«Закон и бедняки»

ЗАКОН И БЕДНЫЕ

АВТОР:

ЕГО ЧЕСТЬ СУДЬЯ

ЭДВАРД ЭББОТТ ПЭРРИ

АВТОР КНИГ «ПИСЬМА ДОРОТИ ОСБОРН», «СУДЕБНЫЕ РЕШЕНИЯ ВО ВРЕМЯ ВАКАНЦИЙ», «ЧТО ВИДЕЛ СУДЬЯ», «АЛАЯ СЕЛЬДЬ», «КАТАВАМПУС» И ДР.

“Laws grind the poor and rich men rule the law.”

Oliver Goldsmith: “The Traveller.”

ЛОНДОН SMITH, ELDER & CO., 15, ВАТЕРЛОО-ПЛЕЙС 1914

Человеку с улицы посвящается этот том в благочестивой надежде, что он возьмется за свое дело и выполнит его.

CONTENTS

CHAP. PAGE INTRODUCTIONix REFERENCESxv I.PAST AND PRESENT1 II.THE ANCIENTS AND THE DEBTOR20 III.OF IMPRISONMENT FOR DEBT IN ENGLAND36 IV.HOW THE MACHINE WORKS58 V.WORKMEN’S COMPENSATION76 VI.BANKRUPTCY106 VII.DIVORCE125 VIII.FLAT-TRAPS AND THEIR VICTIMS152 IX.POVERTY AND PROCEDURE172 X.CRIME AND PUNISHMENT189 XI.THE POLICE COURT213 XII.LANDLORD AND TENANT233 XIII.THE TWO PUBLIC HOUSES: I. THE ALEHOUSE252 XIV.THE TWO PUBLIC HOUSES: II. THE WORKHOUSE271 XV.REMEDIES OF TO-DAY285 XVI.REMEDIES OF TO-MORROW299 INDEX311

ВВЕДЕНИЕ

— Но, что ни говори, наша королева правит величайшей нацией, которая когда-либо существовала.

— Какой нацией? — спросил младший незнакомец. — Ведь она правит двумя.

Незнакомец умолк; Эгремонт промолчал, но посмотрел вопросительно.

— Да, — продолжал незнакомец спустя мгновение. — Двумя нациями, между которыми нет ни общения, ни сочувствия; которые настолько невежественны в отношении привычек, мыслей и чувств друг друга, как если бы они были жителями разных поясов или обитателями разных планет; которые сформированы разным воспитанием, питаются разной пищей, живут по разным обычаям и не управляются одними и теми же законами.

— Вы говорите о... — нерешительно произнес Эгремонт.

— О богатых и бедных.

Бенджамин Дизраэли: «Сибилла, или Две нации».

У богатых много юридических книг, написанных для защиты их привилегий, а у бедных, которые составляют большую нацию, их мало. Не то чтобы я хотел назвать эту книгу юридической по двум причинам: во-первых, это было бы неправдой; во-вторых, если бы это было правдой, я бы не стал об этом упоминать, так как хочу, чтобы люди ее читали.

Юридические книги не читают, к ним обращаются за справкой. Юридическая книга стремится изложить закон, весь закон и ничего, кроме закона, по предмету, который она рассматривает. Существует много книг о Законе о бедных, сотни томов о бедных и еще больше о праве, но «Закон и бедные» — это девственная тема.

Удивительно, что это так, поскольку она гораздо практичнее и интереснее, чем любая из ее составных частей.

Это все равно что поэзия занималась бы бобами или беконом, и ни один поэт не воспел бы более прекрасные ассоциации бобов и бекона. Точно так же «Закон и бедные» — тема, достойная воплощения в драме или поэзии, но чтобы это было сделано успешно, кто-то должен выполнить черновую работу: выкопать материал из куч мусора, в которых он лежит, и представить его в более или менее удобоваримом виде. Когда это будет сделано, поэт или политик сможет прийти и облечь сырой металл в метры сонетов, статутов или любую другую форму славной словесности, какую пожелает.

С самых ранних лет я проявлял живой интерес к этой теме. Хорошо помню, какое глубокое впечатление произвела на меня в школьные годы кампания Сэмюэла Плимсолла по спасению торговых моряков от ужасных злоупотреблений, практикуемых определенным классом судовладельцев. Мой отец, сержант Пэрри, участвовал в судебных процессах на стороне Плимсолла, и я из первых рук слышал о надеждах и разочарованиях этого великого реформатора.

Существовал класс торговцев, известных как «судовые живодеры», которые скупали старые, негодные к плаванию суда и отправляли их в море перегруженными и застрахованными на чрезмерные суммы. Плимсолл годами посвящал себя предотвращению этого злодейства. Было обычное парламентское безразличие, привычная болтовня и препирательства в комитетах, пока после шести или семи лет постоянной борьбы общественная совесть не пробудилась, и в 1875 году Дизраэли не представил Билль о торговом мореплавании. Но тогда, как и сейчас, у парламента не было времени на законодательство, касающееся бедных, и этот Билль стал одним из невинных, принесенных в жертву ежегодной летней резне.

Это было бы концом всех надежд на реформу, если бы Сэмюэл Плимсолл в приступе ярости и отвращения открыто не обвинил правительство в соучастии в системе, которая отправляла храбрых людей на смерть в зимних морях и оставляла вдов и сирот беспомощными дома, «чтобы несколько спекулятивных негодяев, в чьих сердцах нет ни любви к Богу, ни страха Божьего, могли извлекать нечестивую прибыль».

Это было достаточно непарламентски, но это позволили пропустить. Когда же он начал называть имена затонувших судов и их владельцев-парламентариев и, по его собственным словам, «срывать маски с негодяев», которые отправляли бедных людей на смерть и погибель, его немедленно призвали к порядку, и, отказавшись взять свои слова назад, он покинул Палату.

Результат его вспышки был вполне удовлетворительным. Правительство было вынуждено внести другой Билль и принять его без промедления.

Много лет спустя несанкционированная радикальная программа мистера Джозефа Чемберлена вызвала мой юношеский энтузиазм, и я потратил большую часть своего тогдашнего свободного времени как миссионер этого дела.

Мы вскоре потеряли нашего великого лидера, который ушел, чтобы отстаивать то, что он считал более важными делами, но он был одним из первых английских государственных деятелей на высоких постах, сделавших своей главной программой реформу закона в интересах бедных, и он оставил после себя скорбящих, но искренних последователей, которые до сих пор не нашли такого же лидера. Закон о компенсации рабочим, я думаю, всегда будет считаться одним из его величайших достижений, и, несмотря на то, что его изуродовали и истерзали в судах, он остается самым существенным благом, которое бедные получили от законодательной власти за мою жизнь.

Двадцатилетняя служба в городских судах графства, естественно, дала мне некоторое представление о том, как закон относится к бедным и каковы их реальные нужды. Я согласен, что такую книгу, как эта, лучше написал бы человек, имеющий реальный опыт жизни бедных, а не официальный опыт из вторых рук, на который я могу претендовать.

Я думаю, что сегодня рабочему движению очень нужен генеральный атторней — человек, который, пройдя школу мастерской, приступает к изучению и практике права со знаниями и идеалами рабочего человека и, обретая адвокатскую силу выражать свои требования на юридическом языке, возвышает свой голос, требуя тех новых законов, которых бедные так терпеливо ждут.

