«Мир призраков: История и философия духов, привидений и т. д.»

Эти ведьмы были немедленно арестованы и сожжены на костре. Королю стало намного лучше, и через несколько дней он полностью восстановил свое здоровье. Это сообщение также встречается в «Истории Шотландии» Бьюкенена, который говорит, что слышал его от своих старших.

Он относит жизнь короля Даффуса к 960 году, а тот, кто добавил примечания к тексту этих историков, говорит, что этот обычай плавить восковые изображения с помощью магического искусства, чтобы вызвать смерть определенных лиц, был не чужд римлянам, как видно из Вергилия и Овидия; и об этом мы привели достаточное количество примеров. Но следует признать, что все, что рассказывается по этому поводу, весьма сомнительно; не потому, что не находилось колдунов и ведьм, которые пытались вызвать смерть высокопоставленных лиц такими средствами и приписывали этот эффект демону, но мало вероятно, что они когда-либо преуспевали в этом. Если бы маги обладали секретом вызывать таким образом смерть любого, кого они пожелают, где был бы принц, прелат или лорд, который был бы в безопасности? Если они могли таким образом медленно зажарить их до смерти, почему бы не убить их сразу, бросив восковое изображение в огонь? Кто мог дать такую власть дьяволу? Всемогущий ли, чтобы удовлетворить месть ничтожной женщины, или ревность любовников любого пола?

М. де Сент-Андре, врач короля, в своих «Письмах о колдовстве» пытался объяснить эффекты этих проклятий, предполагая, что они истинны, испарением жизненных духов, которые, исходя из тел колдунов или ведьм и соединяясь с атомами, падающими с воска, и атомами огня, делающими их еще более едкими, должны лететь к человеку, которого они желают околдовать, и вызывать у него или у нее ощущения жара или боли, более или менее сильные в зависимости от действия огня. Но я не думаю, что этот умный человек находит много сторонников своей идеи. Самый короткий путь, на мой взгляд, состоял бы в том, чтобы отрицать эффекты этих чар; ибо если эти эффекты реальны, они необъяснимы с точки зрения физики и могут быть приписаны только дьяволу.

Мы читаем в «Истории архиепископов Трира», что Эберард, архиепископ этой церкви, умерший в 1067 году, пригрозил изгнать евреев из своего города, если они не примут христианство; эти несчастные люди, доведенные до отчаяния, подкупили священнослужителя, который за деньги окрестил для них именем епископа восковое изображение, к которому они привязали фитили или восковые свечи и зажгли их в Великую субботу (накануне Пасхи), когда прелат торжественно собирался совершить обряд крещения.

Пока он был занят этой священной функцией, статуя наполовину сгорела, и Эберард почувствовал себя крайне плохо; его отвели в ризницу, где он вскоре после этого скончался.

Папа Иоанн XXII в 1317 году жаловался в публичных письмах, что некоторые негодяи покушались на его жизнь с помощью подобных операций; и он казался убежденным в их силе и в том, что был спасен от смерти только особой защитой Бога. «Мы сообщаем вам», — говорит он, — «что некоторые предатели составили заговор против нас и против некоторых из наших братьев-кардиналов и приготовили напитки и изображения, чтобы лишить нас жизни, что они стремились сделать при каждом удобном случае; но Бог всегда хранил нас». Письмо датировано 27 июля.

Еще 27 февраля папа издал комиссию для расследования деятельности этих отравителей; его письмо адресовано Варфоломею, епископу Фрежюса, который наследовал папе на этой кафедре, и Петру Тессье, доктору декретов, впоследствии кардиналу. Папа говорит в нем, по существу: «Мы слышали, что Жан де Лимож, Жак де Крабансон, Жан д'Арран, врач, и некоторые другие предавались из проклятого любопытства некромантии и другим магическим искусствам, о которых у них есть книги; что они часто использовали зеркала и изображения, освященные на их манер; что, помещая себя внутри кругов, они часто призывали злых духов, чтобы вызвать смерть людей силой своих чар или посылая болезни, которые сокращают их дни. Иногда они заключали демонов в зеркала, круги или кольца, чтобы допрашивать их не только о прошлом, но и о будущем, и делали предсказания. Они претендуют на то, что провели много экспериментов в этих делах, и бесстрашно утверждают, что могут не только с помощью определенных напитков или определенных яств, но и простыми словами сокращать или продлевать жизнь и излечивать все виды болезней».

Папа дал аналогичную комиссию 22 апреля 1317 года епископу Рье, тому же Пьеру Тессье, Пьеру Депре и двум другим для расследования заговора, сформированного против него и против кардиналов; и в этой комиссии он говорит: «Они приготовили напитки, чтобы отравить нас, и, не имея возможности удобно заставить нас принять их, они использовали восковые изображения, сделанные с нашими именами, чтобы посягнуть на наши жизни, прокалывая эти изображения магическими заклинаниями и нововведениями демонов; но Бог сохранил нас и заставил три из этих изображений попасть в наши руки».

Мы видим описание подобных чар в письме, написанном три года спустя инквизитору Каркассона Гийомом де Годеном, кардиналом-епископом Сабины, в котором он говорит: «Папа приказывает вам расследовать и действовать против тех, кто приносит жертвы демонам, поклоняется им или отдает им дань уважения, давая им в качестве знака письменную бумагу или что-то еще, чтобы связать демона или совершить какое-либо колдовство, призвав его; кто, злоупотребляя таинством крещения, крестит изображения из воска или других материалов с призыванием демонов; кто злоупотребляет евхаристией, или освященной облаткой, или другими таинствами, совершая свои злые заклинания. Вы будете действовать против них вместе с прелатами, как вы делаете это в делах о ереси; ибо папа дает вам власть делать это». Письмо датировано Авиньоном, 22 августа 1320 года.

На суде над Ангерраном де Мариньи они привели колдуна, которого застали за изготовлением восковых изображений, представляющих короля Людовика Сварливого и Карла Валуа, и намеревавшегося убить их, прокалывая или расплавляя эти изображения.

Рассказывают также, что Козимо Руджери, флорентиец, великий атеист и мнимый маг, имел тайную комнату, где запирался один и прокалывал иглой восковое изображение, представляющее короля, после того как нагружал его проклятиями и обрекал на уничтожение ужасными заклинаниями, надеясь таким образом заставить принца чахнуть и умереть.

Произвели ли эти заклинания, эти восковые изображения, эти магические слова свои эффекты или нет, это доказывает, во всяком случае, мнение, которое существовало по этому вопросу — злую волю колдунов и страх, в котором их держали. Хотя их заклинания и проклятия могли не сопровождаться никаким эффектом, по-видимому, считается, что опыт в этом вопросе заставлял их бояться, обоснованно или нет.

Всеобщее невежество в физике заставляло людей в то время принимать за сверхъестественное многие вещи, которые были просто следствием естественных причин; и поскольку несомненно, как учит нас наша вера, что Бог часто позволял демонам обманывать человечество чудесами и причинять им вред чрезвычайными средствами, предполагалось, без исследования дела, что существует искусство магии и верные правила для обнаружения определенных секретов или причинения определенных зол с помощью демонов; как если бы Бог не всегда был Верховным Владыкой, чтобы позволять или препятствовать им; или как если бы Он ратифицировал договоры, заключенные со злыми духами.

