«Этика питания: Сборник авторитетных мнений против употребления плоти»

‘Dîque sumus,’” &c.

Когда остальные жители Фригии были за свою порочность уничтожены негодующим небом, двое старых крестьян, можем мы добавить, нашли спасение от всеобщего потопа. (Metam. viii. 664–688). [291]

Можно отметить в этом месте, что великий «эпикурейский» поэт Гораций (современник Овидия), хотя он и был бонвиваном и, по-видимому, не был вдохновлен гуманитарным чувством, все же время от времени выражает свое убеждение в превосходстве фруктового банкета над мясным и в большей совместимости первого с поэтическим гением. Например, Carmina I., 31. Ad Apollinem:—

Me pascunt Olivæ

Me Cichorea levesque Malvæ.

(“Olives, Endives, and easily-digested Mallows are my fare.”)

Сатира II. 2. «Бережливость».:—

“Quæ virtus et quanta, boni, sit vivere Parvo,

* * * * * * *

Discite non inter lances mensasque nitentes,

Cum stupet insanis acies fulgoribus, et cum

Acclinis falsis animus meliora recusat,

Verum hic impransi mecum disquirite—

Male Vervum examinat omnis

Corruptus judex.

* * * * * * *

Cum labor extuderit fastidia, siccus, inanis

Sperne cibum vilem: nisi Hymettia mella Falerno

Ne biberis diluta. . . .

Cum sale Panis

Latrantem stomachum bene leniet. . . .

Non in caro nidore voluptas

Summa sed in te ipso. Tu pulmentaria qucere

Sudando: pinguem vitiis albumque neque ostrea,

Nec scarus aut poterit peregrina juvare lagois.

* * * * * * *

Num vesceris istâ

Quam laudas, plumâ? Cocto num adest honor idem?

* * * * * * *

At vos

Præsentes Austri, coquite horum obsonia.

* * * * * * *

Ergo

Si quis nunc mergos suaves edixerit assos,

Parebit pravi docilis Romana juventus.

* * * * * * *

Accipe nunc, victus tenuis quæ quantaque secum

Afferat. Imprimis valeas bene. . . . .”

Его обвинение богатого обжоры, который обязывает и позволяет бедняку голодать посреди изобилия, достойно морали Сенеки:—

“Ergo,

Quod superat, non est melius quo insumere possis?

Cur eget indignus quisquam te divite?”

V. МУЗОНИЙ (I век н. э.),

Стоический писатель, пользовавшийся большим уважением среди современников, сын римского всадника, родился в Вольсиниях (Больсена), в Этрурии, в конце правления Августа. Он был изгнан Нероном, который особенно ненавидел последователей «Портика»; однако Веспасиан оказал ему исключительные почести, когда остальные философы были изгнаны из Рима. Время его смерти неизвестно. Он был автором различных философских трудов, которые Суда характеризует как «выдающиеся сочинения глубоко философского характера»; тот же автор приписывает ему (хотя и на сомнительных основаниях) письма к Аполлонию Тианскому. Своими знаниями о его взглядах мы обязаны труду (неизвестного автора) под названием «Воспоминания о философе Музонии». По-видимому, именно из этого труда Стобей («Антология»), Авл Геллий, Арриан и другие заимствовали цитаты из изречений великого учителя-стоика. Все сохранившиеся фрагменты его сочинений были тщательно собраны Пеерлкампом (Харлем, 1822). (См. также ценную монографию г-на Э. Бальцера «Музоний: портрет характера эпохи Римской империи». Нордхаузен, 1871):—

«О диете он говорил часто и весьма серьезно, как о предмете, важном самом по себе и по своим последствиям. Ибо он считал, что воздержанность в пище и питье есть начало и основа умеренности. Однажды, отступив от своего обычного хода рассуждений, он высказался следующим образом:—

«Как мы должны предпочитать дешевую пищу дорогой, а ту, что легко достать, той, что добывается с трудом, так же и то, что сродни человеку, тому, что не сродни. Сродни нам то, что происходит от растений, злаков и прочих растительных продуктов, которые хорошо питают человека; а также то, что получено от (других) животных — не путем убоя, а иным полезным способом. Из этих продуктов наиболее подходящими являются те, которые мы можем употреблять сразу, без огня, ибо они наиболее доступны. Таковы фрукты в сезон, некоторые травы, молоко, сыр и соты. Более того, те, что требуют огня и относятся к категории злаков или трав, также вполне пригодны и все без исключения сродни человеку».

«Поедание плоти животных он объявлял зверством, свойственным диким животным. Она, говорил он, тяжелее и препятствует мышлению и разуму; пар, исходящий от нее, мутен и омрачает душу, так что те, кто обильно ею питается, оказываются медлительнее в восприятии. Поскольку человек [в своем лучшем проявлении] из всех существ на земле наиболее близок к Богам, то и пища его должна быть наиболее подобна пище Богов. Они, говорил он, довольствуются испарениями, поднимающимися от земли и вод, и мы примем пищу, наиболее подобную их пище, если будем употреблять то, что является легчайшим и чистейшим».

«Так и наша душа будет чистой и ясной, а будучи таковой, станет лучшей и мудрейшей, как судит Гераклит, говоря, что ясная душа — мудрейшая и лучшая. В действительности же, говорил Музоний, мы питаемся гораздо хуже, чем неразумные существа; ибо они, хотя и движимы аппетитом, словно бичом, и набрасываются на свою пищу, все же лишены хитрости и ухищрений в отношении своего пропитания — довольствуясь тем, что попадается на пути, стремясь лишь насытиться и не более того. Мы же изобретаем многообразные искусства и уловки, чтобы еще больше подсластить удовольствие от еды и обмануть глотку. Более того, до такой степени изысканности и жадности мы дошли, что некоторые сочинили трактаты, подобно трактатам о музыке и медицине, также и о кулинарии, которые значительно усиливают удовольствие для глотки, но губят здоровье. Во всяком случае, можно заметить, что те, кто разборчив в выборе пищи, гораздо болезненнее телом — некоторые даже, подобно беременным женщинам, испытывающим странные желания, питают отвращение к обычной пище, и желудки их испорчены. Отсюда, как никчемная сталь постоянно нуждается в заточке, так и их желудки за столом нуждаются в постоянном подстегивании какой-нибудь остро приправленной пищей... Отсюда также наш долг — есть для жизни, а не (только) ради удовольствия, по крайней мере, если мы хотим следовать превосходному изречению Сократа о том, что, в то время как большинство людей живут, чтобы есть, он ел, чтобы жить. Ибо, конечно, никто, кто стремится к характеру добродетельного человека, не унизится до того, чтобы уподобиться большинству и жить ради еды, как они, выискивая отовсюду удовольствие, которое доставляет пища».