Если такой человек появится и этот том окажется хоть сколько-нибудь полезным для него, он более чем выполнит свое предназначение.

Зародившись как серия эссе, опубликованных в «Sunday Chronicle», проект вырос в нечто более амбициозное и теперь, я надеюсь, представляет собой довольно полный учебник права в том виде, в каком оно не должно быть по отношению к бедным.

В своем стремлении угодить вкусу друга, которому я посвятил эту книгу, я отказался от всех сносок, но добавил приложение со ссылками на случай, если найдутся желающие проверить точность утверждений на ее страницах.

«Итак, — как говорит мой лорд Кок, — прося вас взвесить эти мои труды на беспристрастных весах вашего суждения, я представляю их на ваш суд и прощаюсь».

ЭДВАРД А. ПЭРРИ.

Севенокс, 1914.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Номер страницы и номер строки, считая сверху, указаны в левой колонке.

INTRODUCTION PAGE LINE xi 11 Hansard. 1875. Vol. 225, col. 1823. xiii 7 Coke’s “Institutes.” I. “To the Reader.” CHAPTER I 1 3 Job xiii. 5. 4 20 “The Compleat Constable. Directing all Constables, Headboroughs, Tithing men, Churchwardens, Overseers of the Poor, Surveyors of the Highways and Scavengers in the Duty of their several Offices, according to the Power allowed them by the Laws and the Statutes.” 3rd edition. London. Printed for Tho. Bever at the Hand and Star, near Temple Bar. 1708. 8 16 “Shakespeare’s Europe. Unpublished chapters of Fynes Moryson’s Itinerary, being a survey of the condition of Europe at the end of the sixteenth century. 1903.” At p. 67. 9 24 Smollett. “Roderick Random.” Chap. XXIII. 12 6 The Trial of Richard Weston at the Guildhall of London for the Murder of Sir Thomas Overbury, 19th October, 13 James 1st, A.D. 1615. Howell’s “State Trials,” II., 914. 13 21 Boswell’s “Life of Johnson.” Edited by Birkbeck Hill. II. 130. 14 29 Boswell’s “Life of Johnson.” IV. 188. 17 8 Manchester Guardian, Saturday, January 24th, 1824. CHAPTER II 22 6 2 Kings iv. 1—7. 28 6 Grote’s “History of Greece.” Part II., c. 11. 32 20 Hunter’s “Roman Law.” 3rd edition. P. 18. 34 7 Fynes Moryson. “Shakespeare’s Europe.” CHAPTER III Imprisonment for Debt.—The main authorities for the history of imprisonment for debt are the reports of the three commissions. 1840. Report of Commission on the Present State of the Laws respecting Bankrupts and Insolvent Debtors. 1893. Report from the Select Committee on the Debtors Act with Minutes of Evidence. 1909. Report on Select Committee on Debtors (Imprisonment) with Minutes of Evidence. The Hansard Reports of the debates over the Bills of 1837, 1844, and 1869, contain many clear statements of the argument for, and against, abolition. 37 17 “The Law of Executions, to which are added the History and Practice of the Court of King’s Bench.” By the late Lord Chief Baron Gilbert. 42 7 Smollett. “Roderick Random.” Chap. LXI. 43 1 For the story of the Clerkenwell Spinster and the Debtor, see Sir Walter Besant’s “London in the Eighteenth Century,” Chap. V., “Debtors’ Prisons,” at p. 562. This volume contains excellent accounts of the law and the poor in the eighteenth century. 45 8 December 5th, 1837. Lord Cottenham introduced Bill to abolish arrest on mesne process. 1 & 2 Vict. c. 110. 45 30 Thackeray. “The Virginians.” Vol. I. Chap. XLV. 46 18 Duke de Cadaval’s case. Hansard. 1837. Vol. 39, p. 593. 48 2 J. B. Atlay. “The Victorian Chancellors.” I., 406. 48 18 Lord Brougham’s speech. Hansard. 1837. Vol. 39, p. 574. 49 15 Lord Brougham’s speech. Hansard. 1844. Vol. 75, p. 1174. 51 6 See Judgment of Sir George Jessel, M.R., in Marris v. Ingram, (1879) Law Reports, 13 Chancery Division, p. 341. 55 6 Sir Robert Collier’s speech. Hansard. 1869. Vol. 197, p. 421. CHAPTER IV 65 5 “Debtors’ Imprisonment Report, 1909.” Appendix 19, at p. 371. 70 26 Basil Montagu. “Opinions of Paley Burke and Dr. Johnson on Imprisonment for Debt.” 75 5 Jeremy Taylor. “A Prayer to be said by all Debtors, and all Persons obliged whether by Crime or Contract.” “Holy Living and Dying.” CHAPTER V There are many books on the Workmen’s Compensation Act. That by Mr. Adshead Elliott is as clear and comprehensive as any. The Hansard Debates on the Bills of 1897 and 1906 are full of interest. 81 12 John Chipman Gray. “Nature and Services of Law.” Sections 222-224. 83 13 The Attorney-General v. The Edison Telephone Co. of London, Ltd., (1880) Law Reports, 6 Queen’s Bench Division, p. 244. 86 5 Gilbert E. Roe. “Our Judicial Oligarchy.” 87 17 Mr. Asquith’s speech on Employers’ Liability Bill. Hansard. 1893. Vol. 8, p. 1948. 92 24 See the judgments of Lord Halsbury and Lord Davey, in Lysons v. Andrew Knowles, (1901) Law Reports, Appeal Cases, p. 79. CHAPTER VI 108 28 Jeremiah xxii. 13. 109 16 See “The Living Wage,” by Philip Snowden, M.P., for a sensible, practical statement of the Socialist ideal. 109 18 Psalms xxxv. 10. 110 11 Carlyle. “Chartism.” Chap. I. 119 30 Hansard. 1883. Vol. 277, p. 834. CHAPTER VII The chief authority for this chapter is “The Report of the Royal Commission on Divorce and Matrimonial Causes,” published in 1912, cited below as D. C. 125 13 Notes on the Reformatio Legum Ecclesiasticarum. D. C., III., pp. 44-58. Appendix II., p. 23. 129 24 J. B. Atlay. “The Victorian Chancellors.” II., 71. 133 24 Jane and Fred’s Case. D. C., II., 390. 134 14 George and Mary’s Case. D. C., II., 390. 136 4 Note by Mrs. Tennant. D. C. Report, 169. 137 28 Mr. Justice Bargrave Deane’s evidence. D. C., I., 49. 138 16 Alfred and Anna’s Case. D. C., II., 390. 139 9 John and Catherine’s Case. D. C., II., 391. 140 25 Norah’s Case. D. C., II., 391. 143 17 Divorce in France. M. Mesnil’s evidence. D. C., III., 485. 146 18 Mr. Dendy’s evidence. D. C., I., 133. 147 29 German Divorce. Dr. Carl Neuhaus’s evidence. D. C., III., 472. 147 31 Scot’s Divorce. Mr. Lamier’s evidence. D. C., I., 277. 150 9 Selden’s “Table Talk.” LXXXIV. 150 30 D. C. Report, Part IX., par. 50. CHAPTER VIII 153 18 Carlyle. “Latter Day Pamphlets.” “Parliament.” 164 28 Dickens. “Oliver Twist.” Chap. LI. 169 8 Arthur Hugh Clough. “The Latest Decalogue.” CHAPTER IX 174 6 George Eliot. “The Mill on the Floss.” Book II., Chap. II. 175 11 Lysons v. Andrew Knowles, (1901) Law Reports, Appeal Cases, p. 79. 178 15 Tomkin’s “Law Dictionary,” sub tit., “Barraster.” 180 19 See Lord Sumner’s judgment in Dallimore v. Williams and Jesson, Times Newspaper, Saturday, March 28th, 1914. 182 1 Swift. “Gulliver’s Travels.” “A Voyage to the Houyhnhnms.” 183 3 Crabbe. “The Borough.” Letter VI. 187 24 As to French Conciliation Courts, see Poincaré, “How France is Governed,” Chap. X., “Justice.” 188 18 Piers Plowman. “The Vision of the Field full of Folk.” CHAPTER X 190 4 Sydney Smith. “Counsel for Prisoners.” Edinburgh Review, 1826. 192 23 Bentham. “A Treatise on Judicial Evidence.” 1825. Book I., Chap. II., p. 7. 193 19 Thackeray. “The Case of Peytel.” “Paris Sketch Book.” 194 2 Dickens. “Why?” “Miscellaneous Papers.” II., 101. 195 22 Hansard. 1898. Vol. 54, p. 1176. 196 4 Hansard. 1898. Vol. 56, p. 990. 196 11 See division list on second reading. Hansard. 1898. Vol. 56, p. 1087. 198 7 Hansard. 1907. Vol. 174, p. 282. 198 10 Hansard. 1907. Vol. 174, p. 292. 199 5 Boswell’s “Life of Johnson.” Birkbeck Hill’s edition. III., 25. 200 6 Fuller’s “Church History.” 201 30 Howell’s “State Trials.” II., 927. CHAPTER XI 215 4 “Speech of Viscount Haldane to the American Bar Association at Montreal on September 1st, 1913.” Published in “The Conduct of Life and Other Addresses, 1914,” p. 97. 227 22 Sydney Smith. “Cruel Treatment of Untried Prisoners.” Edinburgh Review, 1824. CHAPTER XII As to Housing, see “Report of Her Majesty’s Commissioners for Inquiring into the Housing of the Working Classes, 1885,” and “Report of the Joint Select Committee of the House of Lords and the House of Commons, 1902.” 235 9 R. v. Foxby, 6 Modern Reports, pp. 11, 178, 213, 239 and 311. 238 4 Dickens. “Bleak House.” Chap. XVI. 238 32 Charles Kingsley. “Alton Locke.” Chap. II. 240 1 Benjamin Disraeli. “Sybil.” Book II., Chap. III. 244 10 “History of Housing Reform.” Published by the National Unionist Association. 1913. 246 1 “The Land. The Report of the Land Enquiry Committee.” Vol. II., p. 28. 250 2 Carlyle. “Chartism.” Chap. VIII. “New Eras.” 254 21 “The Republic of Plato.” Book IV. Translated by Davies and Vaughan. CHAPTER XIII 255 26 Mr. Balfour’s speech on licensing. Hansard. 1908. Vol. 185, p. 98. 256 4 Licensing Act, 1904, § 4, now Licensing Act, 1910, § 14. 256 16 Hansard. 1904. Vol. 133, p. 742. 258 21 Dickens. “Our Mutual Friend.” Book I., Chap. VI. 265 19 “Letters and Memories of Charles Kingsley.” I., 270. XIV 272 15 “Report of the Royal Commission on the Poor Laws and Relief of Distress, 1909.” 274 24 Coke’s “Institutes.” III., Chap. 40, p. 103 (note). 275 16 Horn’s “Mirror of Justices.” Selden Society. Vol. 7, Book IV., Chap. XVI., “Of the Judgment of Homicide.” 276 2 Horn’s “Mirror of Justices.” Book I., “Of Sins Against the Holy Peace.” 279 11 “Report of Royal Commission on the Poor Laws, 1834,” p. 307. 280 17 “Poor Law Report, 1909,” p. 728. CHAPTER XV 285 1 2 Samuel xv. 4. 290 12 Walt Whitman. “Song of Myself.” 292 14 “Report of Select Committee of the House of Lords on the Debtors Act.” William Johnson’s evidence, p. 164. 294 12 Manitoba Laws. CHAPTER XVI 299 2 Marcus Aurelius. “Meditations.” Book IV., par. 31. 303 3 Rudyard Kipling. “The Five Nations.” “Stellenbosh,” p. 194.

