«Зеркало литературы, развлечений и наставлений. Том 10, № 273»

ЗЕРКАЛО ЛИТЕРАТУРЫ, РАЗВЛЕЧЕНИЯ И НАСТАВЛЕНИЯ.

Vol. 10. No. 273.] SATURDAY, SEPTEMBER 15, 1827 [PRICE 2d.

МАВЗОЛЕЙ ГАСПАРА МОНЖА.

(Редактору «Зеркала».)

Сэр, — поскольку один из ваших корреспондентов любезно предоставил вам рисунок тюрьмы, спроектированной мною для города и графства Норидж, которым вы украсили недавний номер «ЗЕРКАЛА», я тешу себя надеждой, что гравюра с рисунка мавзолея Гаспара Монжа, который я сделал во время пребывания в Париже в 1822 году, также будет интересна читателям вашего ценного небольшого сборника. Гаспар Монж, чей прах покоится на кладбище Пер-Лашез в Париже в великолепном мавзолее, был профессором геометрии в Политехнической школе в Париже и вместе с Деноном сопровождал Наполеона Бонапарта в его памятной экспедиции в Египет; один — чтобы делать зарисовки архитектурных древностей и скульптур, а другой — географические описания этой древней страны. Он вернулся в Париж, где помогал Денону в публикации его трудов о древностях. После его кончины ученики Политехнической школы воздвигли этот мавзолей в память о нем как свидетельство своего уважения по проекту, созданному его другом, господином Деноном. Мавзолей выполнен в египетском стиле, с которым Денон был хорошо знаком.

В верхней части под навесом на постаменте установлен бюст Монжа; навес открыт спереди и сзади. В верхней части карниза высечен египетский крылатый шар, обвитый змеями, символизирующий время и вечность; а на фризе ниже выгравирована следующая строка:—

А. ГАСПАР МОНЖ.

По бокам верхней части начертано следующее memento mori (помни о смерти):

УЧЕНИКИ

ПОЛИТЕХНИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ.

А. Г. МОНЖУ.

ГРАФУ ПЕЛУЗСКОМУ.

Под этой надписью высечен углубленный рельеф цветка египетского лотоса в вертикальном положении; на задней стороне мавзолея указан год смерти Гаспара Монжа. Тело находится в склепе внизу.

Г. 1820.

Монж был человеком значительных заслуг как геометр и при жизни занимал выдающееся положение среди своих современников во французской школе того времени. Он является автором нескольких работ, но самая популярная из них называется «Начертательная геометрия Г. Монжа, члена Института наук, литературы и искусств, Политехнической школы; члена Консервативного сената, великого офицера ордена Почетного легиона и графа Империи».

Предисловие к этой работе интересно, поскольку в нем подчеркивается необходимость сделать геометрию частью национального образования и указывается на благотворные результаты, которые из этого проистекут. Ниже приводится перевод:—

Чтобы избавить французскую нацию от зависимости, в которой она даже в настоящее время вынуждена находиться по отношению к иностранной промышленности, необходимо прежде всего направить национальное образование на познание тех объектов, которые требуют точности, до сих пор совершенно игнорировавшейся; приучить руки наших художников к обращению с различными инструментами, необходимыми для измерения различных степеней работы и выполнения их с точностью; тогда мастер осознает точность, которая потребуется в различных работах, и сможет придать ей необходимое значение. Чтобы наши художники с юности стали знакомы с геометрией и были в состоянии овладеть ею, необходимо, во-вторых, сделать популярным знание большого числа природных явлений, которые незаменимы для прогресса промышленности; тогда они извлекут пользу для продвижения общего образования нации, которая благодаря счастливому обстоятельству имеет в своем распоряжении основные ресурсы, необходимые для этого. Наконец, необходимо распространять среди наших художников знания о достижениях искусств и машин, цель которых — либо уменьшить ручной труд, либо придать результату труда больше единообразия и точности; и в этих вопросах, надо признаться, нам многое предстоит почерпнуть у иностранных государств. Все эти взгляды могут быть осуществлены только путем придания нового направления национальному образованию.

Это должно быть сделано, во-первых, путем ознакомления всех интеллектуально развитых молодых людей (рожденных в достатке) с использованием начертательной геометрии, чтобы они могли использовать свой капитал более выгодно как для себя, так и для нации, а также для тех, у кого нет иного состояния, кроме образования, чтобы их труд приносил им большее вознаграждение. Это искусство имеет две основные цели: первая — точно представлять с помощью чертежей, имеющих только два измерения, объекты, которые имеют три измерения и поддаются строгому определению; с этой точки зрения это язык, необходимый человеку гения, когда он задумывает проект, и тем, кто должен осуществлять его руководство; и, наконец, художникам, которые сами должны выполнять различные части.

Вторая цель начертательной геометрии — выводить из точного описания тел все, что необходимо следует из их форм и их взаимного расположения; в этом смысле это средство поиска истины, поскольку оно предлагает постоянные примеры перехода от известного к неизвестному, и, поскольку оно всегда применяется к объектам, поддающимся мельчайшим доказательствам, необходимо, чтобы оно составляло часть плана национального образования. Оно не только подходит для упражнения интеллектуальных способностей великого народа и тем самым способствует совершенствованию человечества, но также необходимо всем рабочим, чья цель — придать определенным телам заданные формы, и именно главным образом из-за того, что методы этого искусства были слишком мало распространены или, по сути, почти полностью игнорировались, прогресс нашей промышленности был столь медленным. Мы внесем свой вклад в придание выгодного направления национальному образованию, сделав нашего молодого художника знакомым с применением начертательной геометрии к графическим построениям, которые необходимы в большинстве искусств, и используя эту геометрию в представлении и определении элементов механизмов, посредством которых человек с помощью сил природы оставляет для себя, в некотором роде, в своих операциях не что иное, как труд своего интеллекта. Не менее выгодно расширять знания о тех явлениях природы, которые могут быть обращены на пользу искусств. Очарование, которое сопровождает их, преодолеет отвращение, которое люди в целом испытывают к ручным операциям (которые большинство считает болезненными и утомительными), поскольку это заставит их находить удовольствие в упражнении своего интеллекта; таким образом, в формальной школе должен быть курс начертательной геометрии.

До сих пор у нас нет хорошо составленного элементарного труда по этому искусству, потому что до настоящего времени ученые люди проявляли к нему слишком мало интереса, или же оно практиковалось лишь в неясной манере людьми, чье образование было недостаточно обширным, и они были неспособны донести результаты своих размышлений. Курс, состоящий только из устных лекций, был бы абсолютно безрезультатным. Поэтому необходимо, чтобы для курса начертательной геометрии практика и исполнение сочетались с изучением методов; таким образом, ученики будут упражняться в графическом построении начертательной геометрии. Графические искусства имеют общие методы, с которыми мы можем ознакомиться только с помощью линейки и циркуля. Среди различных применений, которые могут быть сделаны из начертательной геометрии, есть два, которые примечательны как своей универсальностью, так и своей изобретательностью; это построения перспективы и строгое определение теней. Эти две части могут быть окончательно рассмотрены как завершение искусства описания объектов.

Р. БРАУН.

