«Провинциальные письма»

Пока процесс Арно в Сорбонне находился в стадии рассмотрения, несколько его друзей, среди которых были Паскаль и Николь, имели обыкновение тайно встречаться в Пор-Рояле, чтобы посовещаться о мерах, которые им следует принять. Во время этих совещаний один из них сказал Арно: «Неужели вы действительно позволите осудить себя, как ребенка, не сказав ни слова и не сообщив публике истинное положение дел?» Остальные согласились, и, уступив их просьбам, Арно через несколько дней подготовил и зачитал перед ними длинное и серьезное оправдание. Его аудитория слушала в холодном молчании, на что он заметил: «Я вижу, вы невысокого мнения о моем произведении, и я полагаю, вы правы; но, — добавил он, повернувшись и обращаясь к Паскалю, — вы, будучи молодым, почему не можете создать что-нибудь?» Этот призыв не был потерян для нашего автора; до сих пор он почти ничего не писал, но взялся попробовать сделать набросок или черновик, который они могли бы дополнить; и, удалившись в свою комнату, он за несколько часов создал вместо наброска первое письмо к провинциалу. Прочитав его своим собравшимся друзьям, Арно воскликнул: «Это превосходно! Это пойдет; мы должны немедленно это напечатать».

Паскаль, по сути, с врожденным превосходством гения, нащупал именно тот тон, который в полемике такого рода был рассчитан на то, чтобы привлечь внимание публики. Рассматривая богословие в совершенно новом стиле, он свел предмет к пониманию всех и перевел на язык комедийных шуток и непринужденных диалогов дискуссии, которые до тех пор ограничивались серьезными высказываниями школы. Структура, которую он принял в своем первом письме, была чрезвычайно удачной. Предполагается, что парижанин передает одному из своих друзей в провинции отчет о спорах того времени. Говорят, что провинциалом, с которым он якобы переписывался, был Перье, женившийся на одной из его сестер. Отсюда возникло название «Провинциальные письма», которое было дано остальным письмам.

Этим названием они, по-видимому, обязаны ошибке печатника; ибо в объявлении, предпосланном одному из ранних изданий, говорится, что «они были названы «Провинциальными», потому что первое, будучи адресовано без какого-либо имени лицу в сельской местности, было опубликовано печатником под названием «Письмо, написанное провинциалу одним из его друзей»». Это можно рассматривать как извинение за использование термина, который, критически говоря, был довольно неудачным. Слово «провинциал» во французском языке, когда оно использовалось для обозначения человека, проживающего в провинции, обычно понималось в дурном смысле, как обозначение неотесанного деревенщины. Но название, каким бы неуклюжим оно ни было, было канонизировано и стало классическим навсегда; и «Провинциальные письма» — это фраза, которую сейчас было бы столь же нелепо пытаться изменить, как было бы нелепо поначалу применять ее к Письмам.

Самые незначительные подробности, связанные с такой публикацией, представляют интерес. Письма, как мы узнаем, были опубликованы сначала в виде отдельных сшитых листов формата кварто; и из-за их краткости, ни одно из них не превышало одного листа в восемь страниц, за исключением последних трех, которые были несколько длиннее, они поначалу были известны под названием «Маленькие письма». Никакого установленного времени в их публикации не соблюдалось. Первое письмо появилось 13 января 1656 года, в среду; второе — 29 января, в субботу; а остальные выпускались с интервалами от недели до месяца, вплоть до 24 марта 1657 года, что является датой последнего письма в серии; таким образом, все они охватывали период в один год и три месяца.

Все свидетельства сходятся на том, что впечатление, произведенное «Провинциальными письмами» при их первом появлении, было совершенно беспрецедентным. Они распространялись тысячами в Париже и по всей Франции. Говоря о первом письме, отец Даниэль пишет: «Оно создало переполох, который наполнил отцов Общества ужасом. Никогда почтовое ведомство не получало больших прибылей; копии рассылались по всему королевству; и я сам, хотя и был мало известен господам из Пор-Рояля, получил большой пакет с ними, с оплаченной почтой, в городе Бретани, где я тогда проживал». Тот же метод применялся и к остальным письмам. Седьмое попало к кардиналу Мазарини, который от души посмеялся над ним. Восьмое появилось лишь через месяц после предыдущего, по-видимому, чтобы поддерживать ожидание. Короче говоря, все читали «Маленькие письма», и, какими бы ни были их мнения о спорных пунктах, все сходились в восхищении гением, который они демонстрировали. Их находили лежащими на прилавке купца, на столе адвоката, на столе врача, на туалетном столике дамы; и везде их искали и читали с одинаковой жадностью. Успех Писем в достижении своей цели был не менее необычайным. Иезуиты были честно поставлены в тупик; и хотя им удалось провести осуждение Арно, общественное сочувствие было на его стороне. Исповедальни и церкви иезуитов опустели, в то время как церкви их противников были переполнены восхищенными тысячами. «Одна эта книга, — говорит один из ее самых ярых врагов, — сделала для янсенистов больше, чем «Августин» Янсения и все труды Арно вместе взятые». Это тем более удивительно, если учесть, что в то время влияние иезуитов было настолько велико, что Арно приходилось бороться с папой, королем, канцлером, духовенством, Сорбонной, университетами и широкими слоями населения; и что никогда янсенизм не был в таком упадке и не подвергался более всеобщей анафеме, чем когда появилось первое «Провинциальное письмо».

Это, однако, было не все. Помимо того, что волна общественного одобрения повернулась против них, иезуиты оказались объектами всеобщего осмеяния. Имена их любимых казуистов превратились в пословицы: «эскобарствовать» стало означать то же самое, что «лукавить в двойном смысле»; гротескные максимы отца Бони давали темы для постоянных насмешек; и иезуитов, куда бы они ни пошли, встречали неудержимым хохотом. Никаким другим методом Паскаль не мог бы так сильно ужалить это гордое и самонадеянное Общество. Ярость, в которую они пришли, была чрезвычайной и выражалась по-разному. Временами она выплескивалась в клевете и угрозах мести. В другое время они предавались пустяковым сетованиям. Забавно было слышать, как эти могучие богословы, извергнув огонь и угрозы против своих врагов, принимали плаксивый тон обиженной и угнетенной невинности. «Преследование, которому иезуиты подвергаются из-за шутовства Пор-Рояля, — говорили они, — совершенно невыносимо: колесо и виселица — ничто по сравнению с этим; это можно сравнить только с пытками, которым подвергались древние мученики, которых сначала натирали медом, а затем оставляли на съедение осам и диким пчелам. Их тираны подвергли их отравленным насмешкам, и мир оставляет их без сочувствия страдать сладкой смертью, более жестокой в своей сладости, чем самое горькое наказание».

