«Журнал «Менора», Том 1, 1915»

О, сладкие анемоны

Джесси Э. Сэмптер

Эта песня — одна из серии, вложенных в уста националистического фарисея из Иерусалима, живущего во времена прихода Иисуса в Иерусалим и последующего развития или извращения идеалов Иисуса Павлом.

O sweet anemones on Sharon's plain, Light dancing seraphim of sun and rain, Was he not one of us, was he not ours? And yet he saved not us, O crimson flowers!

As stars that bloom in heaven, full-bloom and still, As native stags that leap from hill to hill, As you, dear blossom-stars, on native plains, So planted here, with God, our home remains.

I, too, would perish here, where he has died, But felled by horse and spear, not crucified; I, man of peace, would pour, O Rock of God, My freedom or my blood on Zion's sod.

When pagans sweep thy fields with withering blast, My heart is sanctified to death at last; Its taste is honey-sweet within my mouth, For we that drink with God can dread no drouth.

O sweet anemones on Sharon's plain, A spring shall come for us, to bloom again,— To God a day, to us a thousand years,— Who still remembers, lives, refreshed with tears.

«Пути приятности»

Изучение еврейского закона

Дэвид Вернер Амрам

«Пути ее — пути приятности, и все стези ее — мирные. Она — древо жизни для тех, которые приобретают ее, — и блаженны, которые удерживают ее!» — Притчи 3:17, 18.

DAVID WERNER AMRAM (born in Philadelphia, 1866), educated at the University of Pennsylvania, has been Lecturer and since 1912 Professor of Law in the University of Pennsylvania Law School. Professor Amram has published books and articles not only on common law topics but on interesting subjects in Jewish legal lore and belles-lettres, among his books being: "The Jewish Law of Divorce," "Leading Cases in the Bible," and "The Makers of Hebrew Books in Italy."

ONE of the methods by which the Jewish people managed to survive endless misery and persecution during eighteen centuries of dispersion and protect themselves from the continuous bombardment of their social and moral citadels was by taking refuge in the study of the law. The study and observance of the law, both civil and religious, saved the Jews from degeneration and vulgarization, and preserved for them the humanizing memories of the thoughts and deeds of their forebears. Through their common interest in the law and its study they kept in touch with one another throughout the lands of their dispersion, they kept alive their feeling of brotherhood and the memory of their ancient independence, and translated this memory into a hope for the re-establishment of the State, a hope which has never died.

"The People of the Law"

THE term "the people of the law" has often been applied to the Jews in the opprobrious sense that they are a people who deal according to hard and strict rules, untouched by the qualities of love and mercy.

Правильно понятый, однако, термин «народ закона» — это почетный титул, которым мы вполне можем гордиться. Как используется в нашей литературе и нашим народом, «закон» означает нечто большее, чем гражданская и уголовная юриспруденция. Это наше слово «Тора», означающее доктрину, учение, включающее не только то, что обычно известно как закон, но и то, что известно как этика. Народ закона — это народ, который изучает великие мысли своих великих людей всех времен и принимает их как правила жизни, соблюдение которых становится долгом и удовольствием. Народ закона — это народ, который посреди мира хаоса, в котором нация сражалась с нацией оружием смерти, сидел в общении с прошлым миром, из которого приходили такие послания: «Послушайте Меня, народ Мой, и племя Мое, приклоните ухо ко Мне! ибо от Меня выйдет закон, и суд Мой поставлю во свет для народов... Послушайте Меня, знающие правду, народ, в сердце которого закон Мой! не бойтесь поношения от людей, и злословия их не страшитесь. Ибо, как одежду, съест их моль, и, как волну, съест их червь; а правда Моя пребудет вовек, и спасение Мое — в роды родов». Праведность была тем аспектом Божества, который привлекал второго Исаию, и именно он говорил слова утешения нашему народу во все дни их бесконечных страданий. Твердая вера в конечный успех правого дела поддерживала их на протяжении веков и составляет их силу сегодня. Это закон, который был передан им с древних времен, закон праведности, который, хотя часто нарушался, часто забывался, всегда находился вновь и ценился как единственная стоящая вещь в мире, раздираемом жестокими инстинктами человека — инстинктами, которые закон сковал и стремился сделать безвредными.

Поэтому мы вполне можем держаться за наш титул народа закона, помня, что он означает не просто «номос», как эллинизированные евреи перевели Тору, а правовую и этическую доктрину и знание в самом широком смысле, и что именно народ закона всегда проявлял свою любовь к знанию и находил его «древом жизни для тех, которые приобретают его». Какой-то древний еврейский мистик сказал, что меч и книга вышли из небес вместе, и Израилю пришлось выбирать. Израиль выбрал и с тех пор мечтал о днях, когда мечи будут перекованы на орала.

How the Heritage of the Law Was Preserved

THE reading of the law has since time immemorial been an established part of the synagogue service, thus educating the people to know their law, the very phrases of which by constant reference and repetition became part of their daily vocabulary. The origin of this custom of reading the law in the synagogue may probably be found in the Biblical references to the great convocations when King and scribe read the law to the assembled people.

Эффект рассеяния евреев заключался в придании особой священности закону как единственному наследию их более ранних и счастливых дней. В большинстве земель своего рассеяния евреи жили обособленной расой, отделенной от остального общества взаимными предрассудками и антагонизмами. Земля, на которой они жили, в том, что касалось окончательного господства, была землей чужака, но, тем не менее, в очень определенном и особом смысле это была собственная земля евреев. Ибо это была земля, в которой закон чужака не был законом. Закон земли их рассеяния был не законом владельца почвы, а законом евреев. В этом смысле гетто Италии и улицы Германии были не столько итальянской и немецкой почвой, сколько еврейской. Как по современной фикции экстерриториальности дом посла считается частью его собственной национальной территории, так и эти исключительно еврейские поселения были колониями Иудеи, посаженными на чужой почве. Они были отделены от остальной земли видимыми или невидимыми стенами, и внутри этих стен, едва затронутые влияниями, которые формировали жизнь вокруг них, древний закон евреев сохранялся и передавался из поколения в поколение. Отсюда в Средние века изучающий закон стал самым важным членом общины, и вся энергия общины, которая не требовалась для того, чтобы перехитрить постоянную угрозу грубой силы и религиозных преследований, была посвящена культивированию закона и литературы, которую он породил.

