«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда. Том 2»

Среди ограблений я мог бы рассказать вам о том, как старшая мисс Пелхэм оставила пару бриллиантовых серег, которые она одолжила на день рождения, в наемном кресле; она положила их под сиденье из страха быть атакованной и забыла их. Носильщики их присвоили. На следующее утро, когда их хватились, девица начала плакать: леди Кэтрин(100) испугалась, как бы ее инфанта не расстроилась до болезни, и созвала жюри матрон, чтобы посоветоваться, дать ли ей настойку валерианы или лавандовые капли? Миссис Селвин(101), которая была в списке, стала очень раздражительной и сказала: «Фу! Дайте ей бриллиантовые капли». Таковы нынешние анекдоты двора Англии! Прощайте!

(94) Накануне, вследствие большого числа высокопоставленных лиц, недавно ограбленных на улицах, в «Лондон Газетт» появилось прокламация, предлагающая награду в сто фунтов за поимку любого грабителя. — Э.

(95) Леди Анна Ленокс, сестра герцога Ричмонда, жена Уильяма Энн Кеппеля, графа Албемарла, посла в Париже и дамы опочивальни королевы Каролины.

(96) Герцоги Ньюкасл и Бедфорд.

(97) Второй женой герцога Бедфорда была сестра лорда Трентема, кандидата.

(98) Камберлендский.

(99) Эдвард, младший брат лорда Фалмута.

(100) Леди Кэтрин Мэннерс, сестра Джона, герцога Ратленда, и жена Генри Пелхэма, канцлера казначейства.

(101) Мэри Фаренден, жена Джона Селвина, казначея королевы Каролины и женщины опочивальни.

53 letter 20 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 25 февраля 1750 г.

Я приехал сюда ради небольшого покоя и воздуха. Усталость лондонской зимы, между Парламентами и кутежами, немного слишком велика без перерыва для пожилой особы, которая приближается к... не буду говорить к чему. Это легко объясняет, почему мне нужен покой — но воздух в феврале заставит вас улыбнуться — однако это сущая правда, что погода неестественно жаркая: у нас было восемь месяцев тепла, превышающего то, что когда-либо было известно в любой другой стране; Италия — это просто север по сравнению с нами! Вы знаете, у нас было землетрясение. Франческо мистера Чьюта говорит, что за несколько вечеров до него было яркое облако, которое чернь называла кровавым облаком; что ему говорили, будто в Англии никогда не бывает землетрясений, иначе он бы знал по этому симптому, что оно будет в течение недели. Мне говорят, что сэр Исаак Ньютон предсказал большое изменение в нашем климате в 50-м году и что он хотел бы дожить до того, чтобы увидеть его. Юпитер, думаю, подтолкнул нас на три градуса ближе к солнцу.

Бедфордская платная дорога, о которой я объявлял вам в своем последнем письме, отклонена большинством в пятьдесят два голоса против герцога Бедфорда. Пелхэмы, которые одолжили ему своих людей, выставили герцога Графтона, чтобы записать своих собственных иждивенцев против их соперника. Когда камергер возглавляет партию, вы можете быть уверены, что противоположная сила идет на убыль. Ньюкасл в открытой войне и перестал прислуживать герцогу, который поддерживает Бедфордов. Мистер Пелхэм пытается все уладить и получает Артиллерийское управление для герцога; но условия почти не соблюдаются. Лорд Сэндвич, который управляет маленьким герцогом через герцогиню, является главным объектом ненависти Ньюкасла. Действительно, никогда не было такой композиции! Он способен на все мелкие подлости, как будто не практикует все великие подлости. Во время спора о платной дороге, в котором он трудился день и ночь против своего друга Галифакса, он пробовал самые грубые трюки, чтобы нарушить соглашения, когда противоположная сторона ушла, полагаясь на приостановку действий: и в самый разгар этого я узнал о жестокой лести, которую он заплатил своему покровителю. Он два года хлопотал за некоего Парри, бедного священника, своего школьного товарища и друга, чтобы тот стал членом Итона, и обеспечил ему большинство. Член умер: другой написал Сэндвичу, чтобы узнать, не должен ли он голосовать за Парри согласно своему обязательству, — «Нет, он должен голосовать за того, кто был наставником герцога Бедфорда», который благодаря этому и победил. Леди Линкольн не позволили пойти на бал, который Сэндвич устроил на днях для герцога, который упал посреди контрданса; они вообразили, что он сплющил свой нос, но он лежал как черепаха на панцире, его лицо не могло коснуться земли на несколько футов. Там была леди Энсон, которая настаивала на танцевании менуэтов, хотя и вопреки правилам вечера, с таким же рвением, какое вы помните у леди Гранвиль. Затем она предложила себя для Лувра; все мужчины клялись, что никогда не слышали о таком танце, после чего она вытащила леди Левесон(102) и заставила ее станцевать один с ней.

На последнем балу в том же доме состоялось большое разбирательство о старшинстве, которое начала, но бросила герцогиня Норфолкская. Лорд Сэндвич ухитрился оказаться снаружи двери, чтобы подать руку к ужину той даме, которая выйдет первой. Мадам де Мирепуа и герцогиня Бедфорд были соперничающими королевами; последняя сделала слабое предложение госпоже послу идти первой; та вернула его, и другая бойко приняла его; после чего госпожа посол с большим мастерством заставила всех остальных женщин идти перед собой, а затем спросила герцога Бедфорда, не пойдет ли он тоже. Однако, хотя они продолжают посещать друг друга, рана неизлечима: вы не думаете, что вдова(103) из Лотарингского дома и дочь принцессы Краон могут переварить такое оскорбление. Это, безусловно, было очень нелепо, так как она не только госпожа посол, но и иностранка; и, следовательно, все английские женщины, будучи дома, должны уступать ей место. Король Георг Второй и я не согласны в нашем толковании этого текста церемониала; он одобряет герцогиню — так же он одобряет мисс Чадли, в вопросе, где церемониал вне обсуждения. Он открыл траншеи перед ней две недели назад, на маскараде — но на последнем у нее была подагра, и она не смогла прийти; он ушел разочарованным, сердитым. Его сын не так непостоянен. У леди Миддлсекс был выкидыш; он ухаживает так же непрерывно, как миссис Кэннон(104). На другое утро принцесса пришла позвать его ехать в Кью; он заставил ее ждать в своей карете более получаса у двери. Вы будете в восторге от остроты мастера по изготовлению стульев, которого он уволил за голосование за лорда Трентема; один из его черных капюшонов был послан сказать этому Вону, что принц больше не будет нанимать его: «Я собираюсь попросить другого человека сделать Его Королевскому Высочеству стул». — «От всего сердца», — сказал мастер по изготовлению стульев; «Мне все равно, что они сделают ему, лишь бы не сделали трон».

