«Прозаические произведения Уильяма Вордсворта»

Ваше строительство продолжается? Я был огорчен, что милая маленькая долина, о которой вы говорили некоторое время назад, больше не находится во владении вашей семьи: это место, я полагаю, где родился тот выдающийся и самый необыкновенный человек, поэт Бомонт, и его брат. Удивляешься, когда думаешь о том, что тому человеку было всего двадцать восемь лет, ибо я полагаю, он был не старше, когда умер. Шекспир, как нам говорят, едва написал одну пьесу в этом возрасте. Надеюсь, ради поэтов, вы гордитесь этими людьми.

Леди Бомонт упоминала некоторое время назад, что вы пишете картину по «Терновнику»: она закончена? Я хотел бы увидеть ее; поэма — моя любимая, и я буду любить ее еще больше за честь, которую вы ей оказали. Мы будем очень рады получить другой рисунок, который вы обещали нам некоторое время назад. Размеры эпплтуэйтского — восемь дюймов в высоту и чуть больше десяти в ширину; это, конечно, без учета полей.

Я хочу знать, как ваше здоровье: мы чувствуем себя лучше, чем имели основания ожидать. Когда мы оглядываемся на эту весну, она кажется нам мрачным сном. Но я уповаю на Бога, что мы все же «выстоим и будем держать курс прямо вперед».

Прощайте. Я ваш любящий друг,

У. ВОРДСВОРТ.

Моя сестра благодарит леди Бомонт за ее письмо, то короткое, что пришло на днях, и надеется, что сможет написать вскоре. Вы видели «Мадока» Саути? Он у нас в доме, но мы отложили чтение, будучи слишком заняты ребенком. Я хотел бы знать, как он вам нравится. [27]

PORTRAIT OF COLERIDGE: 'THE EXCURSION' FINISHED: SOUTHEY'S MADOC; &c.

Letter to Sir George H. Beaumont, Bart.

Грасмир, 3 июня 1805 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Я пишу вам из моховой хижины на вершине моего сада, солнце только что опускается за холмы перед входом, и его свет падает на зеленый мох на стороне напротив меня. Коноплянка поет на дереве наверху, а дети некоторых наших соседей, которые были сегодня гостями маленького Джона, играют внизу, одинаково шумные и счастливые. Зеленые поля на ровной площади долины и часть озера лежат передо мной в тишине. Я только что читал две газеты, полные фракционных драк по поводу лорда Мелвилла и его правонарушений, разорения французов в Вест-Индии, побед англичан на Востоке, наших флотов, рыщущих по морю в поисках врагов, которых они не могут найти, и т. д., и т. д., и т. д.; и я не раз спрашивал себя в последнее время, могут ли мои привязанности быть на правильном месте, если меня так мало заботит то, о чем мир, кажется, так сильно заботится. Все это кажется мне «сказкой, рассказанной идиотом, полной шума и ярости, не значащей ничего». Приятно в таком настроении обратить свои мысли к доброму человеку и дорогому другу. Поэтому я взял перо, чтобы написать вам. И, во-первых, позвольте мне поблагодарить вас (что я должен был сделать давно и сделал бы, если бы не знал, что у меня есть от вас разрешение откладывать дела) за ваш самый желанный подарок — портрет Кольриджа, желанный сам по себе, и еще более желанный, как пришедший от вас. Это такое же хорошее сходство, какое я ожидаю увидеть у Кольриджа, если брать все вместе, ибо я считаю лицо К. абсолютно невозможным для изображения. Миссис Вордсворт была вне себя от радости при виде гравюры; Дороти и я очень довольны. Мы считаем, что она превосходна в области глаз и лба, которые являются лучшими частями лица К., и общий контур лица передан хорошо; но моей сестре и мне кажется, что она сильно подводит в средней части лица, особенно в нижней части носа. Миссис В. также чувствует это; и моя сестра настолько, что, за исключением тех случаев, когда она закрывает всю среднюю часть лица, ей кажется, что это настолько полностью меняет выражение, что скорее сбивает с толку, чем оживляет в ее уме воспоминание об оригинале. Мы думаем, что, насколько дело касается простого сходства, хэзлиттовское лучше; но выражение в хэзлиттовском совершенно скорбное и похоронное; то, что в этом, гораздо более приятное, хотя, конечно, далеко не дотягивающее до того, что хотелось бы видеть вложенным в картину К. Миссис К. получила день или два назад письмо от друга, у которого были письма с Мальты, не от Кольриджа, а от мисс Стоддарт, которая находится там со своим братом. Эти письма датированы пятым марта и говорят о нем как о выглядящем хорошо и чувствующем себя совсем хорошо, и говорящем о возвращении домой, но сомневающемся, по суше или по морю.

Имею удовольствие сообщить, что я закончил свою поэму около двух недель назад. Я с нетерпением ждал этого дня как самого счастливого; и я был действительно благодарен Богу за то, что дал мне жизнь завершить работу, такую, какая она есть. Но это был не счастливый день для меня; я был подавлен по многим причинам: когда я оглядывался на исполнение, оно казалось мне имеющим мертвый груз — реальность так далека от ожидания. Это был первый длинный труд, который я закончил; и сомнение, доживу ли я когда-нибудь, чтобы написать «Отшельника», и чувство, которое у меня было, что эта поэма так далеко ниже того, что я, казалось, был способен исполнить, сильно угнетали меня; прежде всего, многие тяжелые мысли о моем бедном усопшем брате висели на мне, радость, которую я должен был бы иметь, показывая ему рукопись, и тысяча других тщетных фантазий и мечтаний. Я говорил об этом, потому что это было состояние чувства, новое для меня, так как повод был новым. Эта работа может рассматриваться как своего рода портик к «Отшельнику», часть того же здания, которое я надеюсь быть в состоянии, вскоре, начать всерьез; и если мне будет позволено довести ее до завершения и написать, далее, повествовательную поэму эпического рода, я буду считать задачу своей жизни оконченной. Я должен добавить, что имею удовлетворение обнаружить, что нынешняя поэма не такой пугающей длины, как я опасался.

Я очень хочу получить от вас известие, если у вас будет свободное время; но так как вы так снисходительны ко мне, было бы величайшей несправедливостью, если бы я был иным по отношению к вам.

Мы прочитали «Мадока» и остались очень довольны им. Он изобилует прекрасными картинами и описаниями, удачно введенными, и через всю историю разлита анимация, хотя нельзя, пожалуй, сказать, что кто-либо из персонажей интересует вас сильно, за исключением, пожалуй, юного Ллевеллина, чье положение весьма интересно, и он представляется мне лучше всего задуманным и выдержанным персонажем в произведении. Его речь к дяде при их встрече на острове особенно интересна. Поэме не хватает высших даров ума поэта, воображения в истинном смысле этого слова, и знания человеческой природы и человеческого сердца. Нет ничего, что показывало бы руку великого мастера; но красоты в описании бесчисленны; например, описание фигуры барда, ближе к началу собрания бардов, получающего поэтическое вдохновение; описание жены Тлалалы, дикаря, выходящей встречать своего мужа; описание Мадока и ацтекского короля с длинным именем, готовящихся к битве; везде, действительно, у вас есть прекрасные описания, и это работа, которая делает автору большую честь, я думаю. Я хотел бы знать ваше мнение о ней. Прощайте! Наилучшие пожелания и любовь леди Бомонт. Поверьте мне,

Мой дорогой сэр Джордж, Ваш самый искренний друг, У. ВОРДСВОРТ.

