«Повседневная книга и настольная книга Уильяма Хоуна»

«Девушка, на которой ты вскоре должен был жениться, была взята в плен: от солдат, которые привели ее ко мне, я понял, что твои чувства привязаны к ней, и, действительно, ее красота подтверждает это сообщение. Она достойна твоей любви; и я бы не колебался, если бы не суровые законы долга и чести, предложить ей свою руку и сердце. Я возвращаю ее тебе не только невинной, но и нетронутой, и почти не виденной; ибо я едва осмелился взглянуть на такое совершенство; прими ее как дар, достойный получения. Единственное условие, единственная плата, которую я прошу, — это чтобы ты стал другом римского народа».

Молодой принц в восторге, едва веря тому, что он видит и слышит, прижал руку Сципиона к своему сердцу и призвал десять тысяч благословений на его голову. Родители счастливого жениха принесли большую сумму денег в качестве выкупа за нее; Сципион приказал положить их на землю и, сказав Аллуцию, что настаивает на том, чтобы он принял их как свадебный дар, приказал отнести их в его палатку.

Счастливая пара вернулась домой, повторяя похвалы Сципиону всем и каждому, называя его богоподобным юношей, столь же несравненным в успехе своего оружия, сколь и непревзойденным в благотворном использовании своих побед.

Хотя эта история известна большинству читателей, ее изложение в связи с обнаружением ценного подарка от покоренного города его прославленному победителю казалось почти необходимым, и, возможно, этот случай едва ли может быть слишком знакомым.

Бронзовый антиквариат, найденный в Темзе

A Bronze Antique, found in the Thames,

In digging for the Foundation of new London Bridge, January, 1827.

Предполагается, что этот предмет, в силу своей особой любопытности, будет приветствоваться каждым любителем и хранителем древностей.

Редактору.

Сэр, — замечательный сосуд, с которого сделан этот рисунок, был обнаружен несколько дней назад рабочим, занятым на установке одной из перемычек для нового Лондонского моста, в глине, на глубине около тридцати футов от русла реки. Он из бронзы, не литой, а скульптурной работы, и находится в столь совершенном состоянии, что края различных частей остры, как будто резец сделал свое дело только вчера. Единственная часть, которая подверглась разрушению, — это штифт, крепивший крышку к другой части, который рассыпался, как только был подвергнут воздействию воздуха.

Сначала предполагалось, что этот сосуд использовался как лампа; но от этой идеи вскоре отказались, так как в нем не было части, предназначенной для фитиля; а пространство для масла было настолько мало, что в него не поместилось бы больше масла, чем достаточно для одного часа горения, или двух, самое большее.

Один из членов Общества антикваров высказал мнение, что он использовался для жертвенных целей и предназначался для вина, которое после наполнения должно было выливаться через рот, так как нижняя челюсть для этой цели явно выдавалась на неестественное расстояние.

Верхняя часть головы образует крышку, которую рога служат ручкой для поднятия; дно шеи плоское, так что он может стоять надежно.

То, что он представляет голову Вакха, будет очевидно с первого взгляда, так как она окружена венком из плюща; но черты лица, будучи чертами нубийца или карфагенянина, доказывают, что он должен иметь более древнюю дату, чем дата римлян, которые заимствовали свои первые идеи о вакхическом поклонении у египтян. Возможно, он мог быть частью их добычи из самого Карфагена и высоко ценился по этой причине. Однако несомненно то, что эта диковинка (предназначенная для Британского музея) должна была пролежать под грудью отца Темзы много веков; но как она туда попала и на такую глубину в глине, мы можем только догадываться; и пока Джонатан Олдбак, он же Монкбарнс, не восстанет из мертвых, чтобы поправить нас, следует опасаться, что относительно него не останется ничего, кроме догадок.

Другой вид той же древней бронзы, показывающий рот и отверстие в верхней части головы.

Существует некоторое сообщение, хотя и не очень хорошо подтвержденное, о том, что русло Темзы когда-то было изменено; если это, однако, правда, возможно, что голова, о которой мы сейчас говорим, могла быть уронена на тогдашнее сухое дно; русло реки должно было в этом случае впоследствии значительно подняться.

Остаюсь, с уважением, М. Блэкмор.

Уондсворт, 9 февраля 1827 г.

P. S. Римляне всегда изображают своих сатиров с римскими носами, и я полагаю, что только Вакх увенчан плющом; фавны и остальные увенчаны виноградными листьями.

Было бы легко составить диссертацию о Вакхе, которая была бы весьма интересной, и все же пролила бы мало света на этот весьма примечательный сосуд. Изложение всего, что способствует прояснению его вероятного возраста или использования, будет особенно цениться.

В дополнение к любезности письма и рисунка мистера Блэкмора, он любезно предоставил сам сосуд, который, будучи переданным в руки мистера С. Уильямса, позволил ему выполнить настоящие гравюры в точном размере оригинала: он, как уже упоминал мистер Блэкмор, находится в наилучшей возможной сохранности.

Вероятно, включение этой замечательной реликвии древности, поднятой из почвы нашей столичной реки, может побудить к сообщениям в «Настольную книгу» о подобных открытиях, когда они происходят. Никогда еще древние останки не ценились больше: и иллюстрации старых нравов и обычаев всех видов здесь особенно приветствуются.

ДЖЕК О’ ЛЕНТ.

Это была кукла, в которую раньше бросали в нашей стране во время Великого поста, подобно масленичным петухам. Так, в «Слабейший идет к стене», 1600 г., мы читаем о «простой анатомии, Джеке из поста»; а в «Ты тоже» Грина — о «мальчике, который бросает в своего Джека о’ Лента»; и снова, в комедии «Леди Алименты», 1659 г.:

———“Throwing cudgels

At Jack a Lents or Shrove-cocks.”

Также в «Сказке о бочке» Бена Джонсона:

———“On an Ash-Wednesday,

When thou didst stand six weeks the Jack o’ Lent,

For boys to hurl three throws a penny at thee.”

Так же, в «Укрощенной укротительнице» Бомонта и Флетчера:

———“If I forfeit,

Make me a Jack o’ Lent, and break my shins

For untagg’d points and counters.”

Далее, в «Оракулах пастуха» Куорлза, 1646 г., мы читаем:

“How like a Jack a Lent

He stands, for boys to spend their Shrove-tide throws,

Or like a puppet made to frighten crows.”[72]

От «Джека о’ Лента» мы ведем привычный среди детей термин «Джек-фонарь».

[72] «Популярные древности» Брэнда.

Масленичный вторник И Пепельная среда.

Обширные подробности относительно этих праздников, которые были собраны в другом месте [73], допускают некоторое дополнение.

Во Франции и других частях континента сезон, предшествующий Великому посту, — это всеобщий карнавал. В Марселе четверг перед постом называется «жирный четверг», а Масленичный вторник — «жирный вторник». Все участвуют в маскарадах в эти ночи, и как улицы, так и дома полны масок всю ночь напролет. Бог оладий, если такой бог существует, которому поклоняются в Англии только в Масленичный вторник, почитается во Франции как в четверг, так и во вторник. Компании встречаются друг у друга дома на ужин из оладий, а затем отправляются на маскарад, который продолжается до самого позднего часа утра.