Письма были опубликованы анонимно, под вымышленной подписью Луи де Монтальта, и была проявлена величайшая осторожность, чтобы сохранить секрет их авторства. Как и во всех подобных случаях, было много догадок и распространялись ложные слухи; но за пределами круга личных друзей Паскаля никто не знал, что он является автором, и этот факт не был достоверно или публично известен до самой его смерти. Следующий анекдот, однако, показывает, что его подозревали и однажды чуть не разоблачили: после публикации третьего письма Паскаль покинул Пор-Рояль-де-Шан, чтобы избежать беспокойства, и поселился в Париже под именем г-на де Монса в меблированных комнатах под вывеской «Король Дании» на улице Пуарье, прямо напротив иезуитского колледжа. Здесь к нему присоединился его зять Перье, который выдавал себя за хозяина дома. Однажды Перье получил визит от своего родственника, отца Фрета, иезуита, в сопровождении другого монаха. Фрета сказал ему, что Общество подозревает г-на Паскаля в авторстве «Маленьких писем», которые наделали столько шума, и посоветовал ему как друг убедить зятя прекратить писать их, иначе он может навлечь на себя много неприятностей и даже опасность. Перье поблагодарил его за совет, но сказал, что боится, что это будет совершенно бесполезно, так как Паскаль просто ответит, что не может помешать людям подозревать его, и что даже если он будет отрицать это, они ему не поверят. Монахи удалились, к большому облегчению Перье, ибо в то самое время несколько листов седьмого или восьмого письма, только что пришедших из типографии, лежали на кровати, где их положили для просушки, но, к счастью, хотя занавески были задернуты лишь частично и один из монахов сидел очень близко к кровати, их не заметили. Перье немедленно побежал сообщить об инциденте своему зятю, который находился в соседней комнате; и у него были основания поздравить его с тем, что он так легко отделался.

По мере написания Паскаль пересылал свои рукописи в Пор-Рояль-де-Шан, где они тщательно пересматривались и исправлялись Арно и Николем. Иногда эти опытные богословы предлагали планы писем; и именно ими он, вне всякого сомнения, был снабжен большинством своих цитат из объемных трудов казуистов, которые, за исключением Эскобара, он, по-видимому, никогда не читал. Мы не должны, однако, полагать, что он принимал их на веру или не утруждал себя их проверкой. Впоследствии у нас будут доказательства обратного. Первые письма он сочинял с быстротой новорожденного энтузиазма; но усилия и умственное напряжение, которые он затратил на остальные, почти невероятны. Николь говорит: «он часто тратил двадцать целых дней на одно письмо: и некоторые из них он переделывал семь или восемь раз, прежде чем довести их до нынешнего состояния совершенства». Нас уверяют, что он переписывал восемнадцатое письмо не менее тринадцати раз. Будучи вынужденным ускорить публикацию шестнадцатого из-за обыска, проведенного в типографии, он извиняется за его длину на том основании, что «у него не нашлось времени сделать его короче».

Плоды этой необычайной проработки видны в каждом письме; но что не менее примечательно, так это искусство, с которым так много отдельных писем, написанных с большими интервалами и вызванных текущими событиями, были организованы так, чтобы образовать гармоничное целое. Первые три письма касаются дела Арно; вопросы благодати затронуты лишь слегка, главная цель — заинтересовать читателя в пользу янсенистов и возбудить его презрение и негодование против их противников. После этого вступления четвертое письмо служит переходом к следующим шести, в которых он берется за максимы казуистов. В восьми заключительных письмах он возвращается к главным объектам работы — морали иезуитов и вопросу о благодати. Эти три части имеют каждая свой особый стиль. Первая отличается живым диалогом и остротами. Якобинцы, молинисты и янсенисты выведены на сцену и говорят в соответствии со своими характерами, в то время как Паскаль делает не больше, чем выступает в роли репортера. Во второй части он вступает в личный контакт с казуистическим доктором и извлекает из него под предлогом желания получить информацию некоторые из самых слабых и худших его максим. В одиннадцатом письме Паскаль сбрасывает маску и, обращаясь непосредственно ко всему ордену иезуитов и к их провинциалу по имени, изливает всю свою душу в стремительном и страстном потоке декламации. От начала до конца это хорошо выдержанная битва, в которой оружие меняется только для того, чтобы наносить более сильные удары.

Литературные достоинства «Провинциальных писем» были повсеместно признаны и получили высокую оценку. В этом вопросе, где соотечественники Паскаля должны считаться наиболее компетентными судьями, у нас есть свидетельства ведущих умов Франции. Буало провозгласил это произведение, которое «превзошло одновременно древних и современных». Перро вынес аналогичное суждение: «В этих восемнадцати письмах больше остроумия, чем в диалогах Платона; больше тонкой и искусной насмешки, чем у Лукиана; и больше силы и изобретательности в рассуждениях, чем в речах Цицерона. У нас нет ничего более прекрасного в этом роде письма». «Стиль Паскаля, — говорит аббат д’Артиньи, — никогда не был превзойден, а возможно, и не был равен ему». Высокая похвала Вольтера хорошо известна: «Провинциальные письма были образцами красноречия и остроумия. В лучших комедиях Мольера нет больше остроумия, чем в первых письмах; у Боссюэ нет ничего более возвышенного, чем в последних». Далее тот же писатель говорит: «Первым произведением гения, появившимся в прозе, был сборник «Провинциальных писем». Там можно найти примеры любого вида красноречия. В нем нет ни одного слова, которое спустя сто лет претерпело бы изменения, которым подвержены все живые языки. Мы можем отнести к этой работе эпоху, когда наш язык стал фиксированным. Епископ Люсонский сказал мне, что, спросив епископа Мо, какое произведение он больше всего хотел бы написать, оставив в стороне свои собственные труды, Боссюэ мгновенно ответил: «Провинциальные письма»». «Паскаль преуспел выше всяких слов, — говорит д’Аламбер; — многие из его острот стали пословицами в нашем языке, и «Провинциальные письма» всегда будут считаться образцом вкуса и стиля». По сей день лучшие ученые Франции отзываются о работе с такими же высокими похвалами.

К этим свидетельствам было бы излишне добавлять какую-либо собственную критику, если бы не необходимость подготовить английского читателя к своеобразному характеру стиля нашего автора. Остроумие Паскаля по сути своей французское. Это не широкий юмор Смоллетта; это не холодная ирония Свифта; и уж тем более не ядовитый сарказм Юниуса. Это остроумие — живое, вежливое, пикантное остроумие ранней французской школы. Ничто не может быть изящнее его духа; но именно из-за своей тонкости оно склонно улетучиваться при переводе на другой язык. Ничто не может быть более изобретательным, чем переходы, с помощью которых автор незаметно скользит от одной темы к другой; и в более серьезных письмах мы не можем не поразиться математической точности его рассуждений. Но существует своего рода повторение и стиль подгонки своих чувств, который не совсем соответствует нашему вкусу; и иностранная текстура которого, несмотря на все усилия, должна просвечивать через любой перевод.