АЛЬБОМ БЕЗДЕЛЬНИКА; ИЛИ, ОЧЕРКИ О ЛЮДЯХ И ВЕЩАХ.

ЛУЧЕЗАРНЫЙ МАЛЬЧИК.

Прошло уже более двадцати лет с тех пор, как покойный лорд Лондондерри впервые гостил у одного джентльмена на севере Ирландии. Особняк был таким, в каких, по легендам, обитают призраки. Он был связан со многими воспоминаниями об исторических временах, а мрачный характер его архитектуры и дикость окружающего пейзажа были призваны наполнить душу тем тоном меланхолии и возвышенности, который — если не считать его предрасположенностью к встрече с теми неземными сущностями, которые незримы для нашего взора в моменты менее священных чувств, — бесспорно является состоянием ума, в котором воображение возбуждается наиболее легко, а рассудок наиболее благоприятно склонен к доверчивому восприятию своих видений. Комната, отведенная лорду Лондондерри, также была призвана способствовать такому настроению. Благодаря своей антикварной обстановке; темным и богато украшенным резьбой панелям обшивки; зияющей ширине и высоте камина, выглядящего как открытый вход в гробницу, окружающие украшения которой, казалось, образовывали скульптуры и антаблемент; портретам суровых мужчин и женщин с жестким взглядом, выстроенным в стройную процессию вдоль стен и хмурящимся с презрительной враждебностью на выродившегося захватчика их мрачных покоев и почтенных залов; огромным, темным, тяжелым и сложным драпировкам, которые скрывали окна и висели с мрачным величием погребальных убранств вокруг похожего на катафалк предмета мебели, предназначенного для его кровати, — лорд Л., входя в свои покои, мог ощутить некоторую душевную подавленность и, окруженный таким миром меланхолических образов, мог, возможно, почувствовать себя более чем обычно склонным поддаться влиянию суеверий. Невозможно, чтобы эти чувства были связаны с какими-либо опасениями. Страх признан могущественным хозяином над видениями воображения. Он может «вызвать духов из бездны» — и они приходят, когда он их зовет. Он дрожит в предвкушении надвигающегося зла, а затем встречает в каждой проходящей тени субстанцию сна, от которого дрожал. Но это не могло быть источником образа, представшего перед взором лорда Лондондерри. Страх — это качество, которое, как известно, никогда не было присуще характеру Стюартов. Лорд Лондондерри осмотрел свою комнату — он ознакомился с формами и лицами древних владельцев особняка, которые сидели прямо в своих эбеновых рамах, чтобы принять его приветствие; а затем, отпустив камердинера, он лег в постель. Его свечи еще не успели погаснуть, как он заметил свет, мерцающий на драпировках высокого балдахина над головой. Сознавая, что в камине нет огня, что шторы закрыты, что в комнате еще несколько мгновений назад была полная темнота, он предположил, что какой-то незваный гость мог случайно войти в его комнату; и, поспешно повернувшись к стороне, откуда исходил свет, увидел — к своему бесконечному изумлению — не форму какого-либо человеческого посетителя, а фигуру прекрасного мальчика, который, казалось, был облачен в лучи мягкого и умеренного сияния, которые бледно исходили от его стройной фигуры, подобно слабому свету заходящей луны, и делали объекты, находившиеся ближе всего к нему, тускло и неясно видимыми. Дух стоял на небольшом расстоянии от стороны кровати. Уверенный, что его собственные способности не обманывают его, но подозревая, что его могут разыграть изобретательностью кого-то из многочисленных гостей, которые в то время гостили в том же доме, лорд Лондондерри направился к фигуре. Она отступила перед ним. По мере того как он медленно продвигался, форма с равными шагами медленно удалялась. Она вошла в огромную арку вместительного камина, а затем погрузилась в землю. Лорд Л. вернулся в свою постель, но не для отдыха. Его разум был измучен размышлениями о необычайном событии, которое с ним произошло. Было ли это реально? — было ли это работой воображения? — было ли это результатом обмана? — все это было непостижимо. Он решил утром не упоминать о явлении, пока не понаблюдает за манерами и лицами семьи: он осознавал, что если был применен какой-либо обман, его авторы будут слишком довольны своим успехом, чтобы скрыть тщеславие своего триумфа. Когда гости собрались за столом для завтрака, взгляд лорда Лондондерри тщетно искал те скрытые улыбки — те хитрые взгляды — то молчаливое общение между сторонами, которыми обычно выдают себя авторы и пособники таких домашних заговоров. Все, по-видимому, шло своим обычным чередом. Разговор быстро перетекал от тем, предоставляемых моментом, без какого-либо стеснения, которое отмечает компанию, занятую каким-то секретным и более интересным спором и пытающуюся предоставить возможность для его введения. Наконец, герой рассказа оказался вынужден упомянуть о событиях ночи. Это было самое необычайное — он боялся, что ему не поверят: и затем, после всей должной подготовки, история была рассказана. Те из его слушателей, кто, подобно ему, были незнакомцами и гостями в доме, были уверены, что должно быть, был применен какой-то обман. Семья одна казалась совершенно спокойной и невозмутимой. Наконец, джентльмен, у которого гостил лорд Лондондерри, прервал их различные догадки на этот счет, сказав: — «Обстоятельство, которое вы только что пересказали, должно естественно казаться самым необычайным для тех, кто недолго был обитателем моего жилища и не знаком с легендами, связанными с моей семьей; для тех, кто знаком, событие, которое произошло, послужит лишь подтверждением старой традиции, которая давно рассказывается об этой комнате, в которой вы спали. Вы видели Лучезарного мальчика; и это предзнаменование процветающей судьбы; — я бы предпочел, чтобы об этой теме больше не упоминалось».

Вышеупомянутое приключение — одно из очень часто рассказываемых о покойном маркизе Лондондерри; и приводится со слов джентльмена, которому сам этот вельможа его рассказал. — Альбом.

ПЕРЕКРЕСТОК.

(Для «Зеркала».)

Мне мнилось, на вершине гор

Стояла Слава, глядя вниз;

А в тихой долине внизу

Лежала Любовь, где нашла ее Фантазия;

В то время как вдалеке над желтой равниной

Сверкающее Богатство владело обширными владениями.

Слава была облачена в свет; и ступала

Блестящим путем перед собой,

Он смотрел с пылом, как бог,

И стремился к небесам над ним;

Вспышка метеора — его сияющий глаз,

Крик трубы — его мелодия.

Но Любовь была облачена в сладкие розы,

И зефиры шептали рядом с ним,

Цветы цвели у его ног,

И птицы щебетали возле него:

Его глаза, казалось, излучали мягкое сияние,

Ибо слезы и улыбки смешались там.

Веселое Богатство продемонстрировало великолепную свиту.

(И Фантазия вскоре заметила его,)

Лежа, в великолепном наряде,

С Роскошью рядом с ним;

Он жил под высоким куполом,

Который Гордость и Удовольствие сделали своим домом.

Что ж; ища Счастье, я поспешил,

И, пока Надежда парила надо мной,

Я спросил, куда убежала нимфа,

Ибо четыре дороги сошлись передо мной —

Взобралась ли она на высоту выше,

Или грелась с Богатством, или спала с Любовью?