В Пепельную среду, которая здесь гораздо больше похожа на праздник, чем на пост, существует церемония, называемая «похороны карнавала». Причудливая фигура наряжается, чтобы представлять карнавал, которую днем несут в процессии в Арренс, небольшую деревню на морском берегу, примерно в миле от города, где ее разрывают на части. В этой церемонии так или иначе участвует каждый житель Марселя, будь то знатный или простой, мужчина или женщина, мальчик или девочка. Очень благородная компания находится в каретах, которые парадируют туда-сюда по дороге между городом и деревней в течение двух или трех часов, подобно воскресным процессиям в Гайд-парке. Из остальной компании одни устраивают вечеринки, чтобы пообедать в Арренсе или в трактирах на дороге; другие устраивают водные прогулки; но большинство просто гуляет или сидит на скалах, чтобы посмотреть и показать себя. Это был один из самых восхитительных вечеров, какие только можно вообразить; воздух был невыразимо мягким; дорога, по которой парадируют кареты, находится примерно на полпути вверх по скалам, и эта длинная вереница постоянно движущихся карет, скалы, заполненные тысячами и тысячами зрителей, и спокойное море, позолоченное заходящим солнцем и усыпанное бесчисленными маленькими барками, составляли в целом одну из самых красивых и живописных сцен, которые только можно представить. Мы сели на небольшой отдельный кусок скалы, почти окруженный морем, чтобы получить полное удовольствие от него, и оставались там до тех пор, пока славное солнце не исчезло на ночь, после чего мы пошли домой при прекрасном ярком лунном свете, в более мягкий вечер, хотя и в феврале, чем мы часто находим в Англии в середине лета. [74]

Наогеорг в «Папистском королевстве» упоминает некоторые бурлескные сцены, практиковавшиеся ранее в Пепельную среду. Люди ходили среди бела дня с фонарями в руках, разыскивая праздничные дни, которые они потеряли в этот первый день Великого поста. Некоторые несли сельдей на шесте, выкрикивая: «Сельдь, сельдь, вонючая сельдь! Больше никаких пудингов!»

And hereto joyne they foolish playes,

and doltish doggrel rimes,

And what beside they can invent,

belonging to the times.

Другие, во главе процессии, несли парня на шестах, или «стангах», к какому-нибудь близлежащему пруду или ручью, и там погружали его, чтобы смыть то, что могло остаться в нем от пиршества. Некоторые заставляли мальчиков сопровождать их через город, распевая песни, и с играющими менестрелями входили в дома, и, схватив молодых девушек, запрягали их в плуг; один человек держал рукоятки, другой погонял их кнутом, менестрель пел пьяные песни, а парень следовал за ними, разбрасывая песок или пепел, как будто он сеял, а затем они гнали

—— both plough and maydens through

some pond or river small,

And dabbled all with durt, and wringing

wett as they may bee

To supper calle, and after that

to daunsing lustilee.

[73] «Повседневная книга».

[74] Мисс Пламптр.

Квинквагесима. Карнавал в Испании.

«Карнавал», собственно так называемый, по словам мистера Бланко Уайта, ограничен Квинквагесимским воскресеньем и двумя последующими днями, период, который низшие классы проводят в пьянстве и беспорядках на тех улицах, где преобладают дома бедняков, и особенно вблизи больших дворов или залов, называемых Корралес, окруженных маленькими комнатами или кельями, где живут многие из беднейших жителей в грязи, нищете и разврате. Перед этими ужасными местами видны толпы мужчин, женщин и детей, поющих, танцующих, пьющих и преследующих друг друга с горстями пудры для волос. Я никогда, однако, не видел случая, чтобы они позволяли себе вольности с кем-либо выше их класса; тем не менее, такие вакханалии вызывают чувство небезопасности, которое делает приближение к этим местам очень неприятным во время карнавала.

В Мадриде, где целые кварталы города, такие как Авапиес и Маравильяс, населены исключительно чернью, эти «Сатурналии» проводятся в большем масштабе. Мистер Уайт говорит: «Я однажды рискнул с тремя или четырьмя друзьями, все закутанные в наши плащи, пройтись по Авапиесу во время карнавала. Улицы были переполнены мужчинами, которые при малейшей провокации, реальной или воображаемой, мгновенно пустили бы в ход нож, и женщинами, столь же готовыми принять немалое участие в любой ссоре: ибо эти прекрасные создания часто носят кинжал в ножнах, засунутый внутрь верхней части левого чулка и поддерживаемый подвязкой. Мы, однако, вели себя наилучшим образом и, взглянув с одобрением на их забавы и держась на самом почтительном расстоянии от женщин, ушли, не встретив ни малейшего проявления дерзости или грубости».

Джентльмен, который из любопытства или извращенного вкуса посещает развлечения простолюдинов, обычно пользуется уважением, при условии, что он является лишь зрителем и кажется безразличным к женщинам. Древняя испанская ревность все еще наблюдается среди низших классов; и хотя в Испании не обнажается ни одна шпага из-за любовной ссоры, нож часто решает претензии более скромных любовников. И все же любовь отнюдь не является главным подстрекателем к убийству среди нас. Конституциональная раздражительность, особенно в южных провинциях, приводит без какой-либо более веской причины к частому пролитию крови. Небольшое количество вина, нет, само дуновение восточного ветра, называемого «Солано», неизменно сопровождается смертельными ссорами в Андалусии. Среднее число опасных или смертельных ран на каждом большом празднике в Севилье, я полагаю, составляет около двух или трех. У нас, действительно, есть хорошо обеспеченная больница под названием de los Herídos, которая, хотя и открыта для всех лиц, попадающих в опасные происшествия, из-за этой несчастной склонности людей почти ограничена ранеными. Большое кресло, где дежурный хирург осматривает пациента, как только его приносят, обычно на лестнице, известно во всем городе под названием «Silla de los Guapos», стул забияк. Все, по сути, свидетельствует как о всеобщности, так и об укоренившейся природе этой ужасной склонности среди испанцев. [75]

[75] «Письма из Испании» Добладо.

АЛЬМАНАХ ЛЬЕЖА.

Знаменитому альманаху «Фрэнсиса Мура, врача», чьим предсказаниям тысячи людей привыкли смотреть с безоговорочным доверием и почтением, на континенте составляет конкуренцию альманах Льежа, авторства «Мэтью Лаенсберга», который пользуется там равной степенью известности.

Является ли имя Лаенсберг реальным или вымышленным — вопрос большой сомнения. Традиция, сохранившаяся в семье первых печатников этой работы, приписывает его канонику церкви Святого Варфоломея в Льеже, который жил примерно в конце XVI или начале XVII века. Это дополнительно подтверждается картиной каноника этой церкви, которая существует до сих пор и которую многие считают изображением изобретателя знаменитого альманаха Льежа. Представьте себе старика, сидящего в кресле, его левая рука покоится на глобусе, а правая держит телескоп. У его ног видны различные математические инструменты, несколько томов и листов бумаги с начерченными на них кругами и треугольниками. Его глаза большие и выпуклые; у него тупой, тяжелый взгляд, нос в форме раковины и большие уши, которые остаются открытыми из-под сальной шапочки. Его большой рот, полуоткрытый, выражает угрюмость и педантизм; страшные морщины бороздят его лицо, а длинная густая борода закрывает огромный галстук. Этот человек, к тому же, закутан в старую сутану, заплатанную в нескольких местах. Под его отвратительным портретом находится надпись «D. T. V. Bartholomæi Canonicus et Philosophiæ Professor».