Моя сестра благодарит леди Бомонт за ее письмо и напишет через несколько дней. Я обнаружил, что леди Б. осталась очень довольна «Мадоком». [28]

COLERIDGE: VISIT TO COLEORTON: HOUBRAKEN: 'MADOC,' &c.

To Sir George H. Beaumont, Bart.

Грасмир, 29 июля [1805 г.]

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Мы все здесь были счастливы, услышав, что вам стало намного лучше. Я пишу сейчас главным образом из-за ошибки, в которой вы, кажется, находитесь относительно Кольриджа. Я догадываюсь из вашего письма, что вы предполагаете, что он назначен на место секретаря к сэру А. Боллу. Это отнюдь не так. Он является временным заместителем мистера Чепмена, который является секретарем, и, несомненно, должен был возобновить свою должность задолго до этого; так как его ожидали каждый день некоторое время до даты последнего письма К. Параграф в газете (который мы также видели) утверждает, что К. назначен секретарем. Это ошибка, и она была просто вставлена на основании общих слухов.

Когда вы были больны, у меня была мысль, которую я упомяну вам. Она была такой: я хотел знать, как вы в настоящее время расположены с комнатами в Колеортоне, то есть, могли бы вы найти уголок для меня, чтобы приклонить голову, в случае, если бы я мог ухитриться найти три недели времени, или около того. Я в настоящее время, и буду некоторое время, занят больным другом, который приехал всю дорогу из Бристоля специально, чтобы увидеть нас, и снял жилье в Деревне; но если бы вы снова заболели, и моя компания могла бы хоть немного подбодрить вас, я хотел бы знать, что если бы я был в состоянии поехать и увидеть вас, я мог бы иметь свободу сделать это.

Имея такие основания ожидать Кольриджа в настоящее время (если бы мы были свободны в других отношениях), я не могу думать о том, чтобы взять свою семью в тур, согласно вашему любезному предложению. Что-то, однако, уже было добавлено вашими средствами к нашим удобствам, в виде Книг, и, вероятно, мы сможем совершить экскурсию до того, как лето закончится.

Кстати, есть ли у вас «Головы выдающихся личностей» Хоубракена и Вертью с анекдотами об их Жизнях, написанными Берчем? У меня была возможность купить красивый экземпляр (намного ниже цены, по которой он сейчас продается, я полагаю, в Лондоне) в Пенрите, несколько недель назад; и если у вас нет экземпляра и вы считаете, что работа имеет хоть какую-то ценность, вы бы очень порадовали меня, дав ей место в вашей Библиотеке.

Я рад, что вам нравится отрывок в «Мадоке» о Ллевеллине. Ум Саути не кажется достаточно сильным, чтобы нарисовать картину героя. Характер Мадока часто очень пресен и презренен; например, когда ему говорят, что враги застали врасплох Каер, Мадок, и, конечно (у него есть основания полагать), перерезали или увезли всех женщин и детей, что заставляет его делать Автор? Думать о Гоэрвил и Ллайян очень нежно, конечно; но ни слова о своих людях! Короче говоря, по моему понятию, характер повсюду вяло задуман, и, как вы замечаете, контраст между ней и Ллевеллином делает его очень жалким. Я допустил ошибку, когда указал на прекрасный отрывок как находящийся в начале встречи бардов; он встречается раньше и заканчивается так:

—His eyes were closed;

His head, as if in reverence to receive

The inspiration, bent; and as he raised

His glowing countenance and brighter eye

And swept with passionate hands the ringing harp.

Стихи вашего предка Фрэнсиса Бомонта, младшего, очень элегантны и гармоничны, и написаны с истинным чувством. Это единственная его поэма, дошедшая до нас? Есть несколько приятных Стихов (я думаю, Корбета, епископа Нориджского) на смерть Фрэнсиса Бомонта старшего. Они заканчиваются, я помню, так, намекая на его короткую жизнь:

—by whose sole death appears,

Wit's a disease consumes men in few years.

Я никогда не видел работ брата драматического Поэта; но я знаю, что он написал поэму о Битве при Босворт-Филд. Вероятно, она будет в томе, который вы нашли, который я бы с большим удовольствием увидел, как и «Чарнвудские скалы», которые должны производить поразительный эффект в той местности. Я очень польщен благоприятным мнением леди Бомонт обо мне и моих стихах.

Моя Сестра ответит на ее полное любви письмо очень скоро; она сделала бы это раньше, но она была вне дома три дня и нездорова, или полностью поглощена некоторыми посетителями, которые у нас были, остальное свое время.

Письмо, которое вы найдете в приложении к этому, от нашего знакомого к его жене. Он живет в Паттердейле, а она была в Грасмире. Мы подумали, что это заинтересует вас. Прощайте. Я остаюсь, в надежде на хорошие новости о вашем здоровье, ваш любящий и искренний друг,

У. ВОРДСВОРТ.

From Mr. Luff of Patterdale to his Wife.

Паттердейл, 23 июля [1805 г.]

Событие произошло здесь прошлой ночью, которое сильно взволновало всю деревню, и особенно меня.

Тело, или, точнее говоря, кости бедняги были вчера найдены Вилли Харрисоном в скалах у истока Красного Тарна. По-видимому, он пытался спуститься с перевала от Хелвеллина к Тарну, когда потерял опору и был разбит вдребезги.

Его имя, по-видимому, было Чарльз Гоф. В его карманах было найдено несколько вещей; рыболовные снасти, памятные записки, золотые часы, серебряный карандаш, очки Клода Лоррена и т. д.

Бедняга! Это очень странно, но мы встретили его, когда нас в последний раз осматривали в апреле; и он тогда хотел, чтобы Джон Харрисон повернул назад вместе с ним и пошел к Тарну; но ему сказали, что его просьба не может быть выполнена. По-видимому, он продолжил [путь вперед] и встретил свою судьбу.

Вас, вероятно, весьма заинтересует известие о том, что рядом с ним была найдена живая собака, спаниель, которая оставалась там более трех месяцев, охраняя кости своего хозяина; однако она стала настолько дикой, что ее удалось поймать лишь с большим трудом. Она в хорошем состоянии; и, что еще более странно, она ощенилась, и щенок, судя по его размеру, должен был прожить несколько недель, но, когда их нашли, он лежал мертвым рядом с костями. Кости были полностью очищены от плоти, словно их подвергли анатомированию, и были совершенно белыми и сухими. Голову найти не удалось. В одежде остались только руки, одно бедро и нога. Все остальное было разбросано повсюду.