Как бы высоко ни стояли «Провинциальные письма» в литературном мире, они не избежали осуждения в высших кругах Церкви. Первым эффектом их публикации, действительно, была буря против казуистов, которых Паскаль так эффективно разоблачил. Кюре Парижа, а затем и собрание духовенства, потрясенные открытием такой клоаки порока, существование которой, хотя и прямо у них под ногами, они, по-видимому, никогда не подозревали, решили провести расследование по этому вопросу. До сих пор догматы казуистов, погребенные в огромных фолиантах или преподаваемые только в колледжах иезуитов, ускользали от общественного внимания. Духовенство решило сравнить цитаты Паскаля с этими трудами; и результатом расследования стало то, что он оказался совершенно прав, в то время как множество других максим, столь же скандальных, были вытащены на свет. Они были осуждены на общем собрании духовенства. К несчастью для иезуитов, у них в то время не было ни одного писателя, способного провести их оправдание. Было предпринято несколько ответов на «Провинциальные письма» во время их публикации; но они были подхвачены грозным Монтальтом и честно задушены при рождении. Вскоре после того, как письма были закончены, появилась «Апология казуистов», произведение иезуита по имени Пиро, который с глупостью и откровенностью, оказавшимися почти столь же фатальными для его ордена, как и для него самого, попытался оправдать худшие максимы казуистической школы. Эта «Апология» была осуждена Сорбонной, а впоследствии и в Риме; ее автор умер от огорчения, а иезуиты впали во временную немилость.

Но с той цепкостью к жизни и гибкостью, которые всегда отличали Общество, прошло немного времени, прежде чем они оправились от падения и снова встали на ноги. Не имея возможности ответить на Письма, они преуспели в получении в феврале 1657 года их осуждения Парламентом Прованса, по приказу которого они были сожжены на позорном столбе руками палача. Не довольствуясь этим неуклюжим методом опровержения, они преуспели в получении формального осуждения «Провинциальных писем» через цензуру папы Александра VII, датированную 6 сентября 1657 года. В этом декрете работа «запрещается и осуждается под страхом наказаний и цензур, содержащихся в Тридентском соборе, и в индексе запрещенных книг, и других наказаний и цензур, которые угодно будет назначить его святейшеству». Почти излишне говорить, что эти приговоры не увеличили и не уменьшили славу «Провинциальных писем». Должно быть интересно узнать, каковы были чувства Паскаля, когда он узнал, что эта работа, в которую он вложил все свое сердце, разум и силы и которую можно назвать одновременно его шедевром и исповедью веры, была осуждена главой той Церкви, которую он до сих пор считал непогрешимой. Как бы ни был искажен его прекрасный дух воспитанием, его непреклонная прямота запрещает предположение, что он мог отказаться от своих заветных и добросовестных убеждений по простому диктату папы. В 1661 году, незадолго до его смерти, произошел случай, поразительно иллюстрирующий его добросовестность и искренность намерений, с которыми были написаны Письма. Преследование начало свирепствовать против Пор-Рояля; одно за другим из Рима приходили предписания, требующие подписания осуждения Янсения; и бедные монахини, с одной стороны, страшась нарушить свою совесть подписанием того, что они считали неправдой, а с другой — трепеща перед последствиями неповиновения своим церковным начальникам, были приведены в самое тягостное замешательство. Их «упрямство», как это называлось, лишь провоцировало их преследователей на более жесткие требования. В этих обстоятельствах даже суровый Арно и добросовестный Николь были искушены пойти на некоторый компромисс и составили декларацию, сопровождающую подпись монахинь, которая, как они думали, могла спасти одновременно истину и их последовательность. Паскаль возражал против этого как недостаточно ясного и оставляющего возможность сделать вывод, что они осуждают «действенную благодать». Он не мог вынести мысли о том, что они используют двусмысленное заявление, которое казалось или могло быть истолковано их противниками как согласие на то, на что они на самом деле не собирались идти. Следствием стал небольшой и временный спор — не затрагивающий принципа так сильно, как способ его поддержания, — в котором Паскаль остался один против всех членов Пор-Рояля. Однажды, исчерпав на них свое красноречие без успеха, он был так глубоко задет, что его слабое тело, страдающее от головной боли и других расстройств, не выдержало возбуждения, и он упал в обморок. Придя в сознание, он объяснил причину своего внезапного недомогания в ответ на участливые расспросы сестры: «Когда я увидел тех, — сказал он, — кого я считаю людьми, которым Бог открыл свою истину и которые должны быть ее поборниками, всех отступающими, я был так подавлен горем, что больше не мог этого выносить». Последующие предписания, еще более строгие, вскоре избавили бедных монахинь от искушения двусмысленных подчинений и примирили Паскаля и его друзей.

Но мы, к счастью, располагаем его собственными размышлениями на тему «Провинциальных писем» в его знаменитых «Мыслях о религии»:

«Я боялся, — говорит он, — что мог написать ошибочно, когда увидел себя осужденным; но пример стольких благочестивых свидетелей заставил меня думать иначе. Больше не дозволено писать истину. Если мои письма осуждены в Риме, то, что я осуждаю в них, осуждено на небесах».

Остается только добавить, что Паскаль продолжал придерживаться своих убеждений по этому вопросу без изменений до самого конца. На смертном одре г-н Бюррье, его приходской священник, совершил над ним последние обряды его Церкви и узнал, исповедав его, что он был автором «Провинциальных писем». Полный беспокойства из-за того, что отпустил грехи автору книги, осужденной папой, добрый священник вернулся и спросил его, правда ли это и нет ли у него угрызений совести по этому поводу. Паскаль ответил, что «он может заверить его, как человек, который сейчас собирается дать отчет Богу во всех своих действиях, что его совесть не беспокоит его по этому поводу; и что при написании этой работы он руководствовался не безумным мотивом, а исключительно заботой о славе Божьей и защите истины, и ни в малейшей степени какой-либо страстью или личными чувствами против иезуитов». Перефикс, архиепископ Парижский, пытался сначала запугать священника за то, что тот отпустил грехи такому нераскаявшемуся грешнику, а затем заставить его дать ложный отчет о признании своего кающегося. С уверенностью сообщалось, под притворным авторитетом исповедника, что Паскаль выразил свое сожаление по поводу написания «Провинциальных писем» и что он осудил своих друзей из Пор-Рояля за недостаток должного уважения к папской власти. Оба эти утверждения были впоследствии четко опровергнуты — первое письменным признанием г-на Бюррье, а другое двумя показаниями, формально сделанными Николем, показывающими, что истинная причина краткого разногласия Паскаля со своими друзьями была прямо противоположна той, что была приписана.