Такова картина, данная человеком, который исследовал этот портрет и который, хотя и взял на себя труд поискать в регистрах капитула Льежа, не смог найти никакого имени, которое хоть сколько-нибудь соответствовало бы вышеуказанному обозначению. Отсюда можно справедливо заключить, что каноник, чей портрет только что был представлен, принял имя Мэтью Лаенсберта, или Лаенсберга, а также титул профессора философии, с целью публикации своего альманаха с прогностиками, которые сделали его столь знаменитым.

Самый ранний из известных альманахов датируется 1636 годом. Он носит имя Мэтью Лансберта, математика, а не Лаенсберга, как пишется сейчас. В середине титульного листа виден портрет астронома, почти напоминающий тот, который до сих пор там помещается. После имени печатника стоят слова: «с разрешения высших властей». Это повторяется в одиннадцати первых альманахах, но в альманахе за 1647 год мы находим: «с милости и привилегии его высочества». Эта привилегия, дарованная Фердинандом Баварским, принцем Льежа, фактически вставлена. Она дает разрешение Леонарду Стриту печатать альманах Мэтью Лаенсберга и запрещает другим печатникам делать его копии под страхом конфискации и других наказаний.

Имя этого пророка, написанное как Лансберт в первых альманахах, с тех пор регулярно пишется как Лаенсберг. Именно на эту привилегию принца-епископа Льежа ссылается Вольтер в этих строках своего Послания королю Дании:—

Et quand vous écrirez sur l’almanac de Liège,

Ne parlez des saisons qu’avec un privilège.

Первые четыре страницы альманаха Льежа за 1636 год заняты статьей под названием «Двенадцать небесных знаков, управляющих человеческим телом». Рак, например, управляет грудью, животом и легкими со всеми их болезнями. Это была в то время модная система астрологии, на смену которой пришли многие другие, столь же необоснованные и столь же популярные. И все же это факт, в который едва ли можно было бы поверить, если бы он не был указан в предисловии, что врачи проявили ревность, опасаясь, что пророк из Льежа распространит свое господство на целительное искусство. Они добились приказа о том, чтобы все, что касается влияния небесных знаков на болезни, было подавлено, и это сокращение произошло впервые в 1679 году. Основная часть, однако, была сохранена и до сих пор обеспечивает успех этого удивительного произведения. Она состоит из общих предсказаний относительно изменений времен года и событий года. В каждом месяце отмечены дни, когда будет дождь, и те, что будут сухими; будет ли снег или град, сильные ветры, штормы и т. д. Стерн ссылается на это в своем «Тристраме Шенди», когда говорит: «Я наблюдал это 26 марта 1759 года, дождливый день, несмотря на альманах Льежа».

Общие предсказания упоминают события, которые должны произойти в каждом месяце. Случай часто был удивительно благоприятен для пророка; и всей своей репутацией и известностью он обязан удаче объявления о победе в битве или смерти какой-либо выдающейся личности. Анекдот о мадам Дюбарри, в то время всемогущей при дворе Людовика XV, весьма примечателен.

Когда король был поражен болезнью, которая положила конец его жизни, эта дама была вынуждена покинуть Версаль. У нее тогда был повод, говорит автор ее биографии, вспомнить альманах Льежа, который доставил ей большое беспокойство и все экземпляры которого она смогла уничтожить. Среди предсказаний на апрель в том альманахе было следующее: «Дама, находящаяся в высшей милости, сыграет свою последнюю роль». Она часто говорила: «Я хотела бы, чтобы этот отвратительный месяц апрель закончился». Согласно предсказанию, она действительно сыграла «свою последнюю роль», ибо король умер в следующем месяце, мае 1774 года. [76]

[76] Художественное обозрение.

ОТКРЫТИЕ МАДЕЙРЫ.

В 1344 году, в правление короля Арагона Петра IV, англичанином по имени Машам был открыт остров Мадейра, расположенный на 32-м градусе широты. Машам, плывший из Англии в Испанию с похищенной им дамой, был отнесен бурей к этому острову и бросил якорь в гавани или бухте, которая теперь называется Машику — по имени Машама. Его возлюбленная страдала от морской болезни, и он сошел с ней и частью своей команды на берег, где она скончалась, а корабль унесло в море. Питая нежные чувства к своей даме, он построил часовню или скит, который назвал «Иисус», похоронил ее там и начертал на надгробии их имена и причину их прибытия. На острове растут очень большие деревья; из одного такого дерева он и его люди сделали лодку, вышли в море и без парусов и весел были выброшены на берег Африки. Мавры были бесконечно удивлены, увидев их, и представили Машама своему королю, который отправил его и его спутников к королю Кастилии как некое чудо или диво.

В 1395 году Генрих III Кастильский, получив сведения от Машама, убедил некоторых своих мореплавателей отправиться на поиски этого острова и Канарских островов.

В 1417 году, при короле Кастилии Иоанне II, когда регентом была его мать Екатерина, некий господин Рубен де Бракамон, адмирал Франции, потребовал и получил от королевы право на завоевание Канарских островов с титулом короля для своего родственника, господина Иоанна Бетанкура, после чего отплыл из Севильи с хорошим войском. Утверждают, что главным побудительным мотивом, вовлекшим его в это предприятие, было желание открыть остров Мадейра, который нашел Машам.

Могила Анны, возлюбленной Машама.

Следующие элегические строфы основаны на вышеприведенном историческом факте. Предполагается, что Машам, предав тело своей возлюбленной одинокой могиле, начертал на ней следующие трогательные строки:—

O’er my poor Anna’s lowly grave

No dirge shall sound, no knell shall ring;

But angels, as the high pines wave,

Their half-heard ‘Miserere’ sing!

No flow’rs of transient bloom at eve,

The maidens on the turf shall strew;

Nor sigh, as the sad spot they leave,

Sweets to the sweet a long adieu!

But in this wilderness profound,

O’er her the dove shall build her nest;

And ocean swell with softer sound,

A Requiem to her dream of rest!

Ah! when shall I as quiet be,

When not a friend or human eye

Shall mark, beneath the mossy tree,

The spot where we forgotten lie?

To kiss her name on this cold stone,

Is all that now on earth I crave;

For in this world I am alone—

Oh! lay me with her in the grave.

Здоровье.

ХОРОШЕЕ ПИТАНИЕ.

Поговорка «голод — лучшая приправа» столь же верна, сколь и общеизвестна. В книге Ульриха Хуттена о свойствах гваякового дерева приводится весьма любопытная история на этот счет.