«Более того, то, что Бог, создавший человечество, наделил его пищей и питьем для сохранения жизни, а не для удовольствия, станет ясно из следующего. Когда пища наиболее эффективно выполняет свою надлежащую функцию в пищеварении и усвоении, она не доставляет человеку никакого удовольствия вообще — и все же мы питаемся ею и укрепляемся. Тогда мы не испытываем ощущения удовольствия, и все же это время длится дольше, чем то, в которое мы едим. Но если бы Бог создал нашу пищу ради удовольствия, мы должны были бы получать удовольствие от нее в течение всего этого более длительного времени, а не только в мимолетный момент потребления. Тем не менее, ради этого краткого мгновения наслаждения мы заготавливаем десять тысяч деликатесов; мы бороздим моря до самых их пределов; повара ценятся больше, чем земледельцы. Некоторые тратят на обеды цену целых поместий, и это при том, что их тела не получают никакой пользы от дороговизны яств».

«Совсем наоборот; именно те, кто употребляет самую дешевую пищу, являются самыми сильными. Например, вы можете по большей части видеть, что рабы более крепки, чем господа, сельские жители — чем горожане, бедные — чем богатые; они более способны к труду, меньше утомляются на работе, реже болеют, легче переносят мороз, жару, бессонницу и тому подобное. Даже если дешевая и дорогая пища укрепляют тело одинаково, все же нам следует выбирать дешевую; ибо она более трезва и более подобает добродетельному человеку; поскольку то, что легко достать, для хороших людей более пригодно в качестве пищи, чем то, что достается с трудом — то, что не доставляет хлопот, чем то, что их создает — то, что готово, чем то, что не готово. Подытоживая одним словом все использование диеты, скажу, что мы должны сделать ее целью здоровье и силу, ибо это единственные цели, ради которых мы должны есть, и они не требуют больших затрат». [292]

VI. ЛЕССИЙ. 1554–1623,

Родившийся в Брехтене, городе в Брабанте, в влиятельной семье, этот известный гигиенист в очень раннем возрасте проявил столь исключительные наклонности, что среди своих школьных товарищей был известен как «пророк». Его рвение к учебе было настолько сильным, что он забывал о времени приема пищи и сокращал время сна до минимума. Получив стипендию в Аррасском колледже в Лёвене, Лессий с величайшим успехом прошел там курс обучения, и сокурсники провозгласили его «принцем филологов». В возрасте семнадцати лет он вступил в Общество Иисуса. Два года спустя он был избран на кафедру философии в Дуэ. В 1585 году он принял профессорскую должность по теологии в Лёвене.

Столь необычайными были уважение и почтение, которые он снискал в своем ордене и у всех, кто имел к нему доступ, что не только его смерть вызвала величайшее сожаление, но (как нас уверяют) его друзья соперничали друг с другом за обладание каждой возможной реликвией и памятной вещью «того, кто создал столь восхитительные труды». Он был погребен перед главным алтарем церкви своего колледжа в Лёвене. Почитаемый при жизни, после смерти столь редкое украшение своей Церкви было особо восхвалено Папой Урбаном VIII; и даже верили, что он совершал чудеса. Его похвалы особо зафиксированы в книге под названием «De Vitâ et Moribus R. P. Leonardi Lessii» — переизданной в Париже в 1644 году.

Основные труды: «De Justitiâ et de Jure Actionum, Humanarum, &c.» (переиздавался семь раз). Многие из положений, по-видимому, в конечном итоге подверглись осуждению со стороны богословского факультета, епископов и понтификов.

«Quæ Fides et Religio sit Capessenda, Consultatio». Антверпен, 1610. По оценке св. Франциска Сальского, работа «не столько Лессия, сколько Ангела Совета (Ange du Grand Conseil)».

«Hygiasticon» (Антверпен, 1613–14, 8vo); излишне говорить, что это его действительно ценная работа. Она была переведена с латыни на французский язык Себастьяном Харди под названием «Le Vrai Régime de Vivre pour la Conservation du Corps et de l’Ame». Париж, 1646. Другой редактор, Ла Боннодьер, добавил примечания, переиздав ее под названием «De la Sobriété et de Ses Avantages». Париж, 1701.

«Лессий, — пишет автор статьи в «Biographie Universelle», — будучи приговоренным врачами к тому, что ему осталось жить не более двух лет, сам изучил принципы гигиены, был поражен примером Корнаро, решил подражать ему и почувствовал себя настолько хорошо от такого подражания, что перевел его книгу («Della Vita Sobria»), добавив к ней результаты собственного опыта, благодаря чему продлил свою жизнь на сорок лет». В остальном он был человеком обширной эрудиции; и Юст Липсий воспевает в прекрасных стихах разнообразие его талантов. (См. «Biog. Universelle Ancienne et Moderne». Париж, у Мишо, 1819).

«Hygiasticon» предваряется свидетельствами трех выдающихся врачей, излагающих свое согласие с принципами автора. Английский перевод (1634) предваряется стихотворными обращениями к нему; одно из них принадлежит Крашо, другу Коули, а также «Диалогом между Обжорой и Эхом», также в стихах. К этому изданию приложены английская версия Корнаро, выполненная Джорджем Гербертом, и перевод анонимного трактата другого итальянского писателя — «Что скудная диета лучше пышной и роскошной: Парадокс».

В своей 5-й главе «О преимуществах, которые умеренная диета приносит телу, и прежде всего, что она избавляет почти от всех болезней» — Лессий обещает ее приверженцам, что, во-первых:—

«Она освобождает человека и предохраняет его почти от всех видов болезней. Ибо она избавляет его от катаров, кашля, хрипов, головокружения и болей в голове и желудке. Она прогоняет апоплексию, летаргию, падучую болезнь и другие недуги мозга. Она излечивает подагру в ногах и руках; ишиас и болезни суставов. Она также предотвращает сырость (несварение), родительницу всех болезней. Одним словом, она настолько уравновешивает гуморы и поддерживает их в равной пропорции, что они не причиняют вреда ни в количестве, ни в качестве. И это подтверждают как разум, так и опыт. Ибо мы видим, что те, кто придерживается умеренного образа питания, очень редко, или, скорее, никогда, не страдают от болезней; и если когда-либо они случаются, то переносят их гораздо легче и выздоравливают быстрее, чем те, чьи тела переполнены дурными гуморами».

«Я знаю очень многих, кто, хотя и слаб по своей природной конституции, и уже в преклонных годах, и постоянно занят умственным трудом, тем не менее, с помощью этой умеренности живут в добром здравии и провели большую часть своей жизни, которая была долгой, без каких-либо серьезных заболеваний...»

«То же самое происходит при ранах, ушибах, вывихах и переломах костей; поскольку либо вовсе нет притока дурных гуморов, либо, по крайней мере, очень мало к пораженной части... Более того, воздержанная диета вооружает и укрепляет против чумы; ибо яд ее гораздо лучше переносится, если тело чисто и свободно — поэтому Сократ добился того, что сам никогда не болел чумой, которая часто сильно опустошала город Афины, где он жил, как пишет Лаэрций. Третье преимущество диеты состоит в том, что, хотя она не излечивает болезни, неизлечимые по своей природе, она настолько смягчает и облегчает их, что они легко переносятся и не сильно препятствуют функциям ума. Это видно из ежедневного опыта».