ЗАКОН И БЕДНЫЕ

ГЛАВА I

ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ

Одним словом, мы можем извлечь из истории политику не менее мудрую, чем вечную, путем сравнения и применения прошлых страданий других людей к нашим собственным подобным ошибкам и проступкам.

Сэр Уолтер Рэли: «История мира». Оксфордское издание. Том II, Предисловие v и vi.

Я часто думаю, что если бы тот прославленный патриарх Иов был жив, он прислал бы мне открытку с надписью: «О, если бы вы только молчали, это было бы вменено вам в мудрость». У меня есть анонимный друг, который присылает мне откровенную критику такого рода на открытках. Настроения те же, что и в тексте Иова, но язык более сочный. Тем не менее, мне нравится получать от него весточки, ибо он внимательный читатель всего, что я пишу. Но, честно говоря, хотя мне всегда было жаль Иова и я радовался, когда в последней главе он обрел своих верблюдов и ослов, я никогда не сочувствовал его позиции смиренного принятия бед. В конце концов, если человек приобрел небольшой практический опыт в области права и жизни бедных, прожив и проработав с ними двадцать лет, кажется досадным уносить его с собой через паром в тишину только из-за застенчивого и скрытного характера. Правильно, конечно, предлагать свои взгляды и услуги Специальным комиссиям и тому подобному, но это не лучше, чем прятать слиток золота в яме в земле. Более мудрый план — попытаться рассказать будущим законодателям — людям с улицы — что не так с машиной, чтобы, когда они примут ее, как они должны сделать однажды, они не выбросили ее в отчаянии, а настроили на более быстрый и благородный ритм. У Иова, великой, доброй, терпеливой души, были свои моменты желчности — мой знакомый врач считает, что у него была больная печень. Мне жаль не следовать совету патриарха, но я не вижу возможности молчать о законе и бедных, и именно поэтому я намерен попытаться указать, как и почему закон как система суров к бедным и в чем правители и сильные мира сего могут еще больше смягчить ветер для стриженой овцы. Я сам не ожидаю войти в обетованную землю правовой реформы, но я так же уверен, что молодое поколение увидит ее, как уверен, что они увидят восходящее солнце, если когда-нибудь встанут достаточно рано. Человек у входа в балаган, который бьет в барабан и призывает молодых людей на ярмарке подойти и посмотреть представление, играет полезную роль, хотя старый джентльмен знает, что ему суждено стоять снаружи и никогда не стать одним из зрителей. Моисей был таким же, но он проделал полезную работу, рекламируя обетованную землю.