Следует отметить, однако, что с начала талмудического периода гражданское право развивалось только в определенных направлениях, потому что, в конце концов, у еврейского народа не было своей земли в обычном смысле и центральной власти, и они постоянно перемещались с места на место, всегда подвергаясь преследованиям. Некоторые отрасли их права были полностью заброшены, а другие ненормально развиты.

The Schools of the Law

IN the Talmudic period, the judges, members of the Synhedrion, and professors of the law schools, received a long professional training. The course of study lasted seven years, at the end of which, having passed their examination successfully, the graduates were eligible to assignment as judges in the lower courts, from which they were promoted to act as associate judges in the great Synhedrion and eventually might hope to attain the dignity of full synhedrial membership. These judicial dignitaries were obliged to be well versed in the languages, law and customs of the contemporary peoples, especially in the laws of the Greeks and Romans. Great academies of the law flourished in Palestine and still greater ones in Babylonia, the latter eventually supplanting the former. These academies called for the enthusiastic encomium of one Talmudist who said, "God created these academies in order that the promise might be fulfilled that the word of God should not depart from Israel's mouth."

Студенты права встречались дважды в год на собрании для экзаменов. Их занятия проходили дома, за исключением месяцев Элул и Адар, когда они поднимались на Собрание. Здесь они распределялись по классам и под руководством своих учителей слушали лекции и обсуждали представленный им предмет тематически. На этих Собраниях реальные вопросы права представлялись из еврейских общин со всего еврейского мира, и решения этих проблем подготавливались и пересылались великими учителями. В дополнение к этим профессиональным школам повсюду были общие школы или, как мы могли бы сказать, средние школы, связанные с синагогами. Это дань уважения важности, которая придавалась средним школам в более поздние поколения, что их происхождение проецировалось назад ко дням Потопа, когда Сим и Евер основали юридическую школу, в которой впоследствии Исаак, Иаков и Ревекка слушали лекции. Будет замечено, что согласно этому кусочку фольклора Ревекка была первой женщиной-студенткой права. Та же фантазия, которая изобрела эту древнейшую из школ, также изобрела юридическую школу, которую Иуда построил для Иакова в Египте, и школу, основанную Моисеем, в которой он и Аарон были профессорами, а Иисус Навин был сторожем.

The Study of the Law "the Chief End of Man"

THE fancy of the people associated nearly all of its great men with the study of the law. The entire tribe of Issachar was said to have devoted itself to the study of the law, the merchant tribe of Zebulon furnishing the means of support. God himself, according to another mystic, was a professor in the celestial law school in which He taught the law to the souls of all the righteous, in that heaven which they conceived of as a place where the law might be perpetually studied; and even while the Temple was still standing and sacrifices were being offered, the Jewish teachers used to say that God does not require burnt offerings but the study of His law.

Из всех этих традиций видно, что для древних изучение закона было главной целью человека. Еврей никогда не считал невежество блаженством и мало сочувствует религиозному идеалу многих нееврейских народов, что религия важнее знания. Один из великих учителей даже зашел так далеко, что сказал, что невежественный человек не может быть благочестивым. Это был Шимон Праведный, один из последних мужей Великого Собрания, который сказал, что мир стоит на трех вещах: на законе, на служении Богу и на благотворительности, и он поставил закон на первое место, ибо первый долг человека — соблюдать закон. Он должен быть справедливым, прежде чем сможет быть благотворительным.

Одно время пытались наложить некоторые ограничения на право стать студентом права, и в этом школы Гиллеля и Шаммая расходились. Гиллель был демократом, который считал, что все люди без исключения должны пользоваться привилегией изучения закона; Шаммай был интеллектуальным аристократом, который стремился ограничить эту привилегию теми, кто был мудр, скромен, имел достаточные средства и хорошее происхождение, тем самым устанавливая правила, подобные тем, что действуют в лучших современных юридических школах, которые требуют высшего образования в качестве предварительного условия для поступления; но Шаммай пошел дальше в том, что он требовал, чтобы студенты были мудрыми и скромными, а также людьми хорошего воспитания и достаточного состояния. Сколько наших современных студентов права могли бы соответствовать этим требованиям — вопрос, по которому у меня нет статистики. По этому самому вопросу о надлежащей квалификации для допуска к привилегии изучения закона мы много слышали в наше время. Возможно, вклад в эту тему из старого и несколько забытого Кодекса Мишны был бы не лишним. Мишна говорит:

"Eight and Forty Qualifications for the Law"

"THE law is greater than priesthood and royalty, for royalty is acquired by thirty qualifications, priesthood by four and twenty, but the law by eight and forty, and they are as follows: Study, attention, utterance, understanding, reverence, veneration, modesty, cheerfulness and purity, service of the wise, choice of associates, debate with fellow students, deliberation in study of Bible and Mishnah, a minimum of business, a minimum of worldly pursuits, a minimum of pleasure, a minimum of sleep, a minimum of talk, a minimum of jesting, forbearance, kindliness, faith in the wise, resignation in suffering, knowing one's place, satisfaction with one's lot, bridling one's words, refraining from self-complacency, amiability, loving the Creator, loving His creatures, loving righteousness, loving equity, loving reproof, eschewing worldly honor, not being puffed up by learning nor delighting in laying down the law, helping one's neighbor bear the yoke, inclining toward a favorable judgment of others, steadfast in the truth, steadfast for peace, concentration in study, asking, answering, listening, enlarging, learning with a view to teach, learning with a view to act, enabling one's teacher to become wiser, thoroughly understanding what one hears, and repeating every dictum in the name of him who uttered it." I recommend this list of qualifications to the consideration of modern teachers and students as well as to those who are concerned with the preparation of a code of legal ethics for the profession.

Евреи любили закон и уважали его, и они чтили его толкователей и администраторов. Они не верят, что мир можно переделать или сделать лучше каким-либо человеком или какой-либо проповедью. Они по инстинкту консервативны, цепко держась за идеи и институты, которые выросли в прошлые времена и являются выражением потребностей общества и его приспособления к силам, которые на него воздействуют. Вот почему закон, который является воплощением этих консервативных сил, встречает их уважение и преданность, почему его изучение культивировалось с таким рвением в прошлом и почему в наши дни он все еще находит такой большой процент приверженцев среди сынов нашего народа.