Лессий продолжает рассуждать о других преимуществах реформированного режима — таких как то, что он продлевает жизнь (при прочих равных условиях) до глубокой старости, порождает бодрость, активность, хорошую память и тому подобное. [293]

Моффет, другой гигиенический писатель XVI века, возмущенно вопрошает:—

«Пока Бог (т. е. суеверие или обман) не пожелал того [убийства других животных ради пищи], кто осмелился бы коснуться губами остатков мертвого трупа? Или поставить на свой стол добычу волка или мясо сокола? Кто, говорю я, осмелился бы питаться теми членами, которые недавно видели, ходили, блеяли, мычали, чувствовали и двигались?» [294]

«Скажите мне, могут ли цивилизованные и человеческие глаза до сих пор выносить убой невинного «зверя», перерезание его горла, разбивание головы, сдирание кожи, четвертование и расчленение его конечностей, разбрызгивание его крови, вскрытие его вен, перенесение зловония, тяжелые вздохи, рыдания и стоны, страстное сопротивление и предсмертную одышку, которые только жестокосердные мясники могут выносить?»

«Разве земли недостаточно, чтобы дать нам пищу, чтобы мы должны были еще разрывать внутренности «зверей», птиц и рыб? Да, поистине, в земле достаточно, чтобы дать нам пищу; да, воистину, и выбор блюд, не требующих никакой или почти никакой подготовки, которые мы можем брать без страха и срезать без трепета; которые, кроме того, мы можем смешивать сотней способов, чтобы усладить наш вкус, и безопасно питаться, чтобы наполнить наши животы». — «Health’s Improvement», д-р У. Моффет (изд. 1746 г.), как цитирует Ритсон. Автор скончался в 1604 году.

Автор «Анатомии злоупотреблений», писатель того же периода, осуждая неестественную и роскошную жизнь своего времени, сравнивает две диеты с равной силой и правдивостью:—

«Я не могу убедить себя ни в чем ином, кроме того, что наша изнеженность и осторожность в диете изменили нашу природу, расстроили наши тела и сделали нас подверженными сотням болезней и дискразий (несварений), больше, чем когда-либо были подвержены наши предки, и, следовательно, сделали нашу жизнь короче, чем у них... Кто болезненнее тех, кто каждый день питается изысканно? Кто более развращен? Кто больше отрыгивает? Кто выглядит хуже? Кто слабее и немощнее их? У кого больше грязной мокроты и гниения (наполненного грубыми гуморами), чем у них? И, короче говоря, кто умирает раньше них?»

«Разве мы не видим бедняка, который ест черный хлеб (из которого часть сделана из ржи, ячменя, гороха, бобов, овса и других подобных грубых злаков) и пьет легкий напиток, да, иногда воду, и питается молоком, маслом и сыром — я говорю, разве мы не видим, что такой человек здоровее, сильнее, с лучшим цветом лица и живет дольше, чем тот, кто каждый день питается изысканно; и как может быть иначе?» — Стаббс, «Анатомия злоупотреблений», 1583 г. Цитируется по Ритсону («Воздержание от плоти: моральный долг»).

VII. КОУЛИ. 1620–1667.

Среди поэтов той эпохи уступает только Мильтону и Драйдену. «Сад», из которого мы извлекаем следующие справедливые суждения, предваряется в качестве посвящения к «Kalendarium Hortense» Джона Эвелина, его личного и политического друга. «Садовый альманах», стоит отметить, является одним из самых ранних прототипов многочисленных более современных трактатов подобного рода. К 1706 году он выдержал десятое издание.

“When Epicurus to the world had taught

That pleasure is the chiefest good,

(And was, perhaps, i’th’ right, if rightly understood),

His life he to his doctrine brought,

And in a garden’s shade that Sovereign pleasure sought:

Whoever a true Epicure would be.

May there find cheap and virtuous luxury.

Vitellius his table which did hold

As many creatures as the ark of old—

That fiscal table to which every day

All countries did a constant tribute pay—

Could nothing more delectable afford

Than Nature’s Liberality—

Helped with a little Art and Industry—

Allows the meanest gardener’s board.

The wanton Taste no Flesh nor Fowl can choose,

For which the Grape or Melon it would lose,

Though all th’ inhabitants of Earth and Air

Be listed in the Glutton’s bill of fare.

* * * * * * * *

Scarce any Plant is growing here.

Which against Death some weapon does not bear.

Let Cities boast that they provide

For life the ornaments of Pride;

But ’tis the Country and the Field

That furnish it with Staff and Shield.

The Garden. Chertsey, 1666.

VIII. ТРАЙОН. 1634–1703.

Один из самых известных гуманных гигиенистов XVII века, родился в Бибери, деревне в Глостершире. Его отец был кровельщиком и штукатуром, который из-за крайней бедности был вынужден забрать сына в возрасте не более шести лет из сельской школы и поставить его на работу по прядению и чесанию шерсти (шерстяное производство тогда широко велось в Глостершире). В восемь лет он стал настолько искусным, что, как он рассказывает, мог прясть четыре фунта в день, зарабатывая два шиллинга в неделю. В двенадцать лет его заставили работать по профессии отца. В этот период он впервые научился читать. Затем он занялся разведением овец. С суммой в три фунта, вырученной от продажи своих четырех овец, он отправился в Лондон искать счастья, когда ему было семнадцать лет, и отдал себя в ученики к «изготовителю касторовых шляп» на Флит-стрит. Его хозяин был анабаптистом — «честным и трезвым человеком»; и после двух лет ученичества Трайон принял ту же религиозную веру. Все свое свободное время он теперь посвящал исключительно учебе; и с обычным рвением ученых, которые зависят от собственных талантов и усилий, он почти не уделял времени еде или сну. Праздничный период, который его товарищи-ученики проводили в еде, питье и грубых развлечениях, также использовался им таким же образом. Наука, и физиология в частности, привлекали его внимание.

В возрасте двадцати трех лет он впервые принял реформированную диету: «моим питьем была только вода, а пищей — только хлеб и немного фруктов, и то лишь раз в день в течение некоторого времени; но впоследствии мой наставник, Мудрость, дал мне больше свободы есть масло и сыр; моя одежда была бедной и тонкой; ибо во всем самоотречение стало теперь моим настоящим делом». Этот строгий образ жизни он поддерживал более года, после чего срывался с перерывами в течение следующих двух лет. По истечении этого периода он окончательно утвердился в своей реформе и до конца оставался строго акреофагистом и, действительно, строго бережливым, «довольствуясь травами, фруктами, злаками, яйцами, маслом и сыром в качестве пищи и чистой водой в качестве питья». Примерно через два года после женитьбы он совершил путешествия на Барбадос и в Голландию по торговым делам — «изготавливая бобровые шапки». Наконец он обосновался в Англии, и в возрасте сорока восьми лет опубликовал свою первую книгу по диетологии.