Вестминстерские выборы, которые все еще проверяются, произвели на этой неделе парламентское событие и были очень близки к тому, чтобы произвести нечто гораздо большее. Мистер Фокс и мистер Питт предложили вызвать верховного бейлифа, чтобы расследовать задержку. Оппозиция приняла это очень высоко, и после того, как решение было принято против них, Суд прошений на следующий день был заполнен чернью, а Палата переполнена и полна ожиданий. Наджент пылал и яростно оскорблял лорда Сэндвича как автора этой возмутительной меры. Когда бейлиф появился, миролюбивый дух другой части администрации подействовал настолько, что он был отпущен с честью; и только проинструктирован сократить все задержки властью Палаты — короче говоря, «мы плюнули ему в шляпу в четверг и вытерли ее в пятницу». Это новая модная пословица, которую я должен истолковать вам. Около десяти дней назад, на собрании новой леди Кобэм(105), лорд Херви(106) опирался на стул, разговаривая с какими-то женщинами и держа шляпу в руке. Лорд Кобэм подошел и плюнул в нее — да, плюнул в нее! — а затем, с громким смехом, повернулся к Надженту и сказал: «Плати мне мой выигрыш». Короче говоря, он поспорил на гинею, что совершит эту нелепую жестокость и что это не вызовет негодования. Лорд Херви с большим самообладанием и чувствительностью спросил, есть ли у него еще какая-то нужда в его шляпе? — «О! Я вижу, вы сердитесь!» — «Не очень доволен». Лорд Кобэм взял роковую шляпу и вытер ее, принес тысячу глупых извинений и хотел выдать это за шутку. На следующее утро он встал с солнцем и пошел навестить лорда Херви; так же поступил и Наджент: он не захотел их видеть, но написал Плевателю (или, как его теперь называют, лорду Гоб'эму), чтобы сказать, что он очень грубо оскорбил его перед компанией, но, вовлекши в это Наджента, он хотел знать, к кому он должен обратиться за удовлетворением. Лорд Кобэм написал ему самый покорный ответ и просил прощения как от своего имени, так и от имени Наджента. На этом все остановилось на несколько дней; пока, дойдя до слухов, лорд Херви не написал снова, чтобы настоять на явном извинении под собственной рукой лорда Кобэма, с повторением оправданий, которые были ему принесены. Это тоже было выполнено, и прекрасная победительница(107) показывает все письма(108). Позор Наджента на этом не закончился: в ночь, когда он так яростно разглагольствовал, он стоял рядом с леди Кэтрин Пелхэм против лорда Сэндвича на маскараде, без маски: она рассказывала ему историю о бешеной собаке (которую, я полагаю, она сама укусила). Молодой Левесон, брат герцогини Бедфорд, подошел тоже без маски и, глядя на Наджента, сказал: «Я видел сегодня бешеную собаку, и глупую собаку тоже». — «Полагаю, мистер Левесон(109), вы смотрели в зеркало». — «Нет, я вижу его сейчас». После чего они ушли вместе, но были предотвращены от драки (если бы Наджент стал драться) и помирились у буфета. Вы понимаете по этому, что наши фракции созревают. Аргайл(110) увлек всех шотландцев против платной дороги: они были готовы быть увлеченными, ибо герцог Бедфорд, в случае если бы это попало в Палату лордов, написал шестнадцати пэрам, чтобы просить их голоса; но с таким малым почтением, что он вложил все письма в один конверт, адресованный Британской кофейне!

Новый герцог Сомерсет(111) умер: этот титул наконец возвращен сэру Эдварду Сеймуру после того, как его ветвь была крайне несправедливо лишена его около ста пятидесяти лет. Сэр Хью Смитсон и сэр Чарльз Уиндхэм — графы Нортумберленд и Эгремонт, с огромными поместьями; первый титул, возрожденный для крови Перси, имеет несчастье быть соединенным с кровью человека, который либо сдавал в аренду, либо водил кареты — таков был дед сэра Хью! Это пэрство освобождает его место от Миддлсекса и открыло спор за графство, еще до того, как решен спор за Вестминстер. Герцогиня Ричмонд заботится о том, чтобы этот дом не угас: она снова рожает, будучи беременной двадцать семь раз: но даже это не так необычно, как привязанность герцога к ней или как сила ее красоты: ее цвет лица такой же светлый и цветущий, как когда она была невестой.

Мы ожидаем некоторого огорчения по поводу нового регентства, во главе которого должен быть герцог; «Au Augustum fess`a aetate totiens in Germaniam commeare potuisse», — говорят мятежники у Тацита — Август едет в апреле. Он уведомил моего лорда Орфорда о том, что передал право на Нью-Парк своей дочери Эмили; и дал ему разрешение содержать его в лучшем виде. Одна из немецких женщин, мадам Мюнхгаузен, жена его министра, очень любезно способствует развлечению города. Она уродлива, набожна и с тем видом кокетства, которое происходит от добродетели, знающей свою слабость настолько, что пугается, даже когда ничего не подразумевается в ущерб ей(112). На большом обеде, который они давали на прошлой неделе, кто-то заметил, что все сахарные фигурки в десерте — девочки: барон ответил: «Sa est frai; ordinairement les petits cupitons sont des garsons; mais ma femme s'est amus`ee toute la matin`ee `a en `oter tout sa par motestie». Это ее улучшение — любопытное уточнение, хотя все гении века заняты разработкой новых планов для десертов. Последний десерт герцога Ньюкасла был детским Воксхоллом, освещенным миллионом маленьких лампочек разных цветов.

Мы заседаем уже две недели по Африканской компании: мы, Британский Сенат, этот храм свободы и оплот протестантского христианства, две недели размышляли над методами, чтобы сделать более эффективной ту ужасную торговлю продажей негров. Нам стало известно, что сорок шесть тысяч этих несчастных продаются каждый год только на наши плантации! — Это леденит кровь. Я не хотел бы говорить, что голосовал за это для континента Америки!(113) Уничтожение несчастных жителей испанцами было лишь мгновенным несчастьем, которое проистекало из открытия Нового Света, по сравнению с этим длительным хаосом, который оно принесло в Африку. Мы упрекаем Испанию, и все же даже не притворяемся бессмыслицей убийства этих бедных существ ради блага их душ!

Я только что получил ваше длинное письмо от 13 февраля и рад, что написал этот том, чтобы ответить на него. Я почти не знаю, как избежать желания смерти бедняги принца Краона, чтобы увидеть принцессу на троне(114). Я уверен, что она перевернула бы желание мистера Вона и согласилась бы, чтобы для нее больше ничего не делали, при условии, что трон был бы сделан.

Я чрезвычайно презираю ваших литераторов за их мнение о книге Монтескье. Прикажите им прочитать ту славную главу о предмете, который я упоминал, о продаже африканских рабов. Где он это позаимствовал? В какой книге в мире есть хотя бы половина такого остроумия, чувства, деликатности, человечности?

Я буду говорить с вами гораздо мягче, мое дорогое дитя, хотя вам не нравится готическая архитектура. Греческая подходит только для великолепных и общественных зданий. Колонны и все их прекрасные украшения выглядят нелепо, когда их втискивают в чулан или домик для чизкейков. Разнообразие мало и не допускает очаровательных неровностей. Я почти так же люблю шараваджи, или китайское отсутствие симметрии, в зданиях, как и в парках или садах. Я уверен, когда бы вы ни приехали в Англию, вы будете довольны свободой вкуса, в которую мы ударились и о которой вы не можете иметь представления! Прощайте!

(102) Дочь Джона, второго лорда Гоуэра. Вышла замуж в 1751 году за достопочтенного Джона Уолдегрейва. — Д.

(103) Мадам де Мирепуа, старшая дочь принца Краона и вдова принца Ликсена.

(104) Акушерка.

(105) Атина Чембер, жена Ричарда Темпла, лорда Кобэма, впоследствии графа Темпла.

