«Continental Monthly, том 6, № 3, сентябрь 1864»

«На странице 614, в этом же примечании, говоря о влиянии Прокламации об освобождении, он говорит: «Внимание публицистов вполне может быть привлечено к выводу четырех миллионов человек из возделывания хлопка, который является источником богатства великих коммерческих и производственных наций Европы». То есть он предлагает это как основание для вмешательства в наши дела на принципах его международного права. Он далее добавляет, что это возделывание хлопка является «по своей природе виртуальной монополией отделившихся штатов»; то есть природа предопределила неграм быть рабами в отделившихся штатах, чтобы выращивать хлопок; и, следовательно, естественное и международное право требуют, чтобы прокламации об освобождении были подавлены. Заходил ли Стивенс когда-нибудь дальше? Опять же, на той же странице он говорит: «Влияние на Соединенные Штаты в случае восстановления Федеральной власти» без действующей Прокламации и т. д. «серьезно ощущалось бы в ее финансовых аспектах» и т. д. — «за рубежом, так же как и дома». Не удовлетворенный, таким образом, предложением оправдания вмешательства на основе международного права, он апеллирует к алчности иностранцев, так же как и туземцев, намекая также, что финансовый крах может последовать за триумфом Свободы и Федеральных армий. Какой позор, что американский редактор должен использовать великое имя Уитона, чтобы придать достоинство таким предложениям в зарубежных странах». Затем он приводит — все в том же бесконечном примечании (страница 614) — выдержку из «Морнинг Кроникл» от 16 мая 1860 года, из которой я даю вам этот восхитительный кусочек: «Нет черных, нет хлопка, такова окончательность». На странице 609 он говорит о «несовместимости конфискации собственности с нынешним состоянием цивилизации». На странице 609 он цитирует с явным удовольствием ханжескую депешу лорда Джона Рассела о затоплении кораблей в гавани Чарльстона, которую его светлость называет «проектом, достойным только времен варварства»; и американский аннотатор, который мог использовать страницу за страницей, чтобы унизить свое собственное Правительство за освобождение рабов, конечно, не мог ожидать, что сошлется на какие-либо прецеденты, которые заставили бы замолчать лорда Джона и оправдали бы Соединенные Штаты; и поэтому он проходит мимо, не ссылаясь на них.

«На странице 669 мистер Уитон говорит: «Действительность морских захватов должна определяться в суде Правительства захватчика» и т. д. Этот американский редактор даже не намекает на тот факт, что в то время, как он пишет, шоссе океана освещены пожарами американских торговых судов, разграбленных, а затем сожженных, без осуждения какого-либо суда, судами, оснащенными в английских портах, в открытом нарушении первых принципов международного права, и которые никогда не были ни в одном порту под юрисдикцией пиратской Конфедерации!

«Некоторые из его признаков симпатии к мятежу значительно превышают таковые лорда Джона, чьими взглядами, в целом, он, кажется, вполне доволен. Например, на странице 254 лорд Джон цитируется следующим образом: «Имеет комиссию от так называемого президента Дэвиса» и т. д.; но на странице 107 и вообще, американский редактор, не желая подразумевать, что есть какие-либо сомнения в реальности или постоянстве дела Конфедерации, и не желая оскорблять ее менеджеров, говорит о «президенте Конфедеративных Штатов» и «акте Конгресса Конфедеративных Штатов» и т. д.; и когда он доходит до страницы 535, как бы чтобы подать лорду Джону лучший пример (и я полагаю, что были некоторые победы Конфедерации примерно в то время, когда он писал это примечание), он говорит: «Прокламация была издана президентом Дэвисом 14 августа 1861 года, приказывая всем гражданам, придерживающимся Правительства Соединенных Штатов и т. д., покинуть Конфедеративные Штаты в течение сорока дней». Совершенно очевидно, что автор одобряет этот приказ как оправданный международным правом, по крайней мере, согласно его интерпретации оного.

«Нужно ли мне идти дальше, чтобы убедить вас в темпераменте и характере примечаний, а также во взглядах их автора? Я едва могу подавить выражение своего негодования по поводу того, что такое использование было сделано из этого великого национального труда — что такая возможность была упущена, чтобы сказать что-то достойное в пользу колонизации и свободы, и в оправдание нашей нации в ее великой борьбе с реликтами варварства в ее среде, и с эгоистичными и амбициозными духами европейского континента, столь готовыми воспользоваться нашими бедами, чтобы продвигать свои собственные схемы».