Когда я размышляю о своих собственных странствиях и о тех многочисленных опасных ситуациях, в которых я оказывался во время охоты, я не могу не благодарить Провидение за то, что я сейчас здесь и могу поведать вам эту печальную историю. Интересно, сравнилась бы привязанность бедной Фэн в подобных обстоятельствах с привязанностью того маленького спаниеля.

OF LORD NELSON AND 'THE HAPPY WARRIOR,' AND PITT; AND ON BUILDING, GARDENING, &c.

Letter to Sir George H. Beaumont, Bart.

Грасмир, 11 февраля 1806 г.

ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Открыв это письмо, вы, должно быть, увидели, что к нему приложены стихи. Надеюсь, они доставят вам некоторое удовольствие, ибо это будет лучшим способом, которым они могут вознаградить меня за небольшое беспокойство, ими же вызванное. Они были написаны несколько недель назад, и я хотел отправить их вам, но не мог набраться решимости, так как чувствовал, что они столь недостойны этой темы. Соответственно, я держал их у себя неделю за неделей в надежде (которая оказалась тщетной), что в какой-нибудь счастливый момент новый прилив вдохновения поможет мне их исправить; отсюда и мое молчание, которое, я знаю, вы по своей обычной доброте извините.

Вы обнаружите, что стихи содержат аллюзии на лорда Нельсона; и они покажут, что я, должно быть, разделял с вами восхищение этим человеком и скорбь о нашей утрате. И все же, если рассуждать хладнокровно, сожалеть было почти не о чем. Состояние здоровья лорда Нельсона, полагаю, было таково, что он не мог прожить долго; и первый порыв ликования по прибытии на родную землю и его прием здесь, возможно, были бы дорого куплены болью, телесной слабостью и страданиями среди друзей, которые он не мог ни устранить, ни облегчить. Мало кто из людей умирал при обстоятельствах, столь вероятно делающих их смерть благом для своей страны: трудно представить, что его жизнь могла бы принести нечто сопоставимое с этим. Утрата таких людей, как лорд Нельсон, действительно велика и реальна; но, конечно, не по той причине, которая заставляет большинство людей скорбеть — из предположения, что в стране нет другого такого человека. Старая баллада научила нас, что чувствовать в подобных случаях:

I trust I have within my realm

Five hundred good as he.

Но зло в том, что нигде заслуги не находятся в такой зависимости от того, что (дабы избежать более серьезного выражения) можно назвать волей случая, как на военной и морской службе; и шансы пятьсот к одному, что такие люди не достигнут положения, в котором они могут проявить себя, чтобы страна знала, кому доверять. Лорд Нельсон достиг этого положения; и поэтому, я думаю (а не по другой причине), нам следует прежде всего сокрушаться о том, что он отнят у нас.

Мистер Питт тоже ушел! Десятки тысяч людей смотрят на это как на великую утрату. Что касается меня, как вы, вероятно, знаете, я никогда не мог относиться к его политической жизни с удовлетворением. Однако я верю, что он был настолько бескорыстным человеком и настолько истинным патриотом своей страны, насколько это возможно для столь амбициозного человека. Его первым желанием (хотя, вероятно, неведомым ему самому) было, чтобы страна процветала при его правлении; вторым — чтобы она процветала. Если бы порядок этих желаний был обратным, мистер Питт избежал бы многих тяжких ошибок, в которые, я считаю, он впал. Я знаю, мой дорогой сэр Джордж, вы отдадите мне должное за то, что я говорю без высокомерия; и я осознаю, что весьма вероятно, вы можете сильно расходиться со мной в этих пунктах. Но мне нравится в некоторых вещах расходиться во мнениях с другом, и чтобы он знал, что я с ним не согласен; это, кажется, делает дружбу более здоровой, служит облегчением для тех понятий и чувств, которые у нас общие, и придает им грацию и дух, которыми они иначе не могли бы обладать.

В длинном письме, которое я написал о планировке участков, были некоторые части, где выражение должно было остаться несовершенным. Мне нравятся великолепные особняки на подобающих им местах, и я не имею ничего против больших или даже навязчивых домов самих по себе. Моя неприязнь направлена на ту систему садоводства, которая, поскольку дом оказывается большим или великолепным и стоит во главе обширного владения, устанавливает поэтому принцип, что дом должен окрашивать всю окружающую местность силой цвета и в степени, соразмерной его собственной значимости. Эта система, я думаю, основана на ложном вкусе, ложном чувстве, а ее последствия отвратительны в высшей степени. Причина, которую вы упоминаете как побудившую вас к строительству, была достойна вас и доставила мне величайшее удовольствие. Но я надеюсь, что Бог дарует вам и леди Бомонт жизнь, чтобы вы сами могли наслаждаться плодами своих усилий долгие годы.

В последнее время мы очень беспокоимся о Кольридже. Что могло с ним случиться? Должно быть, прошло более трех месяцев с тех пор, как он высадился в Триесте. Как вы думаете, вернулся ли он на Мальту, или что могло с ним приключиться? С тех пор о нем ничего не было слышно.

Леди Бомонт говорила, что вы болели простудой; надеюсь, вам лучше. Мы все здесь в той или иной степени были нездоровы по той же причине.

Мы должны поблагодарить вас за подарок в виде дичи, который прибыл вовремя.

Никогда не испытывайте ни минуты беспокойства по поводу ответов на мои письма. Мы все сейчас здоровы и вместе выражаем самые теплые пожелания вам и леди Бомонт. Поверьте мне,

Ваш искренний друг, У. ВОРДСВОРТ.

Я подумываю о том, чтобы отправить стихи в газету.

OF HIS OWN POEMS AS FALSELY CRITICISED.

Letter to Lady Beaumont.

Колеортон, 21 мая 1807 г.

МОЯ ДОРАЯ ЛЕДИ БОМОНТ,

Хотя я увижу вас так скоро, я не могу не написать пару слов, чтобы поблагодарить вас за интерес, который вы проявляете к моим стихам, что подтверждается вашей заботой об их немедленном восприятии. Я пишу отчасти, чтобы поблагодарить вас за это и выразить удовольствие, которое это мне доставило, а отчасти, чтобы избавить вас от любого беспокойства, которое могут вызвать разочарования, с которыми вы иногда сталкиваетесь в этом труде любви. Я вижу, что вам приходится вести за меня много битв — больше, чем вы когда-либо думали, что будете призваны вести, в пылу и уверенности вашего чистого и возвышенного ума; но будьте уверены, что это противодействие — не что иное, как то, что я отчетливо предвидел, что вам и другим моим друзьям придется встретить. Я говорю это не для того, чтобы приписать себе дар пророчества, а чтобы унять любые досадные мысли обо мне, которые это противодействие могло у вас вызвать.