(106) Джордж, старший сын Джона, покойного лорда Херви, сына графа Бристоля, которого этот Джордж сменил в титуле.

(107) Джордж, лорд Херви, был очень женоподобным человеком; что, вероятно, побудило лорда Темпла рискнуть этим отвратительным актом невоспитанности. — Д.

(108) Раксалл в своих исторических мемуарах, том I, стр. 139, рассказывает ту же историю с несколькими пустяковыми изменениями. — Э.

(109) Достопочтенный Ричард Левесон Гоуэр, второй сын Джона, второго лорда Гоуэра, член парламента от Личфилда. Родился в 1726 году; умер в 1753 году. — Д.

(110) Арчибальд Кэмпбелл, третий герцог Аргайл, при жизни своих старших братьев герцога Джона, графа Айлея. Он умер в 1765 году. — Д.

(111) Алджернон, последний герцог Сомерсет из младшей ветви. — Д.

(112) Доддингтон в своем дневнике от 25 февраля говорит: «Я встретил принца и принцессу по приказу у леди Миддлсекс, куда пришла мадам де Мюнхгаузен: мы пошли к гадалке, которой был молодой Де Нуайе, переодетый и проинструктированный удивить мадам де Мюнхгаузен, что он эффективно и сделал». — Э.

(113) Это чувство делает большую честь человечности Уолпола. Оно напомнит читателю отрывок из «Задачи» Каупера, написанный тридцать лет спустя: —

«И какой человек, видя это, И имея человеческие чувства, не краснеет, И не опускает голову, думая, что он человек! Я не хотел бы иметь раба, чтобы возделывать мою землю, Чтобы носить меня, чтобы обмахивать меня, пока я сплю, И дрожать, когда я просыпаюсь, за все богатство, Которое когда-либо зарабатывали купленные и проданные сухожилия», — Э.

Ходили слухи, что король Станислав, живший в Лотарингии, был в нее влюблен.

58 Письмо 21 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 11 марта 1750 г.

«Знамения и чудеса стали столь часты, что потеряли свое имя».

Моя цитата не совсем точна, но если землетрясения способствуют снижению цен на диковинные товары, то, безусловно, у нас их переизбыток. У нас произошло второе, гораздо более сильное, чем первое; и не удивляйтесь, если с ближайшей почтой вы услышите, что в Смитфилде из-под земли вырос вулкан. В ночь со среды на четверг (ровно через месяц после первого толчка) земля испытала приступ дрожи между часом и двумя ночи; но настолько слабый, что, если бы за ним ничего не последовало, я не думаю, что его бы заметили. Я не спал и едва успел снова задремать, как вдруг почувствовал, что мой валик приподнимает голову; я подумал, что кто-то выбирается из-под кровати, но вскоре понял, что это сильное землетрясение, которое длилось около полуминуты, сопровождаясь яростной вибрацией и сильным гулом. Я позвонил в колокольчик; вошел мой слуга, перепуганный до смерти — в тот же миг мы услышали, как во всех соседних домах распахнулись окна. Я встал и увидел, что люди выбегают на улицы, но никакого ущерба не обнаружил: кое-что все же случилось — обрушились два старых дома, несколько дымоходов и разбилось много фарфора. Во многих домах зазвонили колокола. Адмирал Ноулз, который долго жил на Ямайке и пережил там семь землетрясений, говорит, что это было сильнее любого из них; Франческо предпочитает его тому ужасному, что было в Ливорно. Мудрецы говорят, что если скоро не пойдет дождь, то у нас наверняка будут еще толчки. Многие люди уезжают из города, ибо нигде толчки не ощущались дальше десяти миль от Лондона: они говорят, что не напуганы, но стоит такая прекрасная погода, что «Боже! невозможно не уехать за город!». Единственный заметный эффект, который оно произвело, был на Ридотто, где на следующий вечер было всего четыреста человек. Один священник, который зашел в клуб Уайта утром после первого землетрясения и услышал, как заключают пари, было ли это землетрясение или взрыв пороховых складов, ушел крайне возмущенным и сказал: «Клянусь, они настолько нечестивые люди, что, я полагаю, если бы протрубила последняя труба, они бы поставили на кукольный театр против Страшного суда». Если мы еще ближе продвинемся к жарким странам, я буду гордиться тем, что пришлю вам в подарок цедраты и воду из цветков апельсина: я уже планирую террено для Строберри-Хилл.

Выборы в Мидлсексе выиграны против двора: Принц в зеленом сюртуке (и я не поручусь, что не в жилете из шотландки) сидел под парковой стеной в своем кресле и подбадривал избирателей, направлявшихся в Брентфорд. Якобиты настолько воодушевлены, что открывают подписки для всех вакантных округов — это мудро! Они потратят свои деньги, чтобы получить еще несколько мест в Парламенте, где у них никогда не будет большинства, а значит, не останется средств на всеобщие выборы. Впрочем, предзнаменование для Вестминстера плохое: верховный бейлиф отправился голосовать за оппозицию.

Теперь я перескакиваю на другую тему; я вижу, что все это письмо будет состоять из разрозненных клочков; я никак не могу скрыть швы, но мне все равно. Я начал свое письмо только для того, чтобы рассказать вам о землетрясении, и не претендую на то, чтобы делать что-то большее, чем сообщать вам то, что вы были бы рады услышать. Я также рассказал вам, как я доволен триумфами другой старой красавицы, нашей подруги Принцессы. Знаете, я нашел историю, которая имеет большое сходство с ее историей; то есть, которая будет очень похожа на ее, если ее история хоть немного похожа на ту. Я расскажу ее вам как можно короче. Мадам ла Марешаль де л'Опиталь была дочерью швеи; молодой джентльмен влюбился в нее и собирался на ней жениться, но помолвка была расторгнута. Старый фермье-генерал, удалившийся в провинцию, где это произошло, услышав эту историю, из любопытства захотел увидеть жертву; она ему понравилась, он женился на ней, умер и оставил ей достаточно, чтобы она не заботилась о своем непостоянном возлюбленном. Она приехала в Париж, где маршал де л'Опиталь женился на ней из-за ее богатства. После смерти маршала Казимир, отрекшийся от престола король Польши, удалившийся во Францию, влюбился в марешаль и тайно женился на ней. Если это событие когда-нибудь произойдет, я непременно поеду в Нанси, чтобы послушать, как она говорит о «моей невестке, королеве Франции». Сколько усилий приложила бы леди Помфрет, чтобы доказать, что жена отрекшегося короля не имеет преимущества перед английской графиней; и как сама Принцесса еще больше привязалась бы к Претенденту из-за сходства его судьбы с судьбой le Roi mon mari! Ее дочь, Мирепуа, была напугана на днях, когда миссис Ньюджент закричала: «un voleur! un voleur!». Посланница была так наслышана о грабежах, что не сомневалась, что dans ce pais cy грабят прямо посреди собрания. Оказалось, что это вор в свече! Доброй ночи!

(115) «Все за любовь» Драйдена.

(116) Принцесса Краон, о которой ходили слухи, что она собирается выйти замуж за Станислава Лещинского, герцога Лотарингского и бывшего короля Польши, чья дочь Мария Лещинская была замужем за Людовиком XV, королем Франции. — Д.