Один выдающийся социалист жаловался мне со слезами на глазах, что для бедных ничего не делается. Я не согласен. Конечно, недостаточно, но что-то делается, и с каждым днем все больше и больше. Мир — это медленный мир, и Природа, как и все подобные мастера, строит, красит и декорирует с раздражающей неторопливостью. Геология медленнее, чем Юго-Восточная железная дорога. Но, несомненно, Провидение предназначило каждой из них двигаться с той скоростью, с которой они движутся, ради нашего блага. И грешно роптать. Тем не менее, если бы я был скульптором, призванным создать символическую статую Природы, я бы вылепил водопроводчика. Медлительный, нерешительный, иногда путающий краны и затапливающий ванную комнату мира или взрывающий газовые магистрали в подвалах земли, но в конце концов как-то выполняющий работу — таков путь Природы. Нельзя снять на кинопленку рост мира или его скал, деревьев и людей — чтобы изучать Природу, нужны долгая жизнь и микроскоп. И единственный способ понять, прилив сейчас или отлив, — это поставить отметку на берегу и ждать. То же самое, если вы путешествуете по неизвестной дороге — вы измеряете свой прогресс по верстовым столбам. В этом вопросе о законе и бедных, если мы хотим знать, где мы сегодня и где, вероятно, будем через триста лет, единственный разумный способ провести эксперимент — это вернуться к тому, что мы знаем о вещах в прошлом, и, измеряя прогресс, достигнутый в минувшие века, набраться мужества для завтрашнего дня. Это то, что имел в виду сэр Уолтер Рэли, когда говорил нам, как собрать разумную политику на сегодняшний день из ошибок и бед вчерашнего дня.

Пробираясь назад по главной дороге истории права в темные века, я, кажется, нахожу верстовые столбы реформ, установленные через все большие и большие промежутки. Это придает мне бодрости за счастливых юношей, чьим уделом будет обратить свои лица к утренним ветрам будущего. Их верстовые столбы будут появляться все чаще с каждым днем, пока бремя закона не упадет с плеч бедных у калитки.

Нет большего безумия, чем воспевать старые добрые времена. Во всяком случае, у закона не было старых добрых времен для бедных. Прогуляйтесь по докам с Сэмюэлом Пипсом; пройдитесь по Флит-стрит с доктором Джонсоном; или, даже в дни Чарльза Диккенса, обойдите приход с мистером Бамблом. Вы узнаете таким образом лучше, чем любым другим, как закон относился к бедным в старые добрые времена. У меня есть причудливый томик, написанный для «Догберри» начала восемнадцатого века под названием «Полный констебль». Поразительно читать о тирании закона по отношению к бедным и бездомным тех времен.

Статуты, созданные для наказания мошенников, бродяг, ночных гуляк и прочих праздных лиц, составляют, говорит анонимный юридический автор, «большую часть обязанностей констебля, и здесь следует знать две вещи: —

«(1) Кто такой мошенник и кого следует считать бродягой?

«(2) Что с ними делать?»

Очаровательный безличный технический дух этой маленькой работы выше всяких похвал. Ни единого слова, чтобы напомнить вам, что, в конце концов, мошенник и бродяга — это человек и брат. Вас учат сначала диагностировать его, как Исаак Уолтон учил бы юного рыболова обнаруживать рыбу, которая обычно не двигается днем, а поймав своего мошенника и бродягу, вы затем просвещаетесь относительно различных методов его убийства или исправления.

И прежде всего вы должны заметить, что все лица старше семи лет, мужчины или женщины, женатые или одинокие, которые странствуют без законного паспорта и не дают хорошего отчета о своем путешествии, считаются мошенниками. Затем следует очень длинный список тех, кто «более высокого ранга и должен считаться мошенниками, бродягами и упорными нищими». Таковы все ученые и моряки, которые просят милостыню, странствующие лица, использующие незаконные игры, тонкие ремесла или притворяющиеся, что обладают навыком предсказания судьбы по линиям или фигурам на руках или лице, египтяне или цыгане. Все жонглеры или фокусники, притворяющиеся, что творят чудеса силой «фокус-покуса», «порошка Пимпер-ле-Пимп» или тому подобного; все лудильщики, разносчики, коробейники, стекольщики, особенно если они не хорошо известны или не имеют достаточных рекомендательных писем. Все сборщики для тюрем или больниц, фехтовальщики, вожаки медведей, обычные актеры интерлюдий и странствующие скрипачи или менестрели. Также лица, освобожденные из тюрем, которые выпрашивают свои пошлины, те, кто ходит к баням и обратно и не следует своей лицензии, солдаты и моряки, которые просят милостыню и подделывают свидетельства от своих командиров. И, наконец: «Все рабочие, которые странствуют вне своих соответствующих приходов и отказываются работать за разумно установленную плату, не имея иного способа прокормить себя, и те, кто ходит с общими паспортами, не направленными от прихода к приходу».

Одним словом, все несчастные бедняки, которые не хотели делать то, что им велели их пастыри и хозяева, и хотели работать и развлекаться по-своему, были мошенниками и бродягами. И небезынтересно пробежать глазами по этому списку, ибо статутный мошенник и бродяга все еще с нами, и наш сегодняшний Закон о бедных страдает от своей прямой наследственной связи с Законом о бедных восемнадцатого века.

Обязанностью «Полного констебля» было, по словам Догберри, «постичь всех бродячих людей», и он подлежал штрафу в десять шиллингов за каждое упущение. Более того, если вы были крепким парнем, вы могли сами задержать своего мошенника и бродягу и передать его констеблю, который был обязан его принять.

Разобравшись с точными деталями классификации и идентификации мошенников, мы переходим к главе о лечении, которую лучше всего привести простыми словами оригинала. «Наказание происходит следующим образом. Констебль, староста или десятник при содействии священника и еще одного члена прихода должен проследить (или сделать это сам), чтобы такие мошенники и бродяги и т. д. были раздеты догола выше пояса и публично высечены, пока их тело не станет кровавым, а затем немедленно отправлены от констебля к констеблю, кратчайшим путем к месту их рождения; а если оно не может быть установлено, то к месту, где они в последний раз жили в течение одного целого года до времени такого их наказания; а если и это не может быть установлено, то к городу, через который они в последний раз прошли безнаказанными». Если, однако, ни одно из этих мест обитания не удавалось обнаружить, бродягу отправляли в исправительный дом или общую тюрьму, где его подвергали тяжелому труду в течение двенадцати месяцев.

Справедливости ради стоит помнить, «что после того, как такой бродяга высечен, как сказано выше, он должен получить рекомендательное письмо» — не отсюда ли пошло обыкновение просить рекомендации? — «за подписью и печатью констебля или десятника и священника, свидетельствующее о дне и месте его наказания; а также о месте, куда он должен быть доставлен, и времени, отведенном для его собственного проезда туда: и если по своей вине он превысит это время, то он снова должен быть высечен — и так время от времени, пока не прибудет в указанное место».

