«Монист: Квартальный философский журнал, Том I (1890-1891)»

* * * * *

Есть много таких — и среди них выдающиеся исследователи и достойные ученые, — которые улыбаются этому пророчеству как утопической мечте; более того, почти страшатся таких надежд как опасных для науки. День систем, говорят они, прошел. Философия тоже — возможно, было бы правильнее сказать «наука о духе» — распадается на ряд специальных наук, над которыми стремятся поставить общую науку о знании или теорию науки, как последнего представителя того, что когда-то называлось философией и признавалось королевой наук.

Как было намекнуто, я не знаю, так ли легко вытеснить с поля боя импульс к единству, который присущ человеческому уму; будем ли мы в долгосрочной перспективе удовлетворены тем, чтобы созерцать тот свет, который излучает вселенная, преломленным стократно призмами отдельных наук. Но одно несомненно. Чем нерешительнее те, в ком наука будущего полагает свое доверие, тем активнее будут продвигаться вперед те, кто считает, что драгоценное сокровище истины давно уже даровано человеку, и кто охотно выковал бы из этого наследия прошлого оковы будущего. После того как католическая церковь при Пии IX бросила в лицо современной культуре и науке свою неистовую анафему (Anathema sit), она начала при его преемнике гораздо более тихую, но куда более решительную войну. Подобно одной из знаменитых лиан первобытных тропических лесов, она обвивает гиганта Науку, чтобы истощить его лучшие силы и медленно, но верно задушить его жизнь. Все, что современный ум с помощью свободы, завоеванной в горьких сражениях, приобрел в познании природы и истории, искажается и выворачивается, фальсифицируется и неверно истолковывается сотнями и сотнями занятых рук, пока не будет приспособлено к той готовой схеме вещей, состоящей, с одной стороны, из католических догматических учений, а с другой — из аристотелевско-томистской философии. Сколько бы представителей ни могло показать светское свободомыслие, сегодня рядом с ними найдется церковный адвокат дьявола (advocatus diaboli), который не успокоится и не прекратит, пока из героя не будет сделан негодяй и паршивый ересиарх.

Под защитой принципа свободного исследования и со всеми вспомогательными средствами науки здесь ведется война на истребление против всякой свободы ума и всякой науки, которая тем опаснее, чем больше противник любит украшать себя заимствованными перьями науки и чем искуснее он способен маскировать свои реальные замыслы. Католицизм стремится неустанными усилиями обрести с помощью этой реформированной и модернизированной схоластики господство над школами, образованием, университетами и всей деятельностью науки. И по сравнению с положением представителей современной мысли он определенно имеет преимущество. Он не только обладает унитарной теорией мира, но и защищает эту теорию с самой решительной энергией и безрассудством против всех иных взглядов. Представители современной науки, напротив, не столь удачливы, чтобы обладать унаследованной истиной и непогрешимым авторитетом, и они не только должны бороться с грозными внутренними трудностями, которые стоят на пути к унитарной формулировке их концепции мира, но часто даже избегают вступать на этот путь с решимостью, чтобы сделать менее заметным контраст с религиозно-теологической системой, к которой неизбежно должна привести любая точная научная концепция мира.

Против этих агрессивных стремлений теологического ума не помогут ни возвышенное безразличие, ни спокойное историческое созерцание, ни просто литературная война. Сила свободомыслия должна быть проявлена, и позитивная работа, которую оно может совершить, должна быть показана. Иначе может наступить время, когда слава жесткого научного мышления и успешных исследований в специальных областях не оправдает немецкую философию от упрека в том, что она оставила нацию в беде в период знаменательного духовного кризиса. Сделать полезными богатые приобретения этих трудов для построения общей теории мира остается, следовательно, серьезной задачей немецкой философии будущего.

Мне будет позволено, возможно, в будущей статье представить отчет о литературе этих специальных отделов.

ФРИДРИХ ЙОДЛЬ. II.

НЕДАВНИЕ ФРАНЦУЗСКИЕ ПУБЛИКАЦИИ. Работы, появившиеся за последние три месяца, принадлежат авторам разных национальностей — итальянской, румынской, бельгийской, и я должен добавить русской; но я не буду говорить по этому случаю о важной работе Сергеева «Физиология бодрствования и сна» (Physiologie de la Veille et du Sommeil).

Это, как видите, собрание хорошей компании на французской почве [64].

[64] Все эти работы опубликованы издательством Alcan.

* * * * *

Единственная французская работа, которую следует упомянуть, — это работа М. Ш. АДАМА «Философия Франсуа Бэкона» (Philosophie de François Bacon), мемуар, представленный на конкурс, репортером которого был М. Бартелеми Сент-Илер, и предпочтенный Академией моральных и политических наук.

М. Ш. Адам уже известен несколькими работами, относящимися к истории философии. Исследование, которое он теперь представляет публике, добросовестно; мы должны похвалить его эрудицию и умеренность, которую он проявил как в своей похвале, так и в своей критике. Я не уверен, однако, прав ли он, утверждая, что слава Бэкона будет попеременно возрастать и убывать в зависимости от того, находят ли в научном мире большее признание терпеливые анализы или смелые гипотезы. Я знал многих ученых, глубоко метафизичных и воображающих, которые, восхищаясь Бэконом, ошибочно верили, что обладают прочной защитой против метафизики. На мой взгляд, больше шансов найти поклонников Канцлера среди чистых философов, чем среди людей науки. Вот почему я полностью подписываюсь под суждением М. Ш. Адама, когда он подчиняет Бэкона Декарту и Галилею. Особенно его следует поставить ниже Галилея, который был великим инициатором современной науки, по крайней мере первым, кто добавил звено к цепи человеческой науки, которая тогда ковалась; того, я мог бы сказать, кто своими прочными вкладами действительно основал физическую науку, как химия была основана Лавуазье и его современниками полтора столетия спустя.

* * * * *

Румынский писатель — М. БАЗИЛЬ КОНТА, чья незаконченная работа «Основы метафизики» (Les Fondements de la Métaphysique) была переведена М. Тескану. М. Конта умер в расцвете своих сил. Родившись в 1845 году, он был последовательно, с 1875 по 1881 год, профессором юриспруденции в Ясском университете, депутатом и министром народного просвещения. Автор и его работы, следовательно, имеют серьезные претензии на наше внимание. Тем не менее я с трудом могу поверить, что М. Конта всегда придерживался пути, на который встал, ибо если бы он это сделал, это привело бы его к значительным результатам.