Мы теперь подходим к другому и более общепринято неприятному примеру такого использования стандартных национальных работ для личных или политических целей. «Федералист», исходя из обстоятельств, при которых он был написан, влияния, которое он оказал, событий, с которыми он связан, характера писателей и способностей, проявленных как в их аргументах, так и в стиле, долгое время считался политической классикой. Это был учебник большой и умной партии во время и долгое время после принятия Конституции; и немногие работы по политической философии, написанные для удовлетворения экстренной ситуации и подготовки пути для правительственных изменений, достигли столь высокого и постоянного ранга среди иностранных критиков и историков. Очевидно, что такая работа, кто бы ни владел авторским правом или ни хвастался авторством, имеет национальную ценность и интерес. Сохранить ее в целости, сохранить ее в приемлемой и доступной форме перед публикой — это все, на что имеет право претендовать любой редактор или издатель. Многое было написано об авторстве соответствующих статей, и некоторые отрывки были по-разному переданы в разных изданиях; но общий охват и достоинство работы, а также очевидная и неоспоримая идентичность стиля и мнения с признанными авторами в отношении большинства статей делают дискуссии по этим пунктам сравнительно малозначимыми для читателя сегодняшнего дня, который рассматривает работу как целое, улавливает ее существенные черты и находится в гармонии с ее великодушным тоном, столь полностью противоположным мелкому разделению кредита в труде, предпринятом из патриотических побуждений, и учеными и джентльменами. Достаточно того, что у нас здесь есть рассуждения просвещенных граждан, взгляды государственных деятелей, аргументы, посредством которых требования Конституции были оправданы. Тот, кто знаком с историей того периода, находит в этой замечательной работе памятную иллюстрацию той прямоты и мудрости, которые председательствовали над ранними советами нации, и свидетельство редкого союза проницательности и всесторонности, либерального стремления и предусмотрительного предвидения, добросовестности и интеллекта, который завоевал для основателей республики восхищение мира. На этих страницах, сколько знаний о прошлом сочетается с прозрением в будущее, какой здравый смысл смешан с обучением, какая проницательность с широтой взгляда! Каждый отдел предлагаемого правительства описан и проанализирован; политическая история Греции, Рима, итальянских республик, Франции и Великобритании изучена для прецедентов и иллюстраций; популярные возражения отвечены; популярные ошибки исправлены; это положение объяснено, та статья оправдана; судебные, законодательные и исполнительные функции определены; национальный доход обсужден во всех его отношениях; преимущества нашего гражданского списка, республики над демократией в контроле эффектов фракции, ясно указаны; как и те, что сопровождают резервирование уголовного и гражданского правосудия соответствующим штатам: с одной стороны, дефекты старой Конфедерации изложены с акцентом и правдой, а с другой, трансцендентные преимущества Федерального союза подробно аргументированы, и экономика, стабильность и сила доказаны как его законные плоды. О зле старой системы сказано: «Пусть точка крайней депрессии, до которой опустились наше национальное достоинство и кредит, пусть неудобство, ощущаемое везде от слабого и плохо управляемого правительства, пусть восстание части Северной Каролины, память о восстании в Пенсильвании и фактическое восстание в Массачусетсе объявят об этом». Уникальное отличие этого политического трактата состоит в том, что в то время как Перикл, Катон, Юм, Монтескье, Юниус и другие классические и современные авторитеты цитируются с ученым тактом, самые практические аргументы, извлеченные из фактов часа и потребностей людей, передаются на языке наиболее ясном и впечатляющем. Чтобы дать полный анализ «Федералиста», потребовался бы том; взгляд, который мы бросили на его различные темы, достаточно указывает на масштаб и важность работы. Не менее памятен дух, в котором он был предпринят. «Нация без национального правительства», сказано, «есть, на мой взгляд, ужасное зрелище»; и в другом месте — «Установление конституции во времена глубокого мира, добровольным согласием всего народа, есть чудо, к завершению которого я смотрю с дрожащей тревогой». «Я боюсь», пишет Джей, «последствий новых попыток тем больше, потому что я знаю, что влиятельные лица в этом и в других штатах являются врагами Общего Национального Правительства в любой возможной форме».