Еврейский гений в литературе

Исследование трех современных литераторов

Эдвард Чонси Болдуин

EDWARD CHAUNCEY BALDWIN (born in Cornwall, Conn., 1870), Assistant Professor of English in the University of Illinois, has taken a special and scholarly interest in the contributions of the Jews to civilization, on which subject he has written a notable book entitled "Our Modern Debt to Israel," besides articles in various periodicals. He is an honorary member of the Illinois Menorah Society, evincing a warm sympathy with the Menorah aims and actively coöperating in the Menorah work.

A STUDY of great Jewish names in modern literature has impressed me with the fact that every Jewish man of letters has attained his fame by virtue of qualities that are essentially Jewish. In other words, we cannot fully understand the work of even modern Jewish literary men unless we know the fundamental qualities of Jewish genius. To illustrate what is meant by this assertion, we may consider briefly the work of three nineteenth century Jewish authors—Heine, Beaconsfield, and Zangwill. These men are apparently wholly different; and yet they attained literary eminence through qualities or mind and heart which we have learned to associate with the race from which they sprang.

Heinrich Heine: A Jew at Heart

HEINRICH Heine is the one writer of the first rank that Germany can boast between the death of Goethe in 1832 and the advent of the younger generation of dramatists, Sudermann, Hauptmann, and the rest, sixty years later. To free himself from such a limitation as his Jewish birth seemed to him to be, and with the more specific object, it is said, of securing a government position in Prussia, Heine allowed himself to become a convert to Christianity. "Judaism," he said, "is not a religion; it is a misfortune." His conversion, however, failed to profit him. He lost the fellowship of his own people, and was contemptuously called "the Jew" by his enemies. In a sense, the designation was entirely just. A Jew at heart Heine remained to the day of his death. On his death bed, speaking of the Jews he said: "Queer people this! Downtrodden for thousands of years, weeping always, suffering always, abandoned always by its God, yet clinging to him tenaciously, loyally, as no other under the sun. Oh, if martyrdom, patience, and faith in spite of trial can confer a patent of nobility, then this people is noble beyond any other. It would have been absurd and petty if, as people accuse me, I had been ashamed of being a Jew."

Гейне был не только евреем в своих инстинктивных расовых симпатиях, но и его работа несет неизгладимый отпечаток иудаизма. Это отчетливо еврейский продукт. В нем проявляются жизнерадостность духа, которая поддерживала его в страданиях, которые сломили бы менее устойчивый характер; интеллектуальное высокомерие; склонность скорее порицать, чем хвалить; и особенно чрезмерная самосознательность; — все эти отчетливо еврейские черты были в нем преувеличены и помогли сделать его работу тем, чем она была. Именно его самосознательность, в частности, сделала его «Книгу песен» лучшим произведением. В этом замечательном сборнике лирики Гейне предстает во всей красе, потому что способность сочинять песни, которые являются спонтанным выражением эмоций, одновременно личных и репрезентативных, — это еврейское наследие. Еврейский гений был по существу лирическим, а не эпическим или драматическим; и, как следствие, лирика древнееврейской литературы является ее главной славой. В доказательство этого нам достаточно вспомнить плачи и триумфальные песни, рефлексивную лирику и литургические гимны, которые составляют сборник, известный нам как Псалмы. Превосходство как старой еврейской лирики, так и песен Гейне заключается в необычайной субъективности еврейского темперамента — расовой склонности к страстному, но художественному самовыражению.

Тем не менее, еврейские черты Гейне проявляются не только в субъективности его лирики, но и в новом и более богатом характере, который он придал немецкой песне. Она, доселе расплывчатая и мечтательная, стала в его руках поразительно конкретной и определенной. И это верно, даже когда он выражает самые тонкие чувства. Всегда самое мимолетное настроение, не менее чем более примитивно простые настроения, находят выражение в метафорах, столь чувственно материальных, что напоминают Песнь Песней Соломона. Сравните типичную лирику Гейне, такую как следующая:

Die Rose, die Lilie, die Taube, die Sonne Die liebt' ich alle in Liebeswonne, Ich lieb' sie nicht mehr, ich liebe allein Die Kleine, die Feine, die Reine, die Eine; Sie selber, aller Liebe Bronne, Ist Rose und Lilie und Taube und Sonne

with the love lyric sung by one of Israel's nameless singers:

Behold thou art fair, my love; Behold thou art fair; Thine eyes are as doves. Behold thou art fair, my beloved Yea, thou art pleasant: And our couch is green. The beams of our house are cedars, And our rafters are firs. I am a rose of Sharon, A lily of the valleys. As a lily among thorns, So is my love among the daughters.[C]

Even so brief a comparison may illustrate, though it may not prove, that for the ultimate source of Heine's Oriental exuberance and materialization, so new to German literature, we must look in Jewish not in European culture.

The Spiritual Depth of Heine

PERHAPS because Heine was in spirit an Oriental, the Germans never have known exactly what to make of him. Professor Francke says (History of German Literature, p. 526) that Heine "produced hardly a single poem which fathoms the depths of life." This assertion seems scarcely defensible in view of such poems as the following:

Wo wird einst des Wandermüden Letzte Ruhestatte sein? Unter Palmen in dem Süden? Unter Linden an dem Rhein?

Werd' ich wo in einer Wüste Eingescharrt von fremder Hand? Oder ruh' ich an der Küste Eines Meeres in dem Sand?

Immerhin! Mich wird umgeben Gotteshimmel, dort wie hier, Und als Todtenlampen schweben Nachts die Sterne über mir.

Чтобы найти столь же прекрасное выражение веры в Бога как универсальное духовное присутствие, которое выходит за рамки всех пространственных отношений, мы должны вернуться к анонимному еврейскому поэту, который написал псалом, в котором встречаются строки:

"Whither shall I go from thy spirit? And whither shall I flee from thy presence? If I ascend up into heaven, thou art there: If I make my bed in Sheol, behold thou art there. If I take the wings of the morning And dwell in the uttermost parts of the sea; Even there shall thy hand lead me, And thy right hand shall hold me. If I say, Surely the darkness shall cover me, And the light about me shall be night; Even the darkness hideth me not from thee; But the night shineth as the day. For the darkness and the light are both alike to thee."