Родственники одного богатого немецкого священнослужителя, везя его на воды для поправки здоровья, проезжали мимо дома знаменитого шарлатана и поинтересовались, в чем заключается недуг преподобного джентльмена. Ему ответили: полная слабость, потеря аппетита и сильное притупление чувств. Эмпирик, взглянув на его огромный подбородок и тучное тело, верно угадал причину болезни и предложил за определенную сумму к назначенному дню вернуть его домой совершенно здоровым. Пациент был передан в его руки, и доктор лечил его следующим образом: каждый день он давал ему по полфунта превосходных сухих галет; чтобы размочить их, он разрешал ему три пинты очень хорошей родниковой воды; и позволял спать лишь несколько часов в сутки. Когда он привел его к нормальному весу, он заставлял его звонить в колокол или работать в саду с тяжелым катком — час до завтрака и четыре часа после обеда. В назначенный день доктор представил его совершенно исцеленным.

Изысканная еда губит здоровье, какой бы умеренной она ни была, ибо желудок, как знает по опыту каждый, с большим трудом переваривает богатые блюда, нежели простую пищу. Здоровому человеку соусы не нужны; больному же они питают не его, а его недуг; и невоздержанность вкуса предает его в руки смерти, которая, возможно, не одолела бы его организм. Луиджи Корнаро в молодости довел себя до жалкого состояния потворством своим вкусам; однако, как только он принял решение ограничить их, природа сделала то, чего не могла сделать медицина: она вернула ему полное телесное здоровье и душевное спокойствие, которыми он наслаждался до глубокой старости.

Книги.

ЧТЕНИЕ ВСЛУХ. Маргарет, герцогиня Ньюкасл. 1671 г.

— Читать косноязычно или неровно, а не плавно, гладко и вдумчиво — значит запутывать смысл. Более того, само звучание голоса может исказить смысл темы; и хотя смысл останется вопреки дурному голосу или дурному чтению, он будет скрыт или представлен в невыгодном свете. Как плохой музыкант (или, вернее, тот, кто вовсе не умеет играть), вместо игры расстраивает скрипку (и вызывает диссонанс), которая при умелой игре звучала бы гармонично; или если он знает лишь одну мелодию, то играет ее на всех инструментах; так и некоторые читают с одной интонацией или тоном голоса, хотя страсти и ритмы различны; а другие при чтении так натягивают голос, что скорее скулят или визжат, чем говорят или читают: иные же так искажают голос при чтении, что делают треугольным то, что должно быть четырехугольным; узким — то, что должно быть широким; высоким — то, что должно быть низким; и низким — то, что должно быть высоким: а некоторые читают так быстро, что смысл теряется в этой гонке. Таким образом, сочинения звучат хорошо или плохо в зависимости от чтецов, а не от их авторов: и, право, чтец имеет такое преимущество, что хороший чтец придаст изящество глупому автору, а дурной — опозорит мудрого и остроумного. Но есть два рода чтецов: один читает про себя и для собственной пользы; другой — чтобы принести пользу слушающему: для первого требуется здравое суждение и готовность к пониманию; для второго — хороший голос и изящная манера подачи: так что у писателя должно быть двойное желание: во-первых, чтобы он писал хорошо; во-вторых, чтобы его хорошо читали.

Афоризмы. Лафатера.

Кто за одно и то же время может произвести больше, чем многие другие, тот обладает энергией; кто может произвести больше и лучше — тот обладает талантом; кто может произвести то, чего не может никто другой — тот обладает гением.

Кто без всякого принуждения лжет, тот без всякого принуждения поступит низко и подло.

Кто под давлением искушения солгать остается верен истине и не предает профанам ничего из священного доверия, тот близок к вершине мудрости и добродетели.

Всякая аффектация — это тщетная и смехотворная попытка нищеты казаться богатой.

Кто не имеет ни друга, ни врага, тот принадлежит к толпе; и лишен талантов, способностей или энергии.

Чем больше в человеке честности, тем меньше он придает себе вид святого — аффектация святости есть пятно на лике благочестия.

«Люби так, как будто можешь возненавидеть и быть ненавидимым» — это максима отвратительной осторожности в настоящей дружбе, яд всякой нежности, смерть всякой близости. Считайте глупца, следующего ей, ничем не лучше того, кто при каждом куске хлеба дрожит от мысли, что он отравлен.

Героев больше, чем святых (героями я называю властителей умов и судеб людей); святых больше, чем гуманных характеров. Того, кто гуманизирует все, что находится внутри и вокруг него, — боготворите: я знаю лишь одного такого по преданию.

Тот, кто смеялся над вами, пока не дошел до вашей двери, льстил вам, когда вы ее открыли, — чувствовал силу вашего довода, пока был с вами, — аплодировал, когда вставал, и, уйдя, проклинал вас, — имеет самое неоспоримое право на титул эрцгерцога в аду.

Пусть двадцать четыре старца на небесах встанут перед тем, кто из человеколюбия может полностью подавить в себе остроумное, меткое, но обидное замечание.

Нравы.

ПАРЛАМЕНТСКИЕ КЛУБЫ.

До 1736 года джентльмены из Палаты общин обычно обедали вместе в таверне «Корона» на Пэлас-ярд, чтобы быть готовыми к исполнению своих парламентских обязанностей. Этот клуб насчитывал сто двадцать человек, не считая тридцати их друзей, приезжавших из провинции. В январе 1736 года сэр Роберт Уолпол и его друзья начали обедать таким же образом в «Колоколе и Солнце» на Кинг-стрит в Вестминстере, и их клуб насчитывал сто пятьдесят человек, не считая отсутствующих членов. Эти собрания, по-видимому, послужили прообразом клубов «Брукс» и «Уайтс».

ПРАВАЯ И ЛЕВАЯ РУКА.

Доктор Зинчинелли из Падуи в эссе «О причинах, по которым люди предпочитают использовать правую руку, а не левую» не признает обычай или подражание причиной этого. Он утверждает, что левая рука не может находиться в сильном и продолжительном движении, не вызывая боли в левой стороне, поскольку там находится сердце и артериальная система; и что поэтому сама природа принуждает человека пользоваться правой рукой.

СМЕРТЬ ЛЕЙЛЫ.

Для «Настольной книги».

’Twas moonlight—Leila sat retir’d

Upon the tow’ring beach,

Watching the waves, “like one inspir’d”

With things beyond her reach:

There was a calmness on the water

Suited to Sorrow’s hapless daughter,

For consolation seem’d to be

Mixt up with its solemnity!

The stars were shedding far and wide

Their twinkling lights of peerless blue;

And o’er the undulating tide

The breeze on balmy pinions flew;

The scene might well have rais’d the soul

Above misfortune’s dark controul,

Had not the hand of Death been laid

On that belov’d and matchless maid!

I watch’d the pale, heart-broken girl,

Her shatter’d form, her look insane,—

I saw her raven locks uncurl

With moisture from the peaceful main:

I saw her wring her hands with grief,

Like one depriv’d of Hope’s relief,

And then she sigh’d, as if bereft

Of the last treasure heav’n had left!

Slowly I sought the cheerless spot

Where Leila lay, absorb’d in care,

But she, poor girl! discern’d me not,

Nor dreamt that friendship linger’d there!

Her grief had bound her to the earth,

And clouded all her beauty’s worth;

And when her clammy hand I press’d,

She seem’d of feeling dispossess’d!