Но при внимательном рассмотрении этой мнимой магии мы не нашли ничего, кроме отравлений, сопровождаемых суевериями и обманом. Все, что мы только что рассказали об эффектах магии, заклинаний и колдовства, которые, как предполагалось, вызывали такие ужасные последствия для тел и имущества человечества, и все, что рассказывается о проклятиях, вызовах и магических фигурах, которые, будучи поглощены огнем, вызывали смерть тех, кто был предназначен или заколдован, лишь очень несовершенно относится к делу вампиров, о которых мы рассуждаем в этом томе; если только нельзя сказать, что эти призраки поднимаются и вызываются магическим искусством, и что лица, которые воображают себя задушенными и, наконец, пораженными смертью вампирами, страдают от этих бедствий только из-за злобы демона, который заставляет их умерших родителей или родственников являться им и производит все эти эффекты над ними; или просто поражает воображение лиц, с которыми это происходит, и заставляет их верить, что это их умершие родственники, которые приходят, чтобы мучить и убить их; хотя во всем этом действует только сильно затронутое воображение.

Мы можем также связать с историей призраков то, что рассказывается о некоторых людях, которые обещали друг другу вернуться после своей смерти и раскрыть, что происходит на том свете и в каком состоянии они находятся.

Сноски:

[550] Гектор Боэций, Hist. Scot. lib. xi. c. 216, 219.

ГЛАВА XXXVIII.

ПРИМЕРЫ ЛИЦ, КОТОРЫЕ ОБЕЩАЛИ ДРУГ ДРУГУ ДАВАТЬ ВЕСТИ С ТОГО СВЕТА ПОСЛЕ СВОЕЙ СМЕРТИ.

История маркиза де Рамбуйе, который явился после своей смерти маркизу де Преси, очень знаменита. Эти два лорда, беседуя на тему того света, как люди, которые не были очень сильно убеждены в истинности всего, что об этом говорится, обещали друг другу, что первый из двоих, кто умрет, принесет весть об этом другому. Маркиз де Рамбуйе отправился во Фландрию, где тогда велась война; а маркиз де Преси остался в Париже, задержанный слабой лихорадкой. Шесть недель спустя, средь бела дня, он услышал, как кто-то раздвинул его полог кровати, и, повернувшись, чтобы посмотреть, кто это, он увидел маркиза де Рамбуйе в буйволовой куртке и сапогах. Он вскочил с кровати, чтобы обнять своего друга; но Рамбуйе, отступив на несколько шагов, сказал ему, что пришел сдержать свое слово, как и обещал, — что все, что говорится о следующей жизни, очень верно, — что он должен изменить свое поведение и в первом же бою, в котором он будет участвовать, он потеряет свою жизнь.

Преси снова попытался обнять своего друга, но обнял лишь пустой воздух. Тогда Рамбуйе, видя, что его друг не верит тому, что он говорит, показал ему, где он получил рану в бок, откуда, казалось, все еще текла кровь. Преси вскоре после этого получил по почте подтверждение смерти маркиза де Рамбуйе; и будучи сам некоторое время спустя, во время гражданских войн, в битве при предместье Сент-Антуан, он был там убит.

Петр Достопочтенный, аббат Клюни, [551] рассказывает очень похожую историю. Дворянин по имени Юмбер, сын лорда по имени Гишар де Бельок, в епархии Макон, объявив войну другим главным людям в своем окружении, дворянин по имени Жоффруа д'Иден получил в схватке рану, от которой немедленно скончался.

Примерно через два месяца этот самый Жоффруа явился дворянину по имени Мило д'Анса и умолял его сказать Юмберу де Бельоку, на службе у которого он потерял свою жизнь, что он мучается за то, что помогал ему в несправедливой войне, и за то, что не искупил свои грехи покаянием до того, как умер; что он умолял его сжалиться над ним и над его собственным отцом, Гишаром, который оставил ему большое богатство, которым он плохо распорядился и часть которого была плохо приобретена. Что, правда, Гишар, отец Юмбера, принял религиозную жизнь в Клюни; но что у него не было времени удовлетворить правосудие Божие за грехи своей прошлой жизни; что он заклинает его отслужить мессу за него и за своего отца, давать милостыню и использовать молитвы добрых людей, чтобы обеспечить им обоим скорое избавление от мук, которые они претерпевали. Он добавил: «Скажи ему, что если он не прислушается к тому, что ты говоришь, я буду вынужден пойти к нему сам и объявить ему то, что я только что сказал тебе».

Мило д'Анса добросовестно выполнил свое поручение; Юмбер испугался этого, но лучше не стал. Тем не менее, опасаясь, что Гишар, его отец, или Жоффруа д'Иден могут прийти и потревожить его, прежде всего ночью, он не осмеливался оставаться один и всегда держал при себе одного из своих людей.

Однажды утром, когда он лежал без сна в своей постели, он увидел перед собой Жоффруа, вооруженного, как в день битвы, который показал ему смертельную рану, которую он получил и которая казалась еще совсем свежей. Он горько упрекал его за отсутствие жалости к собственному отцу, который стонал в муках. «Берегись», — добавил он, — «чтобы Бог не обошелся с тобой сурово и не отказал тебе в той милости, в которой ты отказываешь нам; и, прежде всего, берегись исполнить свое намерение отправиться на войну с графом Амедеем. Если ты пойдешь, ты потеряешь там и жизнь, и имущество».

Он сказал, и Юмбер собирался ответить, когда оруженосец Вишар де Мараси, советник Юмбера, прибыл с мессы, и мертвец немедленно исчез. С того момента Юмбер серьезно попытался облегчить участь своего отца Жоффруа и решил совершить путешествие в Иерусалим, чтобы искупить свои грехи. Петр Достопочтенный был хорошо осведомлен обо всех деталях этой истории, которая произошла в год, когда он ездил в Испанию, и наделала много шума в стране. Кардинал Бароний, [552] очень серьезный и уважаемый человек, говорит, что слышал от нескольких очень разумных людей, которые часто слышали это в проповедях народу, и в частности от Михаила Меркати, протонотария Святого Престола, человека признанной честности и хорошо информированного, прежде всего в платонической философии, которой он неустанно занимался с Марсилио Фичино, своим другом, столь же ревностным, как и он сам, к учению Платона.

Однажды эти два великих философа беседовали о бессмертии души и о том, остается ли она и существует ли после смерти тела. После того как они много рассуждали на эту тему, они обещали друг другу и пожали друг другу руки, что первый из них, кто покинет этот мир, придет и расскажет другому кое-что о состоянии другой жизни.

Разделившись таким образом, случилось некоторое время спустя, что тот же Михаил Меркати, будучи совершенно бодрствующим и изучая рано утром те же философские вопросы, внезапно услышал шум, как будто всадник поспешно подъезжал к его двери, и в то же время услышал голос своего друга Марсилио Фичино, который кричал ему: «Михаил, Михаил, нет ничего правдивее того, что говорится о другой жизни». В то же время Михаил открыл свое окно и увидел Марсилио верхом на белой лошади, который скакал прочь. Михаил крикнул ему остановиться, но тот продолжал свой путь, пока Михаил не перестал его видеть.