Мало какие книги выдержали больше изданий, чем «Провинциальные письма». Среди многих других можно упомянуть следующие французские издания: первое в 1656 г., 4to; второе в 1657 г., 12mo; третье в 1658 г., 8vo; четвертое в 1659 г., 8vo; пятое в 1666 г., 12mo; шестое в 1667 г., 8vo; седьмое в 1669 г., 12mo; восьмое в 1689 г., 8vo; девятое в 1712 г., 8vo; десятое в 1767 г., 12mo. Более поздние издания не поддаются перечислению. Письма были переведены на латынь при жизни Паскаля его близким другом, ученым и неутомимым Николем под псевдонимом «Вильгельм Вендрок, зальцбургский богослов». Николь, который был полным мастером латыни, дал элегантную, хотя и несколько свободную версию работы своего друга. Он часто добавлял цитаты, взятые из трудов иезуитов и других; свобода, которую он, несомненно, чувствовал себя вправе взять, учитывая свою роль в первоначальном создании Писем. Предварительная диссертация и примечания Николя были переведены мадемуазель де Жонкур, дамой, как говорят, «обладающей талантами и благочестием, которая к грации, присущей ее собственному полу, добавила достоинства, являющиеся украшением нашего». Кроме того, «Провинциальные письма» были переведены почти на все языки Европы. Бейль сообщает нам, что видел их издание в 8vo, в четыре колонки, содержащее французский, латинский, итальянский и испанский языки. Испанский перевод, выполненный Гратьеном Кордеро из Бургоса, был запрещен по приказу инквизиции. Но все усилия, предпринятые для запрета «Провинциальных писем», лишь способствовали их популярности; и их враги обнаружили, что если они хотят заставить их замолчать, они должны ответить на них.

Сорок лет прошло после публикации «Провинциальных писем», прежде чем иезуиты решились на ответ. Наконец, в 1697 году появился ответ под названием «Беседы Клеандра и Евдокса о Письмах к провинциалу». Известно, что автором был отец Даниэль, историограф Франции. Этот ученый иезуит взял на себя отчаянную задачу опровергнуть «Провинциальные письма» в форме, несколько напоминающей сами Письма, представляя собой серию предполагаемых разговоров между двумя друзьями, которым помогает аббат, «который чрезмерно откровенен и честен, тот, кто всю жизнь не мог выносить, когда людей обманывают». Диалог ведется с немалым духом, но прискорбно лишен правдоподобия. Автор начинает с высоких заявлений о беспристрастности. Клеандр и Евдокс предполагаются совершенно нейтральными — чем-то вроде свободы воли Молины, «в состоянии идеального равновесия, пока здравый смысл и упрямые факты не перевесят чашу весов». Но, увы! Равновесие вскоре теряется без помощи фактов или смысла. Друзья едва произнесли два предложения, как начинают говорить как два иезуита, насколько это можно вообразить. Партийная ярость берет верх над литературной осмотрительностью; пор-роялисты — «честные мошенники», «настоящие лицемеры», «злодеи, движимые упрямой яростью»; «перо Арно можно узнать по желчи, которая с него капает»; Николь «ругается как сапожник», а что касается Паскаля, то он все эти персонажи по очереди, в то время как его книга — «репертуар клеветы» и «злодейская в высшей степени!»

Весь тон ответа Даниэля соответствует этому образцу его духа. Избегая ошибки Пиро и при этом не отрекаясь от любимых догматов Общества, таких как пробабилизм, двусмысленности и ментальные оговорки, которые он лишь пытается оправдать, отец Даниэль исчерпал свое мастерство в нападках на искренность Паскаля. Его главная цель — создать впечатление, что «Провинциальные письма» — это пасквиль, написанный недобросовестно и полный измененных текстов и ложных цитат. Выбирая этот план защиты, иезуитский поборник проявляет значительно больше изобретательности, чем искренности. Он хорошо знал, что во время их публикации Письма подверглись тщательному процессу проверки самыми проницательными иезуитами, которые потерпели неудачу в доказательстве каких-либо фальсификаций. Но он также знал, что за сорок лет, прошедшие с тех пор, труды казуистов вышли из употребления и стали предметом презрения, главным образом вследствие того, что они были выжжены остроумием и красноречием Паскаля, и что теперь было бы гораздо легче и безопаснее поставить под сомнение верность цитат, которые никто не утруждал бы себя проверкой. В этой смелой попытке повернуть ситуацию против янсенистов, обвинив их в крючкотворстве и благочестивом обмане — тех самых преступлениях, которые им удалось доказать против своих противников, — беспринципный иезуит не мог не найти среди объемных трудов казуистов некоторые правдоподобные основания для своих обвинений. Во всяком случае, он мог рассчитывать на готовность определенных умов, более склонных к обобщению, чем к исследованию фактов, ухватиться за само обстоятельство того, что книга была написана в защиту его ордена, как достаточное, чтобы показать, что многое можно сказать с обеих сторон. Что касается того, как Даниэль выполнил свою задачу, достаточно сказать, что сами иезуиты признали ее провальной. Даже при ее первом появлении предпринимались большие усилия, чтобы полностью запретить ее, как способную принести больше вреда, чем пользы Обществу; и в их последующих ссылках на нее мы видим разочарование, которое они испытывали. «Недавно было опубликовано, — говорит Ришеле, — ответ на «Провинциальные письма», который претендует на то, чтобы разрушить их, но который, тем не менее, не причинит им большого вреда. Спрашиваете, как? Причина в том, что, хотя этот ответ показывает ужасную несправедливость, отвратительную клевету и оскорбительную ложь «Провинциальных писем» против одного из самых известных обществ в Церкви, эти Письма так долго своими шутливыми штрихами привлекали на свою сторону насмешников всех мастей, что приобрели кредит и авторитет, от которых будет трудно их лишить. Нужно признать, что предрассудки в этом случае очень несправедливы, очень жестоки и очень упрямы в своем вердикте; поскольку, хотя эти Письма были осуждены папами, епископами и богословами и сожжены руками палача, они пустили такие глубокие корни в умах людей, что бросают вызов всем этим силам». «Ответ, — говорит другой писатель, — как можно легко представить, был принят не так хорошо, как Письма. Отец Даниэль претендовал на то, что разум и истина на его стороне; но у его противника было в пользу то, что идет гораздо дальше с людьми, — оружие насмешки и остроумия». Это, однако, просто предрешение вопроса. Ridentem dicere verum, quid vetat? Вполне возможно, что отец Даниэль может быть плачевно неправ, а Паскаль — смеясь, прав. Это было очень триумфально доказано в ответе на работу Даниэля, который появился в том же году, что и «Беседы», под названием «Апология Провинциальных писем против последнего ответа иезуитов, озаглавленного «Беседы Клеандра и Евдокса»». Автором был дон Матье Петидидье, бенедиктинец конгрегации Св. Ванна, который умер епископом Макры. В этом мастерском исполнении обвинения Даниэля показаны как совершенно беспочвенные, его ответы — иезуитскими и уклончивыми, а его аргументы — несостоятельными. На «Апологию» так и не ответили, и работа Даниэля исчезла из поля зрения.

