«Зеркало литературы, развлечений и наставлений. Том 20, № 583»

ЗЕРКАЛО ЛИТЕРАТУРЫ, РАЗВЛЕЧЕНИЯ И НАСТАВЛЕНИЯ. Том 20, № 583, 29 декабря 1832 г.

VOL. XX, NO. 583.] SATURDAY, DECEMBER 29, 1832. [PRICE 2d.

NATURAL TUNNEL, IN VIRGINIA.

ПРИРОДНЫЙ ТУННЕЛЬ В ВИРДЖИНИИ.

Природные каменные мосты занимают среди чудес природы то же почетное место, какое искусственные мосты — среди творений рук человеческих. И те, и другие вызывают у нас восхищение, хотя мы и не можем прийти к однозначным выводам относительно их происхождения. Мост, возведенный человеческими руками, — это, безусловно, триумф совершенства искусного мастерства; прочность и красота арки являются одними из самых простых, но в то же время изысканных результатов науки, какими бы удивительными они ни казались непосвященному наблюдателю. Но как объяснить образование колоссальных каменных арок над глубокими ущельями и бурными потоками в тех краях, где лишь дикие и живописные формы природы встают, чтобы радовать глаз и сердце любознательного путешественника? К последним относятся природные мосты, которыми изобилует штат Вирджиния, такие как Рокбридж, давший название округу, в котором он расположен, и дикие, причудливые мосты Иконьозо; все они более известны среди чудес творения, чем образец, представленный здесь вниманию читателя.

Этот туннель находится в округе Скотт, штат Вирджиния; однако он был настолько мало известен за пределами своих непосредственных окрестностей, что подполковник Лонг (армия США) счел нужным сообщить его описание для «Американского журнала геологии и естественных наук» мистера Федерстонхо; и следующий рассказ об экскурсии полковника будет прочитан с интересом:

«Прошлым летом я посетил примечательный природный мост в округе Скотт, штат Вирджиния, которому я дал название Природный туннель из-за его поразительного сходства с искусственными сооружениями такого рода.

Непосредственно этот туннель расположен на небольшом ручье под названием Бак-Ай, или Сток-Крик. Последнее название возникло из-за того, что местные пастухи использовали эту долину для выпаса скота, находя там хорошие пастбища. Ручей берет начало в горах Пауэлл и является притоком реки Клинч, в которую впадает на расстоянии от двух до трех миль ниже туннеля. Ландшафт окружающей местности, особенно к северу от туннеля, составляющий южный склон упомянутой горы, чрезвычайно разнообразен и изрезан возвышающимися отрогами и хребтами, отделенными друг от друга глубокими расщелинами, огороженными скалами и отвесными обрывами, часто образующими очень узкие проходы, но иногда расширяющимися в луга или низины значительной протяженности. Упомянутые отвесные обрывы встречаются очень часто, ограничивая долины ручьев в этой части страны и образуя грозные крепостные валы, во многих местах совершенно непреодолимые. Таковы особенности, характерные для долины Уайлд-Кэт, долины Коппер-Крик, рек Пауэлл и Клинч, а также многочисленных других менее значительных ручьев, все из которых расположены в нескольких милях от Природного туннеля.

Чтобы составить адекватное представление об этом примечательном и поистине величественном объекте, нам нужно лишь представить себе ручей, которому он дает проход, извивающийся через глубокую узкую долину, местами ограниченную с обеих сторон стенами, или подпорными стенками, о которых говорилось выше, поднимающимися на высоту двух-трех сотен футов над потоком; и что часть одной из этих расщелин, вместо того чтобы представлять собой открытый сквозной разрез от вершины до основания возвышенностей, перерезана непрерывным сплошным хребтом высотой более трехсот футов, простирающимся поперек всей долины и пробитым у основания наподобие искусственного туннеля, тем самым обеспечивая просторный подземный канал для прохождения ручья.

Вход в Природный туннель с верхней стороны хребта внушителен и весьма живописен; но с нижней стороны величие сцены значительно усиливается за счет превосходящей высоты скал, которые поднимаются перпендикулярно — а в некоторых случаях и нависают — на две-три сотни футов; и которыми вход с этой стороны почти окружен, словно амфитеатром из суровых и пугающих обрывов.

Наблюдатель, стоящий на краю ручья на расстоянии около ста ярдов ниже выхода из Природного туннеля, видит перед собой арочный вход, поднимающийся на семьдесят или восемьдесят футов над водой и увенчанный горизонтальными пластами желтоватых, белых и серых скал, толщина которых почти вдвое превышает высоту арки. Слева от него открывается вид на ту же отвесную скалу, отклоняющуюся от основания арки таким образом, что она тянется непрерывной кривой прямо за его спину, возвышаясь очень впечатляющим образом над его головой. Справа — молодая поросль конского каштана, тополя, липы и т. д., окаймляющая берег ручья и простирающаяся наискось вправо и вверх через узкий крутой овраг к вершине хребта, который здесь и в других местах увенчан лесом из сосен, кедров, дубов и кустарников различных видов. На самом краю справа находится гигантская скала, отвесно поднимающаяся от самой кромки воды на высоту около трехсот футов, сопровождаемая изолированной скалой под названием «Труба» (Chimney) той же высоты, поднимающейся в форме башни по крайней мере на шестьдесят футов над своим основанием, которое является частью упомянутой внушительной скалы.

Желая проиллюстрировать эту статью видом спереди на Природный туннель в том месте, где из него вытекает ручей, я при содействии одного близкого друга в этом городе, которому я обязан прилагаемым рисунком, смог предоставить эскиз, который очень точно передает некоторые из описанных мною явлений. Однако упомянутые выше детали, а именно «Труба» и сопутствующие ей объекты, не могли быть включены в пейзаж.

Следующие отрывки взяты из моего личного дневника:

«Суббота, 13 августа 1831 г. Поднявшись на хребет Коув, мы свернули с маршрута, чтобы посетить природный мост, или туннель, расположенный на ручье Бак-Ай, или Сток-Крик, примерно в миле ниже лагеря Сикамор и примерно в полутора милях от места под названием Рай-Коув, которое занимает просторную впадину между двумя выдающимися отрогами горы Пауэлл; местоположение природного туннеля включено в отрог хребта Коув, который является одним из упомянутых горных отрогов. Здесь представлена одна из самых примечательных и привлекательных диковинок такого рода, которую можно увидеть в этой или любой другой стране. Ручей шириной около семи ярдов, имеющий общее направление около 15 градусов к юго-западу, проходит здесь через холм, возвышающийся на двести-триста футов над поверхностью потока, извиваясь через огромную подземную пещеру, или грот, крыша которого сводчата особым образом и поднимается на высоту от тридцати до семидесяти или восьмидесяти футов над полом. Стены этой гигантской пещеры местами поднимаются перпендикулярно на высоту пятнадцати-двадцати футов, а в других местах образованы сводчатой крышей, начинающейся непосредственно от пола. Ширина туннеля варьируется от пятидесяти до ста пятидесяти футов. Его русло представляет собой непрерывную кривую, напоминающую букву S; сначала изгибаясь вправо при входе с верхней стороны, затем влево, снова вправо и затем снова влево при достижении входа с нижней стороны. Такова его своеобразная форма, что наблюдатель, стоящий в точке примерно посередине его подземного пути, полностью лишен возможности видеть любой из входов и вынужден пробираться в темноте на расстоянии около двадцати ярдов, занимающих промежуточную часть туннеля. Когда солнце находится близко к меридиану и его лучи падают на оба входа, свет, отраженный от обоих концов туннеля, способствует смягчению темноты этой внутренней части до состояния сумерек.