Марсилио Фичино в то время жил во Флоренции и умер там в тот же час, когда явился и говорил со своим другом. Последний написал прямо во Флоренцию, чтобы узнать правду об этом обстоятельстве; и ему ответили, что Марсилио умер в тот же момент, когда Михаил услышал его голос и шум его лошади у своей двери. С тех пор Михаил Меркати, хотя и был очень правильным в своем поведении до этого, стал совершенно другим человеком и жил настолько образцово, что стал совершенным образцом христианской жизни. Мы находим множество таких примеров у Генри Мора и у Джошуа Грэнвилла в его работе под названием «Саддукейство побежденное».

Вот один из них, взятый из жизни Б. Иосифа де Лионисса, миссионера-капуцина. [553] Однажды, когда он беседовал со своим спутником о долге религии и верности, которую Бог требует от тех, кто посвятил себя им, о награде, уготованной для тех, кто совершенно религиозен, и суровой справедливости, которую Он осуществляет против неверных слуг, брат Иосиф сказал ему: «Давайте пообещаем друг другу взаимно, что тот, кто умрет первым, явится другому, если Бог позволит ему это сделать, чтобы сообщить ему о том, что происходит на том свете, и о состоянии, в котором он находится». «Я согласен», — ответил святой спутник; «Я даю тебе свое слово». «А я даю тебе свое», — ответил брат Иосиф.

Через несколько дней после этого благочестивый спутник был поражен болезнью, которая привела его в гробницу. Брат Иосиф почувствовал это тем более чувствительно, что знал лучше других все добродетели этого святого монаха. Он не сомневался в выполнении их соглашения или в том, что покойный явится ему, когда он меньше всего будет об этом думать, чтобы выполнить свое обещание.

В самом деле, однажды, когда брат Иосиф удалился в свою комнату после обеда, он увидел входящего молодого капуцина, ужасно изможденного, с бледным худым лицом, который приветствовал его слабым, дрожащим голосом. Поскольку при виде этого призрака Иосиф показался немного встревоженным, «Не пугайся», — сказал он ему; «Я пришел сюда, как позволено Богом, чтобы выполнить свое обещание и сказать тебе, что я имею счастье быть среди избранных по милосердию Господа. Но знай, что спастись еще труднее, чем думают в этом мире; что Бог, чья мудрость может проникнуть в самые тайные складки сердца, точно взвешивает действия, которые мы совершили при жизни, мысли, желания и мотивы, которые мы предлагаем себе, действуя; и насколько Он неумолим в отношении грешников, настолько же Он добр, снисходителен и богат милосердием к тем праведным душам, которые служили Ему в этой жизни». При этих словах призрак исчез.

Далее следует пример духа, который приходит после смерти навестить своего друга, не договорившись с ним об этом. [554] Петр Гармат, епископ Краковский, был переведен на архиепископство Гнезненское в 1548 году и получил разрешение от Павла III сохранить за собой епископство Краковское. Этот прелат, после того как вел очень беспорядочную жизнь в молодости, начал к концу своей жизни совершать много благотворительных действий, кормя каждый день сто бедняков, которым посылал еду со своего собственного стола. А когда он путешествовал, за ним следовали две повозки, нагруженные пальто и рубашками, которые он раздавал беднякам по мере их надобности.

Однажды, когда он готовился идти в церковь, ближе к вечеру (это был канун праздника), и он был один в своем кабинете, он внезапно увидел перед собой дворянина по имени Курозиус, который умер некоторое время назад, с которым он ранее был слишком тесно связан в злых делах.

Архиепископ Гамрат сначала испугался, но покойник успокоил его и сказал, что он из числа блаженных. «Что!» — сказал ему прелат; «после такой жизни, которую ты вел! Ибо ты знаешь о тех излишествах, которые мы оба совершали в нашей молодости». «Я знаю это», — ответил покойник; «но вот что спасло меня. Однажды, находясь в Германии, я оказался с человеком, который произносил богохульные речи, крайне оскорбительные для Пресвятой Девы. Я был раздражен этим и ударил его; мы обнажили мечи; я убил его; и из страха быть арестованным и наказанным как убийца, я бежал, не особо размышляя о том, что совершил. Но в час смерти я был ужасно встревожен угрызениями совести о своей прошлой жизни и ожидал только верной гибели; когда Пресвятая Дева пришла мне на помощь и ходатайствовала за меня перед своим Сыном так сильно, что получила для меня прощение моих грехов; и я имею счастье наслаждаться блаженством. Что касается тебя, которому осталось жить всего шесть месяцев, я послан предупредить тебя, что в знак твоей милостыни и твоего милосердия к бедным Бог проявит к тебе милость и ожидает, что ты покаешься. Пользуйся временем, пока оно есть, и искупи свои прошлые грехи». Сказав это, он исчез; и архиепископ, заливаясь слезами, начал жить настолько по-христиански, что стал назиданием для всех, кто его знал. Он рассказал об этом обстоятельстве своим самым близким друзьям и умер в 1545 году, проруководив Гнезненской церковью около пяти лет.

Дочь Дюмулена, знаменитого юриста, будучи бесчеловечно убитой в своем жилище, [555] явилась ночью своему мужу, который бодрствовал, и назвала ему имена тех, кто убил ее и ее детей, заклиная его отомстить за ее смерть.

Сноски:

[551] Biblioth. Cluniæ. de Miraculis, lib. i. c. 7, p. 1290.

[552] Baronius ad an. Christi 401. Annal. tom. v.

[553] Tom. i. p. 64, et seq.

[554] Stephâni Damalevini Historia, p. 291. apud Ranald continuat Baronii, ad. an. 1545. tom. xxi art. 62.

[555] Le Loyer, lib. iii. pp. 46, 47.

ГЛАВА XXXIX.

ВЫДЕРЖКА ИЗ ПОЛИТИЧЕСКИХ РАБОТ АББАТА ДЕ СЕН-ПЬЕРА. [556]

Мне недавно сказали в Валони, что добрый священник города, который учит детей читать, имел явление средь бела дня десять или двенадцать лет назад. Поскольку это поначалу наделало много шума из-за его репутации честности и искренности, у меня возникло любопытство услышать, как он сам рассказывает свое приключение. Дама, одна из моих родственниц, которая была с ним знакома, послала пригласить его обедать к ней вчера, 7 января 1708 года, и, поскольку, с одной стороны, я выразил желание узнать об этом от него самого, а с другой — это было своего рода почетным отличием иметь при дневном свете явление одного из своих товарищей, он рассказал об этом перед обедом, не дожидаясь просьб, и в очень наивной манере.

Обстоятельство.

«В 1695 году», — сказал нам М. Безюэль, — «будучи школьником около пятнадцати лет, я познакомился с двумя детьми М. Абакена, адвоката, такими же школьниками, как и я. Старший был моего возраста, второй был на восемнадцать месяцев моложе; его звали Дефонтен; мы совершали все наши прогулки и все наши увеселительные поездки вместе, и, то ли потому, что Дефонтен питал ко мне больше привязанности, то ли потому, что он был более веселым, услужливым и умным, чем его брат, я любил его больше всех».

