы с большевизмом начинались с организации армии на нормальных принципах военного управления, к которым постепенно стремилось перейти и советское командование. Никакие стихийные обстоятельства, никакие ошибки военных диктатур и содействовавших им или противостоявших им властей, приведшие к крушению борьбы (об определенных истинах будет сказано позже), не способны затмить этот неоспоримый факт. Не случайно также и то, что руководящие круги революционной демократии не смогли создать никаких вооруженных сил, кроме этой жалкой пародий на них — «Народной армии» на так называемом «фронте Учредительного собрания». Именно это обстоятельство привело русских социалистических эмигрантов к теории непротивления, отрицания вооруженной борьбы, к сосредоточению всех надежд на внутреннее перерождение большевизма и его свержение некими нематериальными «силами самого народа», которые, однако, не могли выразиться иначе как через кровь и железо: «великая, бескровная» революция от начала и до конца залита кровью.

Отказываться от рассмотрения этого грандиозного вопроса — воссоздания национальной армии на прочных принципах — значит не решать его.

Что же тогда? В день падения большевизма в земле, развращенной рабством худшим, чем татарское иго, пропитанной распрями, местью, ненавистью и... огромным количеством оружия, немедленно воцарятся мир и благоволение? Или с этого дня корыстные устремления многих иностранных держав исчезнут, или же они усилятся, когда минует угроза морального заражения совести? Наконец, даже если вся старая Европа, нравственно возродившись, перекует свои мечи на орала, разве не может из глубин той Азии, у которой к Европе имеются вековые и неизмеримо огромные счеты, явиться новый Чингисхан?

Армия возродится. В этом не может быть сомнений.

Потрясенная в своих исторических устоях и традициях, она, подобно героям русских былин, постоит недолго на распутье, с тревожным взором всматриваясь в туманную даль, все еще окутанную предрассветным мраком, и прислушиваясь к смутным отзвукам зовущих ее голосов. И среди обманчивых призывов она будет искать, напрягая слух до предела, истинный голос... голос собственного народа.

ОТПЕЧАТАНО В ФИЛД ПРЕСС ЛТД., УИНДХОРС ХАУС, БРИМЗ-БИЛДИНГС, ЛОНДОН, E.C. 4.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Барин — русское слово, обозначающее хозяина. Оно также означает «господин» и использовалось крестьянами и слугами при обращении к старшим по положению.

[2] Французский депутат Луи Мартен оценивает потери армий только убитыми следующим образом: (в миллионах) Россия — 2,5, Германия — 2, Австрия — 1,5, Франция — 1,4, Великобритания — 0,8, Италия — 0,6 и т. д. Доля России в мученичестве всех союзных сил составляет 40 процентов.

[3] Председатель Думы.

[4] Великий князь имеет здесь в виду составленный Витте манифест, дарующий различные свободы и предписывающий созыв Думы.

[5] Милюков: История второй русской революции.

[6] Военный министр.

[7] Кессен: Русская революция.

[8] Генерал-квартирмейстер Главнокомандующего всеми фронтами.

[9] Начальник штаба Северного фронта (главнокомандующий — генерал Рузский).

[10] Граф Фредерикс, Нарышкин, Рузский, Гучков, Шульгин.

[11] Рассказ Шульгина.

[12] Князь Львов, Милюков, Керенский, Некрасов, Терещенко, Годнев, Львов, Гучков и Родзянко.

[13] Милюков: История второй русской революции.

[14] Убийство произошло в ночь на 16 июля 1918 года.

[15] Генералом Дитерихсом было уделено много времени, стараний и труда задаче сбора сведений об убитой царской семье.

[16] Термин «Совет» ради краткости будет использоваться в повествовании вместо «Совет рабочих и солдатских депутатов».

[17] Слово «оборонцы» используется как перевод новообразованного русского слова «оборонец», означающего «тот, кто выступает за оборонительную войну».

[18] Один пуд равен 40 фунтам.

[19] Гюстав Лебон, Психология социализма.

[20] Россия также предполагала восстановить Польшу в ее этнографических границах.

[21] Воспоминания о войне.

[22] В этих списках содержались имена лиц, подозреваемых в связях с враждебными правительствами.

[23] Среди членов комитета были, например, Зурабов и Перчич, служившие у Парвуса.