М. Конта полагал, что любая комбинация идей, то есть любое конечное обобщение, является по существу подвижной, изменчивой по характеру, и что никогда не будет никакого окончательного, дефинитивного философского философской системы. При условии этой мудрой оговорки он, тем не менее, предпринял попытку создать «материалистическую» метафизику, основанную, подобно позитивным наукам, на индукции, и попытался подняться до общей системы, из которой, как ему казалось, древние понятия души, свободы и Бога не могли быть законно исключены.

На мой взгляд, недостатком его метода было предоставление слишком большого пространства рассуждению, слишком большое желание создать реальность простой логикой. К сожалению, интеллектуальная необходимость, которую он провозгласил, — свести все к единству, — не несет с собой средств для надлежащего осуществления этого сведения путем тонкой операции ума. Чтобы продвинуться к своей цели, М. Конта оказался вынужден сформулировать краткий набросок теории познания, психологии и логики, рискуя временами погрузиться в зыбучие пески коварной дискуссии. На самом деле метафизика, спиритуализм и материализм — это концепции большой расплывчатости, и проблема примирить их каким-либо способом союза скорее похожа на вопрос о том, сколько есть способов рассадить трех человек за столом или даже большее число.

Это сказано не для того, чтобы оспаривать достоинства писателя, чья потеря справедливо оплакивается, или чтобы отговорить от чтения книги, в которой многие найдут многое, что можно принять.

* * * * *

Бельгийский автор — М. АЛЬБЕР БОНЖАН, адвокат из Вервье. Его книга «Гипнотизм, его отношения с правом и терапией, ментальная суггестия» (L' Hypnotisme, ses Rapports avec le Droit et la Therapeutique, la Suggestion Mentale) слишком сильно отдает стилем выступления перед судом, в котором оратор желает проявить остроумие и проницательность. Тем не менее она написана с ясностью, ее приятно читать, и искомая словесная изысканность не вредит ее здравому смыслу.

М. Бонжан развил следующие три тезиса: во-первых, что действие магнетизма не объясняется гипотезой о флюиде, что мы не можем говорить вместе с М. Охоровичем о «некотором тоническом вибрационном движении, которое распространяется наружу от периферии тела», но что оно объяснимо простой суггестией; во-вторых, что сила суггестии почти безгранична; и в-третьих, что хотя вербальная суггестия неоспорима, ментальная суггестия остается сомнительной до доказательства обратного.

М. Бонжан, таким образом, встает на сторону ММ. Охоровича и Дельбёфа, а также всей школы Нанси против школы Сальпетриер. Он особенно старается показать серьезные последствия в уголовных и гражданских делах аморальных суггестий, опасности которых он упрекает М. Жиля де ла Туретта в том, что тот скрыл их слишком сильно. Его личное убеждение покоится не только на изложениях других, но и на экспериментах, которые, по-видимому, проводились с осторожностью.

Сколь бы необычным ни казалось это почти пассивное подчинение субъекта суггестии действия, которое отвратительно его моральным тенденциям, мы приходим в положение, как мне кажется, понять его путем наблюдения за дегенеративными пациентами наших приютов в их различных маниях. Дипсоман сопротивляется изо всех сил импульсу пить, а клептоман — импульсу красть; они борются против этого даже до агонии, но всегда заканчивают тем, что уступают ему. «Это было сильнее меня»; такова формула, которую мы чаще всего отмечали в ответах этих несчастных. И заметьте, что дипсоман пьет не ради удовольствия, а по принуждению, каким бы ни был напиток — вода, моча или керосин; так же как клептоман крадет не с целью насладиться продуктом своей кражи, который он обычно бросает или возвращает, а крадет, чтобы освободиться от мучительной пытки. Таким же образом действует и ономатоман, который ищет слово и который встает ночью, чтобы заглянуть в словарь и т. д. Гипнотизированный субъект находится в том же положении, какая бы патологическая разница ни была между ними; его личность мгновенно погрузилась в гипноз, как личность безумного во время приступа безумия; его моральное сопротивление должно в конечном итоге уступить, и совершенно не удивительно, что это происходит.

Том М. Бонжана заканчивается интересной дискуссией о знаменитом деле Люлли. Обман, который породил веру в суггестию без слов или жестов, по-видимому, установлен; субъект читает по губам своего магнетизера.

* * * * *

Обратимся к прекрасной работе М. Р. ГАРОФАЛО «Криминология, исследование природы преступления и теории наказания» (La Criminologie, Etude sur la Nature du Crime et la Théorie de la Pénalité). М. Гарофало сам перевел свою работу с итальянского; это второе издание полностью переработано.

Итальянцы всегда имели вкус к юридическим исследованиям. Их школа криминологов поставила себя во главе движения, которое должно привести к реформе всех уголовных кодексов. Две основные тенденции преобладают в работах этой школы: врачи и антропологи, например М. Ломброзо, в соответствии со своими ментальными тенденциями, особенно изучали преступника, тип которого они пытались зафиксировать; юристы, такие как М. Гарофало, вице-президент гражданского трибунала Неаполя, рассматривают предпочтительно преступление, которое они определяют по отношению к нашей социальной организации. М. Гарофало показывает себя одновременно новатором, поскольку он стремится дать позитивное определение преступления, чтобы заменить расплывчатое и неполное определение, которое было принято старыми юристами и в соответствии с которым антропологи считали себя способными отметить характеристики преступного человека. Это определение имеет отношение к средней морали обществ сегодняшнего дня; преступление или уголовное правонарушение следует искать, согласно ему, только в нарушении альтруистических чувств, приобретенных и консолидированных у среднего социального индивида, — сострадания и честности. Тогда должны быть установлены новые категории; например, категория «революционеров», у которых правонарушение не провозглашает морального уродства.

Нарушение альтруистических чувств, безусловно, выявляет у правонарушителя серьезную аномалию; оно отмечает его как не приспособленного к условиям общества и даже неспособного приспособиться к ним вследствие психических и физиологических нарушений. Принцип, следовательно, верен, хотя М. Гарофало основал его на анализе чувств, который кажется мне недостаточным. Симпатические эмоции, которые охватывает сострадание, не являются единственным источником нашей моральной деятельности; честность отчасти проистекает из интеллекта, и логическое чувство вмешивается, чтобы придать форму справедливости или несправедливости акту страсти. Теперь слабость суждения становится, случайно, важным элементом диагностики преступника. Согласимся, тем не менее, что отсутствие сострадания и честности в целом составляет «естественное преступление». Этого, безусловно, достаточно на практике.