«В 1696 году мы гуляли вдвоем в монастыре капуцинов. Он сказал мне, что недавно читал историю о двух друзьях, которые обещали друг другу, что первый из них, кто умрет, придет и принесет весть о своем состоянии тому, кто еще жив; что тот, кто умер, вернулся на землю и рассказал своему другу удивительные вещи. После этого Дефонтен сказал мне, что у него есть просьба ко мне; что он умоляет меня исполнить ее немедленно: это было дать ему подобное обещание, и со своей стороны он сделает то же самое. Я сказал ему, что не буду. Несколько месяцев он говорил мне об этом, часто и серьезно; я всегда сопротивлялся его желанию. Наконец, около августа 1696 года, когда он должен был уехать учиться в Кан, он так сильно настаивал, со слезами на глазах, что я согласился на это. Он вытащил в тот момент две маленькие бумажки, которые у него были заранее написаны: одна была подписана его кровью, в которой он обещал мне, что в случае его смерти он придет и принесет мне весть о своем состоянии; в другой я обещал ему то же самое. Я уколол палец; выступила капля крови, которой я подписал свое имя. Он был в восторге от того, что получил мою записку, и, обнимая меня, тысячу раз благодарил».

«Некоторое время спустя он уехал со своим братом. Наша разлука причинила нам много горя, но мы время от времени писали друг другу, и прошло всего шесть недель с тех пор, как я получил от него письмо, когда произошло то, что я собираюсь вам рассказать».

«31 июля 1697 года, в четверг — я буду помнить это всю свою жизнь — покойный М. Сортовиль, у которого я жил и который был очень добр ко мне, попросил меня пойти на луг возле Кордельеров и помочь его людям, которые заготавливали сено, поторопиться. Я пробыл там не более четверти часа, когда около половины третьего я внезапно почувствовал головокружение и слабость. Напрасно я опирался на свои вилы; я был вынужден сесть на немного сена, где почти полчаса приходил в себя. Это прошло; но так как ничего подобного со мной никогда раньше не случалось, я был удивлен этим и испугался, что это может быть началом болезни. Тем не менее, это не произвело на меня большого впечатления в течение остальной части дня. Правда, я спал той ночью не так хорошо, как обычно».

«На следующий день, в то же время, когда я вел на луг М. де Сен-Симона, внука М. де Сортовиля, которому тогда было десять лет, я почувствовал по дороге, что меня охватила подобная слабость, и я сел на камень в тени. Это прошло, и мы продолжили наш путь; больше ничего со мной в тот день не случилось, и ночью я почти не спал».

«Наконец, на завтра, второго августа, находясь на сеновале, куда складывали сено, привезенное с луга, меня охватило подобное головокружение и подобная слабость, но еще более сильные, чем другие. Я полностью лишился чувств; один из людей заметил это. Мне сказали, что меня спросили, что со мной, и что я ответил: «Я видел то, во что никогда бы не поверил»; но я не помню ни вопроса, ни ответа. Это, однако, согласуется с тем, что я помню, как видел в тот момент; как будто кто-то обнаженный до пояса, но кого, однако, я не узнал. Они помогли мне спуститься с лестницы. Слабость снова охватила меня, голова закружилась, когда я был между двумя перекладинами лестницы, и я снова лишился чувств. Они спустили меня и посадили на большую балку, которая служила сиденьем на большой площади капуцинов. Я сел на нее, и тогда я больше не видел ни М. де Сортовиля, ни его слуг, хотя они присутствовали; но, заметив Дефонтена возле подножия лестницы, который сделал мне знак подойти к нему, я подвинулся на своем сиденье, как будто чтобы освободить ему место; и те, кто видел меня и кого я не видел, хотя мои глаза были открыты, заметили это движение».

«Так как он не подошел, я встал, чтобы идти к нему. Он направился ко мне, взял меня за левую руку своей правой рукой и повел примерно на тридцать шагов оттуда в уединенную улицу, держа меня все еще под руку. Слуги, полагая, что мое головокружение прошло и что я намеренно удалился, пошли каждый к своей работе, кроме маленького слуги, который пошел и сказал М. де Сортовилю, что я разговариваю совсем один. М. де Сортовиль подумал, что я пьян; он подошел и услышал, как я задаю некоторые вопросы и даю некоторые ответы, о чем он рассказал мне позже».

«Я был там почти три четверти часа, беседуя с Дефонтеном. «Я обещал тебе», — сказал он мне, — «что если я умру раньше тебя, я приду и расскажу тебе об этом. Я утонул позавчера в реке Кан, почти в этот же час. Я гулял с тем-то и тем-то. Было очень тепло, и нам захотелось искупаться; слабость охватила меня в воде, и я упал на дно. Аббат де Мениль-Жан, мой товарищ, нырнул, чтобы достать меня. Я ухватился за его ногу; но то ли он испугался, что это может быть лосось, потому что я держал его так крепко, то ли он хотел быстро подняться на поверхность воды, он так сильно тряхнул ногой, что нанес мне сильный удар в грудь, который отправил меня на дно реки, которая там очень глубокая».

«Демулен рассказал мне позже все, что произошло с ними во время их прогулки, и темы, на которые они беседовали. Напрасно я задавал ему вопросы — спасен ли он, проклят ли он, находится ли он в чистилище, нахожусь ли я в состоянии благодати и скоро ли я последую за ним; он продолжал рассуждать так, как будто не слышал меня и как будто не хотел меня слышать».

«Я несколько раз приближался к нему, чтобы обнять его, но мне казалось, что я ничего не обнимаю, и все же я очень чувствительно чувствовал, что он крепко держит меня за руку, и что когда я пытался отвернуться, чтобы не видеть его, потому что не мог смотреть на него без чувства скорби, он тряс мою руку, как будто заставляя меня смотреть на него и слушать его».

«Он всегда казался мне выше, чем я видел его, и выше даже, чем он был во время своей смерти, хотя он вырос за те восемнадцать месяцев, в течение которых мы не виделись. Я видел его всегда обнаженным до пояса, с непокрытой головой, с его прекрасными светлыми волосами и белым свитком, скрученным в его волосах над лбом, на котором было что-то написано, но я мог разобрать только слово in, и т. д.».

«Это был его прежний тон голоса. Он казался мне ни веселым, ни грустным, а в спокойном и безмятежном состоянии. Он просил меня, когда вернется его брат, сказать ему определенные вещи, чтобы передать отцу и матери. Он просил меня прочитать Семь Псалмов, которые были даны ему в качестве покаяния в предыдущее воскресенье, которые он еще не прочитал; снова он рекомендовал мне поговорить с его братом, а затем он попрощался со мной, сказав, уходя: Jusques, jusques (до, до), что было обычным выражением, которое он использовал, когда в конце нашей прогулки мы прощались друг с другом, чтобы идти домой».