Yet there were motion, sense, and life,

Remaining in that shatter’d frame,

As if existing by the strife

Of feelings none but Love can name!

I spoke, she answer’d not—I took

Her hand with many a fearful look—

Her languid eyes I gaz’d upon,

And press’d her lips—but she was gone!

Б. У. Р.

Ислингтон, 1827 г.

Всякая всячина.

КРЫСЫ.

Предложено три метода уменьшения численности крыс.

I. Ввести их в меню как деликатес. Вероятно, это была бы вкусная пища, а если природа не сделала их таковыми, то повар сможет. Крысиный пирог был бы не хуже грачиного; а четыре хвоста, переплетенные, подобно змеям дельфийского треножника, и поднимающиеся спиральным обелиском, украсили бы корочку куда причудливее, чем голубиные лапки. Через некоторое время законодатели могли бы объявить их дичью, что существенно ускорило бы их истребление.

II. Использовать их мех. Мантии из крысиных шкурок для дам были бы красивыми, теплыми, дорогими и новыми. Мода требует только двух последних качеств; есть надежда, что два первых не будут возражением.

III. Заразить несколько особей оспой или другой инфекционной болезнью и выпустить их на волю. Сначала следует провести эксперименты, чтобы болезнь не приняла у них столь новую форму, что могла бы вернуться к нам с процентами. Если бы это удалось, человек получил бы в свои руки средство, которое проредило бы гиен, волков, шакалов и всех стайных хищников.

P. S. Если какое-либо из наших патриотических обществ сочтет уместным присудить золотую медаль, серебряный кубок или иное вознаграждение за любой из этих методов, автор проекта оставил свой адрес у редактора. [77]

БАНГЕЙСКАЯ ЛИСТОВКА.

(Копия.) ПОНИ ПОТЕРЯЛСЯ.

21 февраля 1822 года этот дьявол сказал мне «прощай».

Потерялась, украдена или заблудилась — нет ни малейшего сомнения, что сбежала — пони-кобылка, вся гнедая: если я сужу довольно точно, то около одиннадцати ладоней в холке; — хвост и грива густые, хорошая голова и сложение; — на обоих плечах следы от хомута, не мягкая и не впалая: — ей около пяти лет, что легко определить; — по духу и скорости дьявол не превзойдет ее.

Тот, кто сможет дать информацию или привести упомянутую беглянку ко мне, Джону Уинтеру, витражных дел мастеру и изготовителю горючих смесей, Аппер-Олланд-стрит, Бангей, будет щедро вознагражден за свои хлопоты.

ИМЕНИТЕЛЬНЫЙ ПАДЕЖ.

Санчо, принц Кастильский, присутствуя на папской консистории в Риме, где разбирательство велось на латыни, которой он не понимал, услышав громкие аплодисменты, спросил у своего переводчика, что их вызвало: «Милорд, — ответил переводчик, — папа велел провозгласить вас королем Египта». «Нам не подобает, — сказал серьезный испанец, — проявлять неблагодарность; встаньте и провозгласите его святейшество халифом Багдада».

СКИДКА ПРИ ОПЛАТЕ НАЛИЧНЫМИ.

Следующий анекдот приводится в журнале за 1789 год:—

Сервиз из серебра был доставлен в дом герцога Кларенса по его заказу вместе со счетом на 1500 фунтов стерлингов, который его королевское высочество счел чрезмерным и вернул обратно, заметив, что, по его мнению, завышение цены вызвано опасением, что торговец может долго не получить своих денег. Он добавил, что, поскольку в его намерения не входит платить частями или иным образом обременять тех, с кем он имеет дело, он сделал своим неизменным принципом оплачивать каждый счет в момент наступления срока платежа. Счет был возвращен его королевскому высочеству на следующее утро с вычетом трехсот фунтов, и был немедленно оплачен.

ОХОТА.

Один остроумец сказал о покойном епископе Даремском, когда тот был еще жив: «Его светлость — единственный человек в Англии, который может законно убивать дичь без лицензии: если его застанут с ружьем в руках, он может воскликнуть словами из своих собственных грамот: «Я Шут (Shute), с божьего соизволения».

[77] «Атенеум» доктора Эйкина.

Март.

«Остановись и прочти».

Мы видели это требование на стенах до тех пор, пока не устали: в книге это новинка, и здесь, я надеюсь, оно сможет подтвердить свое право. Ради тебя, любезный читатель, я хочу, чтобы это произошло; ибо если ты получишь хотя бы десятую часть того удовольствия, что получил я от прочтения следующих стихов, я буду ждать похвалы за то, что велел тебе «остановиться и прочесть».

Первое марта.

The bud is in the bough

And the leaf is in the bud,

And Earth’s beginning now

In her veins to feel the blood,

Which, warm’d by summer’s sun

In th’ alembic of the vine,

From her founts will overrun

In a ruddy gush of wine.

The perfume and the bloom

That shall decorate the flower,

Are quickening in the gloom

Of their subterranean bower;

And the juices meant to feed

Trees, vegetables, fruits,

Unerringly proceed

To their preappointed roots.

How awful the thought

Of the wonders under ground,

Of the mystic changes wrought

In the silent, dark profound;

How each thing upwards tends

By necessity decreed,

And a world’s support depends

On the shooting of a seed!

The Summer’s in her ark,

And this sunny-pinion’d day

Is commission’d to remark

Whether Winter holds her sway;

Go back, thou dove of peace,

With the myrtle on thy wing,

Say that floods and tempests cease,

And the world is ripe for Spring.

Thou hast fann’d the sleeping Earth

Till her dreams are all of flowers,

And the waters look in mirth

For their overhanging bowers;

The forest seems to listen

For the rustle of its leaves,

And the very skies to glisten

In the hope of summer eves.

Thy vivifying spell

Has been felt beneath the wave,

By the dormouse in its cell,

And the mole within its cave;

And the summer tribes that creep,

Or in air expand their wing,

Have started from their sleep,

At the summons of the Spring.

The cattle lift their voices

From the valleys and the hills,

And the feather’d race rejoices

With a gush of tuneful bills;

And if this cloudless arch

Fills the poet’s song with glee,

O thou sunny first of March,

Be it dedicate to thee!

Это прекрасное стихотворение доставило мне огромное удовольствие. Пока я не увидел его напечатанным в «Образцах британских поэтесс» мистера Дайса, я не знал, что ныне живущая леди пишет так восхитительно. Не имея под рукой друга, который подсказал бы, должен ли я поставить «мисс» или «миссис» перед ее счастливым именем, я переписываю — как нахожу его в томе мистера Дайса — Фелиция Хеманс.

Том I. — 10.

История шотландского солдата.

История шотландского солдата.

“Upon my soul it’s a fact.”

Мэтьюз — и я сам.

Для «Настольной книги».