Протяженность туннеля от верхнего до нижнего конца, следуя его изгибам, составляет около 150 ярдов; на этом расстоянии поток падает примерно на десять футов, издавая при прохождении по каменистому руслу приятный рокот, который становится еще более приятным благодаря его отражению от крыши и стен грота. Выстрел из мушкета производит грохочущий звук, сменяющийся гулом в туннеле, который оказывает оглушительное воздействие на уши.

Холм, через который ведет это необычное отверстие, спускается в направлении с востока на запад поперек линии ручья и обеспечивает очень удобный проход для дороги, которая пересекает его в этом месте, имея уклон в только что упомянутом направлении около четырех градусов.

Горные породы, встречающиеся в этой части страны, — это преимущественно песчаник и известняк, залегающие почти горизонтальными пластами, с редкими прослойками глинистого сланца. Смесь двух первых часто встречается среди чередований, представленных этими породами. Разновидность породы, напоминающая французский бутовый камень, в изобилии встречается на притоке Бутчерс-Форк реки Пауэлл, примерно в двадцати милях к северу от Природного туннеля. Окаменелости более или менее обильны в этих и других породах. Ископаемые кости интересного характера были найдены в нескольких местах. Многочисленны пещеры с селитрой. Впадины, карстовые воронки и подземные пещеры являются поразительно характерными чертами не только местности, прилегающей к Природному туннелю, но и региона, расположенного в целом между Камберлендскими горами и Голубым хребтом, или Аппалачами. Битуминозный уголь с его обычными спутниками в изобилии встречается в северных частях этого региона; а в промежуточных и южных частях в большом изобилии можно встретить железо в различных соединениях, часто магнитное, вместе с тальковыми породами и т. д.

Горы в этой окрестности — долгота от 82° до 84° з. д. от Гринвича, широта от 35° до 36° с. ш. — являются одними из самых высоких в хребте Аллегейни. Несколько вершин в этой части хребта, среди которых можно перечислить Роан, Унака, Болд, Блэк и горы Пауэлл, поднимаются на высоту не менее четырех тысяч пятисот футов над уровнем моря.

Мистер Федерстонхо отмечает, что Природный туннель не был пробит в скале в результате длительного воздействия проточной воды, что очевидно не только из пещеристой структуры местности в целом, но и из формы горы Пауэлл, в отроге которой туннель проходит поперечно.

Мистер Федерстонхо далее заключает, что туннель является естественной полостью в скале, ибо, если бы это было не так, «очевидно, что ручей отклонился бы от своей линии; он последовал бы вдоль основания холма и обогнул бы крайнюю точку».

Мало что известно о геологии страны, в которой расположен этот туннель, несмотря на популярность природных мостов штата. Представленная перед нами скала, по-видимому, принадлежит к тому классу, который геологи обычно называют «перфорированными горами», которые, как некоторые полагают, были пробиты, по крайней мере частично, упорным трудом человека. «Такие явления, — отмечает Мальт-Брюн, — однако, являются лишь эксцентричностями природы и отличаются от пещер только тем, что имеют сквозной проход. Пьер-Пертюиз в горах Юра и Позилиппо близ Неаполя являются примерами такого рода. Торгхат в Норвегии пронизан отверстием высотой 150 футов и длиной 3000 футов. В определенные времена года можно видеть, как солнце направляет свои лучи из одного конца этого свода в другой. Рядом с Новой Зеландией есть каменная арка, через которую во время прилива проходят морские волны». Последняя, один из островов Пирси, будет найдена гравированной и описанной в «Зеркале», том XIX, стр. 145.

ПОКОЙНЫЙ СЭР ВАЛЬТЕР СКОТТ.

(From the Note Book of a Tourist.)

Летом 1829 года я совершил поездку по приграничью. 16 августа я прибыл в Мелроуз. Я приехал на крыше дилижанса из Джедборо в компании двух интеллигентных молодых людей: молодого англичанина (по-видимому, состоятельного) и русского дворянина. Мы остановились в гостинице «Джордж», где обнаружили около пяти туристов, благоухающих альбомами для рисования и записными книжками, пьющих тодди и поджидающих случая увидеть местную знаменитость — сэра Вальтера. Прожорливость, с которой они поглощали любые анекдоты о нем, была забавной. Вечером начался проливной дождь. Я предвидел это еще на пути из Джеддарта. Эйлдонские холмы надели свою туманную шапку — верный признак дождя; на самом деле они являются барометром этого района. Тогда я убедил своих двух спутников отказаться от посещения аббатства в тот вечер. Мы пригласили старого Дэвидсона, хозяина гостиницы, и мои спутники подвергли его допросу, длившемуся три долгих часа. Один маленький случай, произошедший недавно, показал мне, что он представляет некоторый интерес. Я запишу его. Около месяца назад бедная сумасшедшая появилась у ворот Абботсфорда. Она хотела видеть сэра Вальтера. Слуга отказал ей во входе, но таково было рвение бедной женщины, что старый Сондерс, по ее настойчивой просьбе, пошел и сообщил своему хозяину, «что какая-то бедная помешанная девушка стоит у ворот и плачет, как ребенок». У сэра Вальтера было добрейшее сердце; «О, впустите ее, бедняжку», — сказал он. Женщина, едва войдя, упала на колени в благоговейном трепете перед сэром Вальтером. Ее история была проста. Она была родом из Абердина; она была замужем за молодым фермером из тех мест и незадолго до этого родила прекрасного ребенка, первый залог их любви. Родовые муки повредили ее душевное равновесие, и, ускользнув от бдительности своих опекунов, она однажды вечером отправилась на поиски великого чародея, чьи произведения в более счастливые часы очаровывали ее своей красотой. Она путешествовала неделю; расстояние от Абердина до Абботсфорда составляло около ста пятидесяти миль. Она прошла каждый шаг пешком. Сэр Вальтер сделал все, что мог, чтобы успокоить ее расстроенный ум и помочь восстановить ее истощенное тело. Но спустя некоторое время он счел целесообразным воспользоваться своей судебной властью и поместить ее в безопасное место, пока не будут получены точные сведения о ее друзьях и родственниках. Джедборо — окружной город Роксбурга; и туда отправляют всех странников этого и менее благородного происхождения. У старого Дэвидсона из «Джорджа» была заказана почтовая карета, и когда она оказалась у дверей Абботсфорда, сэр Вальтер убедил бедную девушку сесть в нее, пообещав сопровождать ее «на прогулке». Она вошла, ожидая, что он последует за ней. Дверь мгновенно захлопнулась, и почтальон, стегая и пришпоривая лошадей, умчался в одно мгновение. Она издала пронзительный крик, дико огляделась вокруг и предалась самому мучительному отчаянию, воскликнув с глубочайшим пафосом: «Ах! обманщик, неужели и ты меня обманул!» — а затем она откинулась назад в карете и погрузилась в глубочайшее молчание.