«Он сказал мне, что в то время, когда он утонул, его брат, который писал перевод, сожалел, что отпустил его, не сопровождая, опасаясь какого-нибудь несчастного случая. Он так хорошо описал мне, где он утонул, и дерево в аллее Лувиньи, на котором он написал несколько слов, что два года спустя, будучи там с покойным шевалье де Готолем, одним из тех, кто был с ним в то время, когда он утонул, я указал ему на самое место; и, считая деревья в определенном направлении, которое Дефонтен указал мне, я подошел прямо к дереву и нашел его надпись. Он (шевалье) сказал мне также, что статья о Семи Псалмах была правдой, и что, выйдя с исповеди, они рассказали друг другу свое покаяние; и с тех пор его брат сказал мне, что это совершенно верно, что в тот час он писал свое упражнение, и он упрекал себя за то, что не сопровождал своего брата. Поскольку прошел почти месяц, а я не мог сделать то, что Дефонтен сказал мне относительно его брата, он явился мне снова дважды перед обедом в загородном доме, куда я поехал обедать в лиге отсюда. Я был очень слаб. Я сказал им не обращать на меня внимания, что это ничего, и что я скоро приду в себя; и я пошел в угол сада. Дефонтен, явившись мне, упрекал меня за то, что я еще не поговорил с его братом, и снова беседовал со мной четверть часа, не отвечая ни на один из моих вопросов».

«Когда я шел утром в Нотр-Дам-де-ла-Виктуар, он явился мне снова, но на более короткое время, и настаивал, чтобы я поговорил с его братом, и оставил меня, говоря все то же: Jusques, Jusques, и не желая отвечать на мои вопросы».

«Примечательно то, что я всегда чувствовал боль в той части руки, за которую он держал меня в первый раз, пока не поговорил с его братом. Я три дня не мог спать от изумления и волнения, которые чувствовал. В конце первого разговора я сказал М. де Варонвилю, моему соседу и школьному товарищу, что Дефонтен утонул; что он сам только что явился мне и сказал об этом. Он ушел и побежал к дому родителей, чтобы узнать, правда ли это; они только что получили известие, но по ошибке он понял, что это старший. Он заверил меня, что читал письмо Дефонтена, и поверил ему; но я всегда утверждал, что этого не может быть и что явился сам Дефонтен. Он вернулся, пришел обратно и сказал мне в слезах, что это, увы, правда».

«С тех пор со мной ничего не случалось, и вот мое приключение в точности так, как оно произошло. Его рассказывали по-разному; но я пересказал его только так, как только что рассказал вам. Шевалье де Готоль сказал мне, что Дефонтен явился также М. де Мениль-Жану; но я не знаком с ним; он живет в двадцати лигах отсюда возле Аржантана, и я больше ничего не могу об этом сказать».

Это очень своеобразное и обстоятельное повествование, рассказанное аббатом де Сен-Пьером, который отнюдь не доверчив и направляет весь свой ум и всю свою философию на то, чтобы объяснить самые необычайные события физическими рассуждениями, стечением атомов, корпускул, нечувствительным испарением духа и потоотделением. Но все это так натянуто и так явно насилует предметы и сопутствующие обстоятельства, что самые доверчивые не поддались бы на такие аргументы. Удивительно, что эти господа, которые кичатся силой ума и так высокомерно отвергают все, что кажется сверхъестественным, могут так легко допускать философские системы, гораздо более невероятные, чем даже факты, которым они противостоят. Они поднимают сомнения, которые часто очень плохо обоснованы, и атакуют их на принципах еще более неопределенных. Это можно назвать опровержением одной трудности другой и разрешением сомнения принципами еще более сомнительными.

Но, скажут, откуда берется то, что так много других лиц, которые обязались прийти и принести весть о бессмертии души после своей смерти, не вернулись. Сенека говорит о философе-стоике по имени Юлий Канус, который, будучи приговорен к смерти Юлием Цезарем, сказал вслух, что собирается узнать правду о том вопросе, по которому они были разделены; а именно, бессмертна ли душа или нет. И мы не читаем, чтобы он посетил этот мир снова. Ла Мотт де Вайе договорился со своим другом Баранзаном-варнавитом, что первый из двоих, кто умрет, предупредит другого о состоянии, в котором он находится. Баранзан умер и не вернулся.

Поскольку мертвые иногда возвращаются на землю, было бы неосмотрительно заключать, что они всегда делают это. И было бы столь же неверным рассуждением сказать, что они никогда не возвращаются, потому что, пообещав посетить этот мир, они этого не сделали. Для этого мы должны вообразить, что в силах духов возвращаться и являться, когда они хотят и если они хотят; но кажется несомненным, что, напротив, это не в их власти и что только с прямого разрешения Бога развоплощенные духи иногда являются живым.

Мы видим в истории о плохом богаче, что Бог не хотел даровать ему милость, о которой он просил, — послать на землю кого-то из тех, кто был с ним в аду. Подобные причины, проистекающие из ожесточения сердца или неверия смертных, могли точно так же предотвратить возвращение Юлия Кануса или Баранзана. Возвращение духов и их явление не является ни естественной вещью, ни зависящей от выбора тех, кто умер. Это сверхъестественный эффект, родственный чудесному.

Святой Августин говорит по этому поводу [557], что если бы мертвые интересовались тем, что касается живых, святая Моника, его мать, которая любила его так нежно и сопровождала его по морю и суше повсюду при жизни, не преминула бы посещать его каждую ночь и приходить утешать его в его бедах; ибо мы не должны предполагать, что она стала менее сострадательной с тех пор, как стала одной из блаженных: absit ut facta sit vitâ feliciore crudelis.

Возвращение духов, их явление, исполнение обещаний, которые некоторые люди дали друг другу, чтобы прийти и рассказать своим друзьям о том, что происходит на том свете, не в их собственной власти. Все это в руках Бога.

Сноски:

[556] Vol. iv. p. 57.

[557] Aug. de Cura gerend. pro Mortuis, c. xiii. p. 526.

ГЛАВА XL.

РАЗЛИЧНЫЕ СИСТЕМЫ ДЛЯ ОБЪЯСНЕНИЯ ВОЗВРАЩЕНИЯ ДУХОВ.

Поскольку дело о призраках наделало так много шума в мире, неудивительно, что по этому поводу сформировалось множество систем и что было предложено так много способов объяснить их возвращение на землю и их действия.

Некоторые полагали, что это было мгновенное воскрешение, вызванное душой покойного, которая вновь вошла в его тело, или демоном, который реанимировал его и заставил действовать некоторое время, пока его кровь сохраняла свою консистенцию и текучесть, а его органические функции не были полностью испорчены и нарушены.

Другие, пораженные последствиями таких принципов и аргументами, которые можно было бы из них вывести, предпочли предположить, что эти вампиры не были действительно мертвы; что они все еще сохраняли определенные семена жизни и что их духи могли время от времени реанимировать и выводить их из гробниц, чтобы являться среди людей, подкрепляться и обновлять питательные соки и жизненные духи, высасывая кровь своих близких родственников.

Недавно была напечатана диссертация о неопределенности признаков смерти и злоупотреблении поспешными погребениями, написанная М. Жаком Бенинем Винслоу, доктором, регентом факультета в Париже, переведенная с комментариями Жаком Жаном Брюйе, врачом, в Париже, 1742 г., в 8-м формате. Эта работа может послужить объяснением того, как люди, которых считали мертвыми и хоронили как таковых, тем не менее оказывались живыми довольно долгое время после того, как были совершены их похоронные обряды. Это, возможно, сделает вампиризм менее невероятным.