Невозможно, чтобы какие-либо ожидания были ниже моих относительно немедленного воздействия этой маленькой работы на то, что называют публикой. Я не принимаю здесь во внимание зависть, злобу и все дурные страсти, которые всегда стоят на пути работы любого достоинства от живущего поэта; но лишь думаю о чистом, абсолютном, честном невежестве, в которое должны быть окутаны все мирские люди любого ранга и положения в отношении мыслей, чувств и образов, от которых зависит жизнь моих стихов. Вещи, которые я взял, будь то изнутри или снаружи, что общего они имеют с приемами, обедами, утренними визитами, беготней от двери к двери, с улицы на улицу, пешком или в карете; с мистером Питтом или мистером Фоксом, мистером Полом или сэром Фрэнсисом Бердеттом, выборами в Вестминстере или боро Хонитон? Одним словом — ибо я не могу остановиться, чтобы пробиться сквозь поток образов, которые возникают передо мной — что общего они имеют с бесконечными разговорами о вещах, которые никого не заботят, кроме как в той мере, в какой затронуто их собственное тщеславие, и это с людьми, о которых они не заботятся, кроме как в той мере, в какой затронуто их тщеславие или эгоизм? — что общего они имеют (скажу все сразу) с жизнью без любви? В такой жизни не может быть мысли; ибо у нас нет мыслей (кроме мыслей о боли), кроме как в той мере, в какой у нас есть любовь и восхищение.

Это ужасная истина, что нет и не может быть никакого подлинного наслаждения поэзией среди девятнадцати из двадцати тех людей, которые живут или хотят жить в широком свете мира — среди тех, кто либо являются, либо стремятся сделать себя людьми, пользующимися уважением в обществе. Это истина, и ужасная, потому что быть неспособным к чувству поэзии, в моем понимании этого слова, значит быть лишенным любви к человеческой природе и благоговения перед Богом.

На этом я буду настаивать в другом месте; сейчас позвольте мне ограничиться своей целью, которая состоит в том, чтобы сделать вас, мой дорогой друг, столь же спокойной, как и я, в отношении этих стихов. Не беспокойтесь об их нынешнем приеме; какое это имеет значение по сравнению с тем, что, как я верю, является их предназначением? — утешать страждущих; добавлять солнечного света к дневному, делая счастливых счастливее; учить молодых и милосердных всех возрастов видеть, думать и чувствовать и, следовательно, становиться более активно и надежно добродетельными; это их долг, который, я верю, они будут верно исполнять долго после того, как мы (то есть все, что в нас смертно) истлеем в наших могилах. Я прекрасно осознаю, насколько многим покажется, что я переоцениваю свои собственные усилия, когда говорю таким образом в прямой связи с томом, который я только что сделал достоянием общественности.

Я, однако, не боюсь такого осуждения, каким бы незначительным, вероятно, большинство этих стихов показалось бы весьма почтенным особам. Я не имею в виду лондонских острословов и недоумков, ибо у них слишком много грязных страстей, чтобы быть почтенными, даже если бы у них было больше интеллекта, чем благостные законы Провидения позволяют такому бездушному существованию, как их; но серьезных, добросердечных, достойных людей, которые были бы рады, если бы могли. Я надеюсь, что эти тома не лишены некоторых достоинств даже для читателей этого класса: но их воображение спало; и голос, который является голосом моей поэзии, без воображения не может быть услышан. Оставив их, я собирался сказать слово таким читателям, как мистер ——. Такому! — как бы он обиделся, если бы знал, что я считаю его лишь представителем класса, а не уникальным явлением! «Жаль», — говорит мистер ——, — «что так много пустяковых вещей допущено, чтобы заслонить вид тех, что имеют достоинства». Теперь пусть этот беспристрастный судья возьмет, к примеру, сонеты, которые, вероятно, за исключением двух или трех других стихотворений, за которые я не буду спорить, кажутся ему самыми пустяковыми, поскольку они самые короткие. Я бы сказал ему, опуская вещи более высокого порядка, есть одна вещь, которая должна поразить вас сразу, если вы только прочтете эти стихи, — что те, что «к Свободе», по крайней мере, имеют связь или отношение друг к другу; и поэтому, если индивидуально им не хватает веса, возможно, как совокупность они не так уж и несовершенны. По крайней мере, это должно побудить вас приостановить свое суждение и смягчить его настолько, чтобы признать, что автор стремится, по крайней мере, к всеохватности.

Но, отбросив это, я бы смело сказал сразу, что эти сонеты, хотя каждый из них фиксирует внимание на каком-то важном чувстве, если рассматривать их отдельно, в то же время коллективно составляют поэму на тему гражданской свободы и национальной независимости, которая, либо по простоте стиля, либо по величию морального чувства, увы! вряд ли будет иметь много аналогов в поэзии наших дней. Опять же, обратитесь к «Настроениям моего собственного разума». Здесь едва ли найдется стихотворение длиннее тридцати строк, и многим эти стихи покажутся очень пустяковыми; но, не говоря о них индивидуально, разве они, взятые коллективно, не фиксируют внимание на предмете, в высшей степени поэтическом, а именно: на интересе, который объекты в Природе извлекают из преобладания определенных привязанностей, более или менее постоянных, более или менее способных к благотворному обновлению в уме существа, созерцающего эти объекты? Это поэтично и по сути поэтично. И почему? Потому что это творческий процесс.

Но я трачу слова впустую, ибо это не что иное, как то, что вы знаете; и если бы это было сказано тем, для кого оно предназначено, это не было бы понято.

Я вижу из вашего последнего письма, что миссис Фермор прониклась духом этих «Настроений моего собственного разума». Ваша выписка из ее письма доставила мне величайшее удовольствие; но я должен сказать, что даже она еще должна кое-что получить от меня. Я говорю это с уверенностью, поскольку она считает, что я опустился ниже самого себя в сонете, начинающемся с,

With ships the sea was sprinkled far and nigh.

Что касается другого, против которого она возражает, я замечу лишь, что в третьей строке с конца есть опечатка,

And though this wilderness,

ибо

And through this wilderness,

что делает ее непонятной. Об этом последнем сонете, по многим причинам (хотя я от него не отказываюсь), я сейчас говорить не буду; но по поводу другого я мог бы сказать нечто важное в беседе и попытаюсь сейчас проиллюстрировать это комментарием, который, я чувствую, будет неадекватен для передачи моего смысла. Едва ли найдется хоть одно мое стихотворение, которое не стремилось бы направить внимание на какое-то моральное чувство, или на какой-то общий принцип, или закон мышления, или нашего интеллектуального устройства. Например, в данном случае, кто из нас не чувствовал, что ум не может найти покоя среди множества объектов, из которых он либо не может составить одно целое, либо из которых он не может выделить один индивидуальный объект, на котором может быть сосредоточено внимание, разделенное между множеством или отвлеченное им? По прошествии определенного времени мы должны либо выбрать один образ или объект, который должен полностью скрыть из виду остальные, либо подчинить их себе, пока он выступает в качестве главного:

How glowed the firmament

With living sapphires! Hesperus, that led

The starry host, rode brightest; till the moon,

Rising in clouded majesty, at length,

Apparent Queen, unveiled her peerless light,

And o'er the dark her silver mantle threw.