18 августа. Отправился осмотреть руины аббатства Драйбург. Навестил капитана (ныне сэра Дэвида) Эрскина, от которого получил самый любезный прием. Его экономка выступила в роли моего экскурсовода и провела меня по почтенным руинам. Эти изъеденные временем руины стоят на северном берегу Твида, которым они почти окружены, и подпираются холмами, покрытыми лесом с богатейшей листвой. Аббатство, как и современный особняк владельца, полностью утопает в зелени. Вокруг этого лесного уголка Твид извивается в форме красивого полумесяца, и сцена чрезвычайно интересна, охватывая как лес и воду, так и горный и скалистый пейзаж. Все это вызывает чувства самого приятного, благоговейного спокойствия. Место, однако, у которого я остановился, было часовней Святой Марии: «здесь, — сказал я себе, — будет спать могучий менестрель, когда его арфа умолкнет!» — и здесь я принес обетную дань в предвкушении, которой тысячи последуют за мной, теперь, когда его, увы, слишком верно, больше нет. У маленькой железной ограды я стоял и сказал: «здесь будет спать Скотт»: в этом судьба меня не обманула. Он покоится там сейчас. Мир его праху!

20 августа. Снова в аббатстве сегодня вечером. Было бы абсолютной глупостью записывать то, что я видел или думал об этом примечательнейшем монастырском сооружении. Каждый альбом обладает им во всей красоте его сказочной архитектуры; его табернаклями, нишами и навесами, статуями, шпилями, фронтонами, башенками и узорами сводов.

Декоративная работа выполнена наиболее изысканно. Молдинги до сих пор настолько остры, что кажутся только что вышедшими из-под резца каменщика. Окно и дверь южного трансепта — самые совершенные из руин. Дневной свет окна составляет двадцать четыре фута на шестнадцать, разделенных четырьмя импостами. Узоры и выступы — все в декоративном стиле готики. Оно снабжено краббами и ползучей листвой. На южном трансепте находится ряд ниш, навесов и табернаклей; а консоли, поддерживающие статуи, вырезаны с гротескными фигурами; некоторые изображают монахов с капюшонами на головах, другие — музыкантов, играющих на различных видах инструментов; некоторые из них выглядят весьма отвратительно. Сэр Вальтер приобрел слепки многих из этих гротескных фигур, которые, во время визита в Абботсфорд, я заметил размещенными на потолке зала. Он одел их в новое платье, более подходящее к светской обстановке их нынешнего местоположения. Но я всегда пускаюсь в рассуждения о «лавке», когда речь заходит об архитектуре. Позвольте мне рассказать о происшествии этой ночи. Когда я расхаживал по главному нефу аббатства, к воротам подъехала карета. «Сэр Вальтер Скотт!» — сказал смотритель, проходя мимо меня, чтобы встретить его. Вышла дама. Я услышал «доброй ночи!», отвеченное человеком в карете, который уехал вместе с ней. Кто бы это мог быть, подумал я про себя. Было темно — дама продвигалась величественным шагом. Я отошел в сторону. «В этих глубоких уединениях и страшных кельях!» — показалось мне, я услышал, как она сказала. Она поднялась на колокольню. «Кто эта дама?» — спросил я смотрителя, когда он вошел. «Это, сэр, — сказал он, — госпожа Хеминс, писательница-поэтесса, которая гостит у мистера Локхарта, и она приехала только что в карете сэра Вальтера, и она хочет побыть одна, сэр, сама по себе». Я понял намек и направился к «Джорджу» и своему стакану тодди, не желая лишать мир тех песен, которые Мелроуз, шум Твида и полночь, несомненно, вдохновили бы прекрасную писательницу.

23 августа. В Галашилсе, полусельском, полупромышленном городке на берегах «славных, славных вод Галы». Не имея счастья добраться до Абботсфорда из Мелроуза, я отправился через холм, который смотрит вниз на Галашилс, к этому пункту назначения. Об Абботсфорде мне не нужно давать отчет. Но мой подход к нему не был лишен интереса.

По прибытии на вершину холма, возвышающегося над Твидом, он внезапно предстал моему взору. Я смотрел вниз на земли, на которых он расположен, как на карту. Мастерство и трудолюбие сэра Вальтера не менее примечательны в его сельских работах, чем в литературных. Дом стоит в голом, бесплодном уголке Селкиркшира (я думаю), но благодаря восхитительному управлению он окружил его прекрасным, выносливым молодым лесом и совершенно изменил его внешний вид.

У подножия холма я сел в лодку на пароме и, отдыхая посреди потока, Твида, огляделся вокруг. Я увидел человека на противоположном берегу, появляющегося и исчезающего в лесу, который спускается к самой кромке воды. Я приблизился. Он был одет в короткий зеленый пиджак и кепку и забавлялся выходками большой собаки. Место — время — воздух — походка — все совпало: «Кто это, девочка?» — сказал я своей маленькой лодочнице; «Это, сэр? это он сам, это шериф». Да, это был человек — он сам — гордость Шотландии — ее хвастовство — интеллектуальный маяк ее холмов — это был сэр Вальтер Скотт!

3 сентября. В Селкирке. В гостинице Митчелла, где меня представили знаменитому Джейми Хоггу, Эттрикскому пастуху. Он приехал, кажется, с ярмарки, проходившей у Эйлдонских холмов. Мы выпили кувшин тодди. Наш разговор перешел на церковную службу церкви Шотландии, и мы ударились в поэзию, обсуждая псалмы. Я указал пастуху, что можно добиться доброй славы, переложив Псалмы Давида и заменив варварства Стернхолда и Хопкинса. Джеймс настаивал, что нынешнее издание, используемое в Шотландии, нельзя улучшить. Он сказал, что этот вопрос обсуждался в Генеральной Ассамблее, и к сэру Вальтеру Скотту обращались с просьбой предоставить улучшенную версификацию, но он ответил, заявив, что было бы труднее заставить людей принять их, чем предоставить таковую. Любое изменение в этом отношении рассматривалось бы как нечто немногим лучшее, чем святотатство, и поэтому он посоветовал сохранить нынешнюю форму. «Уотти — разумный малый, — сказал пастух, фамильярно говоря о сэре Вальтере, — и если бы он приложил руку к нашей почтенной псалмодии, я бы бросил в него вошь, хотя я всегда любил этого человека, как своего собственного брата».

В последние годы жизни сэр Вальтер посещал в графствах Бервик, Роксбург и Селкирк различные места, которые его графическое перо описало и включило в свое менестрельство и романтику. Летом, когда были сделаны предыдущие заметки, я случайно оказался в Келсо и однажды совершил поездку, чтобы навестить достойного священника соседнего прихода, в котором расположена знаменитая пограничная башня Смейлхолм, место действия страшной легенды, воплощенной в поэме «Канун Святого Иоанна».