С другой стороны, не удобно и, несомненно, не обязательно делать различие между аномалией «по отношению к высшему цивилизованному типу» и аномалией «по отношению к самому человеческому типу». Вот критерий, который М. Гарофало — будучи предубежденным лишить прирожденных преступников слишком легко полученного преимущества болезни — предлагает нам, чтобы отличить от аномалии, действительно болезненной, аномалию не патологическую, но которая зависит в некотором роде от церебральной организации. Тонко это различие, которое он противопоставляет мнению французских психиатров, согласно которым аморальные люди всегда более или менее физически дегенерированы. Я ограничусь тем, что напомню по этому пункту замечание доктора Маньяна. Очень часто, сказал мне однажды этот выдающийся клиницист, отец с плохой моральной устойчивостью, но в остальном здоровый телом, имеет сына, хорошо сбалансированного в своих моральных и интеллектуальных тенденциях, но уже на пути к дегенерации. Анатомическая аномалия, на которую ссылается М. Гарофало, была бы тогда недалеко от физиологической аномалии; функциональное расстройство высших способностей — не единственное, что здесь затрагивается. В основе своей это мало значит для практических выводов его системы, которые мы должны быстро указать. Что касается подавления преступности и большой категории преступников, социальная точка зрения обязательно доминирует над медицинской точкой зрения.

М. Гарофало спрашивает, какова сила образования и увеличения благосостояния в уменьшении преступности. Он нашел их чрезвычайно слабыми. Только строгость подавления кажется некоторой эффективностью; снисходительность увеличивает преступность. Ради социального отбора преступник должен быть устранен путем смертной казни, вечного изгнания и т. д., в зависимости от того, как того требует случай. Временное тюремное заключение не имеет места в этой системе. Наконец, единственный критерий наказания — отсутствие приспособляемости к социальной жизни; этот критерий заменит ложные принципы «моральной ответственности» и «соразмерности наказания преступлению». Слишком очевидно, что преобладающая уголовная теория и юриспруденция в согласии с ней, по-видимому, стремятся защитить преступника от общества, а не общество от преступника. И какие абсурды к тому же! Покушение рассматривается менее строго, чем совершенное правонарушение; подготовительные акты никогда не наказываются, покушение на преступление всегда наказывается.

Критерий наказания однажды принят, необходимо найти показатели этой непригодности, невозможности адаптации к социальной жизни, которая оправдывает репрессии. М. Гарофало ищет их больше не в «преднамеренности», но он находит их в мотиве преступления и в том, как оно было подготовлено или совершено. Мы не можем следовать за ним в деталях этой дискуссии, которая представляет высочайший интерес. Наши исключения касались бы интерпретации определенных черт; они не касаются общих принципов этой великой и солидной работы.

ЛЮСЬЕН АРРЕА. КНИЖНЫЕ ОБЗОРЫ.

ПРИНЦИПЫ ПСИХОЛОГИИ. Уильям Джеймс, профессор психологии Гарвардского университета. В двух томах. Нью-Йорк: Henry Holt & Co., American Science Series. Продвинутый курс.

В нынешнем статусе психологической науки любая попытка собрать разнообразные факты и взгляды и представить их в единой, хотя и обширной работе, не может не быть изучена с большой тщательностью и интересом; и когда эта работа выходит из-под пера того, кто завоевал столь широкий и признательный круг читателей, интерес становится глубже и более личным.

Это был, возможно, профессор ментальной науки, годами боровшийся с учебниками — неадекватными, или устаревшими, или узкими, или ненаучными, или сухими, или непедагогичными, — кто с наибольшим нетерпением ожидал появления томов профессора Джеймса; и его ожидание было тем более оправдано, что работа была анонсирована в серии учебников, заслуженно успешных и популярных. Для такого человека сама работа не приходит на место учебника; не только большая длина (1400 страниц), но и общее предположение о знании со стороны читателя, которое является целью университетских курсов, вместе с выбором тем и своеобразным распределением места между ними ограничивают работу студентами гораздо более продвинутого типа, чем (к сожалению, возможно) американское образование пока предоставляет. Но пока наш профессор должен терпеливо надеяться на какую-то работу, которая представит в краткой и удобной форме основные факты психологии, он найдет свою задачу облегченной и более интересной благодаря этим долгожданным томам. Он найдет в них оригинальную и часто блестящую трактовку многих глубочайших проблем современной психологии: и именно как вклад в науку и как помощь профессиональному студенту обсуждение их содержания и догматов будет уместным на этих страницах.

Начнем с того, что отношение автора к своему предмету — это отношение профессионального ученого к своей специальности. «Я придерживался, — говорит он, — точки зрения естествознания на протяжении всей книги. Каждая естественная наука предполагает определенные данные некритически и отказывается оспаривать элементы, между которыми действуют ее собственные «законы» и из которых осуществляются ее собственные дедукции… Эта книга, предполагая, что мысли и чувства существуют и являются носителями знания, затем утверждает, что психология, когда она установила эмпирическую корреляцию различных видов мысли или чувства с определенными условиями мозга, не может идти дальше — не может идти дальше, то есть как естественная наука. Если она идет дальше, она становится метафизической».

Эта позиция не несет с собой осуждения всех метафизических вопросов, а просто исключает их из психологии; также эта независимость не ставит психологию в положение, не связанное с другими науками. Такая связь является кардинальным фактом в ментальном мире, и нигде не является более необходимым помнить, что разделение наук в значительной степени является выражением линий интересов людей и неизбежной специализации знания. Те формы адаптации средств к целям, которые мы изучаем как формы психического действия, хотя теоретически отличимы от других способов действия, на самом деле часто напоминают их; другими словами, «граничная линия ментальной способности, безусловно, расплывчата. Лучше не быть педантичным, а позволить науке быть такой же расплывчатой, как предмет», и включить все факты, называются ли они обычно физиологическими, или биологическими, или нет, которые проливают свет на основные рассматриваемые проблемы.

Эта концепция, соответственно, рассматривает разум как отчетливо связанный с его средой и являющийся ее неотъемлемой частью; она рассматривает ментальные явления как бесконечно разнообразные, как наиболее сложно обусловленные другими природными явлениями и, в свою очередь, обусловливающие их. Для полного обзора своей области она призывает эксперимент, наблюдение, интроспекцию, сравнение, анализ, гипотезу, дедукцию, каждый из которых должным образом контролируется другими и ограничен общностью цели твердым фундаментом факта.