Я остановился — ибо на одинокой тропе,

Под мрачными плачущими ивами,

Завернутый в свой саван угрюмого гнева,

Самоубийца спал,

Иссушенная ветвь опаленного тиса,

Чтобы отметить место, хмурилась над ним.

Я плакал — думая, что мой ближний,

(Часто доведенный до безумия,)

Преследует призраков ложной Славы, затем

Теряет счастье и небеса:

Я плакал — ибо, о! казалось, это

Скорбная мораль, предназначенная для меня!

Но вот! пришел старый путник,

Посланный Мудростью, чтобы направлять меня,

Опыт было имя пилигрима,

И так он, казалось, упрекал меня —

«Дурак! Счастье ушло по дороге,

Которая ведет к спокойной обители Добродетели!»

ДЖЕССИ ХАММОНД.

МОЯ ЗАПИСНАЯ КНИЖКА.

№ XXI.

ОРДАЛИИ.

Четыре вида ордалий (судебных испытаний) в основном использовались нашими германскими предками: — 1. «Бой», или поединок; во время которого зрители должны были молчать и вести себя тихо под страхом потери руки или ноги; палач с острым топором. 2. «Огненная ордалия», в которой обвиняемый мог доказать свою невиновность, держа в руках раскаленное железо или проходя с завязанными глазами среди огненных лемехов. 3. «Ордалия горячей водой», во многом схожая с предыдущей. 4. «Ордалия холодной водой»: это не нуждается в объяснении, поскольку считается высшей, когда речь идет о ведьме. Крестная ордалия была зарезервирована для духовенства. Они, если их обвиняли, могли доказать свою невиновность, проглотив два освященных кусочка, взятых с алтаря после соответствующих молитв. Если эти фрагменты застревали в горле священника, он ipso facto (в силу самого факта) считался осужденным; но у нас нет записей о таких осуждениях.

ДРАГОЦЕННОСТИ.

Не прощайте человека, который дает вам плохое вино более одного раза. Это больше, чем оскорбление. Прекратите знакомство, если дорожите своей жизнью.

Если вы видите полдюжины недостатков у женщины, можете быть уверены, что у нее есть сотня достоинств, чтобы уравновесить их. Я люблю ваших порочных и боюсь ваших безупречных женщин. Когда вы видите так называемую безупречную женщину, бойтесь ее, как красивую змею. Способность полностью скрывать недостатки, которые у нее должны быть, сама по себе является серьезным пороком.

Если вы не найдете в комнате человека других книг, кроме четырех или пяти, включая «Красную книгу» и общий альманах, вы можете считать этого человека либо гением, либо ослом; — среднего не дано.

Глаз никогда не ошибается. Человек может дисциплинировать мышцы лица и голос, но в глазах есть нечто, выходящее за рамки воли, и мы таким образом часто обнаруживаем, что они прямо противоречат языку.

Я никогда не знал по-настоящему достойного человека, который протягивал бы один палец, это всегда признак холодного сердца; а тот, кто бессердечен, положительно бесполезен, хотя может быть отрицательно безвреден.

Прекратите знакомство с любой дамой, которая подписывает письмо «покорная ваша».

Всегда действуйте в присутствии детей с величайшей осмотрительностью. Они замечают все, что вы делаете, и большинство из них мудрее, чем вы можете себе представить.

Люди гениальные — самые податливые мужья. У дурака слишком высокое мнение о своем дорогом «я» и слишком низкое о женском, чтобы им было легко управлять.

Страсть к сладостям и слабый интеллект обычно идут рука об руку.

Я знал многих дураков, которые были обжорами, но никогда не знал ни одного, который был бы гурманом.

Привязанность женщин — самая удивительная вещь в мире; она не устает — не слабеет — не боится — не остывает. Она подобна нафте, которую ничто не может погасить, кроме топчущей ноги смерти.

Существует язык цветов, который очень красноречив — философия, которая поучительна. Природа, кажется, сделала их эмблемами женщин. Робкий подснежник, скромная фиалка, вялая примула, застенчивая лилия, кичливый тюльпан, бойкая календула, низко склоненная краснеющая маргаритка, гордая наперстянка, смертоносный паслен, сонный мак и сладкий одинокий шиповник — все это типы.

У. К. Б. — М.

Существует набор злобных, болтливых, благоразумных сплетников, как мужчин, так и женщин, которые убивают репутацию, чтобы убить время; и ограбят молодого человека его доброго имени, прежде чем у него появятся годы, чтобы узнать цену этому. — Шеридан.

НРАВЫ И ОБЫЧАИ ВСЕХ НАРОДОВ.

№ XII.

БИРМАНСКАЯ КАЗНЬ.

Сцена произошла в Рангуне, а страдальцами были люди отчаянного характера, заслуживавшие смерти. На небольшом расстоянии от города, на дороге, известной армии под названием «Сорок первая линия», находится небольшое открытое пространство, которое раньше было огорожено перилами: и здесь обычно казнили всех преступников. По этому случаю было воздвигнуто несколько виселиц высотой с человека, и собралась большая толпа бирманцев, чтобы потешить свои глаза кровавой сценой, которая должна была последовать.

Когда преступники прибыли, их привязали к деревянным рамам с вытянутыми руками и ногами, и главный палач, обходя каждого, отмечал куском мела на боку человека, в каком направлении его помощник (который стоял позади него с заточенным ножом) должен сделать разрез. На одном человеке он описал круг на боку; другому начертили прямую линию по центру живота; третий был обречен на другой способ смерти; а некоторым «повезло» быть обезглавленными. Когда эти приготовления были завершены, помощник подошел к человеку, отмеченному кругом, и, схватив нож, вонзил его по рукоять в его бок, затем медленно и преднамеренно поворачивая его, он закончил круг! Бедный несчастный вращал глазами в невыразимой агонии, стонал и вскоре после этого испустил дух; тем самым лишив этих человеческих извергов удовлетворения, которое доставили бы им его затянувшиеся мучения. Остальные пострадали таким же образом; и, судя по образцам изуродованных трупов, которые я видел, я не думаю, что этот рассказ преувеличен. Повешение — это наказание, которое редко, если вообще когда-либо, применяется.

Способ, которым совершаются более легкие наказания, характерен для бирманцев и, насколько я могу понять, согласно нашему произношению, называется «таунг». Делинквент обязан встать на колени, а человек стоит над ним с согнутым локтем и сжатым кулаком. Он сначала быстро бьет его по голове локтем, а затем скользит им вниз, пока его костяшки не повторяют удар, при этом локоть одновременно наносит сильный шлепок по плечам. Это повторяется до тех пор, пока не становится очень суровым наказанием, которое может быть доведено до крайности. — «Два года в Аве».

РЕСТРОСПЕКТИВНЫЕ ЗАМЕТКИ.

МЕНЮ НА ДРЕВНЕЙ ИНСТАЛЛЯЦИИ.