[24] Любопытно, что Бронштейн (Троцкий) — лицо, достаточно компетентное в вопросах тайной связи со штабами наших противников, — говорил в «Известиях» от 8 июля 1917 года: «В газете "Наше слово" я разоблачил и к позорному столбу пригвоздил Скорописа-Йотуховского, Потока и Меленевского как агентов австрийского генерального штаба».

[25] V. гл. IV. — Разумеется, статьи 7 и 8 не встретили одобрения общественного мнения.

[26] Вообще говоря, специальные службы, и особенно артиллерия, сохраняли подобие человеческого облика, а также некоторую долю дисциплины гораздо дольше пехоты.

[27] Статья Леонида Андреева: «Тебе, о солдат!»

[28] Наибольшую роль сыграли подполковники Генерального штаба Лебедев (впоследствии начальник штаба у адмирала Колчака) и Пронин.

[29] Председателем был полковник Новосильцев, член IV Государственной думы, кадет (конституционный демократ).

[30] Последняя жалованная грамота донскому казачеству была дана 24 января 1906 года императором Николаем II и содержала следующие слова: «...Мы подтверждаем все права и преимущества, дарованные ей (войску Донскому), утверждая Нашим императорским словом как незыблемость нынешней формы службы, стяжавшей войску Донскому историческую славу, так и неприкосновенность всех его земель и угодий, приобретенных трудами, заслугами и кровью предков...»

[31] Так называли некозачье пришлое население на этой территории.

[32] Соответствующей артиллерией.

[33] На территории Дона крестьяне составляли 48 процентов населения, а казаки — 46 процентов.

[34] Местами — краевой совет «иногородних».

[35] В основных областях — на Дону и Кубани — казаки составляли около половины населения.

[36] Об этих явлениях я расскажу подробнее позже.

[37] Дон, Кубань, Терек, Астрахань и горцы Северного Кавказа. Об этом я расскажу позже.

[38] Третий конный корпус при наступлении Корнилова на Керенского.

[39] Третий конный корпус с Керенским против большевиков.

[40] Уральские казаки до своего трагического падения в конце 1919 года не знали большевизма.

[41] Генерал Алексеев приказал расформировать ее, но Керенский разрешил ей остаться.

[42] Они были расформированы.

[43] Эсер-эмигрант и активный деятель своей партии. Он был назначен на этот пост Керенским по желанию Киевского совета солдатских депутатов.

[44] Оборучев. В дни революции.

[45] Среди прочих украинизации подверглась моя бывшая 4-я стрелковая дивизия.

[46] Украинский гетман Скоропадский был одним из его предков.

[47] Бывший командир 38-го армейского корпуса.

[48] Предложение об отречении, сделанное императору Николаю II.

[49] Официальное письмо Гучкова председателю Правительства.

[50] Полковники: Барановский, Якубович, князь Туманов, а позже Верховский.

[51] 9 июля — Ответ на приветствие Могилевского совета.

[52] См. его показания перед следственной комиссией.

[53] Разговор по телеграфу с полковником Барановским.

[54] Савинков: Дело Корнилова. Настойчивые требования Савинкова возымели действие. Корнилов даже согласился удалить Завойко за пределы фронта, но вскоре вернул его.

[55] Начальник штаба армии.

[56] Свободная мысль. (Прим. пер.).

[57] Бывший редактор «Современного мира» и социал-демократ группы «Единство». В 1921 году редактировал большевистскую газету в Гельсингфорсе.

[58] Несомненно, лучше, чем комитет Западного фронта.

[59] Состоялось 14 августа 1917 года.

[60] В августе соотношение сил в Совете быстро изменилось в пользу большевиков, дав им большинство.

[61] Генерал Парский ныне занимает видный пост в советской армии, в то время как генерал Болдырев впоследствии был главнокомандующим антибольшевистского «фронта Учредительного собрания» на Волге.

[62] 21 августа.

[63] От Главного комитета Союза офицеров, Военной лиги, Совета союза казачьих войск, Союза георгиевских кавалеров, Совещания общественных деятелей и др.

[64] До 27 августа, т. е. до разрыва с Корниловым, Керенский не мог решиться подписать законопроекты, воплощавшие «программу».

[65] Третий конный корпус был вызван в Петроград Временным правительством.

[66] Из материалов дознания видно, что ведавший министерством войны Савинков и начальник секретариата Керенского полковник Барановский, отправляя телеграммы в Ставку, сами допускали возможность одновременного выступления Совета рабочих и солдатских депутатов и большевиков — первый под влиянием опубликования «корниловской программы» — и необходимость беспощадного подавления такового. (Протокол Прил. XIII к показаниям Корнилова.)