Правда, в более сложных проблемах, тех, которые имеют наименьшую связь с ощущением и наибольшую с выводом и анализом, автор будет рассматриваться как более метафизический, чем психологический, и прямо признает свою вину; правда, личные склонности автора ведут его к длительным дискуссиям по этим более сложным пунктам, но тем не менее позитивный, широкий и эволюционный дух, который доминирует в общем взгляде на предмет, оставляет ясный отпечаток жизненности, прогресса и интереса на каждой странице.

Переходя от точки зрения и цели к содержанию, мы не ищем и не находим никакой «закрытой системы», но «массу описательных деталей», в выборе которых личный интерес был контролирующим фактором. Статьи, которые профессор Джеймс время от времени писал в периодические издания, появляются, иногда немного переделанные, в более крупной работе; каждая глава, таким образом, является в значительной степени независимым эссе по теме, напечатанной в ее заголовке. На физиологической стороне у нас есть замечательная глава о функциях мозга, но в остальном студента отсылают к другим работам для затронутых физиологических пунктов.

За этим следует отличное эссе о привычке и автоматизме, после чего без дальнейших церемоний читатель приглашается к несколько спекулятивной серии глав о «материи разума», «знании и реальности» и тому подобном, и может возобновить более конкретные главы о внимании, концепции, дискриминации и сравнении, ассоциации, только после борьбы со сложной картиной «потока мысли», «сознания себя» и «ловушек психологии». Каждая из этих глав представляет отдельную проблему, представляет ее хорошо и позитивно и вносит много оригинального в дискуссию.

Во всем этом сильно подчеркивается субъективный вклад в психологию — ценность проницательной и критической интроспекции и важность субъекта во всех процессах чувства, суждения, внимания, ассоциации и тому подобного. Разум не является пассивным вместилищем опыта, но постоянно активен, создавая и формируя, захватывая и трансформируя, поглощая и ассимилируя стимулы своей среды.

Вторая серия тем затрагивает восприятие тех общих концепций, времени, «вещей», пространства, реальности и формы, самые большие и тяжелые главы в работе, среди которых, как бы для возбуждения аппетита, распределены более конкретные страницы, имеющие дело с памятью, ощущением и воображением. Первые посвящают много места критике и, возможно, граничили бы с метафизикой, которой следовало бы избежать, если бы они не проистекали из соображений гораздо более конкретных и доказуемых; последняя группа глав является одной из самых интересных в томе, и хотя они рассматривают лишь небольшую и несколько произвольно выбранную часть каждой из тем, они рассматривают их в наводящем на размышления и вдохновляющем ключе. Проницательные и остроумные наброски отдельных ментальных черт и процессов, удачные иллюстрации, наводящие на размышления побочные вопросы делают эти страницы поразительным контрастом к обычному тону учебника и привлекут студентов всех оттенков и степеней согласия или несогласия со взглядами автора.

Оставшиеся главы имеют дело с рассуждением, движением, инстинктом, эмоциями, волей, гипнотизмом, необходимыми истинами; в дополнение к уже указанным характеристикам мы находим здесь мудрое использование фактов болезненной психологии, выводов от аномального к нормальному. Это естественно выделяется в дискуссии о гипнотизме — столь недавнем и все же столь существенном отделе ментальной науки.

Когда мы закрываем обложку второго тома, мы делаем это с чувством, что наш ментальный горизонт расширился, наши интересы оживились, наше внимание было удержано, наше время приятно проведено — и все же результат всего этого чтения кажется неосязаемым, диффузным, разбросанным, неудовлетворительным. Ученый и профессор всегда сохраняют студенческое чувство и студенческую привычку мышления; и то, что непедагогично для одного, неэкономично для другого. Логический порядок изложения, объединяющая группировка тем, справедливая перспектива деталей, кропотливый выбор фактов составляют многое для превращения бесполезного знания в полезную науку; такие работы содержат большой элемент рутины, должны быть безличными в одном смысле этого термина, и все же не несовместимы с высокой степенью оригинальности, но именно такие работы являются чрезвычайно полезными, формируют ориентиры, по которым измеряется и сохраняется прогресс. Эти полезные качества мы упускаем в работе профессора Джеймса. Правда, она не претендует на то, чтобы обладать ими, но психологические учебники не пишутся каждый день, и когда появляется столь влиятельный, желание, чтобы его полезность достигла максимума, требует выражения. Наконец, это работа, которой суждено быть часто цитируемой, вызвать значительную дискуссию, возбудить совершенно разные мнения у разных критиков, и поэтому каждый, кто интересуется современной психологией, найдет необходимым и полезным узнать из первых рук этот важный американский вклад в науку психологии.

Дж. Дж. НАУКА МЫШЛЕНИЯ. Чарльз Кэрролл Эверетт, доктор богословия. Бостон: De Wolfe Fiske & Co. Пересмотренное издание.

Отличное руководство по тому, что принято считать логикой. Автор является учеником Гегеля и повсюду приводит свою трактовку темы в соответствие с линиями, проложенными его учителем, хотя в различных связях, где эти линии позволяют, автор вносит из своих собственных ресурсов и от других учителей много необходимого дополнительного материала.

Появление в последнее время столь многих эссе, руководств и трактатов, претендующих на то, чтобы иметь дело с логикой и связанными с ней темами, весьма примечательно и является проявлением потребности, которая стала не просто кричащей, а абсолютно стонущей. Едва ли будет метафорой сказать, что сегодня интеллектуальный мир находится в великих муках из-за своей потребности в органоне. Мы взываем к нашему логическому желанию из глубин наших душ и ждем его, как те, кто ждет утра. Эта интенсивность нашей потребности делает нас нетерпимыми к старым некомпетентностям и заставляет нас искать недостатки в надежде на лучшее понимание, когда текущие неясности рассеются. Мы сканируем каждое усилие по мере его появления, и, поскольку оно не обнаруживает даже единого ясного органического общего принципа, вокруг которого богатство уже установленного знания может выстроиться в порядке, мы откладываем его с чувством, что нас просто дразнят. Мы не можем не уподобить наше состояние состоянию Одержимого человека в умной пародии Брета Гарта на Диккенса: «Снова здесь?» — сказал Одержимый человек. «Снова здесь», — согласился фантом низким тоном. «Еще один роман?» «Еще один роман». «Старая история?» «Старая история». «Это не пойдет, Чарльз! Это не пойдет!» — и Одержимый человек зарыл голову в руки и застонал.

Если принять во внимание исключительные трудности этого поиска, то все это, несомненно, лишено той приятной разумности, которая должна была бы присутствовать. И все же интересы прогресса слишком значимы, чтобы допустить какой-либо компромисс с заблуждением или некомпетентностью.