В старые добрые времена Веселой Англии главным развлечением сельских жителей, должно быть, было толпиться вокруг колодок и позорного столба на деревенской площади — некоторые из которых существуют и по сей день — точно так же, как их городские кузены роились вдоль дороги к Тайберну. И если бы вы предположили, что актеры или скрипачи — более здоровое развлечение для народа, чем эти жестокие зрелища, вы бы не только шокировали священника, но и подвергли бы себя риску быть принятым за бродягу и получить рекомендательное письмо от констебля. Сегодня легко увидеть неправильность многого из этого, но нельзя было ожидать, что граждане того времени увидят какое-либо зло в повседневных жестокостях, к которым они привыкли. Закон, кажется, был суров к бедным тогда, но очень немногие беспокоились об этом.

История постоянно показывает нам, что в вопросах, касающихся несовершенств нашей собственной правовой системы, мы слепы к жестокостям, которые совершаем сами, и легко приходим в негодование от ужасов и злодеяний, совершаемых иностранцами, особенно если это иностранцы, которые никогда не знали благословений той религии, которую мы исповедуем. Когда Файнс Морисон путешествовал по Турции в конце шестнадцатого века, он с разумным отвращением записал некоторые из ужасных вещей, которые наблюдал. «Касательно их телесных и смертных приговоров, — пишет он, — за мелкие преступления их бьют палками по подошвам ног, животам и спинам, причем ударов много и они болезненны в зависимости от преступления или гнева того, кто их наносит. Я сам видел некоторых, висящих и гниющих в цепях на виселице».

Тем не менее в Англии он мог бы увидеть многих своих соотечественников, висящих и гниющих в цепях, ибо в то время и много лет спустя не было страны с более дурной славой, чем Англия, за практику смертной казни за мелкие преступления. Что касается простого телесного наказания, то не было в Англии деревни без позорного столба, и обычным зрелищем на улицах города было видеть бедного несчастного, которого хлестали у хвоста телеги. В обычных случаях путь был от Ньюгейта до Ладгейта или от Чаринг-Кросс до Вестминстера, но для действительно плохих случаев он продлевался от Ньюгейта до Чаринг-Кросс. И не только эти наказания существовали в Англии, но и народ наслаждался ими. Одним из зрелищ Лондона было видеть женщин, которых хлестали в Брайдвелле. Суд управляющих проводил свое заседание под председательством магистрата, и приговор приводился в исполнение в их присутствии и продолжался до тех пор, пока президент не ударял молотком по столу перед собой. Крик: «О добрый сэр Роберт, стучите! Умоляю, добрый сэр Роберт, стучите!», который жертвы выкрикивали под плетью, стал обычным сленговым выражением среди низших слоев на улицах Лондона в семнадцатом веке.

Нет сомнений в ужасах старых тюрем, но только мужчины и женщины с особым прозрением осознавали, что в них есть настоящее зло. Литература и искусство сделали многое, чтобы пробудить общественную совесть. В «Родерике Рэндоме» есть сильное описание Брайдвелла, где Смоллетт заставляет мисс Уильямс рассказать историю своей жизни. В этой тюрьме, говорит она, «я действительно верила, что нахожусь в аду, мучимая демонами; действительно, не нужно очень экстравагантного воображения, чтобы сформировать эту идею; ибо из всех сцен на земле сцена Брайдвелла ближе всего подходит к представлению, которое я всегда имела об адских регионах. Здесь я не видела ничего, кроме ярости, муки и нечестивости; и не слышала ничего, кроме стонов, проклятий и богохульства. Посреди этой адской команды я была подвергнута тирании варвара, который налагал на меня задачи, которые я никак не могла выполнить, а затем наказывал мою неспособность с величайшей строгостью и бесчеловечностью. Меня часто хлестали до обморока и выводили из него, во время которых жалких интервалов меня грабили мои сокамерники, забирая все, что было на мне, вплоть до чепца, туфель и чулок: я была лишена не только предметов первой необходимости, но даже пищи, так что мое несчастье было крайним».

Никому не нужно полагать, что Смоллетт виновен в преувеличении, ибо хорошо известная гравюра Хогарта показывает нам реальную сцену, а записей об этом месте множество. Конечно, тогда было столько же добрых и милосердных мужчин и женщин, сколько сейчас, но возможность того, что Брайдвелл был вещью, в которой мир тогда не нуждался, была совершенно вне мыслей гражданина восемнадцатого века. Точно так же немногие из нас признают, что есть много места для реформ в пенитенциарной системе сегодняшнего дня.

Естественно, что это так. Мы приходим в мир, почти ничего о нем не зная, нас воспитывают в убеждении, что все, что происходило последние несколько столетий, было к лучшему, а уставшие старики, которые покидают нас, никогда не устают говорить нам, что они сделали все возможные реформы, которые было безопасно и целесообразно сделать. За несколько лет суетной жизни и в скудные часы, которые он может выкроить из заработка на хлеб насущный, средний гражданин имеет мало времени и возможности исследовать социальную систему, единицей которой он является, или понять, как или почему колеса мировой машины вращаются неровно. Когда мы читаем об ужасах двух- или трехсотлетней давности, это должно быть не для того, чтобы упрекать наших отцов, а скорее для того, чтобы узнать, кто были те мужчины и женщины, которые побудили мир того дня видеть вещи такими, какими они были. Эти славные духи позволили нам вступить в наше наследство, свободное от худших деградаций прошлого, и мы можем лучше всего воздать им благодарность и хвалу, научившись следовать их примеру.

Я не сомневаюсь, что большинство из нас очень похожи на старого Файнса Морисона, который, будучи обычным средним англичанином, видел повседневные ужасы своей собственной страны, но нисколько не был ими впечатлен, однако был движим серьезным негодованием при виде злодейств и жестокостей иностранцев. Поистине, турок семнадцатого века был жестоким зверем. Морисон рассказывает нам с честным осуждением, но в ужасных деталях, о турецких методах сажания на кол, где «человек может томиться два или три дня в боли и голоде; если мучение позволит ему в это время чувствовать голод, ибо никто не осмеливается дать ему мяса», и о бросании преступников на крючья и других безымянных ужасах. Однако, если бы он был в Лондоне 19 октября 1615 года и заглянул в Гилдхолл, он мог бы услышать, как лорд-главный судья Англии, великий Кок, используя много убеждений, обращается к Ричарду Уэстону, который, будучи обвиненным в убийстве сэра Томаса Овербери, хранил молчание, отказываясь отвечать.

Кок и его собратья-судьи, не сумев убедить несчастного Уэстона произнести заявление о невиновности, лорд-главный судья повторил для его блага закон Англии того времени и напомнил ему, что заключенный, который умышленно хранит молчание, должен подвергнуться «peine forte et dure», крайность и строгость которой выражались в словах: «Onere, frigore et fame». «Во-первых, — продолжал его светлость, — он должен получить свое наказание по закону, быть растянутым, а затем на него должны быть положены веса, не более тех, что он способен вынести, которые должны были мало-помалу увеличиваться. Во-вторых, что он должен быть выставлен в открытом месте возле тюрьмы на открытом воздухе, будучи нагим. И, наконец, что он должен поддерживаться самым грубым хлебом, который можно достать, и водой из ближайшей сточной канавы или лужи к месту казни, и в тот день, когда он получал воду, он не должен был получать хлеба, а в тот день, когда он получал хлеб, он не должен был получать воды; и в этом мучении он должен был томиться столько, сколько природа могла выдержать, так что часто люди жили в этой крайности восемь или девять дней; добавляя далее, что как жизнь покинет его, так и приговор найдет его. И поэтому он требовал от него, после рассмотрения этих причин, принять решение ответить суду».