Последующие апологеты иезуитов следовали линии защиты, принятой отцом Даниэлем. Постоянное повторение его обвинений, хотя они были давно опровергнуты, делает необходимым обратиться к ним. Что касается строгой верности цитат Паскаля, у нас есть не только свидетельства современников, но и то, что для многих будет достаточной гарантией, — торжественное утверждение самого Паскаля. В разговоре, который состоялся за год до его смерти и который был сохранен его сестрой, он так отвечает на главные пункты обвинения, которые были выдвинуты против «Провинциальных писем»:

«Меня спросили, во-первых, раскаиваюсь ли я в том, что написал «Провинциальные письма»? Я ответил, что, далеко не раскаиваясь, если бы мне пришлось делать это снова, я написал бы их еще сильнее».

«Меня спросили, во-вторых, почему я назвал авторов, из которых я извлек эти отвратительные отрывки, которые я процитировал? Я ответил: если бы я был в городе, где есть дюжина фонтанов, и я знал бы наверняка, что один из них отравлен, я был бы обязан сказать миру не брать воду из этого фонтана; и, поскольку можно было бы предположить, что это лишь моя фантазия, я был бы обязан назвать того, кто его отравил, вместо того чтобы подвергать целый город риску смерти».

«Меня спросили, в-третьих, почему я принял приятный, шутливый и развлекательный стиль? Я ответил: если бы я писал догматически, никто, кроме ученых, не читал бы мою книгу; а они не нуждались в ней, зная, как обстоят дела, по крайней мере, не хуже меня. Поэтому я счел своим долгом писать так, чтобы мои Письма могли читать женщины и люди в целом, чтобы они могли знать об опасности всех тех максим и положений, которые тогда были распространены и принимались с таким малым колебанием».

«Наконец, меня спросили, читал ли я сам все книги, которые цитировал? Я ответил: нет. Чтобы сделать это, мне нужно было бы провести большую часть своей жизни за чтением очень плохих книг. Но я дважды прочитал Эскобара целиком; а что касается других, я просил нескольких своих друзей прочитать их; но я никогда не использовал ни одного отрывка, не прочитав его сам в цитируемой книге, не изучив случай, в котором он приводится, и не прочитав предшествующий и последующий контекст, чтобы не рисковать процитировать то в качестве ответа, что на самом деле было возражением, что было бы очень несправедливо и предосудительно».

Если эта торжественная декларация, сделанная тем, чье сердце было чуждо обмана, а чья проницательность ставила его вне риска заблуждения, не принимается как достаточная, мы могли бы сослаться на массу доказательств, собранных в то время в «Factums» кюре Парижа и Руана, на объемные примечания Николя и на «Апологию» Петидидье, в которых цитаты, сделанные Паскалем, подтверждаются с тщательностью, которая не только снимает все подозрения, но и оставляет большой баланс доверия в пользу автора, показывая, что, далеко не сообщив худшие максимы иезуитской школы или представив их в самом отвратительном свете, в каком они могли быть, он был чрезвычайно снисходителен к ним. Но, в самом деле, истина была поставлена вне всякого спора благодаря усилиям знаменитого Боссюэ в 1700 году, когда приговором собрания духовенства Франции мораль иезуитов, как она представлена в их «чудовищных максимах, которые долгое время были скандалом для Церкви и Европы», была формально осуждена, и когда можно сказать, что «Провинциальные письма» встретили одновременно свое полное оправдание и свой окончательный триумф.

Другая категория оппонентов, которых иезуиты имели счастье причислить к своим апологетам, — это философы-скептики, чья врожденная антипатия к янсенизму как к проявлению серьезной религиозности заставляет их жертвовать истиной ради насмешки над его последователями. Д’Аламбер выражает сожаление, что Паскаль не высмеял иезуитов и янсенистов в равной мере; а Вольтер, движимый лишь прихотью своего циничного юмора, если не более низменными побуждениями, добавил к своему высокому панегирику «Провинциалам», который уже был процитирован, следующие оговорки: «Правда, вся книга Паскаля основана на ложном принципе. Он ловко приписал всему Обществу экстравагантные мнения нескольких испанских и фламандских иезуитов, которые с таким же успехом мог бы обнаружить у казуистов доминиканского и францисканского орденов; но иезуиты были единственными, кого он хотел атаковать. В этих письмах он пытался доказать, что у них был твердый умысел развратить нравы человечества — умысел, которого никогда не было и не могло быть ни у одной секты или общества. Но его целью было не быть правым, а развлечь публику». Каждое утверждение здесь содержит логическую ошибку. Обвинение в партийности, которое сквозит повсюду, совершенно беспочвенно. Пожалуй, ни один человек не был более свободен от этого недостатка, чем Паскаль. В том, что именно чистое рвение к евангельской морали побудило его взяться за перо против иезуитов, могут сомневаться лишь те, кто считает своим долгом ставить под сомнение реальность любого религиозного убеждения. Столь же необоснованно и обвинение в легкомыслии. Паскаль был серьезен в своей насмешке. Глубокая серьезность цели скрывалась под улыбкой его иронии. Вольтер описывает себя, а не автора «Провинциалов», когда говорит, что «его целью было не быть правым, а развлечь публику». Что касается того, что Паскаль «пытался доказать, будто у иезуитов был твердый умысел развратить нравы человечества», нас не удивляет, что отец Даниэль говорит так; но необъяснимо, как кто-либо, кроме иезуита, заявляющего, что читал «Письма», мог выдвинуть теорию, столь отчетливо предвосхищенную и отвергнутую в самих «Письмах». «Знайте же, — сказано в пятом письме, — что их цель — не развращение нравов; это не их умысел. Но и не является их единственной целью их исправление — это было бы плохой политикой». «Увы! — говорит иезуит в шестом письме, — нашей главной целью, несомненно, должно было быть установление только тех правил, что соответствуют Евангелию; и легко увидеть из наших уставов, что если мы допускаем некоторую степень послабления в других, то это скорее из любезности, чем по умыслу». По правде говоря, ничто не обозначено во всех «Письмах» более четко, чем это различие между умыслом Общества и направленностью его политики — различие, которое оставляет очень мало места для мудрого афоризма философа-историка. Есть основания полагать, что Вольтер выразился таким образом с целью добиться рекомендации отца Латура для вступления в Академию — цель, ради достижения которой, как известно, он пошел на самые недостойные уступки иезуитам.