Мы доехали до нее: она расположена на скале или хребте, высоко в северном ряду холмов, Ламмер-Мур, которые берут начало от великолепной долины Тевиот и Твид, открывая безграничный вид на восток и запад; юг ограничен Чевиотскими горами и английской границей.

Мы обнаружили, что башня занята группой людей, и преподобный мистер С. поскакал вперед, чтобы доложить, на случай, если нас сочтут незваными гостями. Он вернулся вскоре, и это был не кто иной, как сам сэр Вальтер с несколькими членами своей семьи, которые сопровождали его, чтобы проститься в последний раз с башней Смейлхолм. Как я позже слышал, он был в самом приподнятом настроении и повторял поэму для удовольствия своей компании в той впечатляющей манере, которой он славился, придавая необходимый эффект своим собственным сочинениям. Компания привезла с собой холодную закуску: перед уходом сэр Вальтер осмотрел прекрасный вид у своих ног, Твид и Тевиот, встречающиеся в сестринской прелести и соединяющие свои воды в долине, с золотыми полями Англии вдалеке; когда, наполнив бокал вина, он с пылом выпил, к чему все присоединились, «за обе стороны Твида».

I.

СТАРИННЫЕ АНГЛИЙСКИЕ ДОСПЕХИ.

(From a Correspondent.)

До времени Эдуарда I доспехи можно различать по названиям: треллированные, кольчатые, рустрированные, масклированные, чешуйчатые, тегулированные, однокольчужные и полосчатые. Метод треллирования не был должным образом установлен: вероятно, он состоял из кожаных ремней, скрещенных и расположенных так, чтобы образовывать большие квадраты, расположенные под углом, с круглой кнопкой или заклепкой в центре каждого. Кольчатые состояли из плоских стальных колец, расположенных вплотную друг к другу на стеганом полотне. Рустрированные были не чем иным, как одним рядом плоских колец, примерно вдвое больше тех, что использовались ранее, наложенных наполовину друг на друга, так что два верхних частично покрывали одно нижнее. Масклированные: кольчуга, состоящая из нескольких слоев льна, покрытых ромбовидными стальными пластинами, соприкасающимися друг с другом и перфорированными: так названы из-за их сходства с ячейками сети. Чешуйчатые: сформированы из маленьких стальных кусочков, подобных рыбьей чешуе, частично перекрывающих друг друга. Этот вид использовался только во время правления Генриха II и Ричарда I. Тегулированные состояли из маленьких квадратных пластин, частично покрывающих друг друга, подобно черепице.

Однокольчужные доспехи состояли из колец, установленных на ребро на стеганом полотне. Они вошли в употребление около конца правления Иоанна и продолжали частично носиться до правления Эдуарда I. В начале правления Генриха III они покрывали не только голову, но и руки, ноги и ступни. Они были очень тяжелыми, а также кольца могли быть срезаны ударом меча; последнее обстоятельство, возможно, привело к изобретению полосчатых доспехов, которые состояли из параллелограммных металлических кусков, пришитых к полотну, расположенных так, чтобы складываться перпендикулярно друг над другом, подобно частоколу, и удерживаемых на своих местах кожаными полосками или обручами.

Теперь мы переходим к двойной кольчуге, состоящей из переплетенных колец, которая впервые появилась в триумфальное правление Эдуарда I. Говорят, что она азиатского изобретения и состояла из четырех колец внутри пятого, каждое из которых было заклепано. Одинарная кольчуга носилась крестоносцами во времена Генриха III; а когда количество колец удваивалось, она становилась двойной кольчугой. Ее большими преимуществами были компактность и гибкость. Лошади теперь также были облачены в кольчугу.

В конце правления Эдуарда III двойная кольчуга стала настолько покрываться стальными пластинами, что вскоре они полностью вытеснили ее. Поэтому это называлось смешанным типом. Двойная кольчуга, из-за своего веса, давила на грудь; чтобы исправить это, был придуман стальной нагрудник, который, будучи помещенным под низ, не давал кольчуге давить на желудок. Горло защищалось кольчужным покрытием, которое окружало шею и свисало до плеч, подобно пелерине.

Теперь мы переходим к латам. В правление Генриха IV принятие смешанных доспехов вскоре показало на опыте бесполезность сохранения кольчатой кольчуги. Бедра и ноги больше не покрывались двойной кольчугой, а руки — лишь частично. Была добавлена спинная пластина, которая вместе с нагрудником образовывала кирасу. Во время использования смешанных доспехов руки, бедра, колени и ноги покрывались металлическими пластинами; а для рук были изобретены латные перчатки с пальцами, называемые латными рукавицами.

От Завоевания до времени Ричарда III мода заключалась в том, чтобы ездить с опущенными носками; после этого периода пятка опускалась, а носок поднимался. Шпоры не привинчивались к доспехам до времени Генриха V.

Никакой более высокой степени совершенства в доспехах не было достигнуто, чем во время правления Ричарда III. Контур костюма был наиболее элегантным, мастерство — наиболее искусным, а выбор украшений — полон вкуса.

НРАВЫ И ОБЫЧАИ.

РОЖДЕСТВО В ХЕРЕФОРДЕ.

В графстве Херефорд некоторые из римских и феодальных церемоний практикуются до сих пор. В канун Старого Рождества на кукурузных полях многих ферм зажигается тринадцать костров, двенадцать из них по кругу, а один вокруг шеста, гораздо большего и выше остальных, в центре. Эти костры величаются именами Девы Марии и двенадцати апостолов, причем леди находится посередине; и пока они горят, рабочие удаляются в какой-нибудь сарай или флигель, где они созерцают яркость апостольского пламени. В этот сарай они приводят корову, на рога которой насажен большой сливовый пирог, и, собравшись вокруг животного, старейший рабочий берет ведро сидра и с большой торжественностью обращается к корове со следующими строками:

«За твою милую морду и белый рог,

Бог пошлет твоему хозяину хороший урожай зерна,

И пшеницу, и рожь, и ячмень, и все виды зерна,

И в следующем году, если будем живы, мы снова выпьем за тебя».

После чего стих скандируется хором всеми присутствующими.

Затем они плещут сидром в морду корове, когда она сильным взмахом головы сбрасывает сливовый пирог на землю; и если он падает вперед, это предзнаменование того, что следующий урожай будет хорошим; если назад, то неблагоприятным. Это начало сельского праздника, который обычно затягивается до следующего утра.

РОЖДЕСТВО В МЕКСИКЕ.

«Рождество в Гвадалахаре, — говорит мистер Харди, — это время большого веселья. Порталы (колоннады), которые намного лучше, чем в городе Мехико, и бесконечно более многочисленны, все хорошо освещены свечами, окруженными цветными бумажными абажурами, стоящими на маленьких столиках, которые демонстрируют большой ассортимент сладостей и фруктов. Дамы и джентльмены прогуливаются, изысканно одетые, под порталом и превращают его в модный променад. — С семи до десяти, возможно, нет ни одной семьи во всем городе, которая не совершила бы несколько прогулок в своих самых нарядных платьях, чтобы стать свидетелем выставки сладостей — посмотреть и показать себя. Возможно, стоит дать путешественнику легкий намек относительно 25 декабря: все, что взято взаймы в этот день, никогда не возвращается. Это, короче говоря, для мексиканцев, которые называют его «La noche buena», то же самое, что День дурака для нас. Поэтому, путешественник, берегись! Это повод для большого веселья и развлечения».