Ниже приводится точная копия оригинала, хранящегося в Тауэре в Лондоне: —

Джордж Невилл, брат великого графа Уорика, при своем вступлении в должность архиепископа Йоркского в 1470 году устроил пир для знати, дворянства и духовенства, на котором он потратил:

300 четвертей пшеницы, 300 бочек эля, 104 бочки вина, 1 бочонок пряного вина, 80 жирных быков, 6 диких быков, 300 свиней, 1004 валуха, 300 боровов, 300 телят, 3000 гусей, 3000 каплунов, 100 павлинов, 200 журавлей, 200 козлят, 2000 цыплят, 4000 голубей, 4000 кроликов, 204 выпи, 4000 уток, 400 цапель, 200 фазанов, 500 куропаток, 4000 вальдшнепов, 400 ржанок, 100 кроншнепов, 100 перепелов, 1000 яиц, 200 ржанок, 4000 оленей и ланей, и косуль, 155 горячих пирогов с олениной, 1000 блюд желе, 4000 холодных пирогов с олениной, 2000 горячих заварных кремов, 4000 таких же холодных, 400 тартов, 300 щук, 300 лещей, 8 тюленей, 4 морские свиньи.

На этом пиру граф Уорик был распорядителем; граф Бедфорд — казначеем; лорд Гастингс — контролером, со множеством благородных офицеров-служителей.

1000 поваров. 62 кухонных работника. 515 судомойщиков.

ЖЕНА СЕРЖАНТА.

Драма с таким названием шла с выдающимся успехом в текущем сезоне в Английском оперном театре. Сюжет основан на следующем ужасном происшествии, которое действительно имело место в Ирландии в 1813 году и которое мы извлекаем из колонок ирландской газеты того же времени. Повествование мощно проработано в «Ноуланах», во второй серии «Сказок О'Хары», и мистер Бэним является автором как романа, так и драмы: —

«Речь Джорджа Смита, Уильяма Смита и Джеймса Смита, которые были недавно казнены в Лонгфорде за убийство Джеймса Рейли, коробейника, недалеко от Лейнсборо, была опубликована. Она дает следующее описание бесчеловечного преступления, за которое они пострадали:

«Раскрытие этого убийства, как предрешено Всевышним, было сделано Маргарет Армстронг, женой сержанта Армстронга из 27-го пехотного полка, находившегося на вербовочной службе в Атлоне. Она шла к своему мужу, когда ее нагнал этот торговец. Он спросил ее, как далеко она идет — она ответила, что в Атлон, к мужу, и сказала, что, поскольку становится поздно, а денег мало, она постарается добраться туда сегодня ночью. Он тогда ответил: «моя бедная женщина, пусть это вас не торопит, я сам иду в Атлон, и на следующем перекрестке есть ночлег, в котором я намерен остановиться, послушайтесь совета, не идите дальше сегодня ночью, и я оплачу ваши расходы». Когда они пришли в дом, он попросил кровать для себя и другую для женщины, и заказал ужин; когда с этим было покончено, он оплатил счет и, достав свой бумажник, пересчитал 150 фунтов, которые отдал на хранение Джорджу Смиту, и удалился спать; женщина также пошла к себе, семья сидела до двенадцати; после чего, когда человек крепко спал и все было тихо, мы (трое Смитов) вошли в комнату, где лежал человек; мы вытащили его из постели и перерезали ему горло от уха до уха; мы сохранили его кровь в оловянном блюде и положили тело в бочку из-под льняного семени, среди перьев, в которой мы его укрыли. «Позаботьтесь и сделайте то же самое с женщиной», — сказала наша мать. Мы соответственно подошли к ее кровати и увидели ее руки, вытянутые из постели; мы поднесли свечу к ее глазам, но она не пошевелилась в течение всего времени, так как Бог был на ее стороне; ибо если бы мы предположили, что она видела совершенное нами убийство, она разделила бы ту же участь с покойным человеком. На следующее утро, когда она встала, она спросила, встал ли человек? Мы ответили, что он ушел двумя часами ранее, оставил ей шесть пенсов и взял с собой ее узел. «Неважно», — сказала она, — «ибо я увижу его в Атлоне». Когда она ушла, я (Джордж Смит) оделся в одежду моей сестры и, перейдя поля, встретил ее, я спросил ее, как далеко она идет? Она сказала, что в Атлон: я тогда спросил ее, где она ночевала? Она сказала мне, что у некоего Смита, в очень приличном доме, где она встретила очень хорошее угощение. «Этот дом имеет дурную славу», — сказал я. «Я не могу сказать этого о них», — сказала она, — «ибо они хорошо со мной обращались». Не прошло много времени, как мы увидели сержанта и двух рекрутов, идущих по дороге; на что она воскликнула: «вот мой муж идет мне навстречу; он знал, что я иду к нему». Я немедленно свернул с дороги и направился обратно к дому. Когда она встретила мужа, она упала в обморок; а придя в себя, она рассказала ему об убийстве и о том, как она спаслась с жизнью. Муж немедленно пошел и взял охрану, и нас взяли в плен; дом был обыскан, и изуродованное тело найдено в бочке». Трое монстров, как упоминается, были приговорены к казни прямо из зала суда.

АНЕКДОТЫ И ВОСПОМИНАНИЯ.

Заметки, подборки,

Анекдот и шутка:

Наши воспоминания;

С серьезностями для более серьезных людей.

АДВОКАТУРА — МАСТЕР СВИТКОВ.