(117) «Это история женщины по имени Мэри Миньо. Она была близка к замужеству с молодым человеком из Ла-Гарди, который впоследствии поступил на шведскую службу и стал фельдмаршалом в этой стране. Ее первым мужем был, если не ошибаюсь, прокурор Гренобля; вторым — маршал де л'Опиталь; а третьим, как полагают, был Казимир, бывший король Польши, который после своего отречения удалился в монастырь Сен-Жермен-де-Пре. Однако не представляется достоверным, действительно ли Казимир женился на ней или нет». — Д.

(118) Леди Помфрет и принцесса Краон не посещали друг друга во Флоренции из-за спора о старшинстве.

(119) Претендент, находясь в Лотарингии, жил в доме принца Краона.

60 Письмо 22 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 2 апреля 1750 г.

Вы будете удивлены не столько нашими землетрясениями, сколько их последствиями. Все женщины в городе восприняли их как Божью кару; и духовенство, у которого давно не было таких неожиданных доходов, бросилось в эту крайность. Посыпался дождь из проповедей и увещеваний; Секер, иезуитствующий епископ Оксфордский, задал тон. Он услышал, что все женщины собираются уехать из города, чтобы избежать следующего толчка; и вот, опасаясь потерять свои пасхальные приношения, он принялся советовать им ожидать Божьей воли в страхе и трепете. Но что еще более поразительно, Шерлок, обладающий гораздо более здравым смыслом и гораздо меньшими замашками папистского исповедника, наперегонки с ним бросился окучивать старых дам и написал пастырское послание, десять тысяч экземпляров которого были проданы за два дня; а с момента выхода первых двух изданий было оформлено пятьдесят тысяч подписок.

Я говорил вам, что женщины собираются уехать из города: многие семьи буквально уехали, а многие другие собираются сегодня и завтра; ибо что добавляет абсурдности, так это то, что, поскольку второй толчок произошел ровно через месяц после первого, возобладало мнение, что в следующий четверг, через месяц, будет третий, который поглотит Лондон. Я уже готов сжечь свое письмо, начав его, чтобы вы не подумали, что я смеюсь над вами: но это настолько правда, что Артур из клуба Уайта сказал мне вчера вечером, что он отменит последний ридотто, который должен был состояться в четверг, потому что слышал, что никто на него не придет. Я посоветовал нескольким людям, которые собираются переждать следующее землетрясение в деревне, принимать кору, так как оно носит такой периодический характер. Дик Левесон и мистер Ригби, которые накануне допоздна ужинали и пили в Бедфорд-хаусе, стучали в разные двери и голосом ночного сторожа кричали: «Прошло четыре часа, и ужасное землетрясение!». Но я покончил с этой нелепой паникой: две страницы — это слишком много, чтобы говорить о ней.

В Парламенте у нас были только торговые законопроекты, на одном из которых спикер смирил высокомерие сэра Джона Барнарда, который позволил себе критические замечания в адрес заседаний Палаты. Парламент распускается через четверг, а король уезжает через две недели. Он сделал лорда Вера Боклерка бароном по настоянию Пелхэмов, поскольку этот лорд подал в отставку из-за размолвки с лордом Сэндвичем. Лорд Энсон, который идет по тому же пути, оставляя Бедфордов следовать за своим тестем, канцлером, назначен тайным советником вместе с сэром Томасом Робинсоном и лордом Хайндфордом. Лорд Конвей должен стать графом, а сэр Джон Роудон (чьи безумства вы помните, и чья хваленая лояльность, заключавшаяся в том, что его спустили с лестницы за отказ пить за здоровье Претендента, хотя даже это было ложью, наконец вознаграждена) и сэр Джон Визи должны стать ирландскими лордами; а сэр Уильям Бошам Проктор и мистер Лойд — рыцарями Бани.

На днях я был в гостях у такого же типа, как сэр Джон Роудон, и у того, кого вы тоже помните, Нейлора. У него есть жена, которая содержит самый непристойный дом из всех тех, что называются приличными: каждое воскресенье у нее контрабандная ассамблея: у меня была карточка на понедельник, полученная за две недели до этого. Поскольку день был новый, я ожидал большого собрания, но обнаружил едва ли шесть человек. Я спросил, где общество — мне ответили: «О! они еще не пришли: они скоро будут здесь; они все ужинали здесь вчера вечером, остались до утра, и я полагаю, еще не встали».

Мой лорд Болингброк потерял жену. Когда она умирала, он разыгрывал горе; бросился на ее кровать и спросил, может ли она простить его. Я никогда не видел ее, но слышал, как чрезмерно хвалили ее остроумие и способности. Доктор Миддлтон рассказал мне комплимент, который она сделала ему два года назад, и который я счел милым. Она сказала, что убеждена, что он очень великий писатель, ибо понимает его работы лучше, чем любую другую английскую книгу, и что она заметила, что лучшие писатели всегда самые понятные.

Среда.

У меня не было времени закончить письмо в понедельник. Возвращаюсь к землетрясению, в котором я ошибся; оно должно быть сегодня. Этот неистовый ужас настолько велик, что за последние три дня было насчитано семьсот тридцать карет, проехавших мимо угла Гайд-парка, с целыми компаниями, переезжающими в деревню. Вот хорошее объявление, которое я вырезал сегодня из газет:

«В следующий понедельник будет опубликован (цена 6 пенсов) Истинный и точный список всех дворян и джентльменов, которые покинули или покинут это место из страха перед еще одним землетрясением».

Некоторые женщины сшили себе «землетрясенческие платья»; то есть теплые платья, чтобы просидеть в них всю ночь на улице. Это из числа более смелых. Одна женщина, еще более героическая, приехала в город специально: она говорит, что все ее друзья в Лондоне, и она не переживет их. Но что вы скажете о леди Кэтрин Пелхэм, леди Фрэнсис Арундел и лорде и леди Голуэй, которые сегодня вечером отправляются на постоялый двор в десяти милях от города, где собираются играть в браг до пяти утра, а затем вернуться — полагаю, чтобы искать кости своих мужей и семей под обломками. Пророк всего этого (после епископа Лондонского) — кавалерист лорда Делавара, которого вчера отправили в Бедлам. Его полковник послал к жене этого человека и спросил ее, не был ли ее муж расстроен раньше. Она закричала: «О, боже! милорд, он сейчас не сумасшедший; если бы ваша светлость попросили любого здравомыслящего человека осмотреть его, вы бы обнаружили, что он в своем уме».

Теперь я расскажу вам кое-что более серьезное: лорд Далкит умер от оспы за три дня. Это настолько ужасно фатально в его семье, что, помимо нескольких дядей и тетушек, его старший мальчик умер от нее в прошлом году; а его единственный брат, который болел всего два дня, так быстро разложился, что его конечности отвалились, когда тело поднимали в гроб. Леди Далкит на пятом месяце беременности; она спешила к нему, но была остановлена в дороге врачом, который сказал ей, что это милиарная лихорадка. Они были удивительно счастливы.

Король уезжает через неделю в понедельник; большим событием считается то, что герцог Ньюкасл убедил его поговорить с мистером Питтом, который отделился от Бедфордов. Монарх, который сохранял свои ганноверские обиды, хотя и сделал его казначеем, теперь побежден достоинством своего молчания: он должен был притвориться, что не знает Питта, и его должен был направить к нему лорд в ожидании. Питт ревнует к лорду Сэндвичу, который так хорошо знает свой интерес и непопулярность, что предотвратит любой разрыв, а тем самым и то, чего вы боитесь, хотя я думаю, у вас нет причин бояться. Я не мог сказать достаточно о своем гневе вашему отцу, но постараюсь не говорить ничего, так как не забыл, как мое рвение за вас заставило меня спровоцировать его однажды раньше.