Его краткая автобиография, из которой взяты вышеприведенные факты, заканчивается на этом периоде. Его редактор добавляет относительно его внешности и характера: «его облик легко обнаруживал нечто необычайное; его вид был бодрым, живым и энергичным; но серьезным, с оттенком авторитетности, хотя он был самого легкого нрава. Несмотря на то, что он не был крепкого телосложения, благодаря своей великой умеренности, регулярности, силе духа и бодрости ума он был способен к любой усталости, вплоть до своей последней болезни, наравне с любыми людьми лучших конституций вдвое моложе его. Всю свою жизнь он был человеком неутомимого усердия и настолько трудолюбивым, что о нем можно сказать так же верно, как о любом человеке, что он никогда не бездельничал; но был настолько расторопен, что, хотя судьба отвела ему такое множество дел, как, возможно, любому из его современников, он, не пренебрегая ими, находил досуг для таких исследований Природы, что, возможно, немногие в этом веке сравнялись с ним в этом: и не только в Природе, но также почти во всех искусствах и науках, в некоторых из которых он был новатором, а во всех невинных и полезных — поощрителем и пропагандистом». [295]

Несмотря на ту проницательность ума и справедливость мысли, которые побудили его отказаться от жестокости и грубости ортодоксальной диеты, автор «Пути к здоровью» не смог освободиться от некоторых доверчивых фантазий своего века; и, надо признать, его сочинения отнюдь не свободны от подобных предрассудков. Именно как моральный реформатор он заслужил наше уважение, и из его многочисленных книг примечательны следующие:—

«Трактат о чистоте в пище и питье». Лондон, 1682.

«Путь к здоровью, долголетию и т. д.». 1683, 1694, 1697. 3 тома, 8vo.

«Дружеский совет господам-плантаторам Ост- и Вест-Индии». Лондон, 1684.

«Путь к тому, чтобы сделать всех людей богатыми: или Призыв Мудрости к умеренности и бережливости». 1685.

«Доктрина Мудрости: или Афоризмы и правила для сохранения здоровья тела и мира души». 1696.

«Величие Англии и путь к богатству: или Содействие торговле сделано легким, а земли — процветающими». 1699. 4to.

Ничто не может быть более справедливым или убедительным, чем эти увещевания:—

«Большинство людей на словах признают, что в этом мире нет благословения, сравнимого со здоровьем. Однако редко кто из них ценит его так, как следует, пока не почувствует его нехватку. Тому, кто получил этот благой дар, самая скудная пища — даже хлеб и вода — наиболее приятна, а все виды упражнений и труда — восхитительны. Но обратное делает все тошнотворным и неприятным. Что значат полные столы, богатство или почести для того, кто мучается недугами? В таком состоянии люди не желают ничего так сильно, как здоровья. Но как только оно получено, их мысли меняются, они забывают те торжественные обещания и решения, которые давали Богу и своим собственным душам, продолжая идти по старой дороге обжорства, почти не заботясь о том, чтобы сохранить то, чего так сильно желали, когда были лишены этого».

«Счастливы были бы люди, если бы они использовали хотя бы десятую часть той заботы и усердия для сохранения своих умов и тел в здоровье, какую они тратят на приобретение тех деликатесов и излишеств, которые порождают болезни и являются причиной совершения многих других зол, ибо лишь немногие люди знают, как использовать богатство так, как следует. Ибо не многие из наших богатых людей когда-либо задумываются о том, что столь же малая и скудная пища и питье достаточны для поддержания лорда в полном здоровье, как и крестьянина, и делают его более способным наслаждаться благами ума и удовольствиями тела, далеко превосходящими все «деликатесы и излишества». Но, увы! мимолетные удовольствия глотки, обычаи, тщеславие и т. д. заманивают и соблазняют большинство людей выйти за пределы необходимости или удобства; и многие терпят неудачу из-за ложного мнения или непонимания Природы — по-детски воображая, что чем богаче пища и чем больше они могут набить в свои животы, тем больше они укрепятся этим. Но опыт показывает обратное; ибо разве не такие люди, которые приучают себя к самой богатой пище и самым сердечным напиткам, обычно наиболее немощны и больны?»

«Теперь виды пищи и питья, которые порождают лучшую кровь и тончайшие духи, — это травы, фрукты и различные виды злаков; также хлеб и различные виды превосходной пищи, приготовленной из молока, и вся сухая пища, из которой солнце извлекло грубую влажность, благодаря чему все виды бобовых и злаков становятся более твердой субстанцией. Так же и масло — вещь превосходная, по своей природе более возвышенная и чистая, чем сливочное масло»...

Относительно не подозреваемой причины различных болезней, столь распространенных:—

«Многие из богатейших людей этой нации могли бы знать по горькому опыту, особенно в Лондоне, которые ежегодно тратят многие сотни, я думаю, я могу сказать тысячи фунтов на свои нечестивые животы. Многие из них могли бы сэкономить себе те расходы и хлопоты, которые они обычно несут, обучаясь у господина Нимбл-хилса, учителя танцев, как ходить прямо; ибо их животы раздуты до подбородков, что заставляет их «созерцать небо» [296], но не ради созерцания, можете быть уверены, а по чистой необходимости, и без каких-либо впечатлений благоговения перед Всемогущим Творцом, чем их собратья-животные; ибо их мозги опустились в их животы; введение и выведение — вот дело их жизни, и все их драгоценные часы проводятся между блюдом, стаканом и ночным горшком. Разве это прекрасные молодцы, чтобы называть себя христианами и достопочтенными?» [297]

В своей XIV главе «О плоти и ее воздействии на тело и ум» Трайон использует все свое красноречие, доказывая, что практика убоя ради пищи не только жестока и варварска сама по себе, но и порождает или, во всяком случае, усиливает худшие страсти людей.

Восхваляя более мягкие нравы последователей Пифагора и индусов в целом, он говорит своим соотечественникам, что:—

«Те же самые и гораздо большие преимущества произошли бы среди христиан, если бы они прекратили раздоры, угнетение и (то, что склоняет и располагает их к этому) убийство других животных и поедание их плоти и крови; и в короткое время человеческие убийства и дьявольские распри и жестокости друг против друга уменьшились бы и, возможно, едва ли имели бы место среди них. Ибо отделение имеет большую силу, чем большинство может себе представить, будь то от зла или от добра; ибо от чего бы человек ни отделился, это свойство в нем немедленно ослабевает. Точно так же отделение от жестокости чудесным образом рассеивает темные облака невежества и делает понимание способным различать добрые и злые принципы — сначала в себе, а затем во всех других вещах пропорционально. Но до тех пор, пока люди живут под властью всех видов нечистоты, насилия и угнетения, они не могут видеть в этом никакого зла. По этой причине те, кто не отделяет себя от этих зол, но довольствуется тем, что следует за множеством по левому пути, и решает продолжать религию своих предков — хотя тем самым они лишь продолжают следовать простому Обычаю, величайшему из тиранов — я говорю, невозможно для таких людей когда-либо понять или узнать что-либо истинно, будь то о божественных или о человеческих вещах...»