As a matter of fact, both poems are to be accounted for as equally the product of a rarely gifted people—a people with a unique genius for religion.[D]

Disraeli and His Oriental Imagination

BENJAMIN DISRAELI belonged to a family who left Spain in the fifteenth century to avoid the horrors of the Inquisition. Upon their escape, in gratitude to the God of Jacob who had sustained them through unheard of trials, they adopted the name Disraeli, in order that their race might be forever recognized. Of such a family Benjamin Disraeli was a worthy representative. He never was ashamed of his race. On the contrary, he gloried in it, and lost no opportunity to put forth the claim of his people to be the true aristocracy of the earth. "Has not the Jew the oldest blood and the finest genius of the world?" he asks. And again, in one of his books (Tancred, 1847), he says, "The Jews are of the purest race; the chosen people; they are the aristocracy of nature."

Именно еврейские характеристики Дизраэли сбивали с толку и иногда оскорбляли его критиков. Его обвиняли в неискренности, потому что он был так умен и потому что он писал с своего рода восточной экспрессией, которая была для него совершенно естественной и частью его еврейского наследия. Гилфиллан — единственный критик, насколько мне известно, который признал, что достоинства Дизраэли, как и его недостатки, были расовыми, а не индивидуальными. Говоря о его восточной фантазии и остроумии, Гилфиллан говорит: «Дизраэли обладает прекрасной фантазией, временами взмывающей в высокое воображение и делающей его подлинным дитя той нации, из которой вышли самые возвышенные, богатые и страстные песни, которые когда-либо видел мир, — нации Исаии, Иезекииля, Соломона и Иова. У него мало юмора, но огромное количество алмазно-острого остроумия». [E]

Disraeli's Wit: A Purely Jewish Product

DISRAELI'S wit, which made him so many enemies, is a purely Jewish product. It is satiric. Now satire was the form taken by Jewish wit in the Middle Ages as a result of the hard conditions under which the Jews lived. As one modern Jew has said, "The Jews seized the weapon of wit, since they were interdicted the use of every other weapon." With every door closed in hostility against them, there was little they could do but laugh with bitter irony at their fate, and with savage satire at their oppressors. With such an ancestry as this behind him, it is not to be wondered at that Disraeli's wit is scornful, and that he excelled in personal satire and invective. It was never, however, unprovoked. Disraeli never indulged in personal satire or invective except in his own defence. For example, his mockingly ironical reply to the attack of a member of the House of Commons named Roebuck, which was one of the most effective rejoinders Disraeli ever made, was in answer to a most virulent arraignment of his political motives. "I have always felt," he said, "that in this world you must bear a great deal, and that even in this indulgent, though dignified, assembly, where we endeavor so far as possible to carry on public affairs without any unnecessary acerbity—still we must occasionally submit to some things which the rules of this house do not permit. I could, no doubt, have vindicated my character; but that would only have made the honorable member from Bath speak once or twice more, and really I have never any wish to hear him. I have had the most corrupt motives imputed to me. But I know how true it is that a tree must produce its fruit—that a crab-tree will bring forth crab apples, and that a man of meagre and acid mind, who writes a pamphlet or makes a speech, must make a meagre and acid pamphlet or a poor and sour speech. Let things, then, take their course."

Disraeli's Fondness for Allegory

ANOTHER striking peculiarity of Disraeli was his fondness for veiled allusion. Nearly all of his most popular novels—and this was one of the main reasons for their phenomenal popularity—were thinly veiled representations of Disraeli's own contemporaries, who were easily recognizable by the reading public. Take, for instance, the admirable burlesque entitled Ixion in Heaven, where the author tells how Ixion, king of Thessaly, having fallen into disrepute on earth, was taken up into heaven by Jupiter and feasted by the gods. Here Jupiter is really George the Fourth and Apollo is the poet Byron. The latter's pose of gloomy misanthropy, as well as his habit of fasting to keep from growing fat, are admirably satirized in the following dialogue:

— Ты ничего не ешь, Аполлон, — сказала Церера.

— И не пьешь, — добавил Нептун.

— Есть, пить — что это, как не жизнь; а что есть жизнь, как не смерть... Я подкрепляю себя теперь лишь газированной водой и бисквитами. Ганимед, принеси еще.

Эта склонность к иносказаниям — ярко выраженная еврейская черта. У арабов сегодня есть поговорка: «любит иносказания, как еврей». Это всегда было свойственно евреям. Полагаю, ни одна литература в мире не состоит в такой значительной степени из аллегорий, если соотносить их с общим объемом, как еврейская. В подтверждение этого утверждения достаточно указать на популярность апокалиптической литературы в иудаизме после изгнания, где современная история была представлена в форме аллегории, а также на склонность раввинов к аллегорическому толкованию Священного Писания. Таким образом, нетрудно показать, что не только упомянутые мною качества, но и все те черты, за которые Дизраэли вызывал восхищение или страх, были присущи ему в силу его еврейского наследия.

Zangwill's Prophetic Spirit in "The War God"

ISRAEL ZANGWILL knows the Jews, not as George Eliot did, through a process of philosophic induction, but at first hand, because he is a Jew by birth and breeding. He, unlike Heine, has never tried to conceal the fact that he is a Jew. In Israel Zangwill all the tenderness and sympathy, all the tenacity, the suppleness and adaptability, and it may be added, the baffling inconsistencies of his race appear.

Он, безусловно, противоречив. Он был пламенным сионистом, и в своем рассказе «Переходный период» (из сборника «Те, кто ходит во тьме») он, по-видимому, придерживается мнения, что ассимиляция никогда не решит еврейский вопрос; однако в «Плавильном котле» он явно рассматривает ассимиляцию как неизбежный и желательный финал иудаизма.

Несмотря на свои противоречия, Зангвилл — тот, в ком древние идеалы Израиля оживают вновь. Именно в духе пророков он написал «Бога войны» (1912). Эта пьеса, при всех ее недостатках как сценического произведения, тем не менее является примечательным документом, выражающим — как раз накануне краха европейской цивилизации — старый пророческий протест против жестокости и бессмысленности войны.