Несмотря на этот совет, несчастный человек продолжал молчать, но после размышления, во время перерыва в три или четыре дня, над законом о процедуре, как это было изложено лордом-главным судьей Коком, Уэстон передумал и заявил о своей невиновности, и был должным образом осужден и казнен.

Как нелогично кажется, что гражданин, чье государство исполняло эту форму пытки над своими заключенными, должен воздевать святые руки в ужасе от вариаций жестокости, которые удовлетворяли похоть невыразимого турка! «Peine forte et dure» оставалась одним из столпов нашего закона до правления Георга III и приводилась в исполнение в правление королевы Анны и Георга II — так упорно мы цепляемся за наши древние прецеденты и так боимся смотреть в лицо узким тропам, ведущим к лучшим вещам.

Когда Оливер Голдсмит писал: «Законы гнетут бедных, а богатые правят законом», я не знаю, хотел ли он сделать какую-то особо недобрую атаку на богатых. Я полагаю, он просто намеревался констатировать факт, который во все века кажется универсально верным. Я не предполагаю, что в середине восемнадцатого века кто-либо хоть сколько-нибудь осознавал реальные ужасы, происходившие вокруг него, если только это не был какой-нибудь поэт и мечтатель, подобный самому Оливеру. Сильные, здравомыслящие люди того поколения были так же уверены в своей собственной праведности, как и сегодня.

Доктор Джонсон сказал доктору Максвеллу, что «бедные в Англии обеспечены лучше, чем в любой другой стране того же размера; он не имел в виду маленькие кантоны или мелкие республики. Где большая часть людей (сказал он) вынуждена томиться в беспомощной нищете, та страна должна быть плохо охраняема и жалко управляема; достойное обеспечение бедных — это тест цивилизации. Джентльмены образования, заметил он, были довольно одинаковы во всех странах; состояние низших слоев, особенно бедных, было истинным признаком национальной дискриминации».

Добрый доктор высказал все это превосходное содержание однажды вечером в 1770 году преподобному доктору Максвеллу, помощнику проповедника Темпла, который, подобно Босуэллу, верно записал то, что запомнил из этого утром — я не сомневаюсь, что если бы доктор Джонсон жил в 1670, или 1870, или 1970 году, или процветал при Калигуле или Нероне, он высказал бы ту же звучную самодовольную чепуху какому-нибудь верному человеческому граммофону, который записал бы изречения голоса своего хозяина с собачьей доверчивостью к его всезнанию.

Нет ничего необычного в расхождении взглядов Оливера Голдсмита и доктора Джонсона на закон и бедных. Добрый доктор придерживался сильного, разумного, торийского взгляда, что система обращения с бедными, переданная нам нашими предками, была правильной и надлежащей системой, что она была по крайней мере так же хороша, как любая другая система, что ничего, во всяком случае, нельзя было узнать от ненавистного иностранца, и что потакать мечтателям и суетливым людям, которые находили недостатки и хотели изменить вещи, означало начать движение по широкой дороге разрушения. Оливер Голдсмит мог бы думать то же самое, если бы он был англичанином, но у него была спасительная благодать ирландской крови в его жилах, а истинные ирландцы обладают силой смотреть за пределы настоящего и часто являются пророками и мечтателями, видящими знамения и чудеса, о которых мы не ведаем.

«Сэр!» — сказал доктор Джонсон по другому случаю, и когда он начинал так, вы знали, что сейчас будет мудрость; «век сходит с ума в погоне за инновациями; все дела мира должны делаться по-новому; даже Тайберн не в безопасности от ярости инноваций».

После того как было приведено доводы, что это улучшение — «Нет, сэр (сказал он с жаром), это не улучшение; они возражают, что старый метод привлекал множество зрителей. Сэр, казни предназначены для того, чтобы привлекать зрителей. Если они не привлекают зрителей, они не отвечают своей цели. Старый метод был наиболее удовлетворительным для всех сторон; публика была удовлетворена процессией; преступник был поддержан ею. Почему все это должно быть сметено?»

И Босуэлл, и сэр Уильям Скотт кивнули в знак одобрения, точно так же, как вы и я сделали бы или делаем сейчас, когда какой-нибудь важный старый джентльмен устанавливает закон о чем-то, о чем он знает, возможно, даже немного меньше, чем мы, а мы слишком вежливы или трусливы, чтобы сказать ему, что в глубине души мы верим, что он говорит чепуху.

Если вы хотите получить удовольствие от тайбернской процессии, вы можете увидеть ее в любой день сами на гравюре Хогарта, изображающей ужасный конец Праздного Подмастерья. Оборванные мужчины, женщины и дети, выкрикивающие предсмертные речи на улицах, преступник в телеге, сидящий рядом со своим гробом, капеллан, увещевающий бедного изгоя, который, если он все еще искал популярности, открыто насмехался, выкрикивая своим друзьям на ступенях церкви Сент-Сепулькр, где они стояли со своими букетами, чтобы дать своему приятелю последнее приветствие. Какая торжественная впечатляющая сцена! Весь путь вверх по Холборну такая огромная толпа, что каждые двадцать или тридцать ярдов телегу останавливают, и вот кто-то приносит вино, и преступник пьет последний тост. А когда он достигает рокового дерева, разгульная толпа ругается, смеется и выкрикивает непристойные шутки. Среди этих шумов поется псалом, и звук его тонет в грязном шуме. Так жизнь собрата-грешника подходила к концу в восемнадцатом веке.

И были мужчины и женщины, которые хотели отменить все это. Это было слишком для доктора Джонсона. «Тайберн сам не в безопасности от ярости инноваций!» Подумать только! Какая ужасная перспектива! Закон покидает бедных и не дает им больше дешевых экскурсий в Тайберн — вполне может добрый доктор покачать своей дорогой старой головой и предсказать горе.

И когда доктор Джонсон отстаивал английское обращение с бедными в 1770 году, мы можем предположить, что он знал об этом столько же, сколько литературный профессор сегодня знает о том, что происходит в работном доме, или полицейском суде, или суде графства нашего времени. Вера в то, что мир — лучший из миров, имеет свою ценность для обеспечения стабильности вещей, но простое незнание фактов жизни в сочетании с той странной формой благочестия, которая принимает любую систему, бывшую достаточно хорошей для прошлого века, как единственно возможную систему для этого, делает темп социальных реформ таким же незаметным для человеческого разума, как движения ледников.

Если бы была написана история закона и бедных, это была бы история низших классов, выходящих из рабства в крепостничество, из крепостничества в свободу ограниченного характера, и каждая эпоха находила бы новые злоупотребления, требующие исправления, и пыталась бы в какой-то мере избавить закон от некоторых из тех черт варварства, которые задерживаются в его старомодных особенностях. Для каждого нового поколения ужасы прошлой несправедливости закона — лишь кошмары. Мы едва можем поверить, что то, что мы читаем, — правда, не больше, чем наши внуки смогут понять, как мы могли терпеть некоторые из повседневных правовых инцидентов наших ежедневных судов.