Под таким чувством ответственности, с такой патриотической заботой Гамильтон, Мэдисон и Джей выступали за новую Конституцию со своими согражданами Нью-Йорка в журналах того времени, и именно эти фрагментарные комментарии и иллюстрации, впоследствии собранные в томах, составляют «Федералист»; и хорошо они, к концу дискуссии, заметили: «Давайте теперь сделаем паузу и спросим себя, не была ли в ходе этих статей предложенная Конституция удовлетворительно оправдана от клеветы, брошенной на нее, и не была ли она показана достойной общественного одобрения и необходимой для общественной безопасности и процветания». Какую бы степень симпатии или антагонизма ни чувствовал умный читатель «Федералиста», он едва ли может не признать, что это мастерское обсуждение принципов и что влияние, которое оно оказало на обеспечение ратификации Конституции в штате Нью-Йорк, было законным результатом умной и добросовестной адвокации. Но работа имеет другие, чем просто исторические и литературные претензии на наше уважение в этот час. Ее принципы находят подтверждение здесь и сейчас, в степени и до такой степени, которая придает новую силу и отличие ее авторам как писателям политической дальновидности и патриотического предвидения. Есть бесчисленные отрывки, столь же применимые к событиям последних трех лет, как если бы они были предложены ими; есть аргументы и пророчества, которые достигли практической демонстрации только через ужасное испытание гражданской войны, бушующей сейчас вокруг и в сердце республики.

Когда мы увидели объявление о новом издании этого национального труда, мы приветствовали его как наиболее своевременное и желательное: когда первый том попал в наше поле зрения, нашим первым чувством была благодарность редактору за то, что он проявил такую заботу о воспроизведении работы с максимально возможной правильностью текста, полученной путем терпеливого сопоставления различных изданий: рассматривая его труды как труды бескорыстного исторического исследователя, амбициозного представить публике работу, полную предупреждения и мудрости для этого ужасного национального кризиса, мы сначала видели в его аннотациях и комментариях только труд любви, посредством которого стандартная работа иллюстрируется и делается более выразительной и полной: но вскоре мы обнаружили дух умаления в работе, отсутствие симпатии к тону и отсутствие понимания мотивов авторов, что заставило нас пожалеть, что вместо этого партийного издания «Федералист» не был переиздан с кратким пояснительным введением и без примечаний или комментариев.

Вместо сердечного признания мы находим узкую интерпретацию этих выдающихся людей: давно разоблаченная клевета, рожденная партийной злобой, больше занимает ум редактора, чем постоянные и бесценные черты, которые для щедрого и утонченного ума составляют законные претензии самой работы и ее авторов. Гизо отмечает: «В дискуссиях номеров» («Федералист»), «несмотря на все, что сочетает глубокое знание великих элементарных принципов человеческого правительства с мудрейшими максимами практического управления, я не знаю во всем объеме моего чтения, будь то от древних или современных авторов, столь способной работы». «Эдинбургское обозрение» говорит: «Федералист» — это публикация, которая демонстрирует масштаб и точность информации, глубину исследования и остроту понимания, которые сделали бы честь самым выдающимся государственным деятелям древних или современных времен».

В отличие от этих и подобных примеров выдающегося признания со стороны иностранцев, редактор настоящего издания «Федералиста» приписывает такту то, что по праву принадлежит истине, представляет народ как таковой в оппозиции к Конституции, а Гамильтона, Джея и Мэдисона — «бедными антагонистами» в борьбе с его возражениями; если это так, то как он объясняет поразительный триумф их беспристрастного изложения и ясных аргументов? Во всей политической и литературной истории найдется немного более благотворных и выдающихся примеров практической эффективности разумных, патриотических и добросовестных доводов против невежества, предрассудков и партийных искажений. И все же, вопреки этому свидетельству, самопровозглашенный редактор этого национального труда описывает Гамильтона как софиста и неискреннего человека, чья цель — скорее обмануть, чем наставить, скорее ввести в заблуждение, чем просветить, и чьи мотивы скорее партийные, чем патриотические.