«Это великая ошибка людей этого века — говорить или предполагать: что плоть дает не только более сильное питание, но также больше и лучше, чем травы, злаки и т. д.; ибо правда в том, что она дает больше стимуляции, но не столь твердой субстанции, и не столь хорошей, как та, что происходит от другой пищи; ибо плоть имеет больше материала для порчи и ничто так быстро не превращается в гниение. Теперь, несомненно, такие виды пищи, которые подвержены гниению до того, как их съедят, также подвержены тому же и после. Кроме того, плоть обладает мягким, влажным, грубым, слизистым качеством и порождает питание подобной природы; в-третьих, плоть нагревает тело и вызывает жажду; в-четвертых, плоть порождает большое количество вредных гуморов; в-пятых, необходимо учитывать, что «звери» и другие живые существа подвержены болезням [298] и многим другим неудобствам и нечистотам, перееданию, переутомлению, злоупотреблениям жестоких мясников и т. д., что делает их плоть еще более нездоровой. Но, напротив, все виды сухой пищи, такие как хлеб, сыр, травы и многие препараты из молока, бобовых, злаков и фруктов; поскольку их происхождение более чистое, так и, будучи здоровой твердой природы, они обеспечивают более превосходное питание и более легкое для переваривания; так что если человек превысит количество, здоровье не будет подвергнуто такой опасности, как при избыточном поедании плоти...»

«Какое дурное и неблагодарное зрелище — созерцать мертвые туши и куски кровавой, сырой плоти! Это, несомненно, показалось бы ужасным, и не было бы человека, который не испытывал бы отвращения при мысли о том, чтобы положить это в рот, если бы Употребление и Обычай из поколения в поколение не сделали это привычным для нас, что настолько распространено, что мы читаем, что в некоторых странах существует обычай есть тела своих умерших родителей и друзей, думая, что они никак не могут предоставить им более благородную гробницу, чем свои собственные внутренности. И поскольку это обычно, они делают это с таким же малым сожалением или тошнотой, как другие, когда пожирают ножку кролика или крылышко жаворонка. Предположим, человек был воспитан в месте, где не было обычая убивать и есть плоть, и пришел бы на наш рынок Лиденхолл, или осмотрел наши бойни, и увидел бы, какое общение мы имеем с мертвыми телами, и как мы веселы и радостны на их похоронах, и в какие почетные гробницы мы хороним мертвые туши зверей — более того, их кишки и внутренности — разве он не был бы полон изумления и ужаса? Разве он не счел бы нас жестокими монстрами и не сказал бы, что мы стали животными и исполняем роль хищных зверей, живя таким образом за счет добычи наших собратьев-существ?»

«Таким образом, Обычай пробудил бесчеловечную, свирепую природу, которая делает убийство, обращение с плотью и питание ею и кровью, без различия, столь легким и привычным для человечества. И то же самое следует понимать в отношении людей, убивающих и угнетающих себе подобных; ибо разве мы не видим, что солдат, обученный войнам кровожадных принцев, убьет сотню людей без всякого беспокойства или сожаления духа, и таких, которые не причинили ему большего вреда, чем овца причинила мяснику, который перерезает ей горло. Если у людей есть только Сила и Обычай на их стороне, они думают, что все хорошо».

Что бы ни думали о ревностной попытке благочестивого автора ответить на утверждения (практических) материалистов, которые черпают свои аргументы из еврейских Священных Писаний или откуда-либо еще, его ответы на обычные уловки или предрассудки ортодоксальных диетологов являются умелыми и убедительными. Его гуманные аргументы, действительно, достойны самых передовых мыслителей сегодняшнего дня; и те, кто сведущ в антикреофагистской литературе последних тридцати лет — в спорах в прессе и на трибунах — возможно, будут удивлены, обнаружив, что обычные предрассудки или уловки этого года «Благодати» идентичны тем, что были в ходу в 1683 году. Мы хотели бы, чтобы мы могли переписать некоторые из этих ответов. Мы не можем, однако, удержаться от того, чтобы не процитировать его представление об измененном состоянии вещей при воображаемом гуманитарном режиме:—

«Здесь всякое раздоры прекращаются, не слышно ни ужасных криков, ни скорбных стонов, ни человека, ни «зверя». Никаких каналов, текущих кровью забитых животных, никаких вонючих боен, ни кровавых мясников. Ни рева пушек, ни поджогов городов. Никаких отвратительных вонючих тюрем, ни железных решеток, чтобы не давать людям наслаждаться женой, детьми и приятным воздухом; ни плача из-за нехватки пищи и одежды. Никаких буйств, ни распутных изобретений, чтобы уничтожить за один день столько, сколько тысяча может получить своим тяжелым трудом и странствиями. Никаких ужасных проклятий и грубого языка. Никаких скачущих лошадей в гору, без всякого соображения или сочувствия к боли и бремени жертвы. Никакого обесчещивания девственниц, а затем подвергания их и их собственных детей всем немыслимым страданиям. Никакой сдачи земель и ферм настолько дорого, что фермер вынужден угнетать себя, слуг и скот почти до смерти, и все это слишком мало, чтобы заплатить аренду. Никаких притеснений низших высшими; и нет никакой нужды, потому что нет излишеств и обжорства. Никакого шума и криков раненых людей. Нет нужды в хирургах, чтобы вырезать пули из их плоти; ни отрезания рук, сломанных ног и рук. Никакого рева или криков от мучительных болей подагры или других болезненных болезней (таких как прокаженные и чахоточные недуги), за исключением старости и остатков какого-то напряжения, которое они получили, живя невоздержанно. Также их дети не страдают от такого большого количества болезней; но так же свободны от недугов, как ягнята, телята или детеныши любого из «зверей», которые сохраняются здоровыми и крепкими, потому что они не нарушили Божий закон в Природе, нарушение которого является основой большинства или всех жестоких болезней, поражающих человечество; нет ничего, что делает разницу между Человеком и «Зверями» в здоровье, кроме излишеств и невоздержанности, как в качестве, так и в количестве».

Его глава, в которой он рассматривает отношения между полами и супружеское состояние, показывает, что он был настолько же впереди своего времени в здравом знании и понимании физиологии и законов здоровья в этой важной части гигиенической науки, насколько он был в специальной области диеты. [299]

К этой работе приложено очень примечательное эссе в форме «Диалога между восточно-индийским брахманом и французским джентльменом о текущих делах Европы». В этом замечательном произведении автор умело разоблачает безумие, не менее чем ужасы войны — и, в частности, религиозной войны — все из которых он в конечном итоге прослеживает до первоисточника — беззаконий и варварства боен. Диалог достоин самых язвительных гуманитарных писателей следующего века. Именно благодаря знакомству с «Путем к здоровью» Бенджамин Франклин в юности был побужден отказаться от мясной диеты, к которой он приписывает свой успех, а также здоровье в дальнейшей жизни.