Этот протест восходит по меньшей мере к IX веку до н. э. Возможно, не всем известно, что именно еврейский пророк первым выступил за гуманное обращение с военнопленными. Во Второй книге Царств рассказывается, что когда отряд сирийских мародеров был окружен в Самарии, «царь Израильский, увидев их, сказал Елисею: не перебить ли их, отец мой? И он сказал: не перебивай. Разве мечом твоим и луком твоим ты пленил их, чтобы перебивать их? Поставь пред ними хлеб и воду, пусть едят и пьют, и пойдут к государю своему. И приготовил им большой обед, и они ели и пили, и отпустил их, и пошли они к государю своему. И не стали более приходить сирийские полчища в землю Израилеву» (4 Цар. 6:21-23). Позднее, в VIII веке, Амос в своем обличении грехов народов произносит суровейшие Божьи суды над Дамаском, Эдомом, Аммоном и Моавом за их жестокость на войне. Обвинение против Эдома, например, состоит в том, что «он преследовал брата своего с мечом, подавил всякую жалость, свирепствовал гневом своим вечно и хранил ярость свою всегда». А видения поздних пророков о мессианской эпохе включают в качестве самой светлой черты этого желанного времени предсказание о том, что тогда «не будут более учиться воевать».

Пьеса г-на Зангвилла «Бог войны» является выражением такого духа. Это сатира на милитаризм, но сатира без преувеличений. Аргументы, используемые для оправдания содержания огромной армии и флота, ничуть не более абсурдны, чем заблуждения, которые на протяжении целого поколения выдвигались теми, кто стремился оправдать наращивание вооружений. Эти так называемые аргументы представлены «Канцлером», олицетворяющим Бисмарка, и королем Готии, в котором мы легко можем узнать российского царя. «Господство», — гремит Канцлер...

"There rings the password of the universe. Who knows it, he is free of every camp. Equality, your level, endless cornfield, However fat and fair and golden-stalked, Would set us pining for the snow-topped peaks And barren glaciers. Life is fight, thank God!

Take war away and men would sink to molluscs, Limpets that wait the tide to wash them food. The nations would grow foul with lazy feeling. What heaven loves is breeds with life a-tingle, Swift-gliding, flashing, darting death at rivals, Men fearing God and with no other fear. Thus were the Albans, now the turn is ours To be the chosen people of Jehovah."

And the King endorses such sentiments with the sage observation,

"No doubt we must protect our growing commerce."

В противовес таким милитаристам выступает граф Фритьоф, в котором мы легко можем увидеть черты Толстого. Его девиз: «Не противься злу, но исправляй себя». В ответ на заявление Канцлера: «Чтобы сохранить мир, мы должны готовиться к войне», он отвечает:

"I know that maxim; it was forged in hell. This wealth of ships and guns inflames the vulgar And makes the very war it guards against. How often, as the mighty master said, the sight Of means to do ill deeds makes ill deeds done."

A Voice for Social Justice

QUITE outside the dramatic action of the play stands the Jew, Blum, the Chancellor's secretary. Through his astuteness in managing the Chancellor, he has hitherto moulded public policy according to his own will. Finally, near the end of the play, he denounces Christian civilization in a passage worthy of quotation:

"Man wins the realm of air and might have been An eagle with a soul; you make him harpy, More murderous than dragons of the ooze. I tell you, we outsiders see the game, We Jews, who bidden rise beyond the code Of eye for eye, must rub both eyes to see Not e'en eye-justice done in Christendom, Whose cannon thunder 'gainst both God and Christ."

Так мог бы говорить один из древних пророков его народа. Действительно, Амос, среди оргий осеннего праздника в Вефиле, говорил в том же духе, когда обличал формальное служение верующих, игнорировавших требования социальной справедливости. «Ищите добра, а не зла, чтобы вам остаться в живых, — взывает Амос, — и тогда Господь Бог Саваоф будет с вами, как вы говорите. Возненавидьте зло и возлюбите добро, и восстановите у ворот правосудие; может быть, помилует Господь Бог Саваоф остаток Иосифов».

Таким образом, очевидно, что даже литературные произведения современных евреев могут быть поняты и оценены только как выражение характеристик еврейского народа. В этой современной еврейской литературе проявляются экспрессия, эмоциональная интенсивность и любовь к социальной справедливости, которые были характерны также для древнееврейской литературы, созданной пророками, священниками и мудрецами.

The Role of Israel in Human Emancipation

FAR greater, however, than the work of these three authors, far greater, indeed, than Israel's literature as a whole, of which they are a part, is the life of this people, of which their literature is the record. We speak of a nation's literature as great if it possesses three or four tragedies that are classics. Hamlet, Othello, Macbeth and King Lear would, for example, be sufficient to justify the title "great" as applied to English literature. What shall we say, then, as some one has suggested, of this people who for more than twenty centuries have lived a tragedy more pathetic than any the world's literature can show? Job has always seemed to me a type of the Jewish race. We recall that majestic picture in the thirty-first chapter, where Job stands up on his ash-mound, robbed of his wealth, bereaved of his children, deserted by his wife, suffering the agonies of a loathsome and incurable disease, and cast off, as it seems to him, by the very God in whom he trusted, and yet, in the face of poverty, and bereavement, and mortal pain, and bewildered isolation, asserts his own unchanged and unalterable belief that righteousness is salvation.

Подобным образом Израиль на протяжении долгих столетий своей трагической истории стоял на пепелище своего национального унижения. Ограбленный, оклеветанный и преследуемый, народ скорбей, изведавший болезни, от которого люди отвращали лица свои, не скрывая брезгливости, Израиль все же цеплялся с хваткой, которую ничто не могло ослабить или сломить, за фундаментальную идею о том, что религия — правильное отношение человека к Богу — это не догмат и не ритуал, а просто поступать справедливо, любить милосердие и смиренномудренно ходить пред Богом своим.