Во всем введении сквозит дух скрытого умаления заслуг; звучат инсинуации против целей и методов, если не против характера тех прославленных мужей, чья память является нашим самым драгоценным наследием; мы чувствуем, что, сколь бы прилежным в исследованиях и изобретательным в догадках ни был критик, тон и масштаб его ума совершенно неадекватны для какого-либо сочувственного понимания природы людей, чьи труды он берется заново представить публике — и это независимо от каких-либо различий в политических взглядах: для интерпретации «Федералиста» и оценки его авторов требуется нечто большее, чем словесная точность и терпеливое сопоставление текстов; даже политический оппонент, обладающий схожими социальными и личными чертами, отдал бы теме больше справедливости: а истинно патриотичный гражданин республики в такой кризис, как нынешний, никогда не нашел бы в этом повода для преувеличения политических разногласий в ущерб национальным чувствам.

Каковы бы ни были литературные достоинства или политический интерес «Федералиста», его моральная ценность проистекает из нашей веры в абсолютную искренность и глубокие убеждения его авторов: не только внутренние свидетельства каждой страницы подтверждают это, но и переписка каждого из авторов, а также современных им государственных деятелей свидетельствует о той же истине: они рассматривали состояние страны как гибельное и сетовали на то, что плоды победы превратились в пепел на устах народа, поскольку не было гомогенной и жизненно важной организации для сохранения и управления бесценными благами, завоеванными мечом: против самоубийственной ревности к правам штатов как достаточным для процветающей самостоятельности без уз и благ жизненно важного Национального правительства они искренне направили самые патриотические и разумные аргументы: «Федералист» является главным собранием этих аргументов; отсюда его ценность и интерес как популярного трактата, подготовившего путь к разумному принятию Конституции; однако в этом издании вступительные замечания ставят под сомнение искренность авторов и пытаются возродить политическую ересь о превосходстве власти штатов над федеральной властью, которую этот труд призван разоблачить и осудить; и это в то время, когда эта фатальная доктрина вошла в моду как нечто, что можно назвать метафизическим оправданием самого низкого и варварского восстания против свободного правительства, когда-либо зафиксированного в истории. По мнению этого редактора, канцлер Ливингстон был «медлительным и неуверенным», Дуэйн симпатизировал тори, находящимся у власти, Гамильтон преувеличивал беды страны и сознательно стремился заставить своих сограждан приписать, вопреки фактам, обесценивание валюты и нехватку торговли слабости Конфедерации — создавая ложную проблему для достижения политического триумфа: его «план действий», его «такт» упоминаются так, словно он был не истинным патриотом и добросовестным государственным деятелем, а простым софистом, интриганом и честолюбцем. Добавьте к этому, что, представляя «Федералист» публике в том, что претендует на роль исторического предисловия, он умалчивает о замечательных плодах Конституции, которую там отстаивают, — и не указывает, как сделал бы любой беспристрастный критик, на поразительные доказательства, которые время и опыт дают практической мудрости и патриотической дальновидности людей, чей почетный престиж он таким образом косвенно пытается подорвать. Джей, как нам говорят, рассматривался «большинством своих сограждан как эгоистичный, непрактичный и аристократичный»; говорится, что он был «склонен взяться» за свою долю «Федералиста»; он говорит о той небольшой части, которую он действительно написал, не упоминая о том факте, что болезнь отстранила его от работы всякого рода после того, как была написана его третья статья, — тем самым создавая впечатление вялого рвения и даже полного безразличия; тогда как не только его собственные слова опровергают это обвинение, но у нас есть заявление Мэдисона о том, что идея «Федералиста» была предложена Джеем; «и он был предпринят прошлой осенью, — пишет он Джефферсону, — Джеем, Гамильтоном и мной. Предложение исходило от двух первых. Исполнение из-за болезни Джея легло в основном на двух других». Этот редактор даже намекает, что Джей ограничился темами, которые можно было обсуждать, «не компрометируя ни в малейшей степени свои общие политические взгляды и не будучи обязанным соглашаться даже косвенно с какой-либо частью предложенной Конституции». Представительские обязанности и должности, которые снова и снова возлагались на Джона Джея — будь то в качестве писателя, юриста, посланника или законодателя, — свидетельства его собственных писем и особенно показания его коллег-государственных деятелей адекватно опровергают такие искажения, которые мы отметили. Это неблагодарная и, мы полагаем, излишняя задача — защищать мужество, искренность и патриотизм авторов «Федералиста» и их коллег-государственных деятелей; действительно, их прославленные оппоненты в политических вопросах снова и снова свидетельствовали о достоинстве, мудрости и честности этих людей, в то время как многие оспаривали доктрину авторов; народные настроения бальзамируют их славу и лелеют память о них; инсинуации любого самопровозглашенного редактора не могут подорвать доверие или изменить вердикт, который время только подтвердило, а национальный рост сделал более весомым. С другой стороны, такие попытки умалить личный авторитет путем искажения методов и мотивов этих выдающихся людей, которые проявляются во всем тоне и манере этого редакторства национального труда, подразумевают извращенное чувство долга текущего момента, нечувствительность к ужасному кризису, через который проходит нация, что не может быть слишком сурово осуждено патриотичными и разумными людьми всех партий. Сейчас, если не раньше, мы должны поддерживать блеск герба чести нашей страны, обновлять нашу любовь и восхищение отцами республики и нашу веру в их принципы.