Ваше генеалогическое дело в полном разгаре и будет полностью закончено через неделю или две. Мистер Чут трудился над ним неустанно: генерал Гиз сегодня заверял подлинность этого перед мировым судьей. Вы обнаружите, что смешаны с каждой каплей крови в Англии, которую стоит хранить в бутылках — герцогиня Норфолкская и вы растете на одной ветке дерева. Я должен рассказать вам очень любопытный анекдот, который Строберри-король-герольд обнаружил по пути, когда перебирал могучих мертвецов в Геральдической палате. Вы слышали, как я говорил о великой несправедливости, которую Протектор Сомерсет совершил по отношению к детям своей первой жены в пользу детей от второй; настолько, что он не только закрепил герцогство за младшим выводком, но, чтобы лишить старшего титула лорда Бошама, который тот носил по наследству, он заставил себя заново создать виконтом Бошамом. Что ж, в «Баронстве» Винсента, книге большого авторитета, говорящей о женах Протектора, есть такие примечательные слова: «Katherina, filia et una Coh. Gul: Fillol de Fillol's hall in Essex, uxor prima; repudiata, quia Pater ejus post nuptias eam cognovit». Спикер с тех пор направил меня к нашим журналам, где есть некоторые заметки о судебном процессе во времена правления Якова Первого между Эдвардом, вторым сыном Кэтрин послушной, и графом Хартфордом, сыном Энн Стэнхоуп, что в некоторой степени подтверждает нашу рукопись; ибо в ней говорится, что граф Хартфорд возражал, что Джон, старший из всех сыновей, был зачат, когда герцог был во Франции. Этот титул, который теперь наконец возвращается к сэру Эдварду Сеймуру, оспаривается: мой лорд-канцлер отказал ему в судебном приказе, но передал его дело генеральному атторнею, нынешнему великому Мнению Англии, который, говорят, ясно выступает за преемственность сэра Эдварда.

Теперь я пойду и покажу вам мистера Чута в ином свете, нежели геральдика, и в таком, в котором, я полагаю, вы его никогда не видели. Он будет блистать, как обычно; но, поскольку это немного суровее, чем привыкла его доброта, я должен сказать вам, что его спровоцировало самое дерзкое обращение. Это эпиграмма на леди Кэролайн Питершем, чья нынешняя слава, кстати, связана с молодым Гарри Вейном.

КТО ЭТО? Ее лицо прекрасно, мы должны признать, Но красота на грани безобразия: Ее рот — кролик, кормящийся розой; С глазами — в десять раз лучше, чем такой нос! Ее цветущие щеки — какая краска могла бы их нарисовать? Та краска, которую никто никогда не видел. Воздух без формы — божественного королевского рода — Это Эмили — о! стыд! — Это Кэролайн.

Только подумайте, что я начинаю третий лист! но поскольку Парламент распускается, и я, вероятно, не напишу вам сносно длинного письма снова в течение этих восьми месяцев, я запасусь заслугами перед вами, чтобы их хватило на столь долгое время. Мистер Чут также заставил меня сочинять эпиграммы; но так как у меня нет его искусства, моя — почти копия стихов: история, которую он мне рассказал, и она буквально правдива, о старой леди Бингли.

Селия завершила уже тридцать кампаний, И для новых поколений ковала цепи; Когда, оттачивая это страшное оружие, свои глаза, Она в гневе кричит Дженни, своей служанке: «Небрежное создание! видел ли кто-нибудь когда-нибудь такое зеркало! Кто, увидев меня в нем, мог бы угадать, кем я была! Много ты слушаешь, что я говорю! молю, как часто я велела тебе Предоставить мне новое? как часто я упрекала тебя?» «Боже, мадам!» — воскликнула Джейн, — «вам так трудно угодить, Я уверена, что каждого зеркальщика в городе я замучила: Я обыскала каждую лавку от Пэлл-Мэлл до Чипсайда: И человека мисс Карпентер, и мисс Бэнкс я пробовала». «Не говори мне об этих девчонках! — все, что я знаю, к моему огорчению, Это то, что искусство зеркального дела должно быть, безусловно, потеряно! Раньше были зеркала такие гладкие и такие яркие, Они отдавали должное глазам, они усиливали белизну, И свежие розы распространялись по румянцу — но, увы! В зеркалах, сделанных сейчас, ненавидишь собственное лицо; Они морщат щеки и бороздят лоб, И кожа выглядит такой же желтой, как у мисс Хоу!»

После эпиграммы, которая, кажется, нашла долготу, я расскажу вам еще одну, и ту удивительно короткую. Говорят, что ее сочинила корова. ВЫ не должны удивляться; мы рассказываем столько же странных историй, сколько Бейкер и Ливий:

«Теплая зима, сухая весна, Жаркое лето, новый Король».

Хотя жало очень эпиграмматично, весь двустишие имеет больше правды, чем подобает пророчеству; то есть оно ложно, ибо весна влажная и холодная.

Из Франции приехала мадам Бокаж, которая перевела Мильтона. Мой лорд Честерфилд предпочитает копию оригиналу; но это не редкость для него, кто является покровителем плохих авторов и плохих актеров. Она написала и пьесу, которая была провалена, и достойна одобрения моего лорда. Вас бы больше развлекла миссис Холман, чья страсть — устраивать ассамблеи и приглашать буквально всех. Она ходит в приемную, чтобы высматривать чихания; быстро делает реверанс, а затем на следующее утро посылает узнать, как ваш насморк, и пожелать видеть вас в следующий четверг.

Мистер Уитхед снял дом моего лорда Пемброка в Уайтхолле; великолепное расположение, но построенный так же безумно, как и сам мой лорд. Он также купил несколько восхитительных картин Клода, Гаспара и хороших мастеров на сумму четыреста фунтов.

Доброй ночи! Мне больше нечего вам сказать, кроме того, что я недавно видел сэра Уильяма Бутби, который видел вас около года назад и обожает вас, как и все англичане, которых вы принимаете. Он очень в моей милости.

(120) Томас Шерлок, магистр Темпла; сначала епископ Солсберийский, а затем Лондонский.

(121) «Я помню, — говорит Аддисон в 240-м номере «Татлера», — когда весь наш остров содрогнулся от землетрясения несколько лет назад, был один наглый шарлатан, который продавал пилюли, которые, как он говорил сельским жителям, были «очень хороши против землетрясения»». — Э.

(122) Лорд Вер из Хаворта, в Мидлсексе. — Д.

(123) Лорд Конвей стал графом Хартфордом. — Д.

(124) Сэр Джон Роудон был создан в этом году бароном Роудоном, а в 1761 году — графом Мойра в Ирландии. Сэр Джон Визи был создан лордом Нэптоном; а его сын стал виконтом де Визи в Ирландии в 1766 году. — Д.