У.Г.К.

НОВОГОДНИЕ ПОДАРКИ.

Обычай новогодних подарков очень древний и раньше был широко распространен. Суверен принимал подарки от своих придворных и главных фаворитов, а также имел обыкновение делать подарки определенным лицам; принц, однако, всегда заботился о том, чтобы подарки, которые он получал, значительно превышали по стоимости те, которые он дарил. О епископе Латимере записано, что однажды он преподнес своему господину, Генриху VIII, вместо суммы в золоте в качестве новогоднего подарка, Новый Завет, с листом, загнутым на Послании к Евреям, гл. xiii, ст. 4, — обратившись к которому, король нашел текст, хорошо подходящий в качестве наставления для него самого. Королева Елизавета обеспечивала себя гардеробом и драгоценностями в основном за счет новогодних подарков. Доктор Дрейк привел список некоторых из этих подарков; — среди пунктов мы находим следующее: «Большинство пэров и пэресс королевства, епископы, главные государственные чиновники, свита ее величества, даже такие низкие, как мастер кладовой и главный повар, все дарили ее величеству рождественский подарок — состоящий либо из суммы денег, драгоценностей, безделушек, либо одежды. Архиепископ Кентерберийский обычно давал 40 фунтов, архиепископ Йоркский 30 фунтов, а другие прелаты от 10 до 20 фунтов. Пэры давали в той же пропорции; — в то время как пэрессы преподносили богатые платья, нижние юбки, сорочки, чулки, подвязки и т. д. Ее врач преподнес ей коробку иностранных сладостей; а от своего аптекаря она получила коробку имбирных цукатов и коробку зеленого имбиря. Амбруаз Лупо подарил ей коробку струн для лютни; а Смит, королевский мусорщик, преподнес ее величеству два рулона батиста».

У.Г.К.

ЗАКОНЫ О РОСКОШИ.

Эти законы были созданы для ограничения излишеств в одежде, дорогой мебели, еде и т. д.

Залевк, древний философ и законодатель Греции, постановил, что ни одна женщина не должна ходить в сопровождении более чем одной служанки по улице, если только она не пьяна. Он запретил употребление вина, иначе как в качестве лекарства и т. д.

Среди римлян существовали законы о роскоши, ограничивающие количество гостей на пирах; — не только хозяин пира, но и все гости также подлежали наказанию. Было также постановлено, что на любом обычном пиру нельзя тратить более десяти ассов. Десять ассов были ценой овцы.

Роскошь была ограничена в Англии в 1337 году; где прелаты и знать были ограничены двумя блюдами за каждый прием пищи и двумя видами пищи в каждом блюде, за исключением великих праздников. Всем, кто не владел земельным владением в 100 фунтов в год, также было запрещено носить меха, шкуры или шелк; а использование иностранной ткани было ограничено только королевской семьей — всем остальным оно было запрещено. Эдикт был издан Карлом VI во Франции, который гласит: «Пусть никто не осмеливается угощать более чем супом и двумя блюдами», 1340 г.

Законы о роскоши были приняты в Англии в прежние времена против остроносых туфель, коротких дублетов и длинных пальто. Денди древних дней носили клювы или острия своих туфель настолько длинными, что они мешали им при ходьбе, и они были вынуждены привязывать их к своим коленям; изысканные джентльмены крепили свои серебряными или позолоченными серебряными цепочками, а другие шнурками. Этот нелепый обычай был в моде с 1382 года; но был запрещен под страхом штрафа в 20 шиллингов и проклятия духовенством в 1467 году.

В правление короля Генриха IV, Кемден говорит — Гордыня настолько вошла в ногу, что было провозглашено, что никто не должен носить туфли шириной более шести дюймов в носках; а другие одежды были настолько короткими, что при Эдуарде IV было постановлено, чтобы никто, кроме лорда, не носил мантию или халат, если они не такой длины.

П.Т.У.

БРАЧНЫЙ ОБЫЧАЙ.

Следующий необычный, хотя и весьма полезный обычай, ранее существовал в Англии: а именно — «Обычно перед девушкой, когда она должна была выйти замуж и прийти жить в дом своего мужа, несли прялку, нагруженную льном, и веретено, висящее на ней, с тем намерением, чтобы она могла помнить о том, чтобы жить своим трудом». Вышеизложенное извлечено из «Трактата, в котором игра в кости, танцы, тщеславные пьесы или интерлюдии; с другими праздными времяпрепровождениями, обычно используемыми в день субботний, доказаны авторитетом слова Божьего и древних писателей; Джоном Нортбруком, служителем и проповедником слова Божьего».

ЮВЕНИС.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРИЧУДЫ.

Перс, говорят, скорее вынесет удушье, чем будет раздувать огонь своим дыханием; индиец видит высшее совершенство в том, чтобы вымазаться коровьим навозом; мусульманин верит, что он очищен от всех своих грехов омовением головы и рук: единственный вопрос для него заключается в том, «должна ли церемония начинаться с локтя или с кончиков пальцев»; но настолько велика разница во мнениях по этому поводу, что если два магометанина встречаются в пути и приветствуют друг друга с братской привязанностью, то один начинает свое омовение с кончиков пальцев, а другой с локтя, они мгновенно расходятся и становятся смертельными врагами.

ВАЛЬТЕР Э.К.

РЕСТРОСПЕКТИВНЫЕ ЗАМЕТКИ.

ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ.

В 1635 году Карл I приказал своему почтмейстеру открыть сообщение между Лондоном и Эдинбургом и т. д. В 1653-4 годах доходы почтового отделения сдавались в аренду Государственным советом и Протектором за 10 000 фунтов в год. Некоторое представление об их постепенном увеличении можно получить при прочтении следующего:

1664 £21,000 1674 43,000 1685 65,000 1688 76,318 1697 90,505 1710 111,467 1715 145,227 1744 235,492 1775 345,321 1785 463,753 1793 607,268 1814 2,005,987

С 1814 года мистер Маккаллох считает, что доход почтового отделения был примерно стабильным.

АНТИКВАРИУС.

КРЕСЛО БЕДЫ.

BEDE'S CHAIR.

Эта любопытная реликвия хранится в ризнице древней церкви в Джарроу, в двух милях от Саут-Шилдса, в графстве Дарем. Это большое дубовое кресло, по преданию, являвшееся сиденьем ВЕЛИКОГО БЕДЫ, выдающейся гордости монастыря, часть церкви которого сохранилась в Джарроу. Кресло сформировано очень грубо и, за исключением спинки, имеет большой возраст. Чтобы принадлежать Беде, ему должно быть одиннадцатьсот лет; но нет точно достоверных свидетельств того, что оно принадлежало этому ученому писателю. Говорят, что датчане и норманны разграбили монастырь, забрав все его ценности; хотя разумно предположить, что монахи сохранили бы сиденье своего настоятеля с большим благоговейным вниманием и придавали бы ему большее значение, чем любому другому предмету мебели. Мистер Фосбрук, прилежный антиквар, ссылается на него как на кресло Беды в аккредитованной манере; то есть как на нечто само собой разумеющееся, без примечаний или комментариев сомнения.