Столь же щепетильный, сколь и твердый, Джей действовал с судебной умеренностью; он отстаивал последнюю петицию, прежде чем объявить враждебность Великобритании, — желая испробовать все средства, прежде чем принять страшную альтернативу войны; он настаивал на созыве всеобщего конвента штатов, прежде чем принимать решение о новой Конституции; он был лоялен до тех пор, пока лояльность не стала отменой свободного гражданства; закон и справедливость для него шли рука об руку с реформами, а прямота, а не импульс, придавали последовательность его курсу. Такой человек открывает себя для пристрастной критики гораздо больше, чем безрассудные политики, которые не ограничены никаким чувством ответственности; но, с другой стороны, в конечном счете, они предстают наиболее чистыми, потому что являются самыми терпеливыми, справедливыми и истинно патриотичными из государственных деятелей.

«Мистер Джей, — говорит Джон Адамс, — имел такое же влияние на подготовительные меры по выработке Конституции и обеспечению ее принятия, как и любой другой человек в стране»; однако, согласно этому редактору «Федералиста», он нашел в ней «мало того, что мог бы похвалить, и ничего, ради чего мог бы трудиться»: тот же авторитет заявляет, что он рассматривался «большинством своих сограждан как эгоистичный, непрактичный и аристократичный»; в то время как доктор Маквикар справедливо замечает, что первое, что поражает нас при созерцании его жизни, — это «непрерывная последовательность, бесконечная череда почетных доверий, на протяжении двадцати восьми лет возлагавшихся на Джея его соотечественниками».

Но вместо того чтобы останавливаться на таком бесплодном пренебрежении, единственная важность которого проистекает из того, что оно приложено к стандартному учебнику по политике и ассоциируется с ним, давайте освежим нашу память, наш патриотизм, наши лучшие симпатии ума и сердца, проследив еще раз заслуги и обрисовав характер этого прославленного человека, чей благостный образ, кажется, призывает своих соотечественников в этот знаменательный кульминационный момент нашей национальной жизни вернуться к тем принципам и той вере, которые основали и должны теперь спасти республику.

Среди французских протестантов, которые были вынуждены искать иностранный дом, когда Нантский эдикт был отменен, был Пьер Джей, процветающий купец из Ла-Рошели, который обосновался в Англии. Одно это утверждение является не недостаточной иллюстрацией характера деда Джона Джея по отцовской линии; проницательность, предприимчивость и прилежание — это качества, которые мы можем справедливо вывести из коммерческого успеха; и когда плоды этого в немалой степени были принесены в жертву приверженности запрещенной религии, недюжинная степень морального мужества и чистой честности должны были сочетаться с предусмотрительным трудолюбием. Те, кто верит в ту аристократию природы, посредством которой передаются нормальные инстинкты, найдут даже в этом кратком упоминании о гугенотском купце черты, идентичные тем, которые обеспечили общественную полезность и делают дорогой личную память о его внуке. Отец последнего, Огастес Джей, был одним из трех сыновей. Он, вместе со многими другими представителями второго поколения изгнанных французских протестантов, нашел в Америке более благоприятное убежище, чем могли предложить даже более свободные государства Европы. Семья, которая ранее эмигрировала в Нью-Йорк при схожих обстоятельствах, естественно, приветствовала нового эмигранта; и дочь Батезана Байяра стала его женой. Их дети состояли из трех дочерей и одного сына, которого назвали Питером в честь деда. Одно из видных имен первоначальных голландских колонистов Нью-Йорка — Ван Кортланд; и Питер Джей женился в 1728 году на Мэри, дочери этого рода, от которой у него было десять детей, восьмым из которых был Джон, предмет этого очерка. Генеалоги, которые считают родословную согласно человечности, а не гордости, могли бы