[67] Как мы увидим позже, Савинков заявлял в своих показаниях, что он «не предлагал никаких политических комбинаций от имени министра-председателя».

[68] Здесь имеется в виду «корниловская программа».

[69] Главнокомандующие других фронтов прислали Временному правительству 28 августа телеграммы совершенно лояльного характера. Их содержание видно из следующих выдержек: «Северный фронт — генерал Клембовский: Считаю смену Верховного командования крайне опасной, когда угроза внешнего врага целости нашей родины и нашей свободе требует скорейшего принятия мер к укреплению дисциплины и боеспособности нашей армии». «Западный фронт — генерал Балуев: Создавшееся положение России требует немедленного принятия исключительных мер, и оставление во главе армии генерала Корнилова является повелительной необходимостью, какова бы ни была политическая обстановка». «Румынский фронт — генерал Щербачев: Увольнение генерала Корнилова неизбежно гибельно отразится на армии и обороне Родины. Взываю к вашему патриотизму во имя спасения нашей родины». Все упомянутые главнокомандующие указывали на необходимость введения мер, требуемых Корниловым.

[70] Эта телеграмма не была получена в Ставке. Керенский описывает этот эпизод с Львовым следующим образом: «26 августа генерал Корнилов прислал ко мне члена Государственной думы В. Н. Львова с требованием, чтобы Временное правительство передало ему всю военную и гражданскую власть, предоставив ему сформировать правительство страны по собственному усмотрению».

[71] Утром 29-го числа до нас дошла каким-то образом телеграмма от генерал-квартирмейстера из Ставки, в которой вновь подавались надежды на мирный исход.

[72] Он прошел кубанские походы с Добровольческой армией и служил в ней до дня своей смерти от сыпного тифа в 1920 году.

[73] Официальное сообщение.

[74] Членами комиссии были: военные юристы полк. Раупах и полк. Украинцев; следователь Колоколов; члены Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов Либер и Крохмаль.

[75] Шабловский, Колоколов, Раупах и Украинцев.

[76] Интервью Шабловского в «Речи».

[77] В то же самое утро нас водили в баню — примерно в двух третях версты от гауптвахты, — без всякого конвоя, в сопровождении лишь одного часового, причем мы не привлекли к себе никакого внимания.

[78] Этот доблестный офицер впоследствии был одним из первых добровольцев, был снова ранен в первом Кубанском походе Корнилова в 1918 году и умер весной 1919 года от сыпного тифа.

[79] Дело Корнилова.

[80] Примечание переписчика:

[81] Было приложено максимум усилий для того, чтобы воспроизвести этот текст как можно точнее.

[82] Советский приказ № 1 упоминается в печатном тексте как "Order No. 1." и "Order No. I.": это было унифицировано как "Order No. 1.".

[83] Ссылка на сноску «Милюков: История второй русской революции» на странице 54 отсутствовала в оригинале.

[84] Ниже приводится список изменений, внесенных в оригинал. Первая строка — оригинальная строка, вторая — исправленная.

[85] Шульгин и Милюков произнесли свои исторические речи, был / Шульгин и Милюков произнесли свои исторические речи, был

[86] на который царское правительство могло ответить. Все считали / на который царское правительство могло опереться. Все считали

[87] деревни. Государственные служащие всех видов были обнищавшими / деревни. Государственные служащие всех видов были обнищали

[88] пролетариат, войска, буржуазия, даже дворянство... / пролетариат, войска, буржуазия, даже дворянство...

[89] террористические преступления, военные мятежи и аграрные правонарушения и т. д. / террористические преступления, военные мятежи и аграрные правонарушения и т. д.

[90] В Пскове вечером 1 марта царь видел генерала Руского, / В Пскове вечером 1 марта царь видел генерала Рузского,

[91] На Юго-Западном фронте формировались украинские части. / На Юго-Западном фронте формировались украинские части.

[92] Социалистические думы, живо напоминающие полубольшевистские Советы. / Социалистические думы, живо напоминающие полубольшевистские Советы.

[93] Управление на тех же основаниях, что и в муниципалитетах. / Управление на тех же основаниях, что и в муниципалитетах.

[94] сельского хозяйства и экономической стабильности государства. / сельского хозяйства и экономической стабильности государства.