(125) Она была француженкой, значительного состояния и талантов, вдовой маркиза де Виллет и племянницей мадам де Ментенон. Она умерла 15 марта. Из следующего отрывка в письме, написанном Болингброком лорду Марчмонту за несколько дней до ее смерти, трудно поверить, что он «разыгрывал горе» по этому случаю: — «Вы очень добры, что разделяете со мной то горе, которое так долго лежало на мне и которое продолжается до сих пор, со страхом быть усиленным катастрофой, которую я едва могу вынести. Покорность — главная обязанность в моей системе религии: разум показывает, что она должна быть добровольной, если не радостной; но в человеческой природе есть страсти и привычки, которые разум не может полностью подавить. Мне было бы стыдно не чувствовать их в данном случае». — Э.

(126) Леди Фрэнсис Арундел была дочерью Джона Мэннерса, второго герцога Ратленда, и была замужем за достопочтенным Ричардом Арунделом, вторым сыном Джона, лорда Арундела из Трериса, и лордом казначейства. Леди Фрэнсис была сестрой леди Кэтрин Пелхэм, жены министра. — Д.

(127) Джон Монктон, первый виконт Голуэй в Ирландии. Леди Голуэй, упомянутая здесь, была его второй женой, Джейн, дочерью Генри Вестенра, эсквайра, из Дублина. Его первой женой, умершей в 1730 году, была леди Элизабет Мэннерс, сестра леди Кэтрин Пелхэм и леди Фрэнсис Арундел. — Д.

(128) «Невероятное количество людей покинуло свои дома и гуляло в полях или лежало в лодках всю ночь: многие светские люди в соседних деревнях сидели в своих каретах до рассвета; другие уезжали на большее расстояние, так что дороги никогда не были более переполнены». «Джентльменс мэгэзин». — Э.

(129) Фрэнсис Скотт, старший сын герцога Баклю.

(130) В Ганновер.

(131) Мистер Чут.

(132) Сэр Дадли Райдер.

(133) Сэр Эдвард Сеймур, став герцогом Сомерсетом, не унаследовал титул Бошама. — Д.

(134) Леди Элизабет Финч, старшая дочь Хениджа, графа Эйлсфорда, и вдова Роберта Бенсона, лорда Бингли.

(135) Графиня Эгремонт.

(136) Мисс Маргарет Бэнкс, знаменитая красавица.

(137) Шарлотта, сестра лорда Хоу и жена мистера Феттиплейса.

(138) Эти строки опубликованы в собрании сочинений Уолпола. — Д.

(139) Мадам дю Бокаж опубликовала поэму в подражание Мильтону и другую, основанную на «Смерти Авеля» Геснера. Она также перевела «Храм славы» Поупа; но ее главной работой была «Колумбиада». Именно в доме этой дамы в Париже в 1775 году Джонсон был раздражен тем, что ее лакей брал сахар пальцами и бросал его в кофе. «Я собирался, — говорит доктор, — отставить его в сторону, но, услышав, что он сделан специально для меня, я даже попробовал пальцы Тома». Она умерла в 1802 году. — Э.

65 Письмо 23 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 15 мая 1750 г.

Верховный бейлиф, после того как целый час сегодня утром хвалил себя и свою беспристрастность, не в пример вашему кузену Пелхэму, объявил лорда Трентема. Толпа заявляет, что снесет его дом, чтобы показать свою беспристрастность. Принцесса, к счастью, произвела на свет еще одного мальчика; так что сэр Джордж Вандепут может быть вознагражден тем, что станет крестным отцом. Я завтра выступаю не как член парламента, а как крестный отец для девочки моей сестры, вместе с миссис Селвин и старым Данчем: были ли когда-нибудь такие три вдовы? когда еще такие встретятся? Если у ребенка не будет самого сентиментально желтого цвета лица после таких поручителей, я сожгу свои книги и никогда больше не буду отвечать ни за одну кожу.

Вы слышали, я полагаю, что Ньюджент должен ответить немного серьезнее за ребенка леди Лимингтон. Подумать только, она была такой же уродливой, как миссис Ньюджент, имела больше детей и была не такой молодой. Удовольствие обидеть женщину, которая так дорого его купила, могло быть единственным искушением.

Адье! Я рассказал вам все, что знаю, а так как многое — это сплетни, очень возможно, что больше, чем правда. Я еду в Строберри в субботу, и поэтому не буду знать даже сплетен.

66 Письмо 24 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 19 мая 1750 г.

Я не сомневался, что вас позабавит подробное описание абсурдов, совершенных после землетрясения: я мог бы заполнить больше бумаги такими рассказами, если бы не боялся утомить вас. Мы кишели проповедями, эссе, отчетами, стихами и увещеваниями на эту тему. Один Стьюкли, священник, объяснил это, и, я думаю, довольно мило, электричеством — но это модная причина, и все объясняется электрическими явлениями, как раньше все объяснялось вихрями Декарта и гравитацией сэра Исаака. Но все они заботятся, после систематического объяснения землетрясения, заверить вас, что это все же было не что иное, как Божья кара. Доктор Бартон, ректор церкви Святого Андрея, был единственным здравомыслящим, или, по крайней мере, честным священником по этому случаю. Когда некоторые женщины хотели, чтобы он молился за них в своей приходской церкви против ожидаемого толчка, он извинился тем, что сильно простужен. «И к тому же, — сказал он, — вы можете пойти в церковь Святого Иакова; епископ Оксфордский собирается проповедовать там всю ночь о землетрясениях». У Тернера, крупного торговца фарфором на углу Декст-стрит, от толчка треснула ваза: изначально он просил десять гиней за пару; теперь он просит двадцать, «потому что это единственная ваза в Европе, которая треснула от землетрясения». Но я совсем покончил с этой темой. Принцесса Уэльская снижает цену на принцев, как землетрясение подняло цену на старый фарфор; она произвела на свет пятого мальчика. Через несколько лет у нас будут герцоги Йоркские и Ланкастерские, выскакивающие из бань и таверн так же часто, как герцог Гамильтон. Джордж Селвин сказал на днях хорошую вещь о другом дешевом достоинстве: его спросили, кто играет в теннис. Он ответил: «Никто, кроме трех маркеров и Регента». Ваш друг лорд Сэндвич. Пока мы обесцениваем все княжества и власти, вы устраиваете с ними суматоху, за что я буду вас ругать. Мы были развлечены помпезными отчетами о приеме маркграфа Баден-Дурлаха в Риме; а теперь вы говорите мне, что его поставили на ту же ногу во Флоренции! Я никогда не слышал его имени, когда он был здесь, кроме того, что его закидали камнями, когда он ехал в Уонстед, и люди называли его принцем «Плохой-дверной-замок». Его замечали еще меньше, чем того из Модены.

Лорда Бата принимают в Париже так же, как немецкого маркграфа в Италии. Все едут в Париж: лорда Маунтфорда представили королю, который лишь довольно грубо сказал: «Ma foi! il est bien nourri!». Лорд Албемарль держит там огромный стол, с шестнадцатью людьми на кухне; его адъютанты приглашают всех, но он сам редко удостаивает банкет своим присутствием, живя уединенно за городом со своей старой Коломбиной. Какой необыкновенный человек! не имея никакого состояния и обладая незначительными способностями, он получает семнадцать тысяч в год от правительства, которые он растрачивает, хотя у него огромные долги и четыре или пять многочисленных выводков детей того или иного рода!