Достопочтенный Беда родился в Уирмуте в 672 году н. э., всего через несколько лет после введения христианства в Нортумберленде. В возрасте семи лет он был принят в монастырь своего родного места, где его детский ум приобрел основы тех знаний, которые сделали его память бессмертной. Когда ему было всего девятнадцать, он был рукоположен в дьяконы; и даже в столь раннем возрасте считался образцом благочестия и прилежной жизни: впоследствии он был переведен в новую обитель в Джарроу, где продолжал учиться на протяжении всей своей долгой жизни. Результаты его монастырского уединения представляют собой яркую страницу даже в эти темные века. «Таков был авторитет его трудов, что, будучи лишь скромным монахом в самом отдаленном, варварском и недавно обращенном из саксонских княжеств, он достиг (что было даже тогда) исключительной чести быть самым знаменитым писателем христианского мира на протяжении более чем одного столетия». Его великий труд озаглавлен «Церковная история», подробно описывающая церковные и гражданские события; что было, действительно, неизбежно, когда церковники были единственными людьми знания. Беда верил в чудесные вмешательства и честно рассказывал о них; тем не менее, наши обязательства перед его трудолюбием неоценимы. Ему мы обязаны всеми нашими знаниями об английской истории, от высадки саксов в Кенте до его времени (почти три столетия), и всей нашей достоверной информацией относительно различных племен, которые тогда населяли остров: из него очевидно, что труд под названием «Саксонская хроника» копирует длинные отрывки. Беда также перевел Евангелие от Иоанна на английский язык; и говорят, что копия некоторых Посланий Святого Павла, написанная рукой Беды, до сих пор хранится в библиотеке Тринити-колледжа в Кембридже. Его труды, опубликованные в Базеле, составляют восемь томов фолио.

Беда умер 26 мая 735 года, на шестьдесят третьем году жизни. Сначала он был похоронен в своем собственном монастыре, но его останки были впоследствии перенесены и захоронены в Даремском соборе; и, будучи впоследствии канонизированным, он был внесен в римский календарь святых. Его характер так описан Уильямом Мальмсберийским: — «Он был человеком, который, хотя и родился в крайнем углу мира, свет его знаний распространился на все части земли. Все часы, которые он мог уделить от монастырских упражнений молитвы и пения в хорах днем и ночью (в которых он был постоянен и очень набожен), он самым прилежным образом проводил в учебе и делил все свое время между ней и своими молитвами».

Кресло — не единственный памятник Беде, сохранившийся в этой окрестности. Примерно в одной миле к западу от Джарроу находится колодец, до сих пор называемый колодцем Святого Беды, к которому было принято, почти до середины прошлого века, привозить больных детей и, после того как бросали туда кривую булавку, окунать их для восстановления здоровья: вокруг колодца также, в каждый канун Иванова дня, было большое стечение окрестных жителей с кострами, музыкой и танцами. Мистические свойства колодца нетрудно объяснить: поскольку было вполне разумно связать восстановительные эффекты холодного купания со святостью; а ликование у источника было показателем радости людей в связи с именем, дорогим им благодаря мудрости, добродетели и благожелательности его обладателя.

ЗОЛОТОБОЙНОЕ ДЕЛО.

В начале XVII века большое удивление вызвало обнародование факта, что парижские золотобойцы могли произвести 1600 листов, или 105 квадратных футов, из одной унции золота; но удивление публики удвоилось, когда после открытия тонкой кожи, используемой сейчас, они обнаружили, что из того же количества можно произвести 147 квадратных футов.

АНТИКВАРИУС.

ПАМЯТНИК КРЕСТОНОСЦУ.

В главном северном нефе Уинчестерского собора, в темном уголке, непосредственно примыкающем к стене хора, находится изуродованное изваяние крестоносца, лежащего на продолговатом камне. Фигура вооружена с ног до головы, в кольчуге, с мечом и щитом, на последнем из которых изображены, поквартально, два быка, идущие, с ошейниками и колокольчиками, и три снопа, являющиеся гербом знатного рода Де Фуа, из которого происходил Капталь де Бюк, один из первых рыцарей Подвязки в начале основания Ордена. На плите, помещенной перпендикулярно к прилегающей стене хора, находится несколько щитов, украшенных гербами королевских семей Англии, Франции, Кастилии, Леона и т. д. Не осталось никакой надписи, чтобы указать, для кого предназначалась эта фигура; но Галл в своих «Древностях Уинчестера» приводит следующую надпись, существовавшую на памятнике: — «Hic jacet Willielmus comes de insula Vana, alias Wincall»; приход с таким названием лежит на реке Итчин и мог ранее быть изолированным. Смотритель Уинчестерского собора, в ответ на запрос, сделанный редактором «Антикварного и топографического кабинета», сказал, что это рыцарь по имени Фокс, очевидно, имея в виду Де Фуа. Эта фигура сильно пострадала от иконоборцев во время захвата Уинчестера Кромвелем. Среди прочих увечий они полностью отрубили правую ногу, оставив только ступню, соединенную с лежащим львом, на которого опирается фигура.

Эта гравюра будет воспринята внимательным исследователем как интересный образец погребальной архитектуры старых времен; и, судя по изуродованным остаткам, ее первоначальная красота напомнила бы нам замечание одного антикварного писателя — что он никогда не видел прекрасного памятника вне Англии.

(Monument of a Crusader, in Winchester Cathedral.)

ОБЩЕСТВЕННЫЕ ЖУРНАЛЫ.

ИЗБРАННЫЕ АФОРИЗМЫ.

(From 144, in Fraser's Magazine.)

Вполне возможно приготовить из крыжовника шампанское, не уступающее тому, что получается из винограда. Exempli gratiâ: лорду Хэддингтону, который является первоклассным знатоком вин, подали бутылку поддельного и бутылку настоящего шампанского и попросили определить, где какое. Он принял продукт из крыжовника за настоящий напиток; и многие люди, слывущие хорошими знатоками, поступали точно так же.

Если положить в заварочный чайник кусочек сахара размером с грецкий орех, чай заварится вдвое быстрее. Этот факт хорошо известен коммивояжерам и пассажирам дилижансов.

Члены дилетантских обществ, как правило, круглые ослы: их бесконечные разговоры об изящных искусствах, рисунке, колорите, гармонии, композиции, светотени, ракурсах, дизайне и тому подобном способны вызвать тошноту даже у лошади. Это тем более невыносимо, что они абсолютно ничего не смыслят в предмете и имеют о произведениях гениев примерно такое же представление, как свинья об изобретениях Уатта или Дедала.