IX. ЭКЕ. 1661–1737.

Этот достойный медицинский реформатор, изначально предназначавшийся для Церкви, к счастью (в конечном итоге) принял профессию, которую он так истинно украсил своими добродетелями, а также своими просвещенными трудами. После долгого и сурового курса анатомии и физиологии в 1684 году он был принят в качестве «доктора» в Реймсе и в качестве члена (Agrégé) Коллегии врачей в своем родном городе. Затем он вернулся в Париж, чтобы усовершенствоваться в физиологической науке. Испытывая отвращение к интригам (tricasseries), которые были возбуждены против него членами его профессии, он удалился (в 1688 году) в Пор-Рояль-де-Шан, где сменил только что умершего Амона на посту врача. Здесь он практиковал реформы, которым учил, посвящая себя самым трудоемким делам милосердия, отдавая все свое время и внимание бедным на несколько лье вокруг и преодолевая расстояния, какими бы великими они ни были, пешком.

Его здоровье, ослабленное чрезмерным трудом на этом поприще, вынудило его уйти со своего поста в Пор-Рояле, и он вернулся в столицу, где, пройдя необходимые формальности, был официально зачислен в качестве доктора Парижского университета, получив официальную шапочку после экзамена с «редким успехом» (1697).

Вскоре после этого факультет назначил его Docteur-Régent и назначил на должность профессора Materia Medica. «У Эке вскоре появилось множество прославленных пациентов, и его услуги были востребованы, особенно в религиозных общинах и больницах. Он привязал себя к больнице Милосердия». В 1712 году он был назначен деканом факультета. Среди такого количества работы он находил время публиковать несколько медицинских книг.

«Он практиковал свое искусство с благородным бескорыстием. Бедные были его любимыми пациентами. Он появлялся в домах богатых только тогда, когда был абсолютно обязан или когда того требовала вежливость. Он много изучал свое искусство и способствовал всеми силами его продвижению, как своими трудами, так и своим руководством и поощрением молодых врачей... Он состоял в переписке с самыми известными учеными и врачами своего века. Его стиль на латыни правилен и не лишен красноречия; на французском он более небрежен и немного неотшлифован. Он был оживлен (vif) в спорах и сильно привязан к своим мнениям; но он искал Истину добросовестно».

Среди его многочисленных работ:—

«De l’Indécence aux Hommes d’Accoucher les Femmes, et de l’Obligation, de Celles-ci de nourrir leurs enfants» (О непристойности мужчин-врачей при родах у женщин и об обязанности последних кормить своих детей), 1708. «Traité des Dispenses du Carême», 1709 — его самая знаменитая книга. «De la Digestion et des Maladies de l’Estomac», 1712. «Novus Medicinæ Conspectus cum Appendice De Peste», 1722. «Он там борется с различными системами происхождения болезней, которые он приписывает расстройствам, возникающим в соответствии с законами, управляющими движением крови»: чума, о которой он пишет, опустошала юг Франции в то время. Также в этот период вышли различные брошюры об оспе.

«La Médecine, la Chirurgie, et la Pharmacie des Pauvres» (1740–2), его самая популярная книга — «La Brigandage de la Médecine» (1755), которую он дополнил «Brigandage de la Chirurgie, et de la Pharmacie» — достаточно обозначит его отношение к ортодоксальным медицинским школам его дня. «Le Naturalisme des Convulsions dans les Maladies» (1755), с несколькими другими книгами на ту же тему. История конвульсионеров занимает любопытный эпизод в религиозной истории того периода, как она занимала и, в некоторой мере, фактически занимает внимание физиологов и психологов нашего собственного века. Эке, вместе с физиологами настоящего времени, приписывает эти явления физическим и естественным причинам. «La Médecine Naturelle»: «в этой работе автор утверждает, что не только в крови следует искать причины болезней, но также в нервной жидкости». [300]

Книги, в которых он рассматривает реформу в диетологии, — это «Traité des Dispenses» и «La Médecine des Pauvres».

Как бы диетологически ни был он неортодоксален и еретичен, автор «Трактата о диспенсациях» был вне подозрений в церковной, а также богословской ортодоксальности; тем не менее, он пользуется случаем в начале своей книги, чтобы упрекнуть свою Церковь в ее индифферентизме к столь существенно важному вопросу, как диетология — научная или моральная:—

«Возможно, будет обнаружено, что много теологии входит в это предприятие. Мы признаем это. Можно было бы даже ожидать, что какой-нибудь ревностный священнослужитель сделал бы себе честь, поддержав столь прекрасное дело (que quelque ecclesiastique zelé se seroit fait gloire de soutenir une si belle cause). Можно было бы надеяться, особенно в такой век, как наш, когда физическая наука в почете и на благо каждого, и в котором медицина стала достоянием каждого сословия... Тогда долгом столь многих аббатов, монахов и религиозных орденов, которые наделяют себя титулами врачей — которые получают свою плату, которые выполняют свои обязанности — было бы отстаивать эту часть церковной дисциплины [воздержание]. Но вместо этого, хотя они берут на себя заботу о теле, они, по сути, применяют себя исключительно к исцелению болезней... Можно увидеть достаточно этого, тем не менее, чтобы убедиться, что публика получила меньше от их секретов, чем они сами, в то время как их пациенты умирают больше, чем когда-либо, под их руками...»

В гл. VI, «Que les Fruits, les Grains, les Legumes sont les Alimens les plus Naturels à l’Homme», после обращения к Быт. I и «Эдемскому саду», Эке продолжает настаивать на том, что наша пища должна быть аналогична и соответствовать сокам, которые поддерживают нашу жизнь; а это фрукты, злаки, семена и коренья. Но предрассудки, давно существующие, противостоят этой истине. Ложные идеи, привязанные к определенным традиционным терминам, исказили умы большинства людей в мире, и им удалось убедить себя, что именно от стимулирующей пищи зависят сила и здоровье людей. Отсюда пришла любовь к вину, спиртным напиткам и грубому мясу. Двусмысленность (équivoque) происходит от смешения идеи лекарства с идеей пищи.

«Здесь большая часть мира начинает тревожиться. «Как, — говорят они, — можно поддерживать себя злаками, которые дают лишь сухую муку, более пригодную для того, чтобы пресытить, чем напитать; фруктами, которые являются лишь сгущенной водой; овощами, которые годны лишь на удобрение (fumier)?» Но эта мука, хорошо приготовленная, образует хлеб, самую сильную из всех пищевых продуктов, эта сгущенная вода — та же самая, что заставила деревья достичь столь большого объема, этот fumier становится таковым только потому, что они плохо готовят овощи и едят их в избытке. Кроме того, как люди могут притворяться, что боятся нехватки сил, поедая то, что питает даже самых крепких животных, которые стали бы даже грозными для нас, если бы только они знали свою собственную силу».

В гл. VII, «Que l’Usage de la Viande n’est pas le plus naturel à l’Homme, ni absolument Nécessaire», он отмечает:—

«Невероятно, как много предрассудков позволили действовать в пользу [плоти] мяса, в то время как так много фактов противостоят мнимой необходимости его использования».