Поэтому, хотя рассматриваемое превосходное руководство и не претендует на необоснованное, согласно обычаям, принятым в подобных случаях, оно все же содержит примечательные особенности, подходящие в качестве текстов для курса комментариев, которые применимы не только к доктрине и трактовке, принятым в нем, но и к доктрине и методам общепринятых учебников по логике в целом.

Книга называется «Наука мышления». Это обнаруживает некомпетентное понимание темы. Наука мышления должна быть лишь разделом психологии. В логике мы, конечно, испытываем почти первостепенную потребность в информации, касающейся анатомии и физиологии мышления. Но это не является специфическим мотивом логики. Смысл существования (raison d'être) логики заключается не в общей экономии мышления, а в феноменах неверного, некомпетентного или ошибочного мышления, или, иными словами, ошибочного мышления. Если бы человеческий разум всегда снабжал его верными и компетентными мыслями, он не нашел бы нужды искать логические критерии, как бы сильно он ни интересовался феноменологией мышления в целом.

Однако, поскольку человек таков, каков он есть, наделен разумом, склонным к ошибкам, и, как следствие, часто подвержен бедам и промахам, которых лучшая осведомленность позволила бы ему избежать или смягчить, он естественным образом стремится разрешить причины своих ошибок и обнаружить средства проверки ценности своих мыслей и получения мыслей, которые являются верными и компетентными. Этот поиск и есть изучение логики; верная информация, относящаяся к этому, и есть логика, и никакое другое человеческое устройство не должно посягать на это имя. Используя в данном случае слово «истина» в более широком смысле, чем обычно, чтобы включить в него смысл компетентности, мы можем сказать, что логика — это наука об истине и неистине в мышлении — заметьте, в мышлении, — ибо мы предполагаем, что не существует и не может существовать никаких иных или дальнейших средств осознания чего-либо по природе или особенностям, чего-либо, что является чистой альтернативой разуму, кроме как только мышления, и что, следовательно, истина и неистина в мышлении исчерпывают все надлежащие возможности истины и неистины.

Следуя Гегелю и соглашаясь со столь многими другими, наш автор начинает с Бытия как надлежащего первоначального универсального понятия. Не является ли это лишь принятием к сведению всеобъемлющего значения мышления при игнорировании его деноминативного значения? Не должно ли до Бытия, по крайней мере логически, до Формы, Модуса, Предела, Отношения и тому подобного быть постулировано или предположено нечто, что должно быть, быть сформированным, быть модулированным, быть ограниченным, быть связанным и т. д.? Не должно ли Качество быть качеством чего-то, а Количество — количеством чего-то? Так нам кажется, и поэтому мы постулируем Основание как первоначальное в мышлении. Основание, как оно здесь понимается, — это не то же самое, что Абсолютное Бытие Гегеля. Оно в целом независимо от понятий существования или реальности, являясь в общем тем, по отношению к чему что-либо является предикативным в дискурсе или мышлении. Это чистая логическая деноминация, свободная от всякого логического охвата. Мнимое число и идеальное число в математике являются такими же истинными основаниями согласно этому намерению, как дом или дерево.

Основание — это место или базис Бытия, Разума, Формы, Модуса, Ограничения, Отношения и т. д. За любой моментной мыслью, скажем «Солнце светит», «Разум мыслит» или «Оно есть», лежит, возможно, скрытая, но всецело потенциальная, сама мысль, лишенная всякого охвата: Солнце, Разум или Оно. Совершенно неважно, что основание проявляется только посредством своего охвата, если верно, что оно должно предполагаться как место этого охвата. Нераспределенное и, следовательно, несвязанное или абсолютное основание по самой своей природе не допускает иного предиката, кроме простого бытия. Оно в целом является одновременно Всем и Существованием. Его отрицание или Ничто не имеет основания, бытия или охвата вообще, и не имеет надлежащего наименования, его имя является лишь квазиденоминативным и только для удобства обозначения. Форма или Мысль разрывает эту бесплодную вселенную простого Основания и Бытия путем формирования модусов Основания и более или менее произвольными указами и находками Ограничения.

Путем формирования Модуса возникают Форма, Время и Протяженность, а возможно, и Причина и Цель. Путем Ограничения возникают Часть и Целое, Число и Отношение во всех их многообразных инволюциях. Атрибут является лишь деградировавшим Отношением, а Количество — лишь одной силой Отношения.

Самая примечательная особенность мышления состоит в том, что оно обладает способностью и имеет обыкновение брать любую форму или фазу Бытия и рассматривать ее и обращаться с ней как с основанием.

Следовательно, каждая моментная мысль (которая, по сути, охватывает каждую мысль в собственном смысле слова) делает две различные отсылки: отсылку к основанию и отсылку к бытию или предикату. Это, по-видимому, является фундаментальной истиной в отношении столь спорной темы экстенсии и интенсии. Таким образом, в действительности, по-видимому, существуют только две предельные категории: Основание и Бытие.

Что касается того, как категории, обычно принимаемые за таковые, и их дополнения должны быть распределены между Основанием и Бытием, это, по-видимому, вопрос, требующий долгих размышлений для упорядочивания. Из-за двойного качества столь многих ментальных альтернатив, которые в одном отношении являются Бытием, а в другом — Основанием, вполне можно ожидать больших трудностей.

Пренебрегая этим распределением, можно сказать, что очень универсальными терминами мышления являются Основание, Бытие, Форма, Модус, Предел, Число, Часть, Отношение, Эпоха, Место, Изменение, Событие, Причина, Эффект, Цель и тому подобное.

Кардинальными ментальными действиями, которые производят мышление, по-видимому, являются, в порядке очередности, Внимание, Концепция, Распознавание, Индукция и Дедукция. Во всех этих операциях есть возможность не только для верного, но и для ошибочного мышления, и логика в своей роли инспектора и судьи мышления в отношении его истинности или ошибки должна изучать все эти операции и те, что являются вспомогательными по отношению к ним, устанавливать причины ошибки и средства достижения истины, а также совершенствовать методы получения истины с уверенностью и легкостью.