Установив это как общий принцип, возьмем наш случай. Я представлен в сонете как бросающий взгляд на море, усеянное множеством кораблей, подобно небесам звездами. Можно предположить, что мой ум плавает вверх и вниз среди них, в своего рода мечтательном безразличии по отношению к тому или иному из них, лишь в приятном состоянии чувства по отношению ко всей перспективе. «Радостно он показался». Это продолжалось до тех пор, пока это чувство, можно предположить, не прошло, и не наступило своего рода сравнительное безразличие или апатия, как в этой строке,

Some veering up and down, one knew not why.

Внезапно, пока я нахожусь в этом состоянии, появляется объект, индивидуум; и мой ум, сонный и не зафиксированный, пробуждается и мгновенно приковывается.

Hesperus, that led

The starry host,

является поэтическим объектом, потому что слава его собственной природы дает ему превосходство в тот момент, когда он появляется. Он вызывает к жизни поэтическую способность, принимая ее усилия как дань. Но об этом корабле в сонете можно, еще более уместным образом, сказать, что он приходит с миссией поэтического духа, потому что в своем собственном облике и атрибутах он едва ли достаточно выделяется, чтобы пробудить творческую способность человеческого ума к усилиям, всегда желанным, но вдвойне таковым, когда они приходят к нам в состоянии небрежности. Ум, будучи однажды зафиксированным и пробужденным, все остальное приходит само собой; это просто величественный корабль, ничего более:

This ship was nought to me, nor I to her,

Yet I pursued her with a lover's look.

Мой ум резвится с благодарной радостью в упражнении своих собственных сил и, любя свое собственное творение,

This ship to all the rest I did prefer,

делая ее сувереном или регентом и тем самым придавая тело и жизнь всему остальному; смешивая эту идею с нежностью и похвалой —

where she comes the winds must stir;

и завершая все словами,

On went she, and due north her journey took;

тем самым снова возвращаясь к читателю, с которого я начал, давая ему знать, как долго я должен был наблюдать за этим любимым судном, и приглашая его дать отдых своему уму, как отдыхает мой.

Сказав так много о каких-то четырнадцати строках, которые миссис Фермор не одобрила, я не могу не добавить слово или два о своем удовлетворении тем, что обнаружил, что мой ум имеет так много общего с ее умом, и что мы разделяем так много удовольствий друг друга. Я заключаю это из того, что она выделила два маленьких стихотворения: «Нарциссы» и «Скала, увенчанная подснежниками». Я уверен, что тот, кто очень доволен любым из этих тихих и нежных описаний, должен быть готов с наслаждением пройтись по закоулкам моей поэзии и узнает там, на каждом шагу, что-то такое, в чем и над чем она имеет то свойство и право, которые даруют знание и любовь. Строка,

Come, blessed barrier, &c.

в «Сонете о сне», на которую указывает миссис Ф., уже упоминалась мне Кольриджем и, действительно, почти каждым, кто ее слышал, как необычайно красивая. Мое письмо (как напоминает мне этот второй лист, который я вынужден взять) достигает огромной длины; и все же, за исключением того, что я выразил свою спокойную уверенность в том, что эти стихи будут жить, я не сказал ничего, что имело бы особое отношение к цели письма, которая заключалась в том, чтобы снять всякое беспокойство с вашего ума по поводу осуждения, которое они могут в настоящее время навлечь со стороны той части моих современников, которую называют публикой. Я уверен, моя дорогая леди Бомонт, если вы придаете этому какое-то значение, то только из опасения, что это может повлиять на меня, в чем я вас уже успокоил; или из страха, что это нынешнее порицание является предзнаменованием их будущей или окончательной судьбы. Если это так, ваша нежность ко мне предает вас. Будьте уверены, что решение этих людей не имеет никакого отношения к вопросу; они совершенно некомпетентные судьи. Эти люди, в бессмысленной спешке своих праздных жизней, не читают книг, они лишь бросают на них взгляд, чтобы иметь возможность поговорить о них. И даже если бы это было не так, никогда не забывайте то, что, я полагаю, было замечено вам Кольриджем, что каждый великий и оригинальный писатель, в той мере, в какой он велик или оригинален, должен сам создать вкус, с помощью которого он будет оценен; он должен преподать искусство, с помощью которого его можно увидеть; это, в определенной степени, даже для всех людей, какими бы мудрыми и чистыми ни были их жизни и каким бы неиспорченным ни был их вкус. Но для тех, кто заглядывает в книги, чтобы высказать о них мнение, или говорит о них, чтобы перенять мнение — для этого множества несчастных, заблудших и сбивающих с толку существ, должно быть произведено полное перерождение; и если это возможно, это должно быть делом времени. В заключение, мои уши глухи к этому праздному гулу, а моя плоть так же нечувствительна, как железо, к этим мелким уколам; и после того, что я сказал, я уверен, что ваши будут такими же. Я не сомневаюсь, что вы разделите со мной непоколебимую уверенность в том, что мои сочинения (и среди них эти маленькие стихи) будут сотрудничать с благотворными тенденциями в человеческой природе и обществе, где бы они ни встречались; и что они, в своей степени, будут эффективны в том, чтобы сделать людей мудрее, лучше и счастливее. Прощайте! Я не буду извиняться за это письмо, хотя его длина требует извинения. Поверьте мне, с нетерпением ожидая счастливого дня, когда я увижу вас и сэра Джорджа здесь,

Самый преданный вам, У. ВОРДСВОРТ.

Не торопитесь с приездом сюда ради нас: моя сестра сожалеет, что не настояла на этом, как вы говорите в своем письме: «мы никак не можем приехать раньше первой недели июня»; из чего мы делаем вывод, что ваша доброта побудит вас пойти на жертвы ради нас. Какое бы удовольствие мы ни получали от мыслей о Грасмире, у нас нет нетерпения уехать, и мы с не меньшим сожалением думаем об отъезде из Колеортона. У меня самого, действительно, было желание быть в Грасмире, имея впереди как можно больше лета; но я не придаю этому никакого значения, поскольку удовлетворение этого желания мешает какой-либо вашей склонности или долгу. Я не мог бы быть удовлетворен, не увидев вас здесь, и буду с большим удовольствием ждать.

OF 'PETER BELL' AND OTHER POEMS.