М. Винслоу, доктор и регент медицинского факультета в Париже, защитил в апреле 1740 года диссертацию, в которой спрашивает, подходят ли эксперименты хирургии лучше всех других для обнаружения менее неопределенных признаков сомнительной смерти. Он утверждал там, что есть несколько случаев, когда признаки смерти очень сомнительны; и он приводит несколько примеров людей, которых считали мертвыми и хоронили как таковых, которые, тем не менее, впоследствии оказывались живыми.

М. Брюйе, доктор медицины, перевел эту диссертацию на французский язык и сделал к ней несколько ученых дополнений, которые служат для укрепления мнения М. Винслоу. Работа очень интересна по предмету, который она рассматривает, и очень приятна для чтения по манере, в которой она написана. Я собираюсь сделать из нее несколько выдержек, которые могут быть полезны для моей темы. Я буду придерживаться в основном самых достоверных и необычных фактов; ибо чтобы рассказать их все, мы должны переписать всю работу.

Известно, что Иоанн Дунс, прозванный Скотом, [558] или Тонкий доктор, имел несчастье быть похороненным заживо в Кельне, и что когда его гробница была открыта некоторое время спустя, обнаружилось, что он грыз свою руку. [559] То же самое рассказывается об императоре Зеноне, который дал о себе знать из глубины своей гробницы повторяющимися криками тем, кто наблюдал за ним. Ланчизи, знаменитый врач Папы Климента XI, рассказывает, что в Риме он был свидетелем того, как человек знатного происхождения был еще жив, когда он писал, и обрел чувства и движение, пока в церкви пели его заупокойную службу.

Пьер Заккиас, другой знаменитый врач Рима, говорит, что в больнице Святого Духа молодой человек, пораженный чумой, впал в такое полное состояние обморока, что его сочли действительно мертвым. Пока они несли его труп вместе со многими другими на другую сторону Тибра, молодой человек подал признаки жизни. Его привезли обратно в больницу и вылечили. Через два дня он впал в подобный обморок, и на этот раз его сочли мертвым безвозвратно. Его поместили среди других, предназначенных для погребения, он пришел в себя во второй раз и был еще жив, когда Заккиас писал.

Рассказывают, что человек по имени Уильям Фокли, в возрасте сорока лет, [560] заснув 27 апреля 1546 года, оставался погруженным в сон в течение четырнадцати дней и четырнадцати ночей без какой-либо предшествующей болезни. Он не мог убедить себя, что спал более одной ночи, и убедился в своем долгом сне только тогда, когда ему показали здание, начатое за несколько дней до этого приступа сонливости, которое он увидел завершенным по пробуждении. Говорят, что во времена Папы Григория II один ученый из Любека спал семь лет подряд. Лилиус Гиральдус [561] рассказывает, что один крестьянин проспал всю осень и зиму.

Примечания:

[558] Дунс Скот.

[559] Этот факт более чем сомнителен. Бзовиус, выдвинувший его со ссылкой на авторитет некоторых других лиц, был прозван «Бовиусом», то есть «Великим волом». Поэтому лучше придерживаться того, что думал об этом Морери. «Враги Скота провозгласили, — говорит он, — что, умерев от апоплексического удара, он был сначала погребен, а спустя некоторое время после этого происшествия скончался в отчаянии, грызя свои руки. Но эта клевета, подкрепленная Павлом Иовием, Латомием и Бзовиусом, была настолько хорошо опровергнута, что теперь никто не поверит в нее».

[560] Ларре, «Генрих VIII, король Англии».

[561] Лилий Джиральди, «Диалоги об истории поэзии».

ГЛАВА XLI.

РАЗЛИЧНЫЕ СЛУЧАИ ПОГРЕБЕНИЯ ЛЮДЕЙ ЗАЗАНОВО.

Плутарх рассказывает, что человек, упавший с большой высоты и приземлившийся на шею, был сочтен мертвым, хотя на нем не было видимых повреждений. Когда на следующий день его несли хоронить, он внезапно обрел силы и чувства. Асклепиад[562], встретив большую похоронную процессию человека, которого несли погребать, получил разрешение осмотреть и коснуться покойного; он обнаружил в нем некоторые признаки жизни и с помощью надлежащих средств немедленно вернул его к жизни, а затем в добром здравии возвратил родителям и родственникам.

Известно несколько случаев, когда люди после погребения приходили в себя и жили долгое время в полном здравии. В частности, рассказывают[563], что одна женщина из Орлеана была похоронена на кладбище с кольцом на пальце, которое не смогли снять, когда ее клали в гроб. В следующую ночь слуга, движимый надеждой на наживу, взломал гроб и, поскольку не смог стянуть кольцо с пальца, собрался отрезать палец, как вдруг она издала громкий крик. Слуга бежал. Женщина выбралась из савана, как смогла, вернулась домой и пережила своего мужа.

М. Бернар, главный хирург в Париже, свидетельствует, что, находясь со своим отцом в приходе Реаль, они извлекли из гробницы живым и дышащим монаха ордена Святого Франциска, который был заперт там три или четыре дня и который грыз свои руки вокруг связывавших их веревок. Но он скончался почти в тот же момент, как оказался на воздухе.

Многие упоминают жену одного кёльнского советника[564], которая, будучи погребенной в 1571 году с ценным кольцом на пальце, была потревожена могильщиком, открывшим могилу следующей ночью, чтобы украсть кольцо. Но добрая дама схватила его и заставила вытащить ее из гроба. Он, однако, высвободился из ее рук и бежал. Воскресшая дама пошла и постучала в дверь своего дома. Сначала подумали, что это призрак, и долго держали ее у дверей, ожидая в тревоге, но в конце концов открыли. Ее согрели, она полностью поправилась и после этого родила трех сыновей, которые все стали священнослужителями. Это событие изображено на ее надгробии в виде картины, где представлена эта история, а также написана немецкими стихами.

Добавляют, что дама, чтобы убедить домашних в том, что это она сама, сказала слуге, который подошел к двери, что лошади поднялись на сеновал, что было правдой; и до сих пор на окнах чердака этого дома можно увидеть лошадиные головы, вырезанные из дерева, как знак истинности этого дела.

Франсуа де Сивиль, нормандский дворянин[565], был капитаном сотни человек в городе Руане, когда тот был осажден Карлом IX, и ему тогда было двадцать шесть лет. В конце штурма он был смертельно ранен; упав в ров, некоторые саперы положили его в могилу вместе с другими телами и засыпали небольшим количеством земли. Он оставался там с одиннадцати часов утра до половины седьмого вечера, когда его слуга пришел эксгумировать его. Этот слуга, заметив некоторые признаки жизни, уложил его в постель, где он пролежал пять дней и ночей, не говоря ни слова и не подавая иных признаков чувств, но будучи таким же горячим от лихорадки, каким был холодным в могиле. Город был взят штурмом, и слуги офицера победоносной армии, который должен был поселиться в доме, где находился Сивиль, бросили последнего на тюфяк в задней комнате, откуда враги его брата выбросили его из окна на навозную кучу, где он пролежал более семидесяти двух часов в одной рубашке. По прошествии этого времени один из его родственников, удивленный тем, что он все еще жив, отправил его на расстояние лье от Руана[566], где за ним ухаживали, и в конце концов он полностью выздоровел.