Очень самонадеянно и рискованно пытаться дать определение истины, однако, поскольку такое определение является великим desideratum (желаемым), и поскольку оно не будет достигнуто иначе как путем серьезных попыток, и поскольку также в таком деле даже неудачи, ставшие следствием преданных попыток, поучительны для последующих попыток, мы осмеливаемся представить наше суждение:

Мысль является истинной, если она, представляя свой аппликат (то есть все, к чему она непосредственно применяется), также, в той мере, в какой подразумевает ее смысл, представляет в уме полное и соответствующее равенство и отношение, посредством которых каждый мысленный аналитон и мысленный синтетон (будь то основание, модус, предел, число, часть, отношение и т. д.) соответствует своему надлежащему аппликату-аналитону или аппликату-синтетону. Истина — это это репрезентативное и соответствующее равенство и отношение в целом. Мысль может быть истинной и все же некомпетентной, то есть непригодной для выполнения какой-либо назначенной цели или задачи, ввиду, возможно, ее нерелевантности, или, возможно, ее ограниченного применения или смысла. Много спорили о том, верны ли наши ощущения своим ментальным альтернативным возбудителям. Аргумент в пользу того, что они верны, был бы многословен, и его следует пропустить. Если, однако, они не верны, было бы интересно услышать, каким качеством или природой они должны характеризоваться в отношении своей истинности.

Внимание — это ментальная деятельность, имеющая значительную важность в логике в связи с тем очень плодотворным источником ошибок, каковым является неправильное наблюдение. Но, безусловно, самой важной ментальной деятельностью, которую необходимо изучить и досконально знать для нужд логики, является Концепция с ее всеважным дополнением — деноминацией. Истинность или ошибочность всех других ментальных операций, порождающих мышление, в значительной степени зависит от истинности или неистинности, компетентности или некомпетентности Концепции. На наших концепциях как на базисе возведена и всегда должна возводиться всякая схема нашей нотации, и в той мере, в какой наши концепции неверны или некомпетентны, таковым, вероятно, является и будет являться, возможно, в кратной мере, все наше знание. В этой связи следовало бы сказать гораздо больше, но место не позволяет.

Ментальная операция, которая здесь называется Распознаванием, но которая называлась гипотезой и иначе, и которую рассматриваемый автор называет Идентификацией, не получила от логиков в целом того внимания, которого требует ее важность. Это истинная разновидность вывода, как полностью показал г-н Ч. С. Пирс. Наши концепции, которые являются центральными фактами логики, имели бы для нас мало ценности, если бы мы не были способны истинно подводить под них наши восприятия. Доступно множество фактов, показывающих, как часто мы делаем это неправильно, несовершенно или не делаем вовсе.

Индукция и ее обоснование также в значительной степени зависят от концепции и ее тесных следствий: деноминации, атрибуции и реляционирования. Дедукция и Силлогизм — темы избитые, хотя роль, которую атрибуция играет в этом процессе, была замечена недостаточно, и хотя правила дедукции из терминов-отношений, самых важных и плодотворных из всех, до сих пор установлены лишь частично. То, что необходимо в качестве обязательной предпосылки для последнего, по-видимому, представляет собой перепись и классификацию многообразных известных отношений по образцу, скажем, Тезауруса Роже, а затем определение последствий таких комбинаций и конструкций, которые являются допустимыми и плодотворными, и табулирование оных, подобно тому как наша таблица умножения является табулированием последствий умножения чисел. Логика отношений, как ее называют, страдает от того, что до сих пор она формировалась по столь абстрактному и формальному плану, что ее формированию недостает проверки и коррекции частым сравнением с конкретным знанием, в то время как ее результаты почти, если не совсем, бесполезны из-за их крайней общности, которая при отсутствии опосредующей формулы оставляет их неприменимыми к чему-либо, что могло бы проявить их полезность или силу.

Ф. К. Р. ВРЕМЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ МЕНТАЛЬНЫХ ФЕНОМЕНОВ. Джозеф Джастроу. Нью-Йорк: Н. Д. К. Ходжес.

Выдающийся профессор психологии Висконсинского университета приводит в этой публикации, которая составляет одну из серии «Факты и теоретические статьи», выпускаемой г-ном Ходжесом, результаты многочисленных наблюдений Кеттелла, Мюнстерберга и других наблюдателей. Его цель — представить общий обзор того, что уже было сделано в этой области исследований. Изучение временных отношений ментальных феноменов важно в различных связях. Как отмечает профессор Джастроу:

«Оно служит показателем ментальной сложности, придавая санкцию объективной демонстрации результатам субъективного наблюдения; оно указывает на способ анализа более простых ментальных актов, а также на отношение этих лабораторных продуктов к процессам повседневной жизни; оно демонстрирует тесную взаимосвязь психологических фактов с физиологическими, причем анализ первых является необходимым для правильного понимания вторых; оно предлагает средства облегчения и сокращения ментальных операций и, таким образом, предлагает способ улучшения образовательных методов; и оно обещает в различных направлениях углубить и расширить наше знание тех процессов, путем усложнения и разработки которых так чудесно выстроена наша ментальная жизнь».

Результаты наблюдений, на которые ссылается профессор Джастроу, приведены в Таблицах простого времени реакции и сложного времени реакции. Одним из наиболее важных рассмотренных моментов является «перекрывание ментальных процессов», которому Кеттелл посвятил специальное исследование. Из того факта, что время, необходимое для выполнения полных операций, таких как умножение чисел и чтение стихов одновременно, короче, чем сумма времен, требуемых для выполнения каждой из них отдельно, делается вывод, что разум следует уподоблять не «точке, в которую может воздействовать лишь один объект за раз, а скорее поверхности переменной протяженности». Более того, «выполнение сложной и продолжительной ментальной задачи — это не то же самое, что раздельное выполнение нескольких элементов, на которые эта задача может быть проанализирована». Добавление классифицированной библиографии значительно повышает ценность интересной небольшой работы профессора Джастроу.

Ω. О ТОЖДЕСТВЕННОСТИ И ИДЕНТИЧНОСТИ. Джордж Стюарт Фуллертон. Филадельфия: Издательство Пенсильванского университета.

Психологическое исследование г-на Фуллертона является первым из серии вкладов в философию, которые будут выпущены Пенсильванским университетом. Оно по праву озаглавлено «вклад в основы Теории Познания» и представляет собой попытку прийти к точному выводу относительно нескольких смыслов, в которых используется слово «тот же самый» (same); с историческим и критическим изложением использования этого слова в неверном смысле. Г-н Фуллертон обнаруживает, что «тот же самый» имеет семь различных значений в зависимости от способа его применения. В первом случае оно имеет смысл идентичности, а во втором — сходства. В-третьих, «внешний» пучок качеств может рассматриваться как тот же самый в два разных момента времени, в то время как в четвертом смысле два «внешних» предмета или «внешних» качества, существующих в один момент времени, могут называться теми же самыми, чтобы отметить сходство. Далее, «внешний» предмет или «внешнее» качество может называться тем же самым, что и его внешний представитель, как, например, идентификация предмета с его отражением в зеркале. Это пятый смысл; шестой — когда говорится, что «тот же самый» «внешний» объект воспринимается разными лицами. Наконец, «внешний» предмет может быть назван тем же самым «со своим представителем в сознании или с субстанцией или ноуменом, предполагаемым в его основе».