Letter to Sir George H. Beaumont, Bart.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Я в полном восторге, услышав о вашей картине для «Питера Белла»; я был очень доволен эскизом, и у меня нет сомнений, что картина превзойдет его настолько, насколько картина должна это делать. Я очень хочу ее увидеть. Я одобрил бы любого гравера, одобренного вами. Но помните, что ни одно мое стихотворение никогда не будет популярным; и я боюсь, что продажа «Питера» не покроет расходов на гравюру, и что стихотворение, по оценке публики, будет обузой для гравюры. Я говорю это не в скромном преуменьшении стихотворения, а в скорби о болезненном вкусе публики к стихам. Люди полюбили бы поэму «Питер Белл», но публика (существо совсем иное) никогда ее не полюбит. Спасибо за выписку дорогой леди Б. из письма вашего друга; она написана с откровенностью, но я должен сказать пару слов не в похвалу ей. «Примеры того, что я имею в виду», — говорит ваш друг, — «можно найти в стихотворении о Маргаритке» (кстати, это о Маргаритке, огромная разница!) «и о Нарциссах, отраженных в воде». Это точно переписано леди Бомонт? Если это так, что мы должны думать о критике или суждении, основанном на и проиллюстрированном стихотворением, которое должно было быть так невнимательно прочитано? Мой язык точен; и поэтому было бы ложной скромностью обвинять себя.

Beneath the trees,

Ten thousand dancing in the breeze.

The waves beside them danced, but they

Outdid the sparkling waves in glee.

Может ли выражение быть более отчетливым? И позвольте мне спросить вашего друга, как возможно, чтобы цветы отражались в воде, где есть волны? Они могут, конечно, в стоячей воде; но сама цель моего стихотворения — беспокойство или волнение, как цветов, так и воды. Я должен уважать понимание каждого, кто удостоен вашей дружбы; но искренность заставляет меня сказать, что мои стихи должны быть рассмотрены более внимательно, прежде чем они смогут вызвать какие-либо замечания большой ценности, даже со стороны самых сильных умов. Что касается этого отдельного стихотворения, леди Б. вспомнит, как миссис Фермор выразилась о нем. Мне также было прислано письмо, адресованное моему другу и переданное мне им, в котором это самое стихотворение было выделено для горячего одобрения. Что же тогда мы скажем? Что ж, пусть поэт сначала посоветуется со своим собственным сердцем, как это сделал я, и оставит остальное потомству — я надеюсь, совершенствующемуся потомству. Дело в том, что английская публика в данный момент находится в том же состоянии ума в отношении моих стихов, если малые вещи можно сравнивать с великими, в каком французы находятся в отношении Шекспира, и не только французы, но почти весь Континент. Короче говоря, в письме вашего друга я осужден за то самое, за что меня следовало бы похвалить, а именно: за то, что я не писал на уровне поверхностных наблюдателей и немыслящих умов. Каждый великий поэт — учитель: я хочу, чтобы меня считали либо учителем, либо никем.

Перейдем к более приятной теме. Написали ли вы что-нибудь еще, кроме этой картины из «Питера Белла»? Ваши две картины маслом (и, действительно, все, что у меня есть вашего) были высоко оценены художниками, которые их видели. И, что касается нас самих, они нравятся нам с каждым днем все больше; это, в частности, относится к небольшой картине из окрестностей Колеортона, которая, действительно, понравилась мне с первого взгляда, но меньше впечатлила остальных членов нашего дома, которые теперь видят в ней столько же красот, сколько и я сам. Хэвилл, акварелист, был очень доволен этими вещами; он пишет в Эмблсайде и сделал вид на Райдал-Уотер, глядя на него сверху из Райдал-Парка, о котором я хотел бы узнать ваше мнение; он будет выставлен весной на выставке акварели. Я приобрел эскиз карандашом мистера Грина из Эмблсайда, который, я думаю, имеет большие достоинства, материалы необычайно живописны и хорошо скомпонованы: я бы очень хотел, чтобы тот же сюжет (это коттедж в Гленкойне, у Уллсуотера) был обработан вами. В стихотворении, которое я только что написал, вы найдете одну ситуацию, которая, если бы работа когда-нибудь стала широко известна, послужила бы таким же прекрасным сюжетом для картины, как и все, что я помню в поэзии, древней или современной. Мне не нужно упоминать, что это такое, так как, когда вы прочитаете стихотворение, вы не сможете его пропустить. Мы наконец получили с той же почтой два письма от Кольриджа, длинные и печальные; а также из Кесвика сообщение, столь удручающее относительно состояния его здоровья, что я немедленно отправился бы в Лондон, чтобы увидеть его, если бы сам не был прикован к дому недомоганием.

Надеюсь, что Дэви к этому времени полностью восстановил здоровье. Поверьте мне, мой дорогой сэр Джордж,

Самый искренне ваш, У. ВОРДСВОРТ.

OF BUILDING AND GARDENING AND LAYING OUT OF GROUNDS.

Letter to Sir George H. Beaumont, Bart.

Грасмир, 17 октября 1805 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Я был очень рад узнать, что у вас нашлось место для меня в Колеортоне, и еще больше — что ваше здоровье так сильно поправилось. Последнее письмо леди Бомонт моей сестре заставило нас пожелать, чтобы вы благополучно завершили свои нынешние дела с рабочими и строителями и, что касается улучшений, сгладили первые трудности и направили дела так, чтобы они улучшались сами собой. Я не думаю, что кто-либо когда-либо строил дом, не обнаружив в процессе этого непредвиденных препятствий и чего-то, что могло быть спланировано лучше; вещей досадных и неприятных, когда они приходят, как бы ум ни был настроен вначале на общее ожидание такого рода.