Во время великой чумы, поразившей город Дижон в 1558 году, дама по имени Николь Лентилле, сочтенная умершей от эпидемии, была брошена в большую яму, куда хоронили мертвых. На следующее утро после погребения она пришла в себя и делала тщетные попытки выбраться, но слабость и тяжесть других тел, которыми она была покрыта, не позволили ей этого сделать. Она оставалась в этом ужасном положении четыре дня, пока могильщики не вытащили ее и не отнесли обратно в дом, где она полностью восстановила свое здоровье.

Молодая дама из Аугсбурга[567], впав в обморок или транс, была помещена в глубокий склеп, не будучи засыпанной землей; но вход в этот подземный склеп был плотно замурован. Спустя несколько лет после этого скончался кто-то из той же семьи. Склеп открыли, и тело молодой дамы было найдено у самого входа, без пальцев на правой руке, которые она сгрызла в отчаянии.

25 июля 1688 года в Меце вечером, после ужина, от апоплексического удара скончался ученик парикмахера.

28-го числа того же месяца снова слышали, как он несколько раз стонал. Его вынули из могилы, и его осматривали врачи и хирурги. Врач утверждал, после того как его вскрыли, что молодой человек был мертв не более двух часов. Это извлечено из рукописи одного буржуа из Меца, который был его современником.

Примечания:

[562] Цельс, кн. II, гл. 6.

[563] Отец Ле Клерк, бывший поверенный пансионеров коллегии Людовика Великого.

[564] Миссон, «Путешествие по Италии», том I, письмо 5. Гулар, «Достопримечательные и памятные истории», напечатано в Женеве в 1678 году.

[565] Миссон, «Путешествие», том III.

[566] Гулар, в указанном месте.

[567] М. Граффе, «Эпитома к Гиль. Фраби», центурия 2, хирургические наблюдения 516.

ГЛАВА XLII.

СЛУЧАИ ВЫЗДОРОВЛЕНИЯ УТОНУВШИХ ЛЮДЕЙ.

Ниже следуют некоторые случаи с утонувшими людьми[568], которые приходили в себя спустя несколько дней после того, как их считали мертвыми. Пеклин рассказывает историю садовника из Тронингхальма в Швеции, который был еще жив и ему было шестьдесят пять лет, когда автор писал это. Этот человек, находясь на льду, чтобы помочь другому, упавшему в воду, провалился под лед и погрузился на глубину восьми локтей, причем его ноги застряли в иле: он оставался под водой шестнадцать часов, прежде чем его вытащили. В этом состоянии он потерял все чувства, кроме того, что ему казалось, будто он слышит звон колоколов в Стокгольме. Он чувствовал воду, которая проникала в его тело не через рот, а через уши. После того как его искали шестнадцать часов, они зацепили его голову крюком и вытащили из воды; его положили между простынями, поднесли к огню, растирали, трясли и в конце концов привели в чувство. Король и двор хотели видеть его и услышать его историю, и назначили ему пенсию.

Женщина из той же страны, пробыв три дня в воде, также была оживлена теми же средствами, что и садовник. Другой человек по имени Янас, утопившийся в возрасте семнадцати лет, был вытащен из воды семь недель спустя; его согрели и вернули к жизни.

М. Д'Эгли из Королевской академии надписей и изящной словесности в Париже рассказывает, что один швейцарец, искусный ныряльщик, погрузившись в одну из впадин на дне реки, где надеялся найти хорошую рыбу, оставался там около девяти часов; его вытащили из воды, нанеся ему несколько ран крюками. М. Д'Эгли, видя, что вода сильно пузырится у него изо рта, утверждал, что он не мертв. Его заставили извергнуть как можно больше воды в течение трех четвертей часа, завернули в горячее полотно, уложили в постель, пустили кровь и спасли его.

Некоторые были спасены после семи недель пребывания в воде, другие после меньшего времени; например, Гоцеллин, племянник архиепископа Кёльнского, упав в Рейн, оставался под водой пятнадцать часов, прежде чем его смогли найти; по прошествии этого времени его отнесли к гробнице Святого Свитберта, и он поправился[569].

Тот же Святой Свитберт воскресил также другого молодого человека, который был утоплен несколько часов. Но автор, рассказывающий об этих чудесах, не обладает большим авторитетом.

Приводится несколько случаев утонувших людей, которые оставались под водой несколько дней, а затем выздоравливали и наслаждались добрым здоровьем. Во второй части диссертации о неопределенности признаков смерти, написанной врачом М. Брюйе и напечатанной в Париже в 1744 году (стр. 102, 103 и др.), показано, что видели тех, кто находился под водой сорок восемь часов, другие в течение трех дней и в течение восьми дней. Он добавляет к этому пример куколки насекомого, которая проводит всю зиму, не подавая признаков жизни, и водных насекомых, которые остаются всю зиму неподвижными в иле; что также случается с лягушками и жабами; даже муравьи, вопреки общему мнению, зимой находятся в состоянии, подобном смерти, которое прекращается только с возвращением весны. Ласточки в северных странах зарываются кучами в озерах и прудах, даже в реках, в море, в песке, в отверстиях стен и дуплах деревьев, или на дне пещер; в то время как другие виды ласточек пересекают море, чтобы найти более теплый и умеренный климат.

То, что только что было сказано о ласточках, находимых на дне озер, прудов и рек, часто отмечается в Силезии, Польше, Богемии и Моравии. Иногда даже аистов вылавливают как мертвых, с клювами, застрявшими в заднем проходе друг у друга; многих из них видели в окрестностях Женевы и даже в окрестностях Меца в 1467 году.

К ним можно добавить перепелов и цапель. Воробьи и кукушки находились зимой в дуплах деревьев, оцепенелые и без малейшего признака жизни, которые, будучи согреты, приходили в себя и улетали. Мы знаем, что ежи, сурки, ленивцы и змеи живут под землей, не дыша, и кровообращение у них очень слабое в течение всей зимы. Говорят даже, что медведи спят почти весь этот период.

Примечания:

[568] Гилл. Дерхэм, «Извлечение». Пеклин, гл. X, «О воздухе и пище».

[569] «Житие Святого Свитберта», у Сурия, 1 марта.

ГЛАВА XLIII.

СЛУЧАИ С ЖЕНЩИНАМИ, КОТОРЫЕ СЧИТАЛИСЬ МЕРТВЫМИ И ОЖИЛИ СНОВА.

Очень искусные врачи утверждают[570], что в случаях удушья матки женщина может прожить тридцать дней, не дыша. Я знаю, что одна весьма достойная женщина тридцать шесть часов не подавала никаких признаков жизни. Все думали, что она мертва, и хотели обрядить ее, но ее муж всегда противился этому. По прошествии тридцати шести часов она пришла в себя и с тех пор прожила долгое время. Она рассказывала, что очень хорошо слышала все, что говорили о ней, и знала, что ее хотят обрядить; но ее оцепенение было таково, что она не могла его преодолеть, и позволила бы им делать все, что им угодно, без малейшего сопротивления.