Более поздние критики, говоря о «Провинциалах», предавались подобному же роду расплывчатого преуменьшения; в качестве примера можно сослаться на Шлегеля, который говорит, что они «не более чем шедевр софистики», и повторяет обвинение в кощунстве, которое Паскаль так триумфально опроверг в своем одиннадцатом письме. Было бы печальной тратой времени отвечать на это нелепое возражение. Также не удивит тех, кто знает историю Бланко Уайта, обнаружить, что он предается скептическому настрою по этому, как и по другим вопросам. «Паскаль и янсенистская партия, — говорит он, — обвиняли их в систематической распущенности в их моральных доктринах; но обвинение это, я полагаю, хотя и правдоподобное в теории, было совершенно беспочвенным на практике. Строгие, непреклонные максимы янсенистов, подталкивая людей всех характеров и темпераментов к воображаемой цели совершенства, быстро приводят всю их систему к суду опыта. Большее знание человечества делало иезуитов более осторожными в культивировании религиозных чувств. Они хорошо знали, что немногие могут благоразумно вступить в открытую вражду с тем, что на аскетическом языке называется миром». Странная смесь истины и заблуждения в этом утверждении оставляет неприятное впечатление, ложность которого мы чувствуем, прежде чем успеваем проанализировать его. Верно, что ничто не могло быть более противоположным распущенности иезуитов, чем аскетизм Пор-Рояля. Но несправедливо по отношению к Паскалю намекать, что он измерял иезуитскую мораль «строгими, непреклонными максимами янсенистов»; и совершенно неверно, что иезуиты лишь стремились свести монашеский энтузиазм к стандарту здравого смысла и обыденной жизни. Мы повторяем, что реальное обвинение, которое Паскаль обосновывает против них, заключается не в том, что они смягчили суровость монастыря, а в том, что они принесли в жертву вечные законы морали — не в том, что они благоразумно приспособили свои правила к темпераментам людей, а в том, что они дали лицензию худшим страстям и склонностям нашей природы — не в том, что они отказались призывать всех оставить мир (чего он никогда не ожидал), а в том, что они стремились ради своих политических целей скрыть его нечистоты и потворствовать его злым обычаям.

Маскируя свою враждебность к науке под маской дружбы к литературе, иезуиты преуспели в том, чтобы сделать своими друзьями многих, кто знаком с ними только через их сочинения. И примечательный факт нашего дня состоит в том, что, в то время как на континенте, где их знают на практике, иезуиты настроили против себя перья самых выдающихся романистов, историков и философов, в протестантской Англии все обстоит как раз наоборот. Самые талантливые из наших публицистов приложили все свои силы, чтобы обелить их, подкрасить и приукрасить, и представить их в выгодном свете; а там, где они не осмеливались защищать, они пытались притупить остроту порицания против них. Следуя той же линии защиты, определенный класс протестантских писателей, любящих исторические парадоксы и желающих казаться выше вульгарных предрассудков, вызвался защищать иезуитов. «Никто не является чуждым славе Паскаля, — говорит сэр Джеймс Макинтош; — но те, кто желает сформировать правильное суждение о содержании «Писем к провинциалу», сделали бы хорошо, если бы бросили взгляд на «Беседы Ариста и Евгения» Буура, иезуита, который умело защитил свой орден». Сэр Джеймс, возможно, слышал о «Беседах Клеандра и Евдокса» отца Даниэля, но совершенно очевидно, что он никогда даже не «бросал взгляд» на эту книгу; ибо труд Буура, который он спутал с ней, является филологическим трактатом, не имеющим никакого отношения к «Письмам к провинциалу»; и все же он мог сказать, что иезуит «умело защитил свой орден»! Рядом с тем искусством, которое иезуиты проявили в том, чтобы пробраться на места власти и доверия, стоит то, с помощью которого им удалось одурачить чисто литературную часть общества.

Но, не останавливаясь дольше на этих возражениях, «Провинциалы» подвержены другому обвинению, которое выдвигается реже и на которое не так легко ответить: а именно, что свободная казуистическая мораль, осужденная Паскалем, не ограничивалась иезуитами или каким-либо одним из орденов Римской церкви, и уж тем более, как говорит Вольтер, «несколькими испанскими и фламандскими иезуитами», а была общей для всех богословов этой Церкви и, по сути, была естественным порождением и неизбежным следствием практик исповеди и отпущения грехов. Признается, что иезуиты несли главную ответственность за ее сохранение и распространение; что они были самыми ревностными в приведении ее к практике; что даже после того, как она подверглась анафемам пап, епископов и богословов, и после того, как от нее отреклись все другие ордена Церкви, иезуиты упорно придерживались ее; и что даже по сей день они отождествляют себя с худшими догматами казуистов. Но протестантские писатели обычно утверждали, не без оснований, что искажения казуистического богословия можно проследить со времен Фомы Аквинского и Каэтана, которых Римская церковь признает авторитетами; что «новые казуисты» лишь довели максимы своих предшественников до их логических выводов; и что, хотя они были осуждены некоторыми папами, порицание было лишь частичным и было более чем нейтрализовано осуждением других работ, написанных против морали иезуитов. Так, в работе под названием «Guimenius Amadeus» автор, которым был иезуит Мойя, смело претендовал на санкцию самых почитаемых имен в пользу современных казуистов. Эта работа, правда, была приговорена к сожжению в 1680 году папой Иннокентием XI, который был благосклонен к янсенистам; но иезуиты хвастаются тем, что получили другие папские конституции, отменяющие суждение этого понтифика, которого они не стесняются клеймить ересью. Нельзя отрицать, что иезуитам все время удавалось получать для своей системы санкцию высших авторитетов Церкви; в то время как те работы, которые брались отстаивать более чистую мораль, печатались тайно, без привилегии или одобрения, под вымышленными именами авторов и печатников; нельзя также забывать, что «Письма к провинциалу», самое мощное разоблачение иезуитской морали, когда-либо появлявшееся, были осуждены в Риме и сожжены руками палача. Короче говоря, не вдаваясь в вопрос, столь искусно рассмотренный Николем и другими янсенистами, были ли современные казуисты оправданы в своих излишествах древними схоластами, неоспоримо, что это самое слабое место «Провинциалов» и то, на котором убежденный иезуит занимает, согласно папистским принципам, наиболее выгодную позицию. Ученики Лойолы составляют саму душу папства; и их следует считать подлинными выразителями той чудовищной системы морали, которая, зародившись в уединении монастыря в темные века, достигла своей зрелости в руках коварного духовенства, которое до сих пор находит ее слишком удобным инструментом для своих целей, чтобы расстаться с ней.

Есть и другие аспекты, в которых мы не можем не заметить во всех этих «Письмах» ослабляющее и смущающее влияние папизма на естественно простодушный ум автора. Среди всех максим, свойственных иезуитам, нет более пагубных, чем те, в которых они открыто учили, что неповиновение папскому престолу освобождает подданных от их верности и клятв верности своим государям и уполномочивает их предавать еретических правителей смерти, даже путем убийства. В этом пункте Паскаль не смог высказать всю правду. Будь то из-за искреннего страха перед ересью или из желания пощадить достоинство папы, легко увидеть робость, осмотрительность, деликатность, с которой он касается вопроса папской власти.