Что касается территории, то здесь у вас преимущество быть в хороших руках, а именно в руках Природы; и, безусловно, какие бы мелкие неприятности из-за противоречия мнений или по любой другой причине вы сейчас ни встретили, они скоро исчезнут, не оставив ничего, кроме удовлетворения и гармонии. Исходя из различия, проведенного Кольриджем, которое вы упомянули, что ваш дом будет принадлежать стране, а не страна будет придатком к вашему дому, вы не можете ошибиться. Действительно, в нынешнем состоянии общества я не вижу ничего интересного ни для воображения, ни для сердца, и, конечно, ничего, что истинный вкус может одобрить, в любом вмешательстве в Природу, основанном на каком-либо другом принципе. Во времена, когда феодальная система была в силе, и личную значимость каждого вождя можно было сказать, что она полностью зависела от размера его земельной собственности и прав сеньории; когда король, в привычках умов людей, считался первичным и истинным собственником почвы, которая даровалась им разным лордам, а затем ими — их различным арендаторам под ними, для совместной защиты всех; могло быть что-то внушительное для воображения во всем облике района, свидетельствующем, даже навязчиво, о его зависимости от своего вождя. Такой образ был бы в духе общества, подразумевающим силу, величие, военное состояние и безопасность; и, менее прямо, в лице вождя, высокое происхождение, рыцарское воспитание и достижения; короче говоря, большую часть того, что тогда считалось интересным или волнующим. И все же, за исключением больших парков и лесов, ничего подобного в то время не было известно, и они оставались в своем диком состоянии, так что такое проявление собственности, далеко не отнимая красоты Природы, само по себе было главной причиной того, что эта красота оставалась неиспорченной и нетронутой. Улучшения, когда место было достаточно спокойным, чтобы допустить какие-либо, хотя и абсурдные и чудовищные сами по себе, ограничивались (как наш нынешний поэт-лауреат заметил, я помню, в одном из своих эссе) акром или двумя вокруг дома в форме сада с террасами и т. д. Так что Природа имела большое преимущество в те дни, когда о том, что называлось английским садоводством, никто не слышал. Это сейчас начинает осознаваться, и мы начинаем двигаться назад. Художники и поэты имели честь считаться отцами английского садоводства; они также будут иметь, в будущем, лучшую похвалу — быть отцами лучшего вкуса. Ошибка в целом — это не что иное, как овладение хорошими вещами, так как у всего есть две ручки, за неправильную. Именно неправильное понимание смысла и принципов поэтов и художников дало поддержку современной системе садоводства, которая сейчас, я надеюсь, находится в упадке; другими словами, мы подчиняемся правилу, которым вы в настоящее время руководствуетесь, — чтобы наши дома принадлежали стране, что, конечно, приведет нас обратно к простоте Природы. И оставляя ваши собственные индивидуальные чувства и нынешнюю работу в стороне, какое добро может исходить от любого другого проводника при любых обстоятельствах? У нас, действительно, есть различия в рангах, наследственные законодатели и крупные землевладельцы; но из-за бесчисленных причин состояние общества настолько изменилось, что ничего из того высокого или внушительного интереса, который раньше придавался крупной собственности на землю, теперь существовать не может; никакой поэтической гордости, пышности и обстоятельств; ни чего-либо, что можно было бы считать компенсацией за нарушение святости Природы. Возьмем крайний случай, такой как резиденция герцога Норфолка или Нортумберленда: конечно, вы ожидали бы особняк, в некоторой степени соответствующий их значению, со всеми удобствами. Имена Говардов и Перси всегда будут высоко цениться англичанами; но унизительно не только для таких семей, как эти, но и для каждой действительно интересной, предполагать, что их значимость будет наиболее ощущаться там, где она наиболее проявлена, особенно в том смысле, на который я сейчас намекаю. Это сокращение общего чувства до местного. Кроме того, если бы это было не так, что касается Прошлого, человек был бы сильно сбит с толку, если бы отправился, например, модернизировать Алник и его владения, с головой, полной древних Перси: он не нашел бы там ничего, что напомнило бы ему о них, кроме как через контраст; и такого рода увещевания у него, действительно, было бы достаточно. Но это к слову, ибо я спорю против самого принципа, а не против его неправильного применения. После того, что было сказано выше, я могу спросить, может ли что-либо, связанное с семьями Говард и Перси, их рангом и влиянием, а значит, с состоянием правительства и общества, в нынешнем веке считаться компенсацией за то, что они вклиниваются между нами и Природой. Конечно, это замена великого малым, когда мы хотим одеть целую страну в ливрею дворянина. Я не знаю ничего, что было бы для меня столь приятным или волнующим, как возможность сказать, когда я нахожусь посреди большого поместья: «Этот человек не жертва своего положения; он не избалованный ребенок мирского величия; мысль о себе не занимает главного места в его наслаждениях; он там, где должен быть, смирен и имеет человеческие чувства; он имеет истинный вкус к простоте и поэтому имеет лучшие шансы быть счастливым; по крайней мере, без этого нет счастья, потому что не может быть истинного чувства щедрости и красоты творения или понимания устройства человеческого ума». Пусть человек богатства и влияния покажет по виду страны в его окрестностях, что он идет по стопам здравого смысла века и время от времени идет впереди; пусть он поощряет улучшения в сельском хозяйстве, избегая педантизма в нем и показывая, что его самые грубые полезности будут гармонично соединяться с более интеллектуальными искусствами и даже процветать лучше всего при такой связи; пусть он сделает все возможное, чтобы быть окруженным арендаторами, живущими комфортно, что всегда принесет с собой лучшее из всех достоинств, которые может иметь страна — процветающие поля и счастливые на вид дома; и, в той части своего поместья, которая отведена под парк и место для прогулок, пусть он держится как можно дальше от глаз; пусть Природа будет всем во всем, заботясь о том, чтобы все, сделанное человеком, было на пути к тому, чтобы быть принятым ею. Если люди выбирают, чтобы большой особняк был главной фигурой в стране, пусть этот вид гармонии преобладает во всей картине, и истинный вкус не найдет вины.