Знаменитые выборы в Вестминстере наконец определены, и лорд Трентем возвращен: толпа была возмущена и закидала полковника Уолдегрейва, которого они приняли за мистера Левесона, от Ковент-гардена до Парка, и сбила с ног мистера Оффли, который был с ним. С лордом Харрингтоном обращались едва ли лучше, когда он садился на корабль из Дублина. Там большие волнения из-за некоего Лукаса, аптекаря и любимца толпы. Лорд-лейтенант откупился от сэра Ричарда Кокса, патриота, местом в доходах, хотя и при большом сопротивлении со стороны того глупого псевдо-виртуоза Билли Бристоу и того еще более глупого Фредерика Франкленда, двух олухов, которых вы видели в Италии и которые являются там комиссарами. Здесь большие споры в Регентстве, где лорд Харрингтон обнаруживает, что не хватает духа, чтобы уволить этих героев кукольного театра!

У нас вышел второй том «Истории пап» Боуэра, но он утомительный и дерзкий, и впадает в теплоту и пристрастность, которых он во многом избегал в своем первом томе. Он приложил столько усилий, чтобы опровергнуть то, что верховенство Папы признавалось довольно рано, что убедил меня в том, что оно признавалось. Не то чтобы нас с вами волновало, так это или нет. Им здесь очень восхищаются; но я не настолько хороший христианин, чтобы радоваться за него, потому что он стал протестантом; и не чту его исповедничество, когда он сбежал с материалами, которые были доверены ему для написания в пользу папства, и использует их, чтобы писать против него. Вы знаете, насколько я беспристрастен; я могу любить его за то, что он потрясен системой жестокости, поддерживающей бессмыслицу; я могу быть доволен истинами, которые он говорит; я могу и восхищаюсь его стилем и его гением в восстановлении языка, который он забыл к шести годам, настолько хорошо, что преуспел в письме на нем, и все же я хотел бы, чтобы все это произошло без какого-либо нарушения доверия!

Стош меня тяжко оскорбил; но он будет мало обращать на это внимание, так как я не могу быть ему полезен: он продал или отдал свою очаровательную инталию Гладиатора лорду Данкэннону. Я должен немного упрекнуть вас, кто прислал ее; вы знаете, как сильно я настаивал, чтобы вы купили ее для меня, и сколько я предлагал. Я до сих пор считаю ее одним из самых прекрасных колец, которые я когда-либо видел, и огорчен тем, что у меня ее нет.

Кстати о Боуэре; мисс Пелхэм слышала, что он предсказал возвращение приступа землетрясения: ее отец послал за ним, чтобы убедить ее, что Боуэр слишком разумный человек; но имел предусмотрительность поговорить с ним сначала: он серьезно ответил, что под землей разведен огонь, и он не может сказать, когда он вспыхнет. Вы можете быть уверены, что его не привели к девушке! Адье!

(140) Джонас, шестой герцог Гамильтон, муж прекрасной мисс Ганнинг. Он умер в 1758 году. — Д.

(141) Мадемуазель Гоше.

(142) Уильям Стэнхоуп, граф Харрингтон, лорд-лейтенант.

(143) Арчибальд Боуэр, человек с сомнительной репутацией, который родился в Шотландии в римско-католической семье, получил образование в Дуэ и Риме и стал иезуитом. Будучи уличенным, как говорят, в интриге с монахиней, он был вынужден бежать из Перуджи, где проживал: и после серии странных и не очень почетных приключений он прибыл в Англию. Здесь он объявил себя протестантом; но спустя несколько лет, желая выманить у английских иезуитов аннуитет, он снова вернулся в их орден. Получив от них все, что мог, он снова вернулся к протестантизму и написал свою «Историю пап», которая была его главной литературной работой. — Д. (Гиббон, говоря о Боуэре в своих «Извлечениях» (мой журнал за 1764 год), говорит: «Он — разоблаченный мошенник, который двадцать лет пользовался благосклонностью публики, потому что покинул секту, которой тайно продолжал придерживаться; и потому что был советником инквизиции в городе Мачерата, где инквизиции никогда не существовало». Боуэр умер на Бонд-стрит в сентябре 1766 года на восемьдесят первом году жизни и был похоронен на кладбище церкви Мэрилебон, где есть памятник в его честь.)

(144) Она выгравирована в книге Стоша: это стоящий Гладиатор с вазой рядом с ним на столе, на чрезвычайно прекрасном гранате.

68 Письмо 25 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 23 июня 1750 г.

Дорогой Джордж, Поскольку я не «Ваннекнут», я не спешил благодарить вас за поздравление и заверять, что никогда не знал, что такое настоящее счастье, пока не женился. Ваши Треворы и Райсы обедали со мной на прошлой неделе в Строберри-Хилл и хотели, чтобы я ответил вам в супружеском тоне, но я подумал, что буду имитировать жизнерадостность в этом стиле так же плохо, как если бы я был действительно женат. У меня здесь некоторое время гостил еще один ваш друг, которого я обожаю, мистер Бентли; он обладает большим здравым смыслом, суждением и остроумием, большим вкусом и большими несчастьями, чем когда-либо встречались в одном человеке. Я слышал, что доктор Бентли, сожалея о его отсутствии вкуса ко всему такому обучению, как его собственное, что и есть само отсутствие вкуса, вздыхал и говорил: «У Туллия был свой Марк». Если бы сыновья были так же похожи, как отцы, по крайней мере в тщеславии, я был бы скромным приятным маркизом. Мистер Бентли говорит мне, что вы очень настаиваете, чтобы он навестил вас в Хоукхерсте. Я советую ему и уверяю его, что он сделает свое состояние под вашим началом там; что вы агент от торгового совета контрабандистам и купаетесь в контрабандном вине, чае и шелковых платках. Я нашел на днях старую газету со списком объявленных вне закона контрабандистов; там были Джон Прайс, он же мисс Маржорам, Боб Пландер, Кирпичник Том и Робин Проклятая-мать, все из Хоукхерста, в Кенте. Когда мисс Харриет будет полностью закалена в Бакстоне, как я слышу, она сейчас находится в общественном зале со всеми Уэллсами, пьющими воды, я заключаю, что она будет потягивать не что иное, как новый бренди.