Янсенистов называли методистами Римской церкви; но этот термин применим к ним скорее в широком смысле, в котором он применялся насмешливо к тем, кто искал реформации или стремился к высшей святости в лоне установленной Церкви, чем как применимый к партии, известной сейчас под этим названием. Они отвергали титул янсенистов как прозвище, данное им их противниками. Они считали себя истинными католиками, представителями Церкви, какой она существовала, по крайней мере, до дней святого Бернарда, которого они называли «последним из отцов». Они приписывали своего рода полувдохновение ранним отцам Церкви. Они почитали Священное Писание, но получали его из вторых рук, через посредство предания. Быть католиком и христианином для них были взаимозаменяемыми терминами. Отсюда ужас, проявленный Паскалем в его заключительных письмах при одной мысли о «ереси, существующей в Церкви». «Смущаемые на каждом шагу, — было справедливо замечено, — своим исповедуемым подчинением авторитету пап, уязвленные и угнетенные своим вынужденным согласием с вопиющими ошибками своей Церкви, эти добрые люди исповедовали великие истины христианства под несравненно более тяжелым бременем невыгод, чем любое другое сословие христиан от апостольских времен до наших дней. Ослабленные энтузиазмом, за который они цеплялись, благочестие этих замечательных людей не обладало силой, необходимой, чтобы провести их через конфликт с их чудовищным врагом, «Обществом». Они сами были слишком уязвимы во многих пунктах, чтобы бесстрашно сблизиться со своим противником, и они держали меч Духа слишком немощно, чтобы нанести смертельный удар... Янсенисты и обитатели Пор-Рояля проявили стойкость, которая, несомненно, провела бы их через огни мученичества; но интеллектуальное мужество, необходимое, чтобы бесстрашно провести их через исследование ошибок папского суеверия, могло возникнуть только из здоровой формы ума, совершенно несовместимой с бреднями религиозной абстракции и мелкими заботами воздержания во власянице. У янсенистов не было такого мужества; если они не поклонялись Зверю, они пресмыкались перед ним; он поставил свою драконью ногу на их шеи, и их мудрость и их добродетели были навсегда потеряны для Франции».

Политика иезуитов в настоящее время, как и в старину, состоит в том, чтобы наотрез отрицать правдивость утверждений Паскаля об их доктрине и политике — повторять опровергнутое обвинение в том, что он исказил свои выдержки — и, сделав вид, что присоединяются к смеху над его остроумием и прощают ради остроты его несправедливость к их невинным и оклеветанным отцам, заявить, что, конечно, он сам не мог верить и в половину того, что говорил против них, и не мог понять глубоких вопросов казуистики, о которых он осмелился спорить. Под этой личиной милосердия они ловко уклоняются от главных обвинений Паскаля и лукаво внушают оправдание ересей, в которых они были уличены. Так, в недавней публикации один из них фактически пытается оправдать старую иезуитскую доктрину пробабилизма! В то же время они сохраняют с неизменным упорством моральные максимы, которые осуждает Паскаль. Недавнее открытие «Богословия» Денса, которое до сих пор преподается иезуитами в Ирландии, является доказательством этого; ибо это не что иное, как сборник самых порочных и непристойных максим казуистической морали. Дела во Франции не лучше. Доктор Гилли упоминает публикацию, вышедшую в Лионе в 1825 году, которая настолько плоха, что рецензент говорит: «Мы не можем, мы не смеем копировать ее; это книга, по сравнению с которой казусы совести доктора Санчеса были самой чистотой». Разоблачения, сделанные еще более недавно г-ном Мишле и г-ном Кине, столь же поразительны и, по всей вероятности, приведут к очередному изгнанию иезуитов из Франции.

Политика Общества, как она до сих пор проявлялась в странах, где они обосновались, описывает регулярный цикл изменений. Начиная с громких заявлений о милосердии, о либеральных взглядах в политике и о приспосабливаемом кодексе морали, они преуспевают в завоевании популярности среди нерелигиозной, распутной и беспокойной части общества. Пользуясь этим и тщательно скрывая в протестантской стране наиболее одиозные части своего вероучения, их следующий шаг — внедрить некоторых из наиболее правдоподобных своих апостолов в главные местности, которым поручено основывать школы и семинарии на самых благотворительных началах, чтобы втереться в доверие к бедным, в то время как они обеспечивают взносы богатых; атаковать авторитет наиболее активных и влиятельных среди евангелических служителей; возрождать старую клевету против реформаторов; распространять трактаты самого заманчивого описания; и, когда на них нападают в ответ, отрицать все и ничего не предоставлять. Поднимаясь этими средствами к власти и влиянию, они постепенно монополизируют места обучения и залы богословия — они скользят бесшумными шагами в кабинеты, правительственные покои и дворцы — они становятся диктаторами общественной прессы, гонителями добрых и угнетателями всякой общественной и частной свободы. Наконец, их коварные замыслы будучи обнаруженными, они возбуждают против себя бурю естественных страстей, которая, обрушиваясь на них сначала как на виновников зла, сметает вместе с ними в своем стремительном беге все, что носит облик той активной и искренней религии, под видом которой им удалось одурачить человечество.

До какой части этого цикла они дошли среди нас, нет нужды доказывать. Они явно вышли за пределы первой стадии; и весьма вероятно, что в доказательство этого настоящая публикация может вызвать более чем обычное проявление их мастерства в науке клеветы и отрицания. Далеко не невероятно, что на нынешней точке своей революции они могут найти в своих интересах, после всего зла, которое Паскаль причинил им, и всего плохого, что они говорили против Паскаля, объявить его хорошим католиком и воспользоваться престижем его имени, чтобы внушить, что Церковь, которая могла похвастаться таким человеком, не должна быть легко презираема. И, по правде говоря, требуется немалое упражнение осторожности, чтобы уберечь себя от такой иллюзии. Трудно охарактеризовать папизм так, как он того заслуживает, без кажущейся немилосердности к отдельным лицам, таким как Фенелон и Паскаль, которые, будучи членами испорченной Церкви, обладали многим из духа истинной религии. Но хотя было бы невозможно причислить таких выдающихся и благочестивых людей к неверующему кардиналу или испанскому инквизитору, из этого не следует, что они свободны от осуждения. Справедливо было замечено, что «их пример принес много вреда и был лишь тем более пагубным из-за их выдающегося положения и их добродетелей. Трудно подсчитать, сколько помощи их заслуженная репутация дала для поддержки падающего дела папизма и для продления существования заблуждения, самого длительного и самого опасного, которое когда-либо уводило человечество от истины». Что касается нашего автора, в частности, может быть полезно помнить, что он был добродетелен, не будучи обязанным этим своей Церкви, и евангеличен вопреки своему вероучению; что его благочестие, за которое мы его так ценим, было тем самым качеством, которое подвергло его ненависти и подозрению со стороны его собственной общины; что истины, за приверженность которым мы бы назвали его братом во Христе, были теми, которые были отвергнуты властями Рима; и что следующие «Письма», за которые им так справедливо восхищаются, были той же Церковью формально осуждены и позорно сожжены вместе с Библией, которую любил Паскаль, и мучениками, которые пострадали за «истину, как она есть в Иисусе».

THE PROVINCIAL LETTERS.

ПИСЬМО I.

СПОРЫ В СОРБОННЕ И ИЗОБРЕТЕНИЕ БЛИЖАЙШЕЙ СИЛЫ — ТЕРМИН, ИСПОЛЬЗОВАННЫЙ ИЕЗУИТАМИ ДЛЯ ДОСТИЖЕНИЯ ОСУЖДЕНИЯ Г-НА АРНО.