[95] Когда жизнь разрушала иллюзии, и неумолимый закон / Когда жизнь разрушала иллюзии, и неумолимый закон

[96] новый революционный режим обходится гораздо дороже, чем старый. / новый революционный режим обходится гораздо дороже, чем старый.

[97] Балтийский флот находился фактически в состоянии полного неповиновения. / Балтийский флот находился фактически в состоянии полного неповиновения.

[98] и армия Авереску на моем фланге. Таким образом я приобрел / и армия Авереску на моем фланге. Таким образом я приобрел

[99] Юго-Западный фронт, в направлении от Каменца-Подольского на Львов, / Юго-Западный фронт, в направлении от Каменца-Подольского на Львов,

[100] и послужили поводом для произвола и насилия / и послужили поводом для произвола и насилия

[101] Высший командный состав считал недопустимой демократизацию / Высший командный состав считал недопустимой демократизацию

[102] Гучков, его помощники и офицеры Генерального штаба. / Гучков, его помощники и офицеры Генерального штаба.

[103] требовали, чтобы полковые комитеты были наделены / требовали, чтобы полковые комитеты были наделены

[104] их регистрации в Международном контрольном списке. / их регистрации в Международном контрольном списке.

[105] в охранном отделении и директор дореволюционной «Правды» / в охранном отделении и директор дореволюционной «Правды»

[106] (орган большевистских социал-демократов) сломили их. / (орган большевистских социал-демократов) сломили их.

[107] выдачу медицинских справок даже «совершенно здоровым». / выдачу медицинских справок даже «совершенно здоровым».

[108] он запросил утром два пуда хлеба. / он запросил утром два пуда хлеба.

[109] заставить каждого гражданина честно исполнять свой долг перед Родиной? / заставить каждого гражданина честно исполнять свой долг перед Родиной?

фабриках, в деревнях, среди либеральной интеллигенции, / фабриках, в деревнях, среди либеральной интеллигенции,

Дон, Кубань, Терек, Астрахань и горцы / Дон, Кубань, Терек, Астрахань и горцы

Как только я отдал приказ какому-нибудь западному полку или другому / Как только я отдал приказ какому-нибудь западному полку или другому

что «дисциплина долга» должна вводиться сверху. / что «дисциплина долга» должна вводиться сверху.

прорвали наш фронт и стремительно двинулись к Каменцу-Подольскому, / прорвали наш фронт и стремительно двинулись к Каменцу-Подольскому,

9 июля австро-германцы уже достигли Микулинцев, / 9 июля австро-германцы уже достигли Микулинцев,

в глазах многих людей он стал национальным героем / в глазах многих людей он стал национальным героем

его начальник штаба генералы Лукомский, Алексеев и Рузский, / его начальник штаба генералы Лукомский, Алексеев и Рузский,

проявилось в череде увольнений старших командиров, / проявилось в череде увольнений старших командиров,

Наступило молчание, которое я истолковал как разрешение продолжать. / Наступило молчание, которое я истолковал как разрешение продолжать.

уже произошло 8 июля в Каменце-Подольском. / уже произошло 8 июля в Каменце-Подольском.

подчинялось не Ставке, а военному министру. / подчинялось не Ставке, а военному министру.

петроградский гарнизон, запасные батальоны которого предполагалось / петроградский гарнизон, запасные батальоны которого предполагалось

Честные и нечестные, искренние и неискренние политики, солдаты / Честные и нечестные, искренние и неискренние политики, солдаты

Даже когда Плеханов, старый лидер социал-демократов, / Даже когда Плеханов, старый лидер социал-демократов,

Корнилов, Лукомский, Романовский и другие были сняты / Корнилов, Лукомский, Романовский и другие были сняты

изоляция фронтового района в отношении Киева и Житомира. / изоляция фронтового района в отношении Киева и Житомира.

в кратчайшие сроки и революционным военно-полевым судом. / в кратчайшие сроки и революционным военно-полевым судом.

через своих представителей в Учредительном собрании 1918 года: / через своих представителей в Учредительном собрании 1918 года:

[12] Князь Львов, Милюков, Керенский, Некрасов, Терещенко, / [12] Князь Львов, Милюков, Керенский, Некрасов, Терещенко,

[57] Бывший редактор «Современного мира» (Contemporary World), / [57] Бывший редактор «Современного мира» (Contemporary World),