Мы оглядывались назад на литературные достижения трех гениальных евреев. Я считаю, что недостаток современного иудаизма — смотреть назад, а не вперед, как будто слава Израиля действительно ушла, и как будто не осталось ничего, кроме как с гордостью и сожалением оглядываться на то, что прошло, словно сон. Но я верю, что евреи могут теперь с уверенной надеждой смотреть в грядущие годы. То, что Израиль полностью сыграл свою роль — что он завершил свое служение миру, — не может быть принято ни на минуту. Конечно, никто, кто верит в философию истории, кто видит в человеческой истории нечто большее, чем бессмысленную и несвязную последовательность событий, не может думать, что Израиль сохранялся на протяжении веков дисциплины ради какой-то пустой цели. Напротив, мы должны верить, что у Израиля все еще есть миссия. Какова будет эта миссия, мы сейчас предсказать не можем. Мы, представители этого поколения, наблюдаем крах европейской цивилизации. Некоторые из нас надеются и ожидают, что когда дым сражений рассеется, постепенно будет построен новый и лучший общественный порядок. Кто в этой созидательной работе по восстановлению лучше всего подходит для того, чтобы сыграть видную роль, чем еврей с его благородным наследием идеалов, его страстью к социальной справедливости? Евреи могут по праву радоваться, размышляя о том, какой вклад отдельные представители их народа внесли через литературу в освобождение человеческого духа. И они могут также радоваться надежде на то, чего Израиль еще может достичь в грядущие годы.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[C] Песнь Песней, 1:15-2:2.

[D] Адекватное и сочувственное рассмотрение творчества Гейне как еврейского поэта можно найти в работе Георга Дж. Плотки «Генрих Гейне как поэт иудаизма» (Дрезден, 1913).

[E] Джордж Гилфиллан, «Третья галерея литературных портретов», стр. 360.

[The Second in a Series of Sketches of Jewish Worthies]

Йоханан бен Заккай

Абрахам М. Саймон

ABRAHAM M. SIMON (born in Kalvaria, Russian-Poland, in 1886; came to America in 1904) received his A.B. with honors from Harvard College in 1910, and his M.A. from the University of Pennsylvania in 1911. During 1910-11 he was a Fellow in the Dropsie College for Hebrew and Cognate Learning of Philadelphia, and he spent the summer of 1911 at the Bodleian Library at Oxford and the Bibliothèque Nationale in Paris, reading and copying Arabic manuscripts. In 1913 he won his Ph.D. in Semitics at the University of Pennsylvania. Mr. Simon was one of the original members of the Harvard Menorah Society, and read a Hebrew poem Ner Yisrael ("The Light of Israel") at the dedicatory exercises of the Society.

THE Jewish commonwealth was dissolved; the Jewish nation disrupted. Jerusalem was taken; the Temple had become a ruin. The last vestige of independence seemed to have been wiped out. All who had taken up arms were either dead, or enslaved, or banished. The infuriated Roman conquerors had spared neither the women nor the children. It seemed as if Judaism had breathed her last in that terrible year 70. Sadduceeism was annihilated; the Zealots were exterminated; the austere sentiment of the Pharisees, continually looking back to ancient customs and institutions, tried to assert itself. It is no longer permitted, they announced, to eat meat or drink wine, now that the Temple has fallen, because animals can no longer be sacrificed on the holy altars, nor wine offered there as a drink-offering. By such asceticism, these Pharisees of the strict school would have caused the destruction of Judaism. But there was a Hillelite still alive—a man who had inherited the spirit of Hillel, who rated conviction higher than ceremony, and consulted the times more than the ancient forms. It was he who kept the remnants together in close union, and did not permit the spirit to vanish, although the material bond was broken. This Hillelite was Rabbi Jochanan ben Zakkai.

The Disciple and Favorite of Hillel

OF the eighty disciples moulded by the great Hillel to continue his policy, Rabbi Jochanan ben Zakkai was especially distinguished. Before his death, Hillel is said to have designated Jochanan as "the father of wisdom," and "the father of the coming generation." Tradition divides Jochanan's life, like Hillel's, into three periods of forty years each. The first forty years were spent in mercantile pursuits; in the second he studied; and in the third he taught and managed the affairs of the Jewish spiritual community.

Еще до разрушения Иерусалима слава Йоханана распространилась повсюду. Он был членом Синедриона и преподавал священный закон в тени Храма. Его школа называлась «Великим домом» и была местом многих событий, ставших сюжетами для анекдотов и легенд. Он был первым человеком, который успешно боролся с саддукеями и умел опровергать их аргументы, отчасти религиозные, отчасти юридические. Но великая слава Йоханана была главным образом обусловлена влиянием, которое он впоследствии оказал в Явне.

Jochanan's Escape from Jerusalem

OWING to his peaceful character, Rabbi Jochanan had joined the party of peace when the Romans laid siege to Jerusalem, and on several occasions urged the nation, and in particular his nephew, ben Betiach, the leader of the Zealots, to surrender the city. "Why do you desire to destroy the city, and give up the Temple to the flames?" said he to the leaders of the revolution. But his well meant admonitions were disregarded by the "war party." When he saw the end approaching, and recognized that all was lost, he determined to leave the doomed city. He counselled with his foremost disciples, Eliezer ben Hyrkanos, Joshua ben Chananja and others. It was decided that Rabbi Jochanan should leave the city, go to the Roman general, and plead for those people who had no share in the rebellion. But to depart from the city was extremely dangerous, as the Zealots kept up a constant watch and slew all who attempted to leave. Rabbi Jochanan, therefore, caused a rumor to be spread of his sudden sickness and later of his death. Having been placed in a coffin he was carried to the city gates, at the hour of sunset, by his pupils Eliezer and Joshua. When the funeral procession approached, it was stopped at the gate within.

— Чье тело вы несете здесь? — спросил еврейский стражник.

— Мы несем корону Израиля, тело нашего учителя, рабби Йоханана бен Заккая, — ответили они в слезах.

Капитан стражи был тронут.

— Откройте ворота, люди, и пропустите их, — приказал капитан.

— Вы уверены, капитан, что рабби Йоханан бен Заккай мертв? — воскликнул один из солдат. — Может быть, они выносят живого предателя. Я удостоверюсь, что он мертв.

Он поднял кинжал, чтобы ударить завернутое в саван тело рабби.

— Стой, солдат! — крикнул капитан. — Обесчестить тело святого было бы грехом, за который пришлось бы искупать всему Израилю. Откройте ворота и пропустите их с миром.

Фанатик неохотно отступил; ворота были открыты, и процессия прошла.

Веспасиан принял беглеца дружелюбно, тем более что Йоханан, подобно Иосифу Флавию, предсказал генералу императорские почести. Когда его попросили назвать желаемую милость, рабби Йоханан, вместо того чтобы искать личной выгоды, попросил разрешения основать школу в Явне (или, как это место иногда называют, Ямнии), где он мог бы продолжать читать лекции своим ученикам. Просьба была удовлетворена, и после этого Йоханан поселился со своими учениками в Явне, чтобы ждать исхода событий.