Менее ста лет назад на квартальных сессиях в Солфорде было более двухсот заключенных, все бедные и в основном очень молодые, и закон не видел ничего предосудительного в том, чтобы ссылать их пожизненно или на четырнадцать лет в качестве наказания за мелкие кражи. И как бы ужасна ни была вся эта жестокость, я почти не сомневаюсь, что судьи того времени, за очень немногими исключениями, применяли закон так же гуманно, как и сегодня. Сэр Томас Старки, ученый председатель квартальных сессий в Солфорде в 1824 году, несомненно, чувствовал себя очень опечаленным, когда приговорил Марту Майерс, шестнадцати лет, и Мэри Мейсон, двадцати четырех лет, к семи годам ссылки. Я полагаю, он думал, что «дает им еще один шанс». Возможно, так оно и было. Мы не знаем. Они могли стать матерями колониальных аристократов с крепкими конечностями, вместо того чтобы заселять сотню Солфорда еще одним поколением слабоумных преступников.

В наши дни среди менее проницательных людей существует тенденция списывать все острые углы и неравенства закона на вину судей, хотя на самом деле они играют лишь небольшую роль в создании новых законов, и я не думаю, что их можно справедливо обвинить в суровом отправлении правосудия. Они получают вину, потому что они, так сказать, являются фигурами на носу корабля, а публика ничего не знает о трудностях, с которыми сталкиваются судьи. Их долг — применять сложные современные законы, выпускаемые парламентом несколько беспорядочным образом, и они обязаны поддерживать жизнь старомодных законов, которые давно должны были быть выброшены на свалку. Почти весь закон, касающийся бедных, окажется дефектным с точки зрения наших современных симпатий, просто потому, что это латание древнего жестокого языческого закона прошлых веков, и он не порывает смело со старыми суеверными обычаями и не закрывает навсегда тома законов, которые были созданы в дни, когда свобода, равенство и братство были словами анархии и бунта.

Бедные страдают сегодня от рук закона, потому что в ходе эволюции вещей у нас есть много старого заброшенного закона, созданного рабовладельцами для рабов, хозяевами для крепостных, землевладельцами для безземельных. Это закон, который не имеет больше отношения к нуждам сегодняшнего дня и не имел бы большего смысла для Министерства юстиции — если бы оно у нас было, — чем арбалеты и аркебузы для Военного министерства или кожаные лодки для Адмиралтейства. И вместо того чтобы проклинать судей, которые, бедняги, делают все, что могут, я хотел бы, чтобы наши парламентские хозяева изучили историю этого вопроса. Они обнаружили бы, я думаю, что за последние несколько лет были проведены огромные реформы в смягчении жестокости закона по отношению к бедным, и могли бы обнаружить, отмечая путь прошлых реформ, линии, по которым дальнейшая эволюция может быть ускорена. В одном, я думаю, они будут убеждены: не судьи суровы к бедным, а закон. Именно за грехи законодателей прошлого бедные расплачиваются сегодня.

ГЛАВА II

ДРЕВНИЕ И ДОЛЖНИК

My thoughts are with the Dead, with them

I live in long-past years,

Their virtues love, their faults condemn,

Partake their hopes and fears,

And from their lessons seek and find

Instruction with a humble mind.

Robert Southey:

“My Days among the Dead are past.”

Я нахожу этот вопрос о должнике и наш современный метод заключения в тюрьму более бедной разновидности этого рода в авангарде любого рассмотрения проблемы закона и бедных, потому что, на мой взгляд, это ясный и классический пример того, как получается, что закон у нас является лицеприятным.

Физиологический наставник поведет своих учеников в лабораторию и разрежет кролика, чтобы показать им, где должны быть их печени, микроскопист выберет тритона, чтобы продемонстрировать вам кровообращение, и точно так же, для моих целей, должник, кажется мне, обладает всеми необходимыми юридическими инцидентами, через которые можно дать отличный наглядный урок о законе и бедных. В должнике нет никакой юридической тайны; он — обычный объект нашего юридического морского побережья, такой же древний по происхождению, как барвинок, и иногда почти такой же труднодоступный. Каждый человек в своей жизни когда-то был должником, хотя не все из нас достигли достоинства соответчика, залогодателя, третьего лица, у которого арестовано имущество должника, банкрота или бенефициара.

Мне кажется, что продемонстрировать человеку с улицы несправедливость нашего закона о тюремном заключении за долги — такая выполнимая задача, что я стал рассматривать этот предмет как очень подходящий для гражданского образования по правовой реформе. Как только вы поймете историю и причины продолжающегося существования тюремного заключения за долги, а также его пагубное влияние на правильные действия, поведение и социальную жизнь, вам будет легче диагностировать более скрытые юридические болезни, которые частично являются результатом, а частично причиной многих реальных бедствий среди бедных. Карлайл говорит нам: «Изучайте историю, ибо это философия, обучающая на опыте», и если мы последуем его совету в этом вопросе о тюремном заключении за долги, мы, я думаю, будем вынуждены признать, что то, что происходит среди нас изо дня в день в судах графств этой страны, исторически является пережитком очень древнего варварства.

Для меня тем более удивительно, что этот пережиток до сих пор почитается, поскольку история также ясно показывает, что учителя, пророки и законодатели всех веков свидетельствовали о своем чувстве жестокости и несправедливости закона, который бросает человека в тюрьму, потому что он не платит своему ближнему то, что он ему должен. Поэтому я предлагаю, прежде чем я изложу точно, что мы делаем сегодня, проследить родословную нашей нынешней системы обращения с должниками и показать вам исторически и кинематографически, так сказать, как мир относился к своим должникам в прошлом и что думали об этом более здравомыслящие люди разных эпох в то время. Таким образом, человек с улицы сегодняшнего дня будет иметь материал для формирования здравого суждения по вопросу о том, что нам делать с бедным должником.

И начнем с Ветхого Завета. Давайте вспомним с благодарностью замечательное действие Елисея в этом деле. Елисей дошел до того, что совершил чудо, чтобы выкупить должников у приставов. В бедных улицах наших собственных городов много бедных вдов, смотрящих на дорогу в ожидании Елисея сегодняшнего дня, который не приходит. Чудеса в наши дни не случаются; люди не делают таких вещей. Тем не менее интересно знать, что в дни Елисея существовало тюремное заключение за долги, точно так же, как оно существует сейчас — для бедных и только для бедных — и обнадеживает знать, что Елисей думал об этом.

Произошло следующее: —

Приставы суда графства Израиль, заседающего в Самарии, пришли с ордером на арест двух сыновей бедной вдовы от имени кредитора ее покойного мужа, точно так же, как они могли бы сделать сегодня.

К счастью, покойный был слугой, который боялся Господа, и Елисей, услышав о беде, спустился в дом и в той простой, доброй манере, которая была у дорогих старых пророков, чтобы уладить маленькие неприятности для членов своих общин, а также, несомненно, чтобы показать презрение, которое он испытывал к разбирательствам суда графства Самарии, послал вдову одолжить пустые сосуды у соседей. Эти сосуды он чудесным образом наполнил лучшим маслом, и единственная жалость была в том, что больше не было сосудов для наполнения, ибо Елисей был в ударе тем утром и ему было жаль останавливаться. Когда все было кончено, он сказал вдове: «Пойди, продай масло и заплати долг твой, а ты и дети твои живите с остатка».