Надо признать (говоря о покойном Вице), что он действительно был способен раздражать любого трезвого, степенного мастера своими выходками и проказами с тех пор, как стал судьей. Я помню его вполне спокойным, хорошим человеком: со спальней и кухней в цокольном этаже дома № 11, Нью-сквер; и его столовой наверху, служившей также для консультаций: и его походы, время от времени, только чтобы сыграть партию в вист и выпить стакан негуса в «Серлс»; — но теперь он — совершенный «Месье Тонсон» для всех континентальных путешественников. Никогда нельзя взять полицейскую книгу в отелях на дороге в Италию, чтобы сэр Джон Лич не смотрел вам в лицо. На днях в «Клош» в Дижоне (я больше никогда туда не поеду и прошу сэра Джона оказать мне любезность также отозвать свое покровительство — «Парк» стоит двадцати таких), зевая над бутылкой «Кот д'Ор», я спросил официанта, кто из моих соотечественников недавно был здесь. «Ви, сэр, у нас был де Милор Лич». — «Лорд Лич?» — «Уи, месье; — ме, Фаншетт, аппорте ле ливр иси пур месье — ле вуаля». — «А, ха! Сэр Джон Лич; я вижу». — «А к'иль э бон анфан! к'иль э гэ!» — воскликнул гарсон. — «А! к'иль э эмабль!» — вздохнула Фаншетт. — Войдите в маленькое бюро банкира Де Молена в Лозанне — (кстати, это любимая комната историка Гиббона, и если вы посетите дом из любопытства относительно его бывшего обитателя, вы будете рады, что вам позволят остаться и поговорить с нынешним владельцем, ибо более почетного, либерального и лучше информированного человека не существует) — там, я говорю, в зеркале над каминной полкой вы увидите карточку сэра Джона Лича. Милан — Флоренция — то же самое. У Торлонья то же самое. Затем в Неаполе: идите в «Сан-Карлос»; и если вы попадете за кулисы, спросите Браккини, поэта театра, который долго был в Англии; «Cospetto di Bacco!» — воскликнет он: «il degn uomo, quel Vice Cancelliere: il Cavaliere Licci! — Gran Dio! quale talento per la musica! — Cappari! egli ha guadagnato i cuori di tutte le donne Napolitane». Я, конечно, ожидаю услышать, как он однажды удивит адвокатуру, невольно затянув «O Pescator delle onde» или «Sul margine del Rio» в Суде Свитков; и, как в Древней Греции (говорят), судебные прения распевались, давайте еще надеяться услышать аргумент, представленный на мотив «They are a' noddin, noddin, noddin»; ответ, изложенный andante; реплику, данную в bravura, и решение, вынесенное presto. Со всеми его недостатками (если они таковы, чего я не признаю), нынешний Мастер Свитков — хороший судья и способный человек; — «un peu vif, peut-etre», как могла бы сказать Фаншетт; и более чем приятно видеть того, кто посвятил свою жизнь изучению права, наслаждающимся собой в более легких занятиях, после того как достиг ранга и достоинства в профессии; и после того, как пунктуально и удовлетворительно выполнил важные обязанности дня, ища в его конце и участвуя в веселье, которое предлагает общество. Это говорит о добром сердце и веселом нраве; тогда как, когда мы слышим о неприязни к музыке, причем самого высокого качества, мы не можем не вспомнить «Тот, у кого нет согласия сладких звуков» внутри себя; — но я не буду продолжать цитату. Кроме того, если бы нашлись люди, достаточно глупые, чтобы винить сэра Джона за его социальные склонности, он мог бы ответить им так, как это сделал парижский кучер. — «Что это было?» — «Ну, французского Иегу судили в 1818 году за какой-то несчастный случай, вызванный его кабриолетом, перед Уголовным судом Парижа; когда, выслушав доказательства, президент трибунала объявил, что он оправдан, но что суд считает своим долгом порицать его, и что он порицается соответственно». — «Порицается!» — воскликнул Иегу; — «Порицается! — Я не совсем понимаю вашу честь; — но — но — помешает ли это мне держать вожжи и управлять экипажем?» — «Нет!» — сказал судья. — «Тогда, со всем уважением к вашей чести, я просто смеюсь над этим», — сказал кучер, кланяясь. — «И я тоже», — сказал президент, также вставая, чтобы покинуть суд. — «Новый ежемесячный журнал».

ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВО.

КАРТОНЫ РАФАЭЛЯ.

Эти картоны были выполнены знаменитым Рафаэлем, когда он работал в залах Ватикана под покровительством Пап Юлия II и Льва X. Как только они были закончены, их отправили во Фландрию для копирования в гобеленах для украшения папских апартаментов; но гобелены не были доставлены в Рим до кончины Рафаэля и, вероятно, не до ужасного разграбления этого города в 1527 году, при понтификате Климента VII; когда ученики Рафаэля бежали оттуда, никого не осталось, чтобы искать оригинальные картоны, которые лежали без присмотра на складах мануфактуры, так как деньги за гобелены так и не были выплачены. Революция, произошедшая вскоре после этого в Нидерландах, помешала их заметить в период, когда произведения искусства были полностью заброшены. Они были куплены королем Карлом I по рекомендации Рубенса, но были сильно повреждены ткачами. На распродаже королевских картин в 1653 году эти картоны были куплены за 300 фунтов Оливером Кромвелем, против которого никто не осмелился делать ставки. Протектор заложил их голландскому двору за сумму свыше 50 000 фунтов, и после революции король Вильгельм снова привез их в Англию и построил галерею для их размещения в Хэмптон-Корте. Первоначально было двенадцать этих картонов, но четыре из них были уничтожены сыростью и небрежностью. Сюжетами были поклонение волхвов, обращение святого Павла, мученичество святого Стефана и святой Павел перед Феликсом и Агриппой. Два из них находились во владении короля Сардинии, и два — у Людовика XIV Французского, который, как говорят, предлагал 100 000 луидоров за семь, которые справедливо представлены как «слава Англии и зависть всех других просвещенных наций». Двенадцатый, сюжетом которого было избиение младенцев, принадлежал частному джентльмену в Англии, который заложил его за сумму денег; но когда человек, принявший этот ценный залог, обнаружил, что его собираются выкупить, он сильно повредил рисунок; за что джентльмен подал на него в суд. Третья часть его все еще остается во владении Уильяма Хоара, члена Королевской академии, в Бате.

Картон происходит от итальянского cartone, живопись или рисунок на большой бумаге. Рафаэль умер в тот же день года, в который родился, в Страстную пятницу, в 1520 году, в возрасте тридцати семи лет, глубоко оплакиваемый всеми, кто знал его ценность. Его тело некоторое время лежало в парадном зале в одной из комнат, где он проявил силу своего ума, и он был удостоен публичных похорон; его последнее произведение, «Преображение», несли перед ним в процессии. Неумолимая рука смерти (говорит его биограф) положила конец его трудам и лишила мир дальнейшей пользы от его талантов, когда он достиг лишь того возраста, в котором большинство других людей только начинают быть полезными. «Мы видим его в колыбели (говорил Фюзели); мы слышим, как он лепечет; но приличие качало колыбель, а характер формировал его губы».

П. Т. У.

МАРИИ СТЮАРТ. НАПИСАНО ПРИ ПОСЕЩЕНИИ ВЕСТМИНСТЕРСКОГО АББАТСТВА.

Моя убитая королева, как некогда на твой образ

Взор и принца, и крестьянина ложился —

Как будто, не насытившись твоим волнующим взглядом,

Они до тех пор красоты не вкушали:

Так я, ведомый одиноким созерцанием,

Чтобы поразмыслить немного среди безмолвных мертвых —

Отворачиваюсь от всего, что слышу или вижу вокруг —

От всего шекспировского и великого к тебе:

И думаю обо всех твоих обидах — обо всем позоре,

Что навсегда омрачает имя твоего угнетателя;

О всех твоих ошибках, ни редких, ни малых,

Но тогда ты была — женщина и королева.

Гордые титулы, даже в варварскую эпоху,

Чтобы остановить стремительный прилив партийной ярости;

В то время как я смотрю, каждая хорошо знакомая черта, кажется,

Оживает и воплощает мои мечты,

Которые рисуют тебя сидящей на шотландском троне,

Со всем сиянием красоты, брошенным вокруг тебя;

Затем вижу тебя, выходящую из своей темницы,

И слышу твой прощальный вздох — твое последнее прощай.

Разрозненные листы.

ДРЕВНЕГРЕЧЕСКАЯ ГРОБНИЦА

Прекрасная иллюстрация древнегреческой гробницы или погребальной камеры открывает вторую главу работы мистера Бриттона «Союз архитектуры, скульптуры и живописи», из которой мы скопировали прилагаемый гравированный вид. Интерьер камеры демонстрирует скелет и урны, содержащие пепел умерших. Поединок приводит нас к выводу, что гробница содержит останки вождя; ибо варварским обычаем греков было приносить в жертву пленников на гробницах своих героев.