«Хозяин дома, сэр?» — спросил широкоплечий шотландец (в полковом мундире такого-то полка и с беретом в руке) у меня самого, ответившего на звонок в конторскую дверь. Я ответил, что его нет. «Ну, это неудачно, сэр, — сказал он, — ибо видите ли, сэр, у меня есть разрешение, и я был у всех шотландцев, о которых мог что-то слышать, но все они уже подписали на этот месяц; а у меня одышка, которая не дает мне работать или делать что-либо; и я был бы очень рад, если бы мог добраться до Шотландии на следующем судне, ибо у меня нет ни гроша; и, как я сказал раньше, я не могу работать, и если бы мистер Б. просто подписал мое разрешение, у меня есть две подписи, и я бы уехал завтра». Впервые я не солгал, сказав посетителю, что мистера Б. нет, и поэтому, не опасаясь разоблачения из-за кашля или других устных доказательств, я проводил «доблестного шотландца» в святая святых клерка адвоката.

В Лондоне есть весьма похвальное благотворительное учреждение под названием «Шотландский госпиталь», которое при наличии надлежащих рекомендаций, подписанных тремя его членами (бланки которых прилагаются к печатной петиции, выдаваемой просителям бесплатно), отправляет бедных уроженцев Шотландии в те части их отечества, куда они желают, бесплатно, а также оказывает иную помощь; но каждому члену разрешается подписывать только одну петицию в месяц. Этот бедняга пришел в надежде получить подпись мистера Б. под своей просьбой об отправке домой; и, ожидая ее, рассказал мне обстоятельства, которые вынудили его просить об этом.

Он был уроженцем такого-то места, где новый лендлорд недавно поднял арендную плату далеко за пределы возможностей арендаторов. Они делали все возможное, чтобы платить ее — долго и упорно боролись с неблагодарной почвой — но их воля и трудолюбие пропали даром; и в конце концов они были сломлены тяжелыми временами и суровыми мерами. Трудно было покинуть очаги, которые поколения их предков осеняли и освящали — еще труднее было видеть, как младенцы мучают иссохшую грудь, и наблюдать, как щеки их детей бледнеют от нужды — и видеть, как их резвость сменяется от голода вялой тупостью. Американский торговец как раз заходил на их остров, чтобы принять эмигрантов, и половина жителей поселилась на борту еще до того, как о его прибытии стало известно двенадцать часов. Наш бедный шотландец охотно присоединился бы к ним со своей семьей и родителями, но у него не было средств, чтобы обеспечить даже скудный запас овсянки и масла, которые требовалось погрузить, прежде чем им разрешат ступить на палубу; поэтому в приступе горя и отчаяния он покинул дом, который никогда не был вне поля его зрения ни на день, и завербовался в отряд своего полка, тогда находившийся там-то, с единственной целью — послать страдающим арендаторам своего «домишки» ту жалкую подачку, которую он получил, чтобы она стала короткой передышкой между ними и голодной смертью.

Последний раз он был в Сент-Джонсе, Ньюфаундленд; «и там, — сказал он с негодованием, — они заставили меня быть кухонным денщиком, как будто я не был таким же подходящим человеком, как любой из них, чтобы носить мушкет; и они послали меня выполнять всю черную работу парня, который делал женскую работу, хотя в полку было добрых пятьдесят молодых парней, которым это понравилось бы достаточно, и они были лучше приспособлены для такого места, чем я сам. — И так, сэр, — продолжал он, — там я работал до седьмого пота, а потом должен был выходить, чтобы носить холодную воду; и при этом я простудился, что осело внутри, и вызвало у меня лихорадку и кровохарканье. Ну, сэр, через много месяцев мне стало лучше; но о! я был ужасно слаб, и лишь жалкое создание по сравнению с сильным человеком, каким был раньше: но я не придавал этому большого значения, ибо всегда думал, если что-то случится, что выведет меня из строя, или что-то в этом роде, я должен был бы получать пять или шесть пенсов в день, и это было бы большим подспорьем».

— О! если бы богатые только взяли на себя труд узнать, сколько счастливых сердец они могли бы сделать за малую цену — и сообразовать свои дела со своим знанием — сколько молитв могло бы каждую ночь возноситься с их именами из благодарных сердец к ушам ангела-летописца — и насколько лучше выглядела бы кредитовая сторона их счета с вечностью в тот день, когда должен быть подведен великий баланс! —

Наступила пауза — ибо дыхание моего рассказчика подвело его; и я воспользовался случаем, чтобы осмотреть его. Ему было около тридцати, с наполовину здоровой, наполовину лихорадочной щекой; густой рыжей бородой, отросшей за три дня, и густой копной светлых волос, какие бывают только у шотландцев — одно из клейм Каина наших северных братьев — они плотно вились вокруг его лба; и его голова была посажена на широкие плечи с той колонной шеи, с которой Адриан в частности, и многие другие римские императоры, изображены на своих монетах, но которая редко встречается в настоящее время. В полном здравии он должен был быть ростом около пяти футов семи дюймов; но теперь он потерял немного в росте из-за сутулости, развившейся во время болезни, в области груди и плеч, и свойственной большинству людей, страдающих легочными заболеваниями: его телосложение было массивным, но жилы, казалось, потеряли свое напряжение; и он выглядел как «сильный человек», который в тяжелой болезни сильно боролся со злым духом. В нем не было ни капли недовольства, как бы тяжела ни была его доля; и все же в его смирении не было ничего театрального. Все шотландцы — фаталисты, и ему казалось, что он видит непосредственную руку Провидения, вершащую его судьбу через его несчастья, и против такого вмешательства, как он считал, тщетно роптать. Совсем другими были мои чувства, когда я смотрел на его свежее, широкое лицо и мужественные черты, его открытый лоб, ширину плеч и глубину груди, и слышал, как дыхание с трудом пробивается в этой груди для неэффективного выхода —

«Может быть, — сказал он, поймав мой взгляд в его блужданиях, когда поднял свой с земли, — может быть, мне было бы лучше, если бы я был там, в своем родном месте». Я был до глубины души раздосадован тем, что мой взгляд сказал так ясно, что вызвал это замечание. Скажите человеку, больному чахоткой, что он выглядит очаровательно, и вы откроете шлюзы его сердца почти так же эффективно для своего проникновения, как если бы вы действительно вылечили его. И все же я думаю, этот бедняга сказал то, что сказал, скорее чтобы порадовать того, в ком он видел интерес к себе, чем чтобы польстить себе надеждой на выздоровление, или из какой-либо такой существующей веры; ибо вскоре после этого, когда я спросил его, что он будет делать в Шотландии, «Я не знаю, что я буду делать, — ответил он; — я не могу выполнять никакую тяжелую работу, и у меня нет никакой профессии; но, видите ли, сэр, мы всегда хотим умереть там, где родились; и мой отец, и мой дед до него, кроме того, вся моя другая родня, и мать, что родила меня, все они в том уголке церковного кладбища; и еще моя жена и двое детишек:» — В голосе солдата наступила пауза; он не выучил драму нищенства или сентиментальности, но, клянусь богом! в его глазах стояла слеза. [78] — Я ненавижу сцены так же сильно, как Байрон, но я восхищаюсь чувствующим сердцем и жалею скорбящее — слеза не упала. Я посмотрел ему в лицо, когда снова услышал его голос; его глаз блестел, и ресница была влажной, но слеза исчезла — И стоял я, чье худощавое тело едва охватывало половину окружности его мускулистого сложения. — «И рука Смерти здесь!» — сказал я; а затем я перевел глаза на себя и почти удивился, как моя душа живет в столь хрупком вместилище, в то время как его собиралась ускользнуть из такой кажущейся крепости плоти.