Какой бы веселой и отвратительной жизнью она ни жила, я бросаю вызов всем ее злодеяниям, чтобы они сравнялись с увеселительной прогулкой, которая была у меня на днях. Я расскажу ее вам, чтобы показать вам нравы века, которые всегда так же занимательны для человека в пятидесяти милях отсюда, как и для того, кто родился через сто пятьдесят лет после этого времени. Я получил карточку от леди Кэролайн Питершем поехать с ней в Воксхолл. Я соответственно отправился к ней домой и нашел ее и маленькую Эш, или Поллард Эш, как ее называют; они только что закончили свой последний слой румян и выглядели такими красивыми, какими их мог сделать малиновый цвет. На дверце шкафа стояла пара дрезденских подсвечников, подарок от девственных рук сэра Джона Бланда: ветви каждого образовывали маленькую беседку над петухом и курицей * * * * Мы вышли на аллею, чтобы собрать нашу компанию, которая была всем городом, если бы мы могли его собрать; ибо именно столько было вызвано, за исключением Гарри Вейна, которого мы встретили случайно. Мы собрали герцога Кингстона, которого леди Кэролайн, по ее словам, пытается заполучить уже семь лет; но увы! его красота в стадии листопада; лорда Марча, мистера Уайтхеда, хорошенькую мисс Бошам и очень глупую мисс Спарр. Этим двум девицам матери впервые в жизни доверили матроническую заботу леди Кэролайн. Когда мы плыли вверх по аллее со всеми нашими цветами, лорд Питершем, с чулками и ногами, скрученными до каждой точки суровости, прошагал мимо нас снаружи и прошел снова на обратном пути. В конце аллеи она позвала его; он не ответил: она сделала привычный прыжок и, между смехом и замешательством, подбежала к нему: «Милорд! милорд! почему вы нас не видите!». Мы продвинулись на небольшое расстояние, не без неловкости в ожидании, чем все это закончится, ибо мой лорд даже не пошевелил шляпой и не обратил ни малейшего внимания ни на кого; она сказала: «Вы идете с нами или собираетесь куда-то еще?» — «Я не иду с вами, я иду куда-то еще»; и он удалился, такой же угрюмый, как призрак, с которым никто не хочет заговорить первым. Мы привели себя в лучший порядок, какой могли, и промаршировали к нашей барже, с лодкой французских рожков в сопровождении и маленькой Эш, поющей песни. Мы некоторое время парадировали вверх по реке и наконец высадились в Воксхолле — там, если бы мы захотели, мы могли бы увеличить живость нашей компании ссорой; ибо миссис Лойд, которая, как предполагается, замужем за лордом Хаддингтоном, увидев двух девушек, следующих за леди Питершем и мисс Эш, сказала вслух: «Бедные девушки, мне жаль видеть их в такой плохой компании!». Мисс Спарр, которая не желала ничего больше, чем веселья увидеть дуэль — вещь, которую, хотя ей пятнадцать, она никогда не имела счастья видеть, — приложила все усилия, чтобы лорд Марч возмутился этим; но он, который очень живой и приятный, рассмешил ее из этой очаровательной шалости с большим юмором. Здесь мы подобрали лорда Грэнби, прибывшего очень пьяным из «Причуды Дженни»; где, вместо того чтобы идти в катакомбы старого Страффорда, чтобы делать почетное предложение, он обедал с леди Фанни и оставил ее и восемь других женщин и четырех других мужчин играть в браг. Он охотно передал бы свое почетное предложение на любых условиях бедной мисс Бошам, которая очень скромна и совсем не знала, что делать с его шепотом или его руками. Затем он обратился к Спарр, которая была очень расположена принять и то, и другое; но прилив шампанского повернул вспять, он икнул при мысли о своем браке (от которого его удивительно тошнит) и только предложил девушке запереться и ругать мир в течение трех недель. Если все приключения не заканчиваются так, как вы ожидаете в начале абзаца, вы не должны удивляться, ибо я не пишу историю, а рассказываю ее строго так, как она произошла, и, я думаю, с полным развлечением, достаточным, чтобы удовлетворить вас. Наконец, мы собрались в нашей будке, леди Кэролайн впереди, с поднятым визором шляпы, выглядящая великолепно веселой и красивой. Она привела моего брата Орфорда из соседней ложи, где он наслаждался со своей petite partie, чтобы помочь нам нашинковать цыплят. Мы нашинковали семь цыплят в фарфоровое блюдо, которое леди Кэролайн тушила над лампой с тремя кусочками масла и флягой воды, помешивая, гремя и смеясь, и мы каждую минуту ожидали, что блюдо полетит нам в уши. Она привела Бетти, продавщицу фруктов, с корзинами клубники и вишни от Роджерса и заставила ее прислуживать нам, а затем заставила ее ужинать с нами за маленьким столиком. Разговор был не менее живым, чем вся сделка. Прибыл мистер О'Брайен из Ирландии, который увел бы герцогиню Манчестерскую у мистера Хасси, если бы она была еще свободна. Я взял самую большую клубнику в блюде и сказал леди Кэролайн: «Мадам, мисс Эш желает, чтобы вы съели эту клубнику О'Брайена»: она ответила немедленно: «Не буду, ты, нахалка». Вы можете представить, какой смех вызвал этот ответ. После того как буря немного утихла, Поллард сказала: «Теперь, как кто-то испортил бы эту историю, если бы повторил ее и сказал: «Не буду, ты, девка!»». Короче говоря, весь вид нашей компании был достаточен, как вы легко представите, чтобы занять все внимание сада; настолько, что с одиннадцати часов до половины второго у нас был весь народ вокруг нашей будки: наконец, они вошли в маленькие сады каждой будки по бокам нашей, пока Гарри Вейн не взял бокал, выпил за их здоровье и не начал обращаться с ними с еще большей свободой. Было три часа, прежде чем мы добрались домой. Я думаю, я рассказал вам главные отрывки. Настроение лорда Грэнби было немного испорчено накануне вечером; Принц пригласил его и Дика Литтелтона в Кью, где он выиграл одиннадцать сотен фунтов у последнего и восемь у первого, затем ушел и сказал им, что больше не будет с ними играть, ибо видит, что они играют так лениво, что способны «проиграть больше, чем им хотелось бы». Адье! Я ожидаю в ответ на эту длинную историю, что вы расскажете мне о своих шалостях с Робин Проклятой-матерью и некоторых остротах мисс Маржорам.

P. S. Доктор Миддлтон заходил ко мне вчера: он приехал в город, чтобы проконсультироваться со своим врачом по поводу желтухи и опухших ног, симптомов, которые, как говорит ему врач и во что он верит, можно легко вылечить: я считаю его заметно сломленным и близким к концу. Он недавно советовал мне жениться, исходя из чувства собственного счастья; но если бы кто-нибудь посоветовал ему обратное, в его возрасте, я полагаю, он не сломался бы так скоро.

(145) Намек на запланированные браки, которые вскоре после этого состоялись между двумя сыновьями его дяди лорда Уолпола: каждый из них женился на дочери сэра Джошуа Ваннека. — Э.

(146) Говорили, что мисс Эш была очень знатного происхождения. Она вышла замуж за мистера Фалконера, офицера военно-морского флота. — Э.

(147) Старший сын лорда Барнарда, созданный графом Дарлингтоном в 1754 году. — Э.

(148) После смерти Чарльза, герцога Куинсберри и Дувра, он унаследовал в 1778 году титул Куинсберри и умер холостым в 1810 году. — Э.

(149) Впоследствии граф Харрингтон. Его походка была настолько своеобразной, что он был широко известен под прозвищем Питер Шамбл. — Э.

(150) Она впоследствии вышла замуж за лорда Хаддингтона. — Э.

(151) Трактир в конце деревянного моста в Челси, в то время весьма посещаемый его светлостью и другими знатными господами. — Ред.

(152) Анна, дочь и наследница сэра Генри Джонсона, вдова Томаса, лорда Рэби, получившего титул графа Страффорда в 1711 году.

(153) Леди Фрэнсис Сеймур, старшая дочь Чарльза, герцога Сомерсета (известного под прозвищем «Гордый герцог»), от его второй жены, герцогини леди Шарлотты Финч. В сентябре следующего года она вышла замуж за маркиза Грэнби. — Ред.

(154) Уорбертон в письме к Херду от 11 июля пишет: «Я слышал, что доктор Миддлтон недавно был в Лондоне (полагаю, чтобы проконсультироваться с доктором Геберденом по поводу своего здоровья) и вернулся в крайне плохом состоянии. Писаки, выступающие против него, скажут, что это они его доконали; но, судя по тому, что мне сказал мистер Йорк, его каменщик оспорит с ними честь его кончины». — Ред.