О погребальных обрядах и церемониях греков и других народов мы добавляем следующее: —

Самый простой и естественный вид погребальных памятников, а потому самый древний и универсальный, состоит из насыпи земли или груды камней, воздвигнутых над пеплом усопших: о таких памятниках упоминается в Книге Иисуса Навина, а также у Гомера и Вергилия. Многие из них до сих пор встречаются в различных частях этого королевства, особенно в тех возвышенных и уединенных местах, где они не были обезображены ни сельским хозяйством, ни наводнениями.

Говорят, что древние хоронили своих мертвецов в собственных домах, откуда, по мнению некоторых, произошло то своеобразие идолопоклонства, состоящее в поклонении домашним богам.

Место захоронения у евреев никогда не было точно определено. Мы находим, что у них были места захоронения на дорогах, в садах и на горах. Мы читаем, что Авраам был похоронен вместе с Саррой, своей женой, в пещере Махпела, на поле Ефрона, а Озия, царь Иудейский, спал со своими отцами на поле погребения, которое принадлежало царям.

Первобытных греков хоронили в местах, подготовленных для этой цели в их собственных домах; но в более поздние века они приняли разумную практику создания мест захоронения на пустынных островах и за стенами городов, тем самым защищая их от осквернения, а себя — от возможности заражения от тех, кто умер от заразных болезней.

Римляне запрещали сжигание или захоронение в черте города, как из священных, так и из гражданских соображений, чтобы священники не могли быть осквернены прикосновением к мертвому телу и чтобы домам не угрожала опасность от частоты погребальных костров.

Обычай сжигания мертвых имел свое основание, глубоко заложенное в природе: тревожная нежность сохранить великих и добрых, дорогого друга и близкого родственника была единственным мотивом, который преобладал при установлении этого торжественного обряда. «Это кажется мне, — говорит Цицерон, — самым древним видом погребения, который, согласно Ксенофонту, использовался Киром. Ибо тело возвращается земле и помещается так, чтобы быть покрытым вуалью своей матери». Плиний также соглашается с Цицероном по этому вопросу и говорит, что обычай погребения предшествовал обычаю сжигания у римлян. Согласно Монфокону, обычай сжигания полностью прекратился в Риме примерно во времена Феодосия Младшего. Когда кремация прекратилась с введением христианства, верующие римляне, вместе с романизированными и обращенными британцами, должны были неизбежно, как замечает мистер Гроу, «обратиться к использованию саркофагов (или гробов), и, вероятно, различных видов: каменных, мраморных, свинцовых» и т. д. Они также теперь впервые стали помещать тело в положении строго с востока на запад и тем самым воздавать недвусмысленный знак различия между погребальным вкладом самых ранних римских жителей этого острова и их христианскими преемниками. Обычными местами захоронения были поля или сады, недалеко от дороги, чтобы быть заметными и напоминать прохожим, как мимолетно все, что носит одеяние смертности. Этим способом они также сберегали лучшую часть своей земли.

—Experiar quid concedatur in illos

Quorum Flaminia tegitur cinis, atque Latina.

Юв. Сат. I.

Римляне обычно строили себе гробницы еще при жизни. Отсюда часто встречающиеся в древних надписях сокращения: V.F. — Vivus Facit (при жизни сделал), V.S.P. — Vivus Sibi Posuit (при жизни себе воздвиг). Гробницы богатых людей обычно сооружались из мрамора, участок обносился стенами и обсаживался деревьями. Однако простые захоронения, как правило, устраивались под землей и назывались гипогеями. В стенах вырубались ниши, в которые помещались урны; из-за сходства с нишами в голубятне их называли колумбариями.

ДУХ ПЕРИОДИЧЕСКОЙ ПЕЧАТИ.

ПОДГОТОВКА К ПУТЕШЕСТВИЮ.

Я люблю путешествовать, и все же никогда не отправляюсь в путь, не испытав смутного чувства меланхолии. В приготовлениях к отъезду есть для меня нечто странно гнетущее. Упаковка небольшого саквояжа, приведение в порядок счетов — процесс, который Рабле справедливо назвал «чертовски тоскливым», разбор книг и бумаг, — словом, вся рутина прощальных приготовлений действует на мой бодрствующий дух как ночной кошмар. Они наводят на мысли о последних волях и завещаниях, вызывают чувство смещения, которое, не считая пустоты, природа ненавидит, и порождают своего рода моральное разложение, не слишком отличающееся от того, что химические агенты производят с материей. Дело не в том, что я должен оплакивать разрыв социальных связей или домашних уз. Я знаю, что это испытание, которое иногда переносят с образцовой стойкостью; недавно я был назидательно поражен великодушным равнодушием, с которым один мой женатый друг напевал последний куплет «Милый дом!», пока дилижанс, который должен был увезти его от «бремени» его песни, подъезжал к дверям. Холостяку не пристало рассуждать о тайнах супружеской философии, но чувство боли, с которым я приступаю к задаче переселения, не имеет ничего общего с личными симпатиями или даже с привязанностью к дому. Моя хозяйка — без исключения самая уродливая женщина в Лондоне, а местоположение Элбоу-лейн вряд ли может намертво привязать к себе чувства того, кто, как я, занимает уединенные комнаты на третьем этаже.

Можно предположить, что дело обстоит гораздо хуже, когда мне выпадает случай прощаться после нескольких недель, проведенных в загородном доме друга — доме, например, таком, какой можно встретить только в Англии: с лужайкой акров в двадцать, но без парка; с кустарником, но без искусственных насаждений; с хорошо обставленными комнатами, но без оранжереи; и с садом, где щеголеватые тюльпаны и породистые анемоны не гнушаются соседством честных артишоков и смеющейся цветной капусты — неплохая иллюстрация республиканского союза комфорта и элегантности, царящего во всем поместье. Хозяин особняка, возможно, старый и ценный школьный товарищ; его жена — воспитанная, образованная и все еще красивая женщина, сердечная, без вульгарности, утонченная, без претензий, и просвещенная, без тени «синего чулка»! Их дети!.. Но мой читатель дополнит картину и представит лучше, чем я могу описать, как человек моего темперамента должен страдать, покидая такую сцену. В шесть часов утра, в этот ужасный час, дружелюбный старый дворецкий стучит в дверь моей комнаты, чтобы предупредить, что почтовая карета пройдет через полчаса в конце зеленой аллеи. Спустившись в гостиную, я обнаруживаю, что мой старый друг, несмотря на нашу вчерашнюю договоренность и легкий приступ подагры, спустился, чтобы проводить меня. Его любезная супруга наливает мне чашку чая, уверяя, что была бы крайне несчастна, позволив мне уехать без этого обязательного прелюдия к путешествию. У дверей ждет гиг: мой любящий хозяин не позволяет мне пройти даже полмили. Минуты проходят незаметно, пока с лицом, выражающим деловую, но сердечную озабоченность, старый дворецкий не напоминает мне, что почтовая карета уже близко. Я спешно и взволнованно прощаюсь и с отвращением обращаюсь к вынужденному обществу общественного транспорта.