Я очень люблю эту историю. Мне нравится верить, что это действительно произошло. Я хотел бы, чтобы это могло произойти сегодня, ибо есть много бедных женщин в таком же положении, как та бедная вдова. Я никогда не слышал, чтобы на этот текст ссылались в церквях и часовнях, и я не удивлен. Священник, который проповедовал бы об этом, должен был бы объяснить, что он сам не может совершать чудеса такого рода, и если бы он сделал следующее лучшее дело и проповедовал бы о беззаконии тюремного заключения за долги прямо и откровенно — как, я уверен, сделал бы Елисей, — респектабельный торговец в рассрочку, благочестивый бакалейщик и вся благородная армия торговцев в рассрочку встали бы со своих скамей и вышли бы из его церкви или часовни в отвращении.

Дни чудес прошли, но если стоило святому человеку, такому как Елисей, показать, что он думает о тюремном заключении за долги, с помощью чуда, конечно, после всех этих веков мы могли бы изжить эту конкретную часть варварства с лица земли.

Но нет. Бедным сейчас хуже, чем тогда. Приставы все еще приходят за их телами от имени их кредиторов. И они смотрят на дорогу напрасно. Елисея нет.

А когда вы переходите к Новому Завету, дело изложено еще яснее. В Евангелии от Матфея 6:12 есть сами слова молитвы Господней: «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим». Если прощение наших должников является предварительным условием нашего собственного прощения, большинство из нас находится в плачевном состоянии. Но неужели слишком много в нашей христианской стране предполагать, что, даже если высшие идеалы Учителя недостижимы для нас, нам не нужно оскорблять нашу веру продолжением варварской языческой системы жестокости, которая была выделена для особого неодобрения Словом, от которого мы не можем закрыть уши?

Вы помните притчу о царе, который решил сосчитаться со своими слугами, которую Матфей излагает в своей восемнадцатой главе. Как слуга был должен царю десять тысяч талантов, и, так как ему нечем было платить, господин его приказал продать его, и жену его, и детей, и все, что у него было, и заплатить. Заметьте, что в те дни жену и детей действительно продавали в рабство. Мы этого не делаем: мы удаляем только кормильца в тюрьму, а о его жене и детях заботимся в работном доме. Обнадеживает найти столько реформ после девятнадцати христианских веков.

Слуга, вы вспомните, умолял царя, говоря: «Потерпи на мне, и все тебе заплачу». Должники не сильно изменились с той даты, и текст звучит знакомо в ушах судьи суда графства. Господин того слуги, движимый состраданием, отпустил его и простил ему долг. Это важно помнить, ибо слуга, которому простили долг, не имел оправдания для своего последующего презренного поведения. И, действительно, я часто обнаруживал, что люди, с которыми наиболее снисходительно обращались в их собственных неудачах те, кто находится в лучшем положении, сами наиболее жадны в вымогательстве последнего гроша у своих меньших жертв. Говоря в целом, не самый желательный класс торговцев использует систему взыскания долгов суда графства.

Слуга из притчи был самым подлым из негодяев. Он «выйдя, нашел одного из товарищей своих, который должен был ему сто динариев, и, схватив его, душил, говоря: отдай мне, что должен». И здесь мы снова можем польстить себе тем, что наши методы превосходят прежние. Если бы подобное случилось в Ламбете, слуге не позволили бы с такой ликующей дерзостью набрасываться на своего товарища. В наши дни все было бы сделано с юридической пристойностью и в должном порядке. Поскольку долг составляет сто динариев и, следовательно, подпадает под юрисдикцию суда графства, необходимо было бы выпустить судебную повестку, уплатить пошлины в Казначейство и судебным чиновникам, а также потратить немало денег, которые были бы добавлены к сумме долга, прежде чем последовало бы тюремное заключение. И все же грубые и бесцеремонные методы прошлых веков были, безусловно, дешевле, а результат был практически тем же. Ибо мы читаем, что, хотя товарищ и умолял его по той же формуле: «потерпи на мне, и все отдам тебе», кредитор, которому были должны сто динариев, твердо стоял на своем и бросил товарища в темницу, пока тот не отдаст долг.

И если бы это была пьеса из репертуара, а не притча, занавес опустился бы на этой сцене, и зритель ушел бы прочь, подавленный низостью человеческой натуры, с холодным ощущением того, что мир — это серое и неуютное место. Но древние драматические истории всегда имеют счастливый конец. В притчах больше духа старого театра «Адельфи», чем театра «Гейети» в Манчестере. Господин узнает о подлом поведении своего слуги, и, к восторгу всех здравомыслящих людей с детской и простой верой, злой слуга предается истязателям, пока не выплатит весь долг.

Признаюсь, мой юридический ум не покидает мысль о том, что, раз господин простил слуге долг, было довольно сурово с его стороны взять свои слова назад. Несомненно, прощение не было подкреплено встречным удовлетворением, это был nudum pactum, или, возможно, существовал подразумеваемый договор, согласно которому слуга должен был поступать с другими так, как поступили с ним, но я скорее склонен полагать, что господин и его советники руководствовались справедливостью своего поступка, а не его технической юридической точностью. Но есть одно, чему мы можем порадоваться. Эта драматическая история существует, и никто не может истолковать ее как одобрение какой-либо формы тюремного заключения за долги.

Я знаю, что многих, кто не считает Библию авторитетом, это свидетельство не обеспокоит; вероятно, еще больше тех, кто читает Писание в поисках руководства, будут огорчены тем, что кто-то использует святые слова, чтобы разрушить систему, которую они находят столь полезной в коммерческие будни жизни. Более того, некоторые покачают головами и напомнят мне, что «дьявол может цитировать Писание для своих целей». Это сущая правда. Но это должен быть очень умный дьявол, чтобы процитировать хоть что-то из Писания в поддержку раздела 5 Закона о должниках 1869 года.

И я перейду от библейских прецедентов к другим, которые, хотя для меня и обладают менее убедительной санкцией, возможно, будут иметь больший вес для людей мира сего. В истории Древней Греции должник играл важную роль. Позвольте мне напомнить вам, что сделал архонт.

Архонт, о котором я говорю, — это Солон.

Солон знал все о тюремном заключении за долги, и его свидетельства по этому вопросу весьма убедительны. Стоит также помнить, что Солон был деловым человеком — я знаю это от Грота, который, полагаю, почерпнул это у Плутарха. Эксекестид, отец Солона, джентльмен чистейшей героической крови, «уменьшил свое состояние из-за расточительности», и молодому Солону пришлось заняться бизнесом; говоря современным языком, он «отправился в путь» и повидал немало мира в Греции и Азии. Я упоминаю об этом потому, что мне постоянно говорят: если бы я хоть что-то понимал в бизнесе, я бы осознал необходимость тюремного заключения за долги. Солон был решительно деловым человеком. Солон был также поэтом, что, возможно, было его лучшим качеством как социального реформатора, но он не был сентиментальным человеком, если, как говорят некоторые, будучи полководцем, осаждавшим мятежный город, он приказал отравить колодцы, чтобы положить конец распре.