Вступив в физиологический спор, ныне столь избитый, среди других причин он приводит тот факт, что «самая здоровая часть мира, или самая просвещенная, верила в обязанность воздерживаться от плоти», и «саму природу плоти, которая переваривается с трудом и которая поставляет худшие соки».

Поскольку Природа единообразна в своем методе действий, нужно ли что-то еще, чтобы определить, предназначен ли Человек жить на мясной пище, чем сравнить органы, которые должны подготовить ее для его питания, с органами животных, которых Природа явно предназначила для плотоядности? И здесь можно ясно распознать, поскольку у людей нет ни клыков, ни когтей, чтобы разрывать плоть, что она очень далека от того, чтобы быть пищей, наиболее естественной для них.

Он приводит многочисленные примеры выдающихся личностей, а также народов во все времена, и добавляет, как аргумент, на который нелегко ответить, что: «Доказано, что было бы не трудно питать животных, которые живут на плоти, немясными веществами, в то время как почти невозможно питать плотью тех, кто обычно живет на растительных веществах».

Эке посвящает несколько глав описанию различных фруктов и трав, а также различных видов рыбы, которые, по его мнению, являются гораздо менее предосудительной и более невинной пищей, чем плоть. Сравнивая эти две диеты, мы должны признать:

«Употребление в пищу сырой плоти, в том виде, в каком она представлена нам природой, вызывает у нас естественное отвращение и ужас; она становится приемлемой для нашего вкуса и зрения лишь после длительной кулинарной обработки, которая лишает её того, что есть бесчеловечного и отталкивающего в её первоначальном состоянии; и зачастую только после множества различных приготовлений и странных приправ она может стать приятной или санитарно пригодной. Иначе обстоит дело с другими продуктами: большинство из них, как они выходят из рук Природы, без кулинарии и без искусства, оказываются пригодными для питания и приятными на вкус — явное доказательство того, что они предназначены Природой для поддержания нашего здоровья. Фрукты обладают таким свойством, что, будучи хорошо отобранными и вполне зрелыми, они возбуждают аппетит своей собственной силой и могут стать достаточными без какой-либо подготовки... Если овощи или рыба нуждаются в огне, чтобы приспособить их к нашей природе, то огонь, по-видимому, используется не столько для того, чтобы исправить эти виды пищи, сколько для того, чтобы проникнуть в них, сделать их мягкими и нежными, и развить в них то, что наиболее полезно и подходит для здоровья... В конечном счёте, ясно, что овощи и рыба требуют меньше приправ, причём менее странных и изысканных — всё это разумные признаки того, что эти продукты являются наиболее естественными и подходящими для человека».

«Трактат об освобождениях» (Traité des Dispenses) Эке получил официальное одобрение и высокую оценку нескольких «докторов-регентов» медицинского факультета Парижского университета, свидетельства которых предваряют второе издание 1710 года. Однако, подобно своему английскому современнику доктору Чейну и другим медицинским реформаторам, он столкнулся с множеством оскорблений и насмешек со стороны анонимных профессиональных критиков.

X. ПОУП. 1688–1744.

Primâque e cæde ferarum

Incaluisse putem maculatum sanguine ferrum.

(Ovid Metam. XV. 106).

«Я не считаю экстравагантным полагать, что человечество несёт не меньшую ответственность за злоупотребление своей властью над низшими разрядами существ, чем за проявление тирании по отношению к собственному виду. Чем полнее низшие творения подчинены нашей власти, тем более ответственными мы должны казаться за плохое обращение с ними; тем более, что само состояние Природы делает этих существ неспособными получить какое-либо воздаяние в иной жизни за дурное обращение с ними в этой».

«Примечательно, что те вредоносные животные, которые обладают наиболее мощными качествами, способными причинить нам вред, естественно избегают людей и никогда не нападают, если их не спровоцировать или если их не вынуждает голод. Человек же, напротив, ищет и преследует даже самых безобидных животных с целью преследовать и уничтожить их. Монтень считает, что это бросает тень на саму человеческую природу, поскольку мало кто получает удовольствие, наблюдая, как «звери» ласкают или играют друг с другом, но почти каждому приятно видеть, как они терзают и мучают друг друга».

«Мне жаль, что этот нрав стал почти отличительной чертой нашей собственной нации, судя по наблюдениям иностранцев за нашими любимыми забавами — травлей медведей, петушиными боями и тому подобным. Нам было бы трудно оправдать уничтожение чего-либо живого просто из прихоти. Однако на этом принципе воспитываются наши дети, и одно из первых удовольствий, которое мы им позволяем, — это право причинять боль бедным животным. Почти как только мы сами осознаём, что такое жизнь, мы превращаем в спорт отнятие её у других существ. Я не могу не верить, что можно было бы с большой пользой использовать интерес, который дети проявляют к птицам и насекомым. Мистер Локк упоминает мать, которая разрешала их своим детям, но вознаграждала или наказывала их в зависимости от того, хорошо или плохо они с ними обращались. Это было не что иное, как приобщение их с ранних лет к ежедневной практике человечности и превращение их развлечения в добродетель».

«Мне кажется, также можно было бы извлечь некоторую пользу из общего представления о том, что уничтожать некоторые виды птиц, например ласточек или стрижей, — дурная примета. Это мнение, возможно, возникло из доверия, которое эти птицы, по-видимому, оказывают нам, строя гнёзда под нашими крышами, так что убийство их является своего рода нарушением законов гостеприимства. Что касается малиновок, в частности, то не исключено, что они обязаны своей безопасностью старой балладе о «Детях в лесу». Как бы то ни было, я не знаю, почему этот предрассудок, если его правильно использовать и довести до логического завершения, не мог бы способствовать сохранению многих невинных существ, которые сейчас подвергаются всем прихотям невежественного варварства...»

«Когда мы вырастаем и становимся мужчинами, у нас появляется другая череда кровавых забав — в частности, охота. Я не смею нападать на развлечение, которое поддерживается таким авторитетом и обычаем, но должен позволить себе высказать мнение, что суета этого упражнения, вместе с примером и количеством охотников, немало способствует подавлению тех сдерживающих факторов, которые сострадание естественно внушило бы в пользу преследуемого животного. И я не стану говорить вслед за М. Флёри, что этот спорт — пережиток готического варварства; но я должен сделать замечание по поводу одного обычая, всё ещё бытующего у нас, достаточно варварского, чтобы быть унаследованным от готов или даже скифов — я имею в виду тот дикий комплимент, который наши охотники делают знатным дамам, присутствующим при смерти оленя, когда они вкладывают им в руки нож, чтобы перерезать горло беспомощному, дрожащему и плачущему существу».