Что мог думать Веспасиан о рабби Йоханане, когда тот обратился с такой просьбой? Любой другой, приносящий подобные пророчества, мог бы попросить золота, почестей, высоких политических должностей, в то время как этот еврейский мудрец просил лишь уголок, где он мог бы учиться, не будучи потревоженным. Как могла существовать еврейская нация, когда у лидеров, у их великих людей, отсутствовали амбиции? Веспасиан и не подозревал, что удовлетворение скромной просьбы рабби сведет на нет всю работу римского завоевания.

The Fall of the Temple: Jabneh Succeeds Jerusalem

IN Jabneh, surrounded by his disciples, Rabbi Jochanan received the terrible news of the fall of Jerusalem and the burning of the Temple. Although he had foreseen the calamity, yet the news crushed the soul of the great master. He and his disciples tore their garments and for seven days wept and mourned in sackcloth and ashes. Jochanan, however, did not despair, for he recognized the truth that Judaism was not indissolubly bound with its Temple and its altar. He saw a new spiritual Temple emerge from the ruins and smoke of the old one; he beheld Judaism rising to a higher plane, offering faith, love, truth and happiness to all humanity. He comforted his colleagues and disciples by reminding them that Judaism still existed. "My children," he said, "weep not, and dry your tears; the Romans have destroyed the material Temple, but the true altar of God, the true place of forgiveness, they could not destroy, and it is with us yet. Would you know where? Behold, in the homes of the poor, there is the altar; love, charity, mercy, and justice are the offerings, the sweet incense which pleases the Lord more than any sacrifice, as it is written: For I take pleasure in mercy and not in burnt offerings." The next step taken by Rabbi Jochanan and his friends was to convoke a Synhedrion at Jabneh, of which he was at once chosen president. With no opposition, Jabneh took the place of Jerusalem, and became the religious national center for the dispersed community. It enjoyed the same religious privileges as Jerusalem. All the important functions of the Synhedrion, by which it exercised a judicial and uniting power over the distant congregations, proceeded from Jabneh.

Девизом рабби Йоханана было: «Если ты изучил много Торы, не приписывай себе никакой заслуги, ибо для этого ты был создан». Он нашел свое истинное призвание в изучении Закона. О его знаниях говорили с благоговением, как будто они включали в себя весь цикл еврейского образования. И не только Закон, но и многие языки язычников занимали деятельный ум рабби Йоханана. Следующее описание его личности дошло до нас по традиции: «Никогда не было замечено, чтобы он участвовал в каких-либо праздных разговорах. Он всегда первым приходил в Академию. Он никогда не позволял себе, сознательно или бессознательно, быть застигнутым сном во время пребывания в Академии. Он никогда не проходил расстояние в четыре локтя, не размышляя о Торе и без тфилин. Никто никогда не заставал его за чем-либо, кроме учебы. Он всегда читал лекции своим ученикам лично. Он никогда не учил ничему, чего не слышал от своих учителей. Никогда не слышали, чтобы он говорил, что пора покинуть Академию». Он посоветовал одной семье в Иерусалиме, члены которой умирали молодыми, посвятить себя изучению Торы, чтобы смягчить проклятие смерти в расцвете лет.

Rabbi Jochanan as Teacher and Commentator

RABBI Jochanan ben Zakkai may be designated as the representative of Halachic Judaism, founded by the great master Hillel, rather than as an originator or independent thinker. Hillel, the most respected of all the teachers of the Law, had given to Judaism a special garb and form. He had drawn the Law from the midst of contending sects into the quiet precincts of the Beth-Hamidrash, and labored to bring into harmony those precepts which were apparently opposed to one another in the Law. Rabbi Jochanan employed and developed Hillel's method. Like Hillel, he was also liberal in his general views. Thus he seems to have frequently engaged in discussions with heathens. And such was his general affability and courtesy to all that no man was ever known to have anticipated his salutations. The Haggadic tradition connects numerous and various sayings with the name of Rabbi Jochanan. The Haggadah was a peculiarly fascinating branch of study. Abounding in brilliant sallies, displays of ingenuity, and wonderful stories, it gave special scope for the cleverness and the rich imagination of the lecturers. By it a Halachah might be illustrated, or a passage of Scripture commented upon in a novel fashion. Without binding himself to any strict exegetical principles, the Haggadist would bring almost anything out of the text, and interweave his comment with legends. At the same time, the Haggadah remained only the personal saying of the individual teacher, and its value depended upon his learning and reputation, or upon the names which he could quote in support of his statements.

Таким образом рабби Йоханан объяснял многие законы и делал их понятными, когда они казались неясными или необычными. Взгляд рабби Йоханана на благочестие соответствовал его учению о том, что благочестие Иова основывалось не на любви к Богу, а на страхе Божьем. Любить Бога; служить Ему из любви, а не из страха; постоянно изучать Закон и иметь доброе сердце — таковы были основы благочестивого человека. Однажды он увидел дочь Накдимона бен Гуриона, подбиравшую скудную пищу из ячменных зерен среди копыт лошадей врага. Узнав женщину, он разрыдался и рассказал своему спутнику, как он подписывал ее брачный контракт в качестве свидетеля, когда ее отец давал ей один миллион золотых динаров, помимо богатства, которое она получила от своего тестя. Тогда старый мудрец воскликнул: «Несчастный народ, вы не хотели служить Богу, поэтому вы должны служить своим врагам; вы не хотели предложить полсикля для Храма, поэтому вы должны платить в тридцать раз больше учреждениям ваших завоевателей; вы отказались содержать в порядке леса и тропы для паломников, поэтому вы должны строить дороги и мосты для римских солдат; и в вас исполняется пророчество: За то, что ты не служил Господу Богу твоему с веселием и радостью сердца, при изобилии всего, будешь служить врагу твоему, которого пошлет на тебя Господь, в голоде и жажде, и наготе и во всяком недостатке».