После некоторого дальнейшего разговора он рассказал мне, что его полк одно время был отправлен в Африку против ашанти; и, конечно, ни один смертный не жалел об отмене приказов по таким основаниям, как он жалел о тех, что разрушили его ожидания визита в Сьерра-Леоне. — «Я думал, — сказал он, — наш полк пойдет в Африку против ашанти — и я надеялся, что пойдет — это смертельный климат, и в прошлой стычке не было получено никаких денег; но тогда — возможно, так же хорошо умереть в одном месте, как и в другом — но тогда мы не можем заставить себя чувствовать это, хотя мы можем думать об этом — и тогда, видите ли, сэр, как я сказал раньше, у меня двое детишек, и если бы я лег с остальными, мать их могла бы получить вдовью пенсию для них и себя». — Вдовья пенсия! шесть пенсов в день для женщины и двоих детей — и смерть четвертого человека как единственная цена этого! Услышь это, тень Лемприера! Манлий и Горации умирали, чтобы спасти страну и купить земное бессмертие своими смертями — но здесь бедный парень готов отдать душу, от меча, чумы, эпидемии или голода, чтобы обеспечить жене и двоим детям по два пенса в день!

Следите за этим, вы, трехбутылочные звери, или люди — как вежливость раболепного мира называет вас — следите за этим, когда вы провозглашаете тост за следующего властного победителя «трижды по три!» — Кричите, пока не задрожит крыша, а затем подумайте, среди шума ваших собратьев, о смиренных мертвецах — о тех, кто идет молча по пути к могиле, и о вдовах и сиротах. Командиры умирают ради славы, ради похоронной процессии, или титула, или богатства для тех, кого они оставляют позади; но кто говорит о рядовом, который умирает с раной в каждой поре? — он гниет на земле; или, с несколькими десятками или сотнями своих товарищей, в нескольких дюймах под ней; и его жена получает — «шесть пенсов в день!»

Бедняга, подумал я, глядя на своего рассказчика — будь я королем — но короли не могут заводить знакомство с каждым человеком в рядах своих сил — но будь я вашим офицером, я думаю, вы не нуждались бы в своей пенсии в те немногие дни, что светят вам в этом мире; и, если бы вы пали, мне пришлось бы нелегко, но ваша жена и двое детей получили бы свои по два пенса в день каждый — и, будь я человеком состояния, я гордился бы тем, что поддерживаю жизнь в таком сердце, сколько Бог позволил бы — и, говоря так, или думая — и смахивая туман человечности с глаз — я сунул руку в карман и дал ему шесть пенсов. — Читатель! не улыбайся; я всего лишь бедный, безрассудный смертный — это было все, что у меня было, «во владении, ожидании, остатке или реверсии» —

Дж. Дж. К.

[78] [«— ОБВИНЯЮЩИЙ ДУХ взлетел в небесную канцелярию с клятвой и покраснел, когда подавал ее — АНГЕЛ-ЛЕТОПИСЕЦ, записывая ее, уронил слезу на слово и стер его навсегда!» — Стерн. Ред.]

Горная легенда.

Следующее стихотворение берет начало в легенде, которая до сих пор популярна во многих частях горной Шотландии: что женская ветвь знатного рода Дугласов заключила неосмотрительный брак с керном, или горным крестьянином, который утонул на Западных островах, куда он бежал, чтобы скрыться от преследований оскорбленного семейства своей жены. Она пережила его на восемнадцать лет и бродила безумной по горам, где, как утверждает суеверие, ее можно увидеть даже сейчас на рассвете. Предполагается, что строфы являются импровизированным чтением старого барда группе внимательных сельчан.

ДАМА С ХОЛМА.

Poor girl! she seem’d of an unearthly mould,

A thing superior to the frowns of fate;

But never did my tearful eyes behold

A maid so fair, and so disconsolate;

Yet was she once a child of high estate,

And nurst in splendour, till an envious gloom

Sunk her beneath its harsh o’erpowering weight:

Robb’d her pale features of their orient bloom,

And with a noiseless pace, mov’d onwards to the tomb.

She walk’d upon the earth, as one who knew

The dread mysterious secrets of the grave;

For never o’er her eye of heav’nly blue

Lighten’d a smile; but like the ocean wave

That roars, unblest with sunshine, through the cave

Rear’d in the depths of Snowden, she had flown

To endless grief for refuge; and would rave,

And tell to the night-winds her tale unknown,

Or wander o’er the heath, deserted and alone.

And when the rain beat hard against the hill,

And storms rush’d by upon their wing of pow’r,

Lonely she’d stray beside the bubbling rill,

Or fearless list the deep-voic’d cataract’s roar;

And when the tempest’s wrath was heard no more

She wander’d home, the mountain sod to dress

With many a wreath, and many a summer flow’r:

And thus she liv’d, the sister of distress,

The solitude of love, nurst in the wilderness.

She was the child of nature; earth, sea, sky,

Mountain and cataract, fern-clad hill and dale

Possess’d a nameless charm in her young eye,

Pure and eternal, for in Deva’s vale

Her heart first listen’d to a lover’s tale,

Breath’d by a mountain kerne; and every scene

That wanton’d blithely in the od’rous gale,

Had oft beheld her lord’s enamour’d mien,

As tremblingly she sought each spot where he had been.

But she is gone! The cold earth is her pillow,

And o’er her blooms the summer’s sweetest flow’r;

And o’er her ashes weeps the grateful willow

She lov’d to cherish in a happier hour—

Mute is the voice that breath’d from Deva’s bow’r

Chill is the soul of the neglected rover;

We saw the death-cloud in destruction low’r

O’er her meek head, the western waves roll’d over

The corse of him she lov’d, her own devoted lover.

But oft, when the faint sun is in the west,

And the hush’d gales along the ocean die,

Strange sounds reecho from her place of rest,

And sink into the heart most tenderly—

The bird of evening hour, the humming bee,

And the wild music of the mountain rill,

Seem breathing sorrow as they murmur by,

And whispering to the night, while all is still,

The tale of the poor girl—the “Lady of the Hill.”

У. Ф. Д. — Индикатор.

Свадебные обычаи.

ГОРНЫЕ СВАДЬБЫ.

Джона Хэя Аллана, эсквайра.

Вероятно, в наши дни нет более общительного и воодушевляющего собрания, чем горная свадьба среди низших сословий. Древнее гостеприимство и добросердечие наполняют ее изобилием и хорошим настроением, и собирают со всех сторон всех, кто имеет хоть малейшее отношение по крови, имени и дружбе к невесте или жениху. Та старинная привязанность, которая прежде связывала начальников и их подчиненных, до сих пор настолько влияет на их характер, что приводит их за один стол по этому случаю. Когда свадьба должна состояться, присутствие вождя, или лэрда, а также высших арендаторов всегда испрашивается соответствующими сторонами, и мало кто откажется от этого знака внимания и доброй воли. Клансмены счастливы той чести, которую они получают, а «Duinne-Uasal» доволен вниманием и уважением, которые делают присутствие его персоны необходимым для его людей.