“Questuque cruentus,

Atque imploranti similis.”[302]

«Но если наши «забавы» разрушительны, то наше обжорство — тем более, и притом более бесчеловечным образом. Омары, зажаренные живьём, свиньи, забитые до смерти, зашитые птицы — всё это свидетельства нашей возмутительной роскоши. Те, кто (как выражается Сенека) делит свою жизнь между тревожной совестью и тошнотворным желудком, получают справедливую награду за своё обжорство в виде болезней, которые оно приносит. Ибо человеческие дикари, подобно другим диким зверям, находят силки и яд в жизненных припасах и соблазняются своим аппетитом к собственной погибели. Я не знаю ничего более шокирующего или ужасного, чем вид одной из их кухонь, залитой кровью и наполненной криками существ, умирающих в муках. Это даёт представление о логове великана из романа, усеянном разбросанными головами и изувеченными конечностями тех, кто был убит его жестокостью».

«Превосходный Плутарх (в чьих трудах больше проявлений доброты, чем я помню у любого другого автора) приводит изречение Катона на этот счёт: — Что нелёгкая задача — проповедовать чреву, у которого нет ушей. Тем не менее, если (говорит он) мы стыдимся быть настолько немодными, чтобы не грешить, давайте хотя бы грешить с некоторой осмотрительностью и мерой. Если мы убиваем животное для нашего пропитания, давайте делать это с состраданием и не мучая его. Давайте помнить, что само по себе жестоко лишать жизни живое существо — мы, по крайней мере, уничтожаем душу, которая обладает чувством и восприятием».

«История рассказывает нам о мудрой и вежливой нации, которая отвергла человека высшего ранга, претендовавшего на судебную должность, только потому, что в юности его видели за тем, как он с удовольствием дразнил и убивал птиц. И о другой, которая изгнала человека из Сената за то, что он ударил о землю птицу, искавшую убежища у него на груди. Всем известно, насколько примечательны турки своей человечностью в этом отношении. Я помню арабского автора, который написал трактат, чтобы показать, насколько человек, предположительно выросший на необитаемом острове, без какого-либо обучения или даже вида другого человека, может, благодаря чистому свету Природы, достичь познания философии и добродетели. Одно из первых вещей, на которые он заставляет его обратить внимание, — это благожелательность Природы в защите и сохранении своих творений. Подражая этому, первым актом добродетели, к которому, по его мнению, естественно пришёл бы его философ-самоучка, является облегчение и помощь всем животным вокруг него в их нуждах и страданиях...»

«Возможно, этот голос или крик, так сильно напоминающий человеческий, которым Природа наделила столько различных животных, был дан им намеренно, чтобы вызвать нашу жалость и предотвратить те жестокости, которые мы так склонны причинять нашим собратьям».

Поуп частично цитирует восхитительные стихи Овидия, «Метаморфозы», кн. XV, в переводе Драйдена — и уместную басню перса Пилпая, которая иллюстрирует низкую неблагодарность людей, пытающих и убивающих своих собратьев по труду. — «Я знаю это» (эту обычную неблагодарность), сказала Корова, «по горькому опыту; ибо я долго служила человеку молоком, маслом и сыром, и приносила ему, к тому же, каждый год телёнка — но теперь, когда я стара, он выпускает меня на это пастбище с намерением продать меня мяснику, который вскоре покончит со мной». — The Guardian, LXI, 21 мая 1713 г.

С басней Пилпая или Бидпая сравните басню Лафонтена на ту же тему — «Человек и змея» (L’Homme et la Couleuvre).

XI. ЧЕСТЕРФИЛД. 1694–1773.

К выражению мнения или чувства лорда Честерфилда по поводу забоя скота, приведённому на своём месте в основном тексте этой работы (стр. 140), здесь прилагается остальная часть его статьи в журнале The World. Ценность такого свидетельства может считаться соразмерной крайней редкости подобных протестов со стороны тех, кто в силу своего влиятельного положения наиболее обязан их делать:

«Хотя это размышление [факт того, что сильный пожирает слабого во всей Природе] имело достаточно силы, чтобы «распифагорить» меня перед тем, как мои товарищи [в колледже Оксфордского университета] успели сделать наблюдения за моим поведением, которые ни в коем случае не обернулись бы мне на пользу в мире, я долгое время сохранял столь нежное отношение ко всем моим собратьям, что несколько раз подвергал себя неминуемой опасности, напоминая мальчикам-мясникам, что их овцы вот-вот умрут и что они идут так быстро, как только можно было разумно ожидать, без тех жестоких ударов, которые они так щедро раздавали им. Поскольку я обычно выходил проигравшим в этих спорах, и поскольку я не мог не заметить, что часто усугублял, но никогда не уменьшал дурное обращение с этими невинными страдальцами, я вскоре нашёл необходимым позаботиться о собственном покое, а также безопасности, сворачивая на другую улицу, когда бы я ни сталкивался с подобным приключением, вместо того чтобы быть вынужденным стать зрителем того, что шокировало бы меня, или быть спровоцированным на то, чтобы подвергнуть себя опасности, без малейшей выгоды для тех, кому я хотел помочь».

«С тех пор я строго придерживаюсь этого метода бегства от вида жестокости, везде, где только мог найти для этого место; и я нисколько не сомневаюсь, что не раз избегал рогов «бешеного быка», как называют всех представителей этого вида, которые не желают, чтобы их мучили, а не только убивали. Но, с другой стороны, эти мои побеги очень часто приводили меня к большим неудобствам. Иногда я забредал в такие глухие переулки, что мне стоило большого труда найти из них выход. Я был предан своей спешкой и оказывался посреди рынка — истинной обители бесчеловечности. Я заплатил немало шесть-и-восемь пенсов за неявку в час, назначенный моим адвокатом для дела; и, что ранило бы некоторых людей сильнее всего остального, я часто опаздывал к обедам, на которые был приглашён в дома своих друзей».

«Все эти трудности и невзгоды, начал я льстить себя надеждой, должны были исчезнуть, и я должен был получить свободу продолжать свои прогулки по самым прямым и широким улицам, когда мистер Хогарт впервые опубликовал свои гравюры на тему жестокости. Но какого бы успеха ни заслуживала такая изобретательность, основанная на такой человечности, все надежды, которые я возлагал на то, чтобы увидеть реформацию, оказались тщетными и бесплодными. Мне жаль это говорить, но на улицах этой метрополии всё ещё остаётся больше сцен варварства, чем, возможно, можно встретить во всей остальной Европе. Азия (по крайней мере, в большей её части населения — индусы) хорошо известна своим состраданием к «скотам»; и никто, кто читал Бусбека, не удивится тому, что я от всего сердца желаю, чтобы наш простой народ был не более жесток, чем турки».

«У меня были бы опасения, что меня высмеют, если бы я пожаловался на недостаток сострадания в наших законах [!]; само слово кажется противоречащим любому представлению о нём. Но я рискну признаться, что мне кажется странным, что люди, против которых я мог бы подать иск за то, что они набросали немного грязи у моей двери, могут безнаказанно прогнать мимо неё полдюжины телят с хвостами, обрезанными вплотную к телу, и задними частями, покрытыми кровью...»