Jochanan's Spirit in Affliction and in Death

RABBI Jochanan had domestic as well as national troubles. A dearly beloved son was taken from him by death, and the soul of the father was filled with grief. His five famous scholars came to offer sympathy and consolation. One recalled the sorrow that Adam had endured when he looked at the body of his murdered son. Another one urged the example of Job; a third, that of Aaron, the brother of Moses; a fourth, that of David, King of Israel.

— Мои сыновья, — сказал убитый горем отец, — как могут страдания других облегчить мою печаль? Но Элиэзер бен Арох, самый известный из его учеников, тогда обратился к нему и сказал:

— Одному человеку был доверен бесценный драгоценный камень. Он охранял его днем и ночью ради его сохранности, но его всегда тревожила мысль, что он может его потерять. Поэтому, когда владелец камня пришел забрать его обратно, человек был счастлив, потому что ему больше не нужно было беспокоиться о сохранности драгоценности. Так же и ты, дорогой учитель, должен радоваться, когда ты отдал своего сына Богу, который доверил его тебе, поскольку ты вернул его в его невинности, как ты его впервые получил.

— Сын мой, — сказал учитель, — ты поистине утешил меня.

Когда рабби Йоханан был при смерти, его коллеги и ученики собрались вокруг него в печали и трепете.

— Учитель, Свет Израиля! — воскликнули они. — Почему ты плачешь?

И учитель ответил: «Если бы они собирались привести меня перед царем из плоти и крови, который сегодня есть, а завтра в могиле — если бы он гневался на меня, его гнев не был бы вечным; если бы он закол меня в цепи, его цепи не были бы вечными; если бы он предал меня смерти, эта смерть не была бы вечной; я мог бы умилостивить его словами или подкупить дарами. Но теперь они собираются привести меня перед Царем царей, Святым, благословен Он, который живет и пребывает во веки веков. Если Он гневается на меня, Его гнев вечен; если Он заковывает меня в цепи, Его цепи вечны; если Он предает меня смерти, это вечная смерть; Его никакими словами не умилостивить, никакими дарами не смягчить. И далее, есть два пути — один в ад, другой в Рай; и я не знаю, по какому пути они меня поведут. Разве нет причины для слез?»

Когда его попросили дать ученикам последнее благословение, он сказал им:

— Бойтесь Бога так же, как вы боитесь людей.

Его ученики выглядели разочарованными, на что он добавил:

— Тот, кто собирается совершить грех, сначала оглядывается, чтобы узнать, видит ли его кто-нибудь из людей; так берегитесь же, чтобы всевидящее око Божье не увидело греховную мысль в вашем сердце.

Его смерть наступила всего через несколько лет после разрушения Храма. Но за это короткое время он спас иудаизм, и след, который он оставил в Израиле, очевиден из знаменитого изречения Талмуда: «Со смертью рабби Йоханана бен Заккая свет мудрости погас». И многие до сих пор верят, что никого подобного ему — ученого и дипломата — с тех пор не появлялось в Израиле.

Примечание редакции. — Первый очерк из этой серии о еврейских достойных мужах, исследование д-ра Мозеса Хаямсона о «Гилеле Золотого правила», появился в нашем апрельском номере. Третий очерк в серии будет посвящен рабби Акиве.

Сионизм: Эссе, удостоенное премии «Менора»

Марвин М. Левенталь

(Concluded)

This Essay was awarded the Menorah Prize at the University of Wisconsin last year. In the first part, printed in our April issue, the author reviews the status of the Jews in medieval Europe and describes the effects upon the Jews of the razing of the Ghetto walls and the play of the modern forces of Emancipation, Enlightenment, Nationalism, and Anti-Semitism. In the situation resulting, the author distinguishes between the "Jewish problem" ("an immediate concrete maladjustment where life and property are imperiled"), existing chiefly in Eastern Europe, and the "Jewish position" ("a social, cultural, or spiritual disharmony or repression"), prevailing in Western Europe and America. After rejecting Reform Judaism and the "palliative measures" of philanthropy as answers to the situation, the author proceeds in this concluding instalment to a consideration of the third alternative, namely, "re-establishment of a national center where, perhaps not the entire people, but a remnant can be saved."

THAT the effort to ameliorate the conditions through charity, and the effort to assimilate and yet keep the essentials apart, are ineffectual has been shown. There remains the third possibility—Zionism. To a consideration of its theoretic background this section will be devoted. Although a natural commingling is unavoidable, Zionism presents three distinguishable aspects—as (1) a creative vision, (2) a solution, (3) a fulfillment.

The National Ideal

IN its first aspect, Zionism applies the sauce of the proverbial goose to the proverbial gander. Nationalism is the partial cause, or at least the excuse, for making the modern position of the Jew in Europe untenable; nationalism for the Jew becomes a means of evacuating the position. Europe has intimated to the Jew that it can get along without him; the Jew now proposes to show that he can get along without Europe. Nationalism is nothing new to the Jew; from the final dispersion in 70 C. E., through the universalism of the Roman Empire and later of the Roman Church, the national ideal, as indicated in our introduction, was religiously preserved; but its modern practical form first arose among the leaders of the Chovevei Zion movement in the middle of the last century. The "Rom und Jerusalem" of Moses Hess (1862), "Die Verjüngen des Jüdischen Stammes" of Graetz, the Jewish historian (1864), the "Hashachar" of Smolenskin (1869), the "Auto-Emancipation"

of Dr. Leo Pinsker (1882) clearly foreshadowed the final and effective

expression of political Zionism—namely, "The Jewish State," published by Herzl in 1896.

The Vision of a Jewish State

BASING its structure on the formulas of the prophets,[1] who proclaimed that polity was indispensable for effecting the true mission of Israel—for the realization of the religious, social, or ethical ideal; conceiving Israel, as did Reform Judaism, to be its own Messiah, not fated, however, to remain a minutely scattered leaven among nations who condemned or destroyed it, but destined according to the prophetic promise to re-establish itself upon Zion;[2] convinced that a true assimilating of the fruits of emancipation in contradistinction to an imitating of Gentile culture could only be effected by an emancipation from within, by an auto-emancipation;[3] the vision of a Jewish State grew into outline. To the consummation of the picture, a wealth of economic, scientific, and cultural inspiration has been devoted. Herzl and his predecessors selected the stone which had been rejected by the philanthropists and the earnest, but mistaken, builders of Reform Judaism in their efforts to create a fit habitation for the European Jew; and lo! it has become the chief corner-stone.