Моя слабость к прощаниям, безусловно, не так сильно проявляется, когда я покидаю отель — этот общественный дом, это утомительное пристанище, этот эпитом мира, эту смесь стадных несовместимостей, этот базар характеров, это подходящее прибежище для полусоциального эгоизма и несовместимых индивидуальностей, эту тревожную гавань, где судно может стоять на якоре и лавировать, наполовину укрытое, но не находящее стоянки. И все же даже лилипутские путы такого пребывания незаметно обвивают мои летаргические привычки и связывают меня, подобно Гулливеру, пассивным узником. Помню, как однажды я «застрял» в «Отеле добрых детей» в Париже — месте, которое ничем не могло привлечь человека с обычными локомотивными энергиями. Но там я застрял. Важные дела звали меня в Бордо. Я медлил два месяца. Наконец, одним из тех нервных усилий, свойственных слабым решениям, я сделал приготовления, обеспечил свое освобождение и обнаружил себя на пути к месту отправления дилижанса. Я хорошо помню тот день: это был дождливый весенний полдень. Вид самого веселого города в мире был унылым и неуютным. Дождь капал перпендикулярно с карнизов домов, иллюстрируя аксиому, что линии состоят из последовательности точек. На углах улиц он извергал изогнутый поток из выступающих водостоков, заливая каналы и орошая с внезапным барабанным звуком проходящие зонтики, чьи разнообразные оттенки розового, синего и оранжевого, подобно обтрепанным украшениям из перьев и оборок под ними, лишь делали сцену более вопиюще пустынной. Затем последовал шум и брызги кабриолетов, сеющих ужас и осквернение. Хорошо одетый английский денди проявляет благоразумие, поднимая свой зонтик; французский драгун крутит усы при виде такой изнеженности и бросает вызов жидким пулям в истинном духе Маренго; старый французский граф выбирает свои упругие шаги с невозмутимой и достойной философией ancien régime; в то время как парижские дамы всех рангов, возрастов и степеней семенят мимо, с одной обнаженной ногой, ровно настолько, насколько позволяет ее конфигурация.

Огромные часы Messagéries Royales пробили три, когда я вошел в ворота. Широкий двор имел вид влажной унылости. С одной стороны стоял десяток тех движущихся караван-сараев, национальных экипажей, с их кожаными верхами — похожими на те, что у датских моряков в норд-вест, — свисающими наполовину, пропитанными влагой. Напротив находился ряд контор, занятых всей специфической важностью французской бюрократии. Их клерки, украшенные лентами и крестами, владеют перьями со всем сознательным достоинством государственных секретарей и «бронируют» тюк или посылку так, будто подписывают договор или даруют амнистию. Самый ничтожный служащий, кажется, считает себя наделенным некими оккультными силами. Его вежливость отдает правительственным покровительством, а его хмурый взгляд инквизиторен. Со своими собратьями он говорит отрывисто и дипломатично. Он, кажется, говорит шифром и жестикулирует по каким-то правилам масонства. Но для непосвященных он объяснителен до щепетильности, как будто из-за его неправильного понимания может возникнуть беда. Он убеждается в вашем понимании с помощью ударения, которое напоминает громкость тона, используемого по отношению к человеку, который считается тугоухим, — процедура, не очень лестная, когда в данном случае нет ни глупости, ни глухоты. Одним словом, размеренная педантичность всего его поведения выдает счастливое убеждение, которым он наслаждается, будучи сведущим в делах, о которых в вашей философии едва ли мечтают. Среди присутствующих есть и такие, кто мог бы, вероятно, с большим основанием похвастаться своим мастерством в таинственных знаниях — люди с гладким видом и вежливым поведением, которых поначалу принимаешь за случайных зрителей из-за отсутствия лучшего времяпрепровождения, но чьи вороватые взгляды и блуждающее внимание выдают агентов полиции — этого сложного и могучего двигателя современной структуры, который гораздо вернее, чем «ухо Дионисия», доносит до барабанной перепонки власти каждый эхо-вздох и отраженный шепот. Холодит душу чувство, когда твое зарождающееся доверие к новому знакомому увядает от таких морозных подозрений; и все же — да простит меня Небо! — одна только эта мысль уже не раз заставляла меня выронить, не понюхав, щепотку табака, любезно предложенную каким-нибудь компаньоном по кофейне. В группе передо мной мне показалось, что я могу различить некоторых из этого недоброго братства; и мой отведенный взгляд остановился со сравнительным спокойствием даже на паре жандармов, которые маршировали взад и вперед перед дверью и чьи длинные мечи и объемные треуголки никогда не казались мне менее оскорбительными.

Тем временем группы путешественников собирались вокруг различных экипажей, готовых к отправлению. В центре каждой маленькой группы стоял главный объект внимания — господин кондуктор, эта важная персона, чей прототип мы тщетно ищем среди сановников Лэд-лейн или «Быка и пасти», и чье имя можно перевести, только позаимствовав один из титулов мистера Макадама — «Колосс дорог». В меховой шапке, официальном облачении и с блуждающим взглядом мартинета он инспектирует каждую деталь подготовки, видит, как каждый пассажир размещен seriatim на своем специальном месте, затем занимает свое положение впереди, дает команду своему вице в сапогах с раструбами, чей ответный щелчок кнута подтверждает согласие, — и вдаль катится тяжелая машина со всем грохочущим величием трехпалубного корабля, сходящего со стапелей. — Monthly Magazine.

ЭПИГРАММА.

МЕДИЦИНСКАЯ ОТВЕТКА.

Доктор Сквилл из Пондерс-Энда изрек:

«Из всех пациентов, которых я лечу,

Каковы бы ни были их боли или недуги,

Никто никогда не посягнет на мою славу».

«Никто и не сможет, — парировал Джек, —

Ибо мертвые не рассказывают сказок».

New Monthly Magazine.

СЕЛЕКТОР И ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЗОРЫ НОВЫХ РАБОТ.

ЧЕРКЕССКИЕ ЖЕНЩИНЫ.

Мы заметили двух женщин, выглядывающих с балкона и настойчиво манящих нас. Мы были тем более удивлены их появлением, поскольку полагали, что магометанские женщины Кавказа, подобно персидским, строго ограничены внутренними помещениями своих домов или, во всяком случае, никогда не выходят без чадры — обычай, который, как мы обнаружили, не был общим среди жителей Кавказа. Мы, однако, вошли в дом и увидели во дворе двух русских гренадеров, которые по ошибке своего капрала заняли здесь квартиры, и чье присутствие было причиной беспокойства, проявленного двумя дамами, которые вместе со стариком были единственными обитателями дома. Пока солдаты объясняли нам эти вещи, они появились на вершине лестницы и снова возобновили свое приглашение бурными жестами. При ближайшем рассмотрении мы по их возрасту догадались, что это мать и дочь. Первая, которая все еще сохраняла много свежести и красоты юности, носила очень узкие брюки, короткую тунику и вуаль, которая падала изящными складками на ее спину, в то время как вокруг шеи у нее были ценные драгоценности, хотя и плохо оправленные. Что касается дочери, которой едва исполнилось пятнадцать лет, она была настолько необычайно красива, что и мой спутник, и я некоторое время оставались неподвижными, пораженные восхищением. Никогда в жизни я не видел более совершенной формы. Ее платье состояло из короткой белой туники, почти прозрачной, застегнутой только у горла застежкой. Вуаль, небрежно наброшенная на одно плечо, позволяла видеть часть ее прекрасных эбеновых локонов. Ее брюки были из чрезвычайно тонкой ткани, а носки — самого изящного мастерства. Старик принял нас в комнате, примыкающей к лестнице: он сидел на ковре, куря маленькую трубку, согласно обычаю жителей Кавказа, которые выращивают табак. Он неоднократно делал нам знаки сесть, то есть по-азиатски, поза чрезвычайно неудобная для тех, кто, как мы, носил длинные и узкие брюки, в то время как две прекрасные женщины со своей стороны настойчиво поддерживали его просьбу. Мы выполнили ее, хотя это был первый раз, когда кто-либо из нас делал такую попытку. Дамы, выйдя из комнаты на мгновение, вернулись с подносом сухофруктов и напитком из сахара и молока; но я был настолько поглощен восхищением их личными прелестями, что почти не обращал внимания на их подношения. Мне показалось невообразимым капризом природы произвести такие чудеса совершенства среди такого грубого и варварского народа, который ценит своих женщин меньше, чем свои стремена. Мой спутник, который, как и я, был вынужден принять их угощение, заметил мне, пока старик разговаривал с ними, какой знаменитостью стала бы женщина, столь трансцендентно красивая, как дочь, в любой из столиц Европы, если бы она только получила преимущества соответствующего образования. — Van Halen's Narrative.