В то время как подобные педанты бесконечно болтают на такие темы, люди, действительно выдающиеся в изящных искусствах, никогда не говорят об этом ни слова. Голдсмит хорошо описывает это в своем рассказе о сэре Джошуа Рейнольдсе:

К тщеславным глупцам он был холоден и строг,

Их суждениям внять он никак не мог;

Когда ж о Рафаэлях, Корреджо вели они спор,

Он лишь нюхал табак, отводя в сторону взор.

Когда я вижу человека, который делает вид, что сомневается во всем, что слышит, я никогда не колеблюсь назвать его ослом. Великий сомневающийся — это напыщенный и самодовольный педант. Как забавно видеть, как этот болван трясет своей пустой головой, кривит губы в усмешке и закатывает свои нелепые, бессмысленные глаза в сомнительном недоверии, когда слышит что-то, в чем, как он полагает, проницательно усомниться! Такие люди воображают, что быть великим скептиком означает быть мудрым; тогда как в их случае это проистекает из врожденной флегматичности и глупости.

Спорщики и пустомели — неизменно ослы.

Если вы хотите расположить к себе кого-либо, говорите сколько угодно о его или ее делах и как можно меньше о своих собственных. Люди сами по себе такие законченные эгоисты, что не могут терпеть эгоизм в других.

Человек, который не может наслаждаться абсурдом и остроумием и к тому же требует удовлетворительного обоснования для всего, что сказано или сделано, — философствующий болван.

Лучшая зубная пудра в мире — армянская глина, пенни которой хватит человеку на шесть месяцев.

Если человек называет вас лжецом, весьма нелепо вызывать его на дуэль по этому поводу. Эта церемония не доказывает, что вы не лжец; она лишь показывает, что у вас хватает мужества стоять на расстоянии двенадцати шагов, пока в вас стреляют из пистолета — вероятно, без пули.

Женщина, принимающая нюхательный табак, — это отвратительно, если только она не очень преклонных лет — скажем, восьмидесяти и более, — когда это скорее подобает, чем наоборот.

Девушки от четырнадцати до семнадцати лет любят подражать женщинам в одежде и питают слабость к длинным шалям, которые придают этим юным созданиям степенный вид. Когда же они становятся женщинами на самом деле, они слишком склонны менять курс и принимать наряды и манеры девочки.

Сложенный хорошо мужчина всегда кажется ниже, чем он есть; то же самое касается и хорошо сложенной женщины.

Рассказчик или любитель анекдотов — это мерзость, которую следует изгонять из всех благопристойных обществ. Человек с оригинальным и по-настоящему мощным умом никогда не прибегает к анекдотам, если только не для иллюстрации какого-либо общего принципа. Женщины и слабые мужчины все склонны к этому пороку. Если человек такого рода начинает докучать компании своей болтовней, единственное лекарство — притвориться глухим, что порой бывает очень удобным недугом.

Совет поварам. Жареные каштаны, натертые или нарезанные ломтиками, — отличное дополнение к начинке для индеек или гусей.

Еще один совет. При варке лосося разрезайте рыбу от головы до хвоста; если вы этого не сделаете, а будете варить целиком или разрежете поперек посередине, приготовить ее тщательно невозможно, так как толщина спины и плеч такова, что если снаружи она будет готова, то внутри останется почти сырой. На Твиде и в других лососевых районах последний способ считается отвратительным.

Умный слуга почти всегда вспыльчив. Причина очевидна: превосходный талант всегда сопровождается гордостью, которая должна сталкиваться со множеством мелких неприятностей в положении прислуги.

Никогда не хвалите и не говорите о своих детях другим людям; ибо, поверьте, никто, кроме вас самих, не интересуется ими ни на грош.

Яйца чаек, сваренные вкрутую и съеденные холодными с перцем, солью, уксусом и горчицей, — восхитительное блюдо для завтрака. У многих людей есть антипатия к таким яйцам; но это происходит оттого, что они едят их всмятку, когда у них всегда есть рыбный привкус. Попробуйте их, как сказано выше, и они изменят свое мнение по этому вопросу.

Если у человека есть большой талант к разоблачению фокусов, вы можете смело назвать его болваном. Я никогда не встречал умного человека, который стоил бы хоть грош в деле разоблачения таких трюков.

Я питаю глубокое почтение к великим лжецам определенного класса. По этой причине барон Мюнхгаузен, майор Лонгбоу и Фердинанд Мендес Пинто — мои особые любимцы. Люди такого склада неизменно добродушны, великодушны и щедры; и в любой день угостят вас бутылкой вина, если вы окажете им любезность, выслушав их приключения.

Важно для пьяниц. Если за час до того, как сесть за выпивку, вы примете гран-другой опиума, вы сможете выдержать гораздо большее количество спиртного, чем обычно. Этот факт ускользнул от внимания Макниша.

Некоторые глупые люди полагают, что воображение и философия несовместимы. Болваны! Разве Бэкон, величайший из философов, не был одним из самых одаренных воображением людей? В трудах Шекспира, Мильтона и Скотта больше истинной философии, чем во всех трудах всех метафизиков, когда-либо существовавших.

Образованная женщина, на обычном языке, означает ту, которая хорошо поет и танцует, знает немного по-французски, немного по-итальянски, немного рисует, немного вышивает и не знает многого ни о чем, за исключением модных романов, в которых она большой знаток.

Альбом дамы обычно стоит посмотреть как психологическую диковинку, в значительной степени указывающую на вкус и чувства его владелицы.

Если человек занимает у вас шиллинг и, когда вы требуете долг, притворяется, что забыл об этом, вы можете с большой долей уверенности записать его в лжецы.

Когда человеку удобно солгать, он должен выдать что-нибудь увесистое, раз уж взялся за это. Если большая ложь служит его цели лучше, чем маленькая, зачем колебаться между ними, когда грех в обоих случаях одинаково велик? Первая имеет то преимущество, что при обнаружении ее чудовищность может быть настолько велика, что позволит выдать ее за шутку, чего никогда нельзя сделать с последней.

Героические лжецы, такие как барон или майор, — это славный род; но те, кто практикует этот грех по мелочам и постоянно лжет о пустяках, — презренная компания, и их следует держать за пятки и окунать головой вниз в бочонок с кислым пивом.

Люди, которые являются или воображают себя хорошими певцами, — большие зануды. Манеры, которые они принимают в компании, совершенно невыносимы. Если их просят спеть, они с видом самого лицемерного смирения притворяются, что на самом деле не могут петь — что их голос не в порядке — что они охрипли и так далее; при этом они все время жаждут выступить, лишь желая, чтобы их упрашивали, дабы повысить свою значимость и разжечь любопытство компании. И это еще не худшее; ибо как только они исполнят одну песню, они вызываются спеть дюжину, перемежая интервалы между своими выступлениями педантичными рассуждениями о музыке и подавляя любого, кто осмеливается высказать свое мнение по этому поводу. Этих людей, будь то любители или профессионалы, нужно искоренять; и лучший способ добиться их свержения и свести их к их природной ничтожности — это, в первую очередь, принять их слова за чистую монету и не настаивать на том, чтобы они пели. Поступая так, они немедленно обижаются и хранят молчание весь оставшийся вечер. Те же замечания относятся к музыкальным людям в целом, будь то скрипачи, флейтисты, горнисты, барабанщики на фортепиано и т. д. Эти индивидуумы не могут думать ни о чем, кроме своего любимого занятия, и воображают, что весь мир в равной степени заинтересован в нем. Оторвите музыканта от музыки, и он окажется самым невежественным из животных. Хорошая история в иллюстрацию этого рассказывается о мадам Каталани. Находясь на большом приеме в Вене, где присутствовал Гете, она была очень удивлена тем огромным уважением, с которым относились к этому прославленному человеку. Наведя справки о его имени, она узнала, что это знаменитый Гете. «Знаменитый!» — сказала сирена. «Какую музыку он сочинил? Да я никогда о нем не слышала!»