В день свадьбы друзья жениха и невесты собираются в домах своих соответствующих родителей со всеми ружьями и пистолетами, которые можно собрать в округе. Если расстояние между двумя местами сбора превышает дневной переход, жених собирает своих друзей настолько раньше, насколько это необходимо, чтобы они могли быть с невестой в назначенный день и час. Обе стороны чрезвычайно гордятся количеством и рангом тех, кого их влияние позволяет им привести; поэтому они не жалеют сил, чтобы сделать собрание своих друзей как можно более полным и представительным. Компания каждой стороны обедает в доме своих соответствующих родителей. Делается все возможное, чтобы продемонстрировать деревенскую роскошь и деревенское галантство, чтобы сделать праздник достойным события, которое может случиться только раз в жизни. Труд и заботы месяцев долго обеспечивали средства, чтобы наполнить пир изобилием, а участников — весельем; и нередко сбережения целого года тратятся на то, чтобы оказать честь этому единственному дню.

Когда дом мал, а компания очень многочисленна, перегородки часто убираются, и все жилище превращается в одно пространство. Большой стол во всю длину дома сооружается из досок, положенных на козлы, и покрывается чередой скатертей, белых, хотя и грубых. Количество обеда соответствует пространству, которое он должен покрыть: он обычно состоит из ячменного супа, или петуха с луком-пореем, вареных кур, жареных уток, кусков мяса, бараньих голов, овсяных и ячменных лепешек, масла и сыра; а летом — взбитой пахты и слама. В долинах, где держат коз, к пиру добавляются также окорока этих животных и жареные козлята. В старые времена подавались также оленина и все виды дичи, от глухаря до куропатки; но после разрушения феодальной системы и ее привилегий горные лэрды стали подобны другим собственникам в регулировании своей дичи и запретили ее убой своим арендаторам под страхом изгнания.

И все же угощение за обедом не так примечательно, как наряды гостей. Ни один чужестранец, взглянувший на стол, не узнал бы в их «нарядах» тех людей, которых днем раньше видел на мельнице, в поле или в кузнице. Мужчины обычно одеты, насколько это в их силах, на равнинный манер. Есть еще немногие, у кого есть дух и кто гордится тем, что появляется в благородном платье своих предков. Они всегда считаются честью и украшением дня. Однако настолько привычка изменила обычай народа, даже вопреки их собственному одобрению, что, несмотря на удобство и уважение, придаваемые тартанам, они обычно откладываются в сторону. Но хотя мужчины нисколько не лишены склонности принарядиться в равнинную моду, из-за более высокой стоимости ткани и других материалов мужского платья, они отнюдь не так нарядны, как девушки. Девушки, которых вчера вечером видели с непокрытой головой и босыми, легко одетыми в синюю фланелевую юбку и темную льняную кофту, теперь разодеты в белые платья, ленточные пояса, хлопчатобумажные чулки на ногах и искусственные цветы на головах. Дочери «купца» и мельника часто демонстрируют последнюю моду из Эдинбурга и украшены фестончатой отделкой, рукавами с клапанами, складками, кружевами, сборками и французскими оборками! Поскольку было обнаружено, что тартан ни во что не ставится в Лондоне, его мало или совсем не видно, за исключением красного пледа или броши на тунике какой-нибудь старухи, чьи дни веселья прошли, но которая все еще любит то, с чем она была весела в своей юности. Следует сожалеть, что доктор Сэмюэл Джонсон не дожил до того, чтобы стать свидетелем этих зачатков разума и улучшения; его философский ум мог бы порадоваться симптомам приближающейся «цивилизации» среди горцев.

Час обеда обычно около часа дня; гости собираются за два часа до этого, и каждому входящему преподносится стакан «uisga» в качестве приветствия. Когда компания рассаживается и произнесена молитва, бутылка делает регулярный круг, и каждый выпивает полную чарку, когда она проходит. Во время еды более одного круга завершается таким же образом; и по окончании дается еще одно революционное возлияние в качестве финала. Вскоре после обеда, насколько позволяет его марш, прибывает жених: его приближение объявляется на расстоянии непрерывной и беглой стрельбой из огнестрельного оружия его партии. На эти сигналы отвечают друзья невесты, и когда, наконец, они встречаются, общая, но беспорядочная пальба возвещает о прибытии. Жених и его эскорт затем угощаются виски, и после того, как они приняли некоторое дальнейшее подкрепление, две стороны объединяются и продолжают путь в свободной процессии к «клахану».

Иногда, и особенно если среди них оказывается несколько старых расформированных сержантов, все «собрание» марширует очень единообразно парами; и всегда существует строгое правило в поддержке невесты и месте жениха и его партии. Эскорт первой берет первенство в процессии, и голова колонны обычно формируется из наиболее активных и хорошо вооруженных ее друзей, ведомых их волынками. Сразу после этого передового отряда идут невеста и женщины ее партии, сопровождаемые их отцами, братьями и другими друзьями. Невеста поддерживается с одной стороны дружком, а с другой — подружкой невесты; ее руки связаны в их руках, и с правой и левой руки поддерживающих держится белый шарф или платок, который свисает фестоном поперек фигуры невесты. Привилегия поддержки невесты неизменно ограничивается дружком и подружкой невесты, и было бы неприемлемым проявлением вежливости для любых других лиц, сколь бы высок ни был их ранг, предлагать заменить их. Жених и его партия, со своим волынщиком, составляют хвост процессии, и все это замыкают две молодые девушки, которые идут последними в строю, неся в фестоне между собой белый шарф, подобный тому, что держат перед невестой. Во время марша волынки обычно играют старую шотландскую мелодию «Fye, lets a’ to the Bridal», и стороны невесты и жениха стараются подражать друг другу в стрельбе из своего огнестрельного оружия. В таком порядке свадебная компания достигает церкви, и каждая волынка, проходя мимо ворот окружающего кладбища, умолкает. В старые времена волынщики играли вокруг снаружи клахана во время совершения службы, но в последние годы этот обычай был прекращен. Ритуал бракосочетания очень прост: молитва о счастье и руководстве молодой пары, которая собирается вступить на неспокойный поток жизни; короткое наставление о обязанностях положения, которое они собираются принять, и благословение возложением рук священника — вот и вся церемония союза, и объявляет им, что они «уже не двое, но одна плоть».

В короткие зимние дни, и когда жениху приходится ехать издалека, очень часто церемония совершается только ночью. Различные обстоятельства случая тогда вдвойне живописны и трогательны: пока кавалькада еще на расстоянии, жалобный звон волынок, приближающийся в тишине ночи, огнестрельное оружие, вспыхивающее во тьме, и их выстрелы, удвоенные одинокими эхами гор, и когда, наконец, поезд приближается, смешанный топот поспешных ног, полный шум волынок, смешанное и запутанное видение белых фигур девушек и темных теней мужчин, с то тут, то там развевающимся пледом и блеском кинжала, должны поражать чужестранца, но пробуждают невыразимые эмоции в груди гэла, который любит народ и обычаи своей земли.