Это относится к тому, что Святой Августин говорит о священнике Претекстате, который в своих трансах и обмороках слышал, как издалека, что говорилось, и тем не менее позволил бы сжечь себя и разрезать свою плоть, не сопротивляясь и не чувствуя этого.

Корнелий де Брюйн[571] в своих «Путешествиях» рассказывает, что видел в Дамиетте, в Египте, турка, которого называли «Мертвым ребенком», потому что, когда его мать была беременна им, она заболела, и, поскольку полагали, что она умерла, ее похоронили довольно быстро, согласно обычаю страны, где покойников оставляют непогребенными лишь очень короткое время, особенно во время чумы. Ее поместили в склеп, который этот турок имел для погребения своей семьи.

К вечеру, через несколько часов после погребения этой женщины, турку, ее мужу, пришла мысль, что ребенок, которого она носила, может быть еще жив; он велел открыть склеп и обнаружил, что его жена разрешилась от бремени и что его ребенок жив, но мать мертва. Некоторые говорили, что слышали плач ребенка и что именно после получения этого известия отец велел открыть гробницу. Этот человек, прозванный «Мертвым ребенком», был еще жив в 1677 году. Де Брюйн полагает, что женщина была мертва, когда родился ее ребенок; но будучи мертвой, она не смогла бы произвести его на свет. Следует помнить, что в Египте, где это произошло, женщины обладают необычайной легкостью деторождения, о чем свидетельствуют как древние, так и современные авторы, и что эта женщина была просто заперта в склепе, не будучи засыпанной землей.

Беременная женщина в Страсбурге, считавшаяся умершей, была похоронена в подземном склепе[572]; спустя некоторое время, когда этот склеп открыли, чтобы поместить в него другое тело, женщину нашли вне гроба лежащей на земле, и она держала между руками ребенка, которым разрешилась, и чью руку она держала во рту, как будто хотела съесть его.

Другая женщина, испанка[573], жена Франсиско Араваллоса из Суассо, будучи мертвой или считавшейся таковой в последние месяцы беременности, была предана земле; ее муж, которого вызвали из деревни, куда он уехал по делам, хотел увидеть свою жену в церкви и велел эксгумировать ее: едва они открыли гроб, как услышали плач ребенка, который делал попытки выбраться из лона своей матери.

Его забрали живым, и он прожил долгое время, будучи известным под именем «Дитя земли»; и с тех пор он был генерал-лейтенантом города Херес на границе Испании. Эти случаи можно множить до бесконечности: людей, погребенных заживо, и других, которые ожили, когда их несли к могиле, и других, которые были извлечены из нее в силу случайных обстоятельств. По этому предмету вы можете обратиться к новому труду господ Винслоу и Брюйе, а также к тем авторам, которые специально рассматривали этот предмет[574]. Эти господа, доктора, выводят отсюда очень мудрое и очень здравое заключение, которое состоит в том, что людей никогда не следует хоронить без абсолютной уверенности в том, что они мертвы, особенно во времена чумы и при определенных болезнях, при которых страдающие ими внезапно теряют и чувства, и движение.

Примечания:

[570] Ле Клерк, «История медицины».

[571] Корнелий де Брюйн, том I, стр. 579.

[572] Кронстанд, «Восстановленная философия древних».

[573] Гаспар Рейес, «Приятные Елисейские поля».

[574] Стр. 167, из дополнений М. Брюйе.

ГЛАВА XLIV.

МОЖНО ЛИ ПРИМЕНИТЬ ЭТИ СЛУЧАИ К ВЕНГЕРСКИМ ПРИЗРАКАМ?

Некоторую пользу из этих случаев и этих аргументов можно извлечь в пользу вампиризма, сказав, что призраки Венгрии, Моравии и Польши не являются по-настоящему мертвыми, что они продолжают жить в своих могилах, хотя и без движения и без дыхания; кровь, которая находится в них, будучи тонкой и красной, гибкость их конечностей, крики, которые они издают, когда их сердце пронзают или отрезают голову, — все это доказывает, что они все еще существуют.

Это не главная трудность, которая останавливает мое суждение; важно знать, как они выходят из своих могил без каких-либо признаков того, что земля была потревожена, и как они возвращают ее на место; как они появляются одетыми в свои одежды, ходят и приходят, и едят. Если это так, почему они возвращаются в свои могилы? Почему они не остаются среди живых? Почему они сосут кровь своих родственников? Почему они преследуют и утомляют людей, которые должны быть им дороги и которые ничего не сделали, чтобы обидеть их? Если все это лишь воображение со стороны тех, кого беспокоят, откуда берется то, что эти вампиры находятся в своих могилах в нетленном состоянии, полные крови, гибкие и податливые; что их ноги оказываются в грязном состоянии на следующий день после того, как они бегали и пугали соседей, и что ничего подобного не замечается у других трупов, погребенных в то же время и на том же кладбище. Откуда происходит то, что они больше не возвращаются и не наводняют это место, когда их сжигают или сажают на кол? Было бы это снова воображением живых и их предрассудками, которые успокаивают их после этих казней? Откуда берется то, что эти сцены повторяются так часто в этих странах, что народ не излечивается от своих предрассудков, и ежедневный опыт, вместо того чтобы разрушать их, только увеличивает и укрепляет их?

ГЛАВА XLV.

МЕРТВЕЦЫ, КОТОРЫЕ ЖУЮТ В СВОИХ МОГИЛАХ, КАК СВИНЬИ, И ПОЖИРАЮТ СВОЮ СОБСТВЕННУЮ ПЛОТЬ.

В Германии широко распространено мнение, что некоторые мертвецы жуют в своих могилах и пожирают все, что может оказаться рядом с ними; что их даже слышат, как они едят, подобно свиньям, с неким низким криком, и как будто рыча и хрюкая.

Немецкий автор[575] по имени Михаэль Рауфф сочинил труд под названием «De Masticatione Mortuorum in Tumulis» — «О мертвецах, которые жуют в своих могилах». Он утверждает как доказанную и верную вещь, что существуют некоторые мертвецы, которые пожирали полотно и все, что было в пределах досягаемости их рта, и даже свою собственную плоть в своих могилах. Он отмечает[576], что в некоторых частях Германии, чтобы предотвратить жевание мертвецов, им в гробу под подбородок кладут ком земли; в других местах им кладут в рот маленькую монету и камень; в других местах туго завязывают носовым платком горло. Автор цитирует некоторых немецких писателей, которые упоминают об этом нелепом обычае; он цитирует нескольких других, которые говорят о мертвецах, пожиравших свою собственную плоть в своей гробнице. Этот труд был напечатан в Лейпциге в 1728 году. В нем говорится об авторе по имени Филипп Рериус, который напечатал в 1679 году трактат с тем же названием — «De Masticatione Mortuorum».

Он мог бы добавить к этому обстоятельство с Генрихом, графом Сальмским[577], который, будучи сочтенным мертвым, был погребен заживо; ночью в церкви аббатства От-Сей, где он был похоронен, слышали громкие крики; и на следующий день, когда его гробница была открыта, его нашли перевернутым на живот, тогда как на самом деле он был похоронен лежащим на спине.