Среди многих людей бытует нелепый предрассудок против ската. Если эту рыбу подвесить и просушить день или два, затем нарезать ломтиками, приготовить на решетке и съесть с маслом, это будет очень вкусно.

Примечание: самка ската нежнее самца.

Люди, которые увлекаются загадками, шарадами и т. д., неизменно жалкие создания; как и те, у кого есть талант разгадывать такие пустяки. То же самое относится и к каламбурщикам. Человеку с выдающимся талантом трудно сочинить каламбур или решить загадку. По последней причине Эдип, должно быть, был ослом.

Факт. Девять десятых кетчупа, который продается в магазинах, — это гнусная смесь печени и рыбьей икры, приправленная уксусом, перцем и другими специями. Если вы хотите настоящий продукт, вы должны достать грибы и приготовить его сами.

ФЕРДИНАНД VII ИСПАНСКИЙ.

Нет при дворах Европы такого, о котором было бы известно так мало, как о мадридском, и, безусловно, нет такого европейского монарха, чей характер и привычки были бы так старательно искажены, как у Фердинанда. Впервые увидев этого монарха, мы едва могли поверить своим глазам. Прогуливаясь в садах Ретиро, в то время переполненных публикой, мы встретили дородного пожилого джентльмена, совершенно без сопровождения, одетого в простой синий сюртук и нанковые брюки. Это был Фердинанд, El Rey absoluto, которого мы в своем воображении долго рисовали темными красками Мурильо. На лице, которое, как мы ожидали, должно было быть отмечено всеми темными и яростными страстями Чезаре Борджиа, мы увидели выражение добродушия — полное отсутствие высокомерия, и уж тем более свирепости; на самом деле, он был настолько совершенно не похож по внешности на все, что мы заранее вообразили, что с некоторым трудом могли убедить себя, что наш экскурсовод не злоупотребляет нашей доверчивостью. Столько же, значит, стоит и представление о том, что он никогда не осмеливается выйти из своего дворца, не будучи окруженным грозной охраной. Пожалуй, ни одного монарха не видят чаще без охраны, и никто не выказывает меньше страха за свою личную безопасность, чем тиран Фердинанд.

Люди всех партий в Мадриде говорят о нем как о человеке не порочном от природы, но одинаково склонном к добру или злу, в зависимости от направления, приданного ему к одной из этих двух целей, что проистекает из лукавой лености характера, который, осознавая свою собственную неспособность, полагается на другого. Оставьте ему, говорят они, только имя короля, его секретарей, его камердинеров и его любимые развлечения — дайте ему его гаванские сигары (партию которых он ежедневно посылает офицеру караула), — и он охотно согласится на любые перемены, которые могут быть ему предложены. Ошибки или пороки Фердинанда объясняются его запущенным и дефектным образованием; не было приложено никаких усилий, чтобы подготовить его к его высокому положению.

В духе партийности он вышил юбку для Пресвятой Девы, исключительно с целью угодить и задобрить духовенство; ибо в душе Фердинанд скорее предан удовольствиям, чем религии. В своих привычках он удивительно домоседлив; он встает рано и проводит большую часть дня в покоях своей жены, которую страстно любит. Королева сочетает в себе очень грациозную фигуру с интересным выражением лица, которое иногда носит оттенок печали. Таков Фердинанд Испанский, чья фактическая кончина раскроет сцены, которые в настоящее время почти не поддаются политическому расчету.

Фердинанд был женат четыре раза: 1-й — на Марии Антуанетте, дочери короля Обеих Сицилий; 2-й — на своей племяннице, инфанте Португальской Марии Изабелле; 3-й — на принцессе Марии Жозефе-Амелии, дочери принца Максимилиана Саксонского; и, наконец, на своей нынешней королеве Марии Карлетте, дочери покойного короля Неаполитанского. — Metropolitan.

ЗАМЕТКИ ЧИТАТЕЛЯ.

ПРЕИМУЩЕСТВА И НЕДОСТАТКИ ЭМИГРАЦИИ В БРИТАНСКУЮ АМЕРИКУ.

Одним из недостатков эмиграции является разлука с друзьями навсегда. Время и расстояние, несомненно, постепенно стирают из нашего сознания самые дорогие воспоминания; но при неблагоприятных обстоятельствах, которые порой встречаются на пути каждого смертного в самых благоприятных ситуациях, грудь эмигранта, и особенно женщины-эмигрантки, должна быть «уязвлена мыслями о доме» при сравнении многих удобств, комфорта и общества, которыми они наслаждались на своей родине и которые не будут доступны им в их новой стране в течение многих лет, а возможно, и в течение всей их жизни. Тщетные пожелания вернуться в свою страну были высказаны многими, кто с ужасом смотрел на трудности, с которыми им пришлось столкнуться при первом поселении. Труд, необходимый для расчистки леса от гигантских деревьев, ужасает человека, которому не на что рассчитывать, кроме физической силы собственного тела; и если его силы были подорваны скудным питанием, возникшим из-за отсутствия работы до периода его эмиграции, и если у него есть жена и большая семья, зависящие от него в плане поддержки, этот труд должен выполняться в самом начале в мучительной степени. Все укрытие, на которое он может рассчитывать в первую зиму своего пребывания, — это дом из сложенных вместе деревьев, а его деревянная мебель должна состоять из грубейших конструкций, вытесанных из древесины, которую он сам срубил. Хотя воздух чист и бодрящ, интенсивность холода зимой намного выше, чем он может себе представить, а жара летом в течение короткого периода настолько велика, что вызывает волдыри на коже, если оставить ее открытой для воздействия солнечных лучей. Разнообразие температуры в сезонах вызывает дополнительные расходы на обеспечение одеждой для зимы. Комары роятся в каждом новом поселении и досаждают всем, жаля и вызывая воспаленные пятна на теле. Говорят, что натирание пораженных мест крепким уксусом облегчает боль. Костры из влажной щепы, зажженные у дверей хижин, предотвратят проникновение этих надоедливых насекомых. Когда расчистка сделана, комары не так досаждают. Они обитают в основном в лесах и вблизи болот и вылетают в жаркую погоду. Маленькая черная муха также очень досаждает, садясь в волосы утром и вечером. Сон полностью пропадает, когда они совершают атаку, и они вызывают самое неприятное ощущение.