В поисках причины, по которой столь различные опыты выражаются использованием одного слова, г-н Фуллертон обнаруживает, что общее понятие, которое их объединяет, — это идея сходства. Но как мы можем говорить о сходстве, когда строго рассматривается только одна вещь? Ответ заключается в том, что мы имеем «серию опытов, начинающуюся с того, в котором два объекта распознаются как сходные и все же очень четко различаются как два объекта, продолжающуюся в других, в которых чувство двойственности все больше отходит на задний план, и заканчивающуюся тем, в котором вообще нет сознания двойственности». Последний из этих опытов не полностью отличается от других. Он отличается от них «не элементом, который привел нас к объявлению двух объектов сходными — элементом, который у них есть общего, — а тем, который привел нас к объявлению их двумя и различными. Именно добавляя к этому последнему опыту, так сказать, мы получаем другие. Они содержат его и нечто большее». Опыт, в котором две вещи не различаются, лежит в основе всех наших опытов сходства. Использование выражения «X есть X», таким образом, подчеркивает тот факт, что не следует переходить от X к какому-либо Y или Z, и, более того, оно ставит точку в мышлении и фиксирует мысль только на X. Когда слова «идентичность» и «тождественность» предполагается использовать с некоторой степенью точности, первое слово указывает на «тождественность, в которой нет сознания двойственности, или в которой сознание двойственности отошло на задний план и может быть легко упущено из виду».

Более половины работы г-на Фуллертона занято историческим и критическим рассмотрением использования слова «тот же самый» в неверном смысле, начиная с Гераклита и доходя до проф. У. К. Клиффорда. Приведенные им примеры этой путаницы в мышлении оправдывают утверждение о «необходимости гораздо большей осторожности и точности, чем обычно встречается в метафизических рассуждениях», и в то же время оправдывают буквоедство, в котором г-н Фуллертон излишне считает себя обязанным признаться.

Ω. ИНДУКЦИЯ И ДЕДУКЦИЯ. С ДРУГИМИ ЭССЕ. Констанс К. У. Наден. Под редакцией Р. Льюинса, доктора медицины. Лондон: Bickers & Son.

Главным из эссе, включенных в этот том, является «исторический и критический очерк последовательных философских концепций относительно отношений между индуктивным и дедуктивным мышлением». Оно было удостоено Золотой медали Хеслопа как лучшая диссертация студента Мейсон-колледжа в Бирмингеме (Англия) в 1887 году, и мисс Наден также была вознаграждена за него тем, что стала ассоциированным членом колледжа, — честь, которую она вполне заслужила. Диссертация демонстрирует широкое знание научных фактов с редкой способностью обращаться с ними в философском духе и силой острого рассуждения, какой обладали немногие другие женщины. Являются ли ее мнения всегда верными — другой вопрос. Глубоким является замечание о том, что мы обязаны рассматривать природу как систему, «потому что мы можем рассматривать ее множественность только в отношении к одному мыслящему субъекту». Но мы должны оспорить ее утверждение о том, что у нас нет уверенности в предположении, что законы природы всегда останутся неизменными. Изменение законов природы было бы заменой ее другой природой, которую человек не мог бы познать и которую, следовательно, мы не можем разумно представить как возможную. Могло бы произойти изменение условий, которое ввело бы другие законы, но они должны быть в соответствии с настоящими законами природы, а не в оппозиции к ним, иначе они не могли бы существовать для нас, видя, что «опыт возможен в силу первоначального устройства разума», и поэтому, согласно взглядам, экспонентом которых является мисс Наден, они не могли бы существовать вовсе.

Наиболее интересными из ее эссе являются те, которые объясняют систему, которой ее редактор д-р Роберт Льюинс дает название Гило-Идеализм. Это описывается как «мозговая теория разума и материи», и она так описана, потому что утверждает, что каждый человек является творцом своего собственного космоса, все его восприятия имеют лишь субъективное существование и порождаются мозгом, «который фокусирует сходящиеся лучи чувств со всех частей тела и объединяет их в белый свет сознания». Было бы ошибкой, однако, думать, что согласно этой теории нет ничего вне воспринимающего субъекта, то есть за пределами самого человека. Реальное существование материи не отрицается, и, действительно, «далеко не будучи ничем, материя является fons et origo (источником и началом) всех сущностей». Гило-Идеализм имеет дело только с относительным, «игнорируя абсолютное как совершенно недоступное человеческому гнозису». Утверждая, что «единственный космос, известный человеку или каким-либо образом касающийся его, производится в его собственных клетках мозга», он подтверждает существование другого космоса, внешней вселенной других систем. Разум, однако, не пассивно постигает внешние объекты, а активно конструирует их. «Мы создаем горы, и море, и само солнце; ибо солнечный свет — ничто, если он не видим, и если бы не было глаза и мозга, не могло бы быть солнечного света». Недостаток этого рассуждения в том, что оно делает человека единственной мерой всех вещей. Поскольку наши чувства необходимы нам для различения определенных феноменов, из этого не следует, что те же самые феномены не могут быть различены при других условиях. Простейшие, не имеющие органов специальных чувств, подвержены воздействию вибраций света, звука и, вероятно, запаха, что было бы невозможно, если бы эти феномены «конструировались» человеческим разумом.