Я пишу сейчас скорее ради самого письма, чем ради чего-то еще, ибо у меня в голове бьется много воспоминаний, о которых вы бы мало подозревали. Я думал о вас, о Кольридже, о нашем шотландском туре, о владениях лорда Лоутера и Бог знает о чем еще. У меня перед глазами были невероятно длинные, шириной в локоть гравийные дорожки герцога Атолла среди диких долин Блэр, Бруар-Уотер и Данкелд, аккуратно вычищенные, без единой травинки или сорняка на них, или чего-либо, что несло бы следы человеческого шага; много, действительно, человеческих рук, но износа или разрыва от ног не было. Оттуда я перешел к нашему соседу, лорду Лоутеру. Вы знаете, что его предшественник, несомненно, к большой выгоде этого места, оставил его заботиться о самом себе. Нынешний лорд, кажется, склонен сделать что-то, но не многое. У него есть сосед, квакер, милый, безобидный человек и немного поэт, который развлекался в своем собственном небольшом поместье на Эмонте, прокладывая дорожки вдоль берегов реки, делая маленькие кельи и беседки с надписями собственного сочинения, все очень мило, поскольку не распространяется далеко. Этот человек в настоящее время Arbiter Elegantiarum, или мастер территории, в Лоутере, и то, что он сделал до сих пор, очень хорошо, так как это немногим больше, чем обеспечение доступа к тому, что раньше нельзя было достать. Вы кое-что знаете о Лоутере. Я верю, что более восхитительного места нет под солнцем. Прошлым летом у меня была очаровательная прогулка вдоль реки, за которую я был обязан этому человеку, чье намерение состоит в том, чтобы провести дорожку вдоль берега реки, пока она не соединится с большой дорогой у моста Лоутер, который вы вспомните, прямо под Бромом, примерно в миле от Пенрита. Это к моему великому горю! ибо искусственная дорожка, которая была абсолютно необходима во многих местах, в одном месте пройдет через несколько сотен ярдов лесной местности и там сотрет самый красивый образец лесной тропинки, когда-либо виденный человеческими глазами, и по которой я прошагал много часов, когда был юношей, с некоторыми из тех, кого я больше всего люблю. Эта тропа вьется под деревьями с игривостью реки или живого существа; и, если я могу так сказать, с тонкостью духа, сжимаясь или расширяясь, видимая или невидимая, как ей нравится. Между деревьями есть непрерывный просвет, узкая полоска зеленого дерна, усыпанная цветами, в основном маргаритками, и именно здесь, если я могу использовать тот же язык, эта милая тропинка играет свои шутки, изнашивая дерн и цветы по своему усмотрению. Когда я совершал прогулку, о которой говорю, прошлым летом, было воскресенье. Я встречал многих людей из этой местности, направлявшихся в церковь и обратно, в разных частях; а в уединенном месте у реки были два музыканта (вероятно, принадлежащие к какому-то корпусу добровольцев), игравшие на гобое и кларнете. Вы можете догадаться, что я был немало восхищен; и так как вы были посетителем в Лоутере, я не мог не пожелать, чтобы вы были со мной. И теперь я подведен к чувству, которое вызвало это описание; я могу сказать, возвращен к своей теме, которая такова: что всякое справедливое и прочное удовольствие от природных объектов покоится на двух столпах: Боге и Человеке. Планировка территории, как это называется, может рассматриваться как свободное искусство, в некотором роде подобное поэзии и живописи; и его цель, как и цель всех свободных искусств, состоит или должна состоять в том, чтобы трогать чувства под контролем здравого смысла; то есть чувства лучших и мудрейших: но, говоря более точно, это помощь Природе в воздействии на чувства, и, конечно, как я сказал, чувства тех, кто имеет глубочайшее восприятие красоты Природы; кто имеет самые ценные чувства, то есть самые постоянные, самые независимые, самые облагораживающие, связанные с Природой и человеческой жизнью. Ни одно свободное искусство не направлено исключительно на удовлетворение индивидуума или класса: художник или поэт деградирует в той мере, в какой он это делает; истинные служители Искусств отдают дань уважения человеческому роду, олицетворенному в неискаженных и просвещенных умах. Если это так, когда мы просто складываем слова или цвета, насколько больше это чувство должно преобладать, когда мы находимся посреди реальностей вещей; красоты и гармонии, радости и счастья живых существ; людей и детей, птиц и зверей, холмов и потоков, деревьев и цветов; с переменами ночи и дня, вечера и утра, лета и зимы; и всеми их неутомимыми действиями и энергиями, столь же благотворными в духе, который их оживляет, сколь они красивы и величественны в той форме и одеянии, которые даны им для наслаждения наших чувств! Но я должен остановиться, ибо вы чувствуете эти вещи так же глубоко, как и я; более глубоко, если бы только потому, что вы прожили дольше. Что же тогда мы скажем о многих больших особняках с их безоговорочным изгнанием человеческих существ из их окрестностей, счастливых или нет; домах, которые делают то, что сказочно приписывается дереву анчар, что они выдыхают смерть и запустение! Я знаю, вы почувствуете это вместе со мной, как человек, любитель и ценитель искусств. Я был рад услышать от леди Бомонт, что вы не думали о переселении вашей деревни. Конечно, многое здесь будет зависеть от обстоятельств, прежде всего, какими жителями, исходя из характера занятий в этом районе, деревня, вероятно, будет заселена. Но, что касается меня, лишите мое соседство человеческих существ, и я счел бы это одним из величайших лишений, которые я мог бы перенести. У вас есть вся нищета одиночества, но ничего от его возвышенности. Одним словом, если бы я был склонен написать проповедь (а это нечто похожее на нее) на тему вкуса в природной красоте, я бы взял за текст маленькую тропинку в лесах Лоутера, и все, что я должен был сказать, начиналось бы и заканчивалось в человеческом сердце, как под руководством Божественной Природы, придающей ценность объектам чувств и указывающей на то, что в них ценно.

Я начал эту тему с мыслями о Колеортоне и уверенностью, что, с какими бы трудностями или препятствиями (так как из многих хороших вещей нелегко выбрать лучшую) вы ни столкнулись в практическом применении ваших принципов Вкуса, все же, будучи такими, какие они есть, вы скоро будете довольны и удовлетворены. Только (если я могу взять на себя смелость сказать это) не уступайте слишком много другим: учитывая, каковы были ваши занятия и стремления, ваше собственное суждение должно быть лучшим: профессионалы могут подсказать намеки, но решение я бы оставил за собой.

Леди Бомонт высказывает нечто вроде опасения, что медлительность рабочих или другие препятствия могут помешать нашим семьям встретиться в Колеортоне следующим летом. Мы будем сожалеть об этом, тем более что та же причина помешает вашему приезду сюда. В любом случае, мы будем полагаться на ее откровенность, которую мы принимаем с величайшей благодарностью; я имею в виду обещание, которое она дала, дать нам знать, продвинулись ли вы настолько в своей работе, чтобы нам всем было удобно быть вместе.

Я не могу закончить это письмо без слова о себе. Мне жаль говорить, что я еще не устроился ни на какую серьезную работу. Ожидание Кольриджа немало выбивает меня из колеи, и, еще больше, количество посетителей, которые у нас были; но приближается зима, и у меня хорошие надежды. Я упоминал поэзию Микеланджело некоторое время назад; ее труднее всего толковать из всех, что я когда-либо встречал, но именно то, что вы ожидали бы от такого человека, обильно показывая, насколько его душа была знакома с великими вещами. В мире существует заблуждение относительно итальянского языка; поэзия Данте и Микеланджело доказывает, что если в итальянских стихах мало величия и силы, то вина в авторах, а не в языке. Я могу переводить, и перевел, две книги Ариосто, со скоростью почти 100 строк в день; но так много смысла было вложено Микеланджело в так мало места, и этот смысл иногда настолько превосходен сам по себе, что я нашел трудность перевода его непреодолимой. Я попытался, по крайней мере, пятнадцать сонетов, но нигде не смог преуспеть. Я послал вам единственный, который смог закончить: он далек от того, чтобы быть лучшим или наиболее характерным, но остальные были мне не под силу.

Я начал это письмо около недели назад, будучи прерванным. Я упоминаю об этом, потому что по этой причине должен извиниться перед леди Бомонт, а также перед моей сестрой, чьим намерением было написать, но, будучи очень занятой, она отложила это, пока я писал. Мы отлучали Дороти, и с тех пор у нее был возврат крупа из-за неосторожного воздействия на очень холодном дне. Но она снова поправляется; и моя сестра напишет очень скоро. Леди Бомонт интересовалась, как дичь может быть отправлена нам. Существует прямое сообщение из Манчестера в Кендал почтой, и посылка, адресованная мне, для доставки в Кендал, немедленно, Джону Брокбэнку, Эмблсайд, почтальону, я смею сказать, нашла бы путь к нам достаточно быстро; только вы будете иметь доброту упоминать в своих письмах, когда вы что-то отправляете, иначе мы можем не знать о какой-либо ошибке.