Paris, January 23, 1656.

Милостивый государь, — Мы были совершенно неправы. Только вчера я был введен в заблуждение. До того времени я пребывал под впечатлением, что споры в Сорбонне чрезвычайно важны и глубоко затрагивают интересы религии. Частые созывы собрания, столь прославленного, как Факультет богословия Парижа, сопровождаемые столь многими необычайными и беспрецедентными обстоятельствами, заставляли ожидать столь многого, что невозможно было не прийти к выводу, что предмет был весьма необычайным. Вы будете, однако, сильно удивлены, когда узнаете из следующего отчета об исходе этой грандиозной демонстрации, о чем, полностью овладев предметом, я смогу рассказать вам в немногих словах.

Итак, были рассмотрены два вопроса: один — вопрос факта, другой — вопрос права.

Вопрос факта состоял в том, чтобы установить, виновен ли г-н Арно в самонадеянности за то, что он заявил в своем втором письме, что он внимательно изучил книгу Янсения и что он не обнаружил в ней положений, осужденных покойным папой; но что, тем не менее, поскольку он осуждает эти положения, где бы они ни встречались, он осуждает их и в Янсении, если они действительно содержатся в этом труде.

Вопрос здесь заключался в том, может ли он без самонадеянности сомневаться в том, что эти положения содержатся в Янсении, после того как епископы заявили, что они там есть.

Дело было передано в Сорбонну, и семьдесят один доктор взялся за его защиту, утверждая, что единственный ответ, который он мог дать на требования, предъявленные ему в столь многих публикациях, призывавших его сказать, считает ли он, что эти положения содержатся в этой книге, заключался в том, что он не смог их найти, но что если они есть в книге, то он осуждает их в книге.

Некоторые даже пошли дальше и заявили, что после всех поисков, которые они провели в книге, они никогда не натыкались на эти положения и что, напротив, они нашли мнения, совершенно противоречащие им. Затем они настоятельно просили, чтобы, если кто-либо из присутствующих докторов обнаружил их, он имел любезность указать на них; добавляя, что в том, что так легко сделать, не может быть разумно отказано, так как это был бы самый верный способ заставить замолчать их всех, включая г-на Арно; но это предложение было единодушно отклонено. Вот и все с одной стороны.

С другой стороны — восемьдесят светских докторов и около сорока нищенствующих монахов, которые осудили положение г-на Арно, не пожелав исследовать, правдиво он говорил или ложно — которые, по сути, заявили, что их не касается правдивость его положения, а только его дерзость.

Помимо них, было пятнадцать человек, которые не были за осуждение и которых называют Нейтральными.

Таков был исход вопроса факта, относительно которого, должен сказать, я проявляю очень мало заботы. Меня нисколько не беспокоит моя совесть, является ли г-н Арно самонадеянным или наоборот; и если бы у меня возникло искушение из любопытства установить, содержатся ли эти положения в Янсении, его книга не настолько редкая и не настолько большая, чтобы помешать мне прочитать ее от начала до конца для собственного удовлетворения, не консультируясь по этому поводу с Сорбонной.

Если бы не страх самому оказаться самонадеянным, я действительно думаю, что был бы склонен принять мнение, которое сложилось у большинства моих знакомых, которые, хотя до сих пор верили по общему слуху, что положения содержатся в Янсении, теперь начинают подозревать обратное из-за этого странного отказа указать на них — отказа, тем более необычного для меня, что я еще не встретил ни одного человека, который мог бы сказать, что обнаружил их в этом труде. Я боюсь, поэтому, что это осуждение принесет больше вреда, чем пользы, и что впечатление, которое оно оставит в умах всех, кто знает его историю, будет прямо противоположным тому выводу, к которому пришли. Правда в том, что мир стал скептичным в последнее время и не поверит вещам, пока не увидит их. Но, как я сказал ранее, этот момент имеет очень мало значения, так как он не имеет отношения к религии.

Вопрос права, поскольку он затрагивает веру, кажется гораздо более важным, и, соответственно, я приложил особые усилия, исследуя его. Вы будете, однако, облегчены, узнав, что он имеет столь же мало значения, как и предыдущий.

Предметом спора здесь было утверждение г-на Арно в том же письме о том, «что благодати, без которой мы ничего не можем сделать, недоставало святому Петру при его падении». Мы с вами предполагали, что полемика здесь будет вращаться вокруг великих принципов благодати; таких как: дается ли благодать всем людям? или является ли она действенной сама по себе? Но мы были совершенно неправы. Вы должны знать, что я стал великим богословом за это короткое время; и теперь — доказательства этого!

Чтобы установить дело с уверенностью, я отправился к своему соседу, г-ну Н., доктору Наварры, который, как вы знаете, является одним из самых ярых противников янсенистов, и мое любопытство сделало меня почти таким же ярым, как он сам, я спросил его, не решат ли они официально и сразу, что «благодать дается всем людям», и тем самым положат конец вопросу. Но он дал мне суровую отповедь и сказал, что это не суть вопроса; что есть некоторые из его партии, которые считают, что благодать не дается всем; что сами экзаменаторы заявили на полном собрании Сорбонны, что это мнение является проблематичным; и что он сам придерживается того же мнения, что он подтвердил, процитировав мне то, что он назвал знаменитым отрывком святого Августина: «Мы знаем, что благодать не дается всем людям».

Я извинился за то, что неправильно понял его мнение, и попросил его сказать, не осудят ли они по крайней мере то другое мнение янсенистов, которое наделало столько шума: «Что благодать действенна сама по себе и непобедимо определяет нашу волю к добру». Но в этом втором вопросе я был столь же неудачлив. «Вы ничего не понимаете в этом деле, — сказал он; — это не ересь — это ортодоксальное мнение; все томисты поддерживают его; и я сам защищал его в своем сорбоннском тезисе».

Я не осмелился снова предложить свои сомнения, и все же я был так же далек, как и всегда, от понимания того, в чем заключалась трудность; поэтому, наконец, чтобы добраться до нее, я попросил его сказать мне, в чем же тогда заключается ересь положения г-на Арно? «Она заключается здесь, — сказал он, — что он не признает, что праведники имеют силу соблюдать заповеди Божьи в том смысле, в котором мы понимаем это».

Получив эту информацию, я распрощался с ним; и, весьма гордый тем, что обнаружил узел вопроса, я разыскал г-на Н., который постепенно поправляется и был достаточно выздоровевшим, чтобы проводить меня в дом своего зятя, который является янсенистом, если когда-либо был таковой, но, несмотря на это, очень добрым человеком. Думая обеспечить себе лучший прием, я притворился, что очень высоко ценю то, что я принял за его сторону, и сказал: «Возможно ли, что Сорбонна ввела в Церковь такое заблуждение, как это: «что все праведники всегда имеют силу соблюдать заповеди Божьи»?»