Максимум, что можно сказать с какой-либо видимостью разума, — это то, что отображение в нашем сознании внешних объектов не дает их фактического представления. Этого требует теория Гило-Идеализма, которая, однако, идет еще дальше и объявляет, что вселенная не существует так, как мы ее знаем. Нам кажется, что этот взгляд не согласуется даже с принципами Гило-Идеализма. Д-р Льюинс особо указывает, что эта система «ни в коем смысле не отрицает объективное, а лишь настаивает на идентичности объекта и субъекта, доказанной самим естественным Реализмом, из доктрины молекулярного метаморфоза, которая показывает, что Эго постоянно претерпевает транссубстанцию с «Не-Эго» и наоборот, настолько, чтобы сформировать один неделимый организм». Он сравнивает Эго и Не-Эго, то есть субъект и объект, или наши тела и «внешнюю вселенную», с пористым сосудом изо льда, наполненным водой, погруженным в бесконечный океан. «То, что внутри и снаружи, и перегородка, которая, кажется, разделяет их, — все три консубстанциальны или идентичны». Если они идентичны, однако, они должны идеально отвечать друг другу, чего не было бы, если бы объект в уме не давал верного представления объектов во внешней природе. В противном случае идентичность субъекта и объекта может быть предикатирована только при условии упразднения «внешней вселенной» и утверждения о ней, как д-р Льюинс утверждает о звездах: «То, что вы видите, — это видение, или органическая функция вашего собственного чувствующего организма».

У нас нет места для критического рассмотрения эссе мисс Наден об «Эволюционной этике», которое является ценным исследованием в социологии. Она придает логическую форму квазиутилитарной системе г-на Герберта Спенсера в словах: «склонность всегда направлена в сторону наиболее приятного или наименее болезненного; результаты действия, если оно моральное, таковы, что в конечном счете и в большом масштабе должны увеличивать счастье; но объект действия не обязательно должен быть связан в уме действующего лица с какой-либо мыслью о счастье, личном или общем». Практическое возражение против этого взгляда на моральное поведение — отсылка к личному счастью. Это следует исключить вовсе как актуальный мотив такого поведения, где «я» является главным объектом. Здесь долг или добродетель должны быть руководящим принципом, как это должно быть в конечном счете во всяком моральном поведении. Это, действительно, признается, когда говорится, что рациональный утилитаризм «стремится не прямо к счастью, а к существенным условиям счастья». Слабое место в системе этики г-на Спенсера — происхождение, которое она приписывает альтруистическому чувству. Оно основано на симпатии, зародыш которой, говорит наш автор, можно найти в том факте, что идеальный или «репрезентативный» мир обладает эмоциональным аспектом, и поэтому «мысль о ближнем несет с собой мысль о его чувствах». Эта мысль, однако, не обязательно сопровождается активным чувством симпатии. Требуется некоторое другое влияние, чтобы придать ей внешнее выражение, и его следует искать в активности полового инстинкта. Проследив до этого источника, мы можем понять, как альтруистическое чувство может стать инстинктивным, порождая через родительскую и братскую привязанность высшую любовь к стране и к расе, которая со временем также станет инстинктивной.

Прощаясь с работой мисс Наден, мы должны сказать, что, как бы мы ни были не согласны с ее гило-идеалистическими взглядами, она заслуживает прочтения всеми, кто интересуется поиском ключа к великой проблеме природы. Ее рассмотрение логической системы Канта незначительно, и поэтому неудивительно, что имя великого немецкого философа опущено среди предшественников Дарвина. Мисс Наден также ошибается, описывая Геккеля как ярко выраженного материалиста. Он не более таков, чем был сам Дарвин. Такие ошибки, вероятно, были обусловлены складом ума нашего автора, чья слишком ранняя смерть — потеря для дела истины и для самого человечества.

Ω. ЭМБЛЕМАТИЧЕСКИЕ КУРГАНЫ И ИЗОБРАЖЕНИЯ ЖИВОТНЫХ. Стивен Д. Пит. Чикаго: офис American Antiquarian.

Автор этой работы хорошо известен не только как редактор American Antiquarian, но и как тщательный исследователь памятников аборигенов на Северо-Западе. Его внимание, однако, не ограничивалось результатами личных наблюдений; он использовал исследования других исследователей и, таким образом, способен представить своим читателям поразительное количество информации, которая становится вдвойне ценной благодаря обильному использованию карт и иллюстраций. Моменты, которые г-н Пит стремился выделить в своей книге, заключаются в том, что (1) работы, описанные как изображения, были имитациями диких животных, которые когда-то были обычны в регионе, где они найдены, что в основном в Висконсине и Огайо, и также имели тотемический характер; (2) изображения использовались для практических целей, таких как экраны для охотников, охрана деревень, фундаменты для домов, кучи, на которых размещались часовые; (3) они воплощали «определенные суеверия и обычаи, которые редко встречаются, но которые наводят на мысль о религиозной системе, преобладавшей в доисторические времена».

Рассмотрение первого и второго из этих пунктов не входит в нашу компетенцию, но будет интересно посмотреть, какой свет проливают описанные любопытные памятники на религиозные идеи аборигенов. Г-н Пит утверждает, что расположение изображений дает представление о преобладании среди их строителей своего рода поклонения природе. Они тесно связаны с природными особенностями земли, «потоками и озерами, холмами и долинами, лесами и прериями», будучи затененными ими. Представленные животные были божествами для людей, и изображения предназначались быть символами таких божеств, связанными по особым причинам с особыми местностями. В поддержку этого взгляда г-н Пит ссылается на тот факт, что «мифы, которые фиксируются на сценах в природе, — это те, которые напоминают об анималистических божествах, которым поклонялись. Фигура лося, черепахи и других животных была распознана в некоторых странных и искаженных фигурах в скалах и горах, и с ними были связаны мифы, причем миф был явно создан, чтобы объяснить сходство». Самый примечательный пример такого рода — великий курган-змея в округе Адамс, штат Огайо. Курганы-змеи встречаются в различных других местностях, и обычно они соответствуют природным особенностям земли, на которой они расположены.

Но если изображения следует рассматривать как символы тотемического поклонения животным, можно подумать, что их нельзя принимать как доказательство существования поклонения природе. Г-н Пит, однако, отмечает, что символизм Огайо был символизмом поклонения солнцу, и существование этой фазы поклонения природе среди американских аборигенов — важный факт. Он связывает их религиозные идеи с теми, которые в одно время были почти повсеместно распространены в Старом Свете. Солнце как источник жизни и энергии было с ранних пор объектом, вокруг которого центрировались религиозные идеи древнего мира, и змея занимала главное место как символизирующая самые важные из этих идей. Почитание умерших предков представляло идеи, сходные с теми, что воплощены в поклонении солнцу, и животный тотемизм, символом которого являются курганы-изображения, был связан с последним суеверием через поклонение предкам, причем мифический предок отождествлялся с тотемом. Если это так, можно ожидать, что изучение мифологии коренных жителей этой страны прольет свет на происхождение суеверий Старого Света, и г-на Пита можно поздравить с тем, что он сделал так много для того, чтобы сделать известными символические и другие работы, которые скоро станут единственными реликвиями древней и широко распространенной расы.