АВСТРАЛИЙСКАЯ НАЗОЙЛИВОСТЬ.

Как попрошайки, весь мир не произведет им равных. Они не пытаются вас уговаривать, а твердо полагаются на непрестанную назойливость; следуя за вами бок о бок, с улицы на улицу, столь же постоянные, как ваша тень, оглашая ваши уши никогда не умолкающим звуком: «Масса, дай мне дамп! масса, дай мне дамп!» (дамп — монета). Если у вас хватит твердости решительно сопротивляться при двух или трех нападениях, вы можете наслаждаться всю оставшуюся жизнь иммунитетом; но, уступив однажды, вы навлекаете на себя чуму, от которой нелегко избавитесь, так как каждый дар лишь служит для того, чтобы приободрить их в предъявлении последующих требований, причем с еще большим упорством. Также их желания в этом отношении не удовлетворяются умеренно — меньше, чем дамп (пятнадцать пенсов), редко оказывается удовлетворительным. Прогуливаясь однажды утром, я случайно встретил молодого отпрыска наших черных племен, поворачивая за угол дома, который приветствовал меня: «Доброе утро, сэр, доброе утро»; на что я таким же образом ответил и продолжал путь, когда мой смуглый знакомый привлек мое внимание громким выкриком: «Стой, сэр, я хочу поговорить с вами». «Ну, что такое?» — сказал я. «Ну, вы знаете, я ваш слуга, а вы мне еще ни разу не платили». «Черт возьми, какой ты мне слуга!» — ответил я. — «Это первый раз, когда я слышу об этом, ибо не припомню, чтобы видел твое лицо раньше». «О да, я ваш слуга», — ответил он очень решительно; «разве я не околачиваюсь у дома Масса —— и не кипячу иногда для вас чайник по утрам?» Я немедленно засунул руку в карман и отдал ему всю мелочь, что у меня была, которую я оставил ему тщательно пересчитывать, и продолжил свою прогулку; но, не пройдя и четверти мили, мои уши снова были атакованы громкими криками: «Эй! стой, стой!» Я обернулся и заметил своего друга в «темном костюме», машущего рукой и идущего очень неспешно ко мне. Думая, что он послан с каким-то сообщением, я остановился, но так как он шел так медленно, словно считал, что я должен скорее пойти к нему, чем он ко мне, я немедленно вернулся, чтобы встретить его; но, подойдя достаточно близко, каково было мое изумление, когда он протянул мелочь на открытой ладони и обратился ко мне громким, ворчливым, требовательным тоном: «Почему этого недостаточно, чтобы купить буханку! вы должны дать мне больше». «Тогда купи полбуханки», — сказал я, разворачиваясь и возобновляя свою прогулку, не без множества крепких эпитетов в ответ от моего кипятильщика чая. — Cunningham's Two Years in New South Wales.

ПРИЗНАНИЕ ПАЛАЧА КАРЛА I.

Было много споров о том, кто обезглавил Карла I. Мистер Эллис говорит: «представляется наиболее вероятным, что человеком, который действительно обезглавил короля, был обычный палач». И затем добавляет следующее ценное и интересное примечание, которое, как нам кажется, решает этот вопрос.

«Среди трактатов, относящихся к гражданской войне, которые были переданы в Британский музей его покойным величеством королем Георгом III в 1762 году, есть три на эту тему. Один озаглавлен: «Признание Ричарда Брэндона, палача (на смертном одре), касающееся обезглавливания им его покойного Величества. Напечатано в год падения палача, 1649». Второй озаглавлен: «Последняя воля и завещание Ричарда Брэндона», напечатанный в том же году. Третий — «Диалог или спор между покойным палачом (тем же лицом) и Смертью», в стихах, без даты. Все три в четверть листа».

Ниже приведены наиболее важные абзацы первого трактата:

«Признание палача касательно обезглавливания им его покойного величества короля Великобритании (на смертном одре), который был похоронен в прошлый четверг на кладбище Уайтчепел, с описанием того, как это было:—

«В прошлую среду (20-го числа сего июня 1649 года) Ричард Брэндон, покойный исполнитель и палач, который обезглавил его покойное величество, короля Великобритании, скончался; но во время его болезни его совесть была сильно встревожена и чрезвычайно озадачена, хотя мало было проявлений раскаяния в отпущении его грехов и прошлых прегрешений, которые имели такую власть и влияние на него, что он, казалось, жил в них, а они в нем. И в прошлое воскресенье молодой человек из его знакомых, придя навестить его, вступил в разговор, спросил его, как он себя чувствует и не мучает ли его совесть за отсечение головы короля. Он ответил: «да, по той причине, что (во время его суда и при оглашении приговора против него) он дал обет и протест, желая, чтобы Бог наказал его телом и душой, если он когда-либо появится на эшафоте, чтобы совершить этот акт, или поднимет руку на него».

«Он также признался, что получил тридцать фунтов за свои труды, все выплаченные ему полукронами в течение часа после того, как был нанесен удар; и что у него был апельсин, утыканный гвоздикой, и платок из кармана короля, как только его унесли с эшафота, за который апельсин ему предлагал двадцать шиллингов джентльмен в Уайтхолле, но он отказался от этого, а впоследствии продал его за десять шиллингов на Розмари-лейн. Около шести часов вечера он вернулся домой к своей жене, живущей на Розмари-лейн, и отдал ей деньги, сказав, что это самые дорогие деньги, которые он когда-либо зарабатывал в своей жизни, ибо они будут стоить ему жизни; каковые пророческие слова вскоре проявились, ибо оказалось, что с тех пор он находился в самом печальном состоянии, и, несмотря на то, что Всевышний впервые наказал его жезлом болезни, а друзья давали дружеские увещевания призывать его к покаянию, он все же упорствовал в своих порочных привычках и не хотел прислушиваться к ним, но лежал, бушуя и ругаясь, и все указывал на то одно, то другое, что, как он полагал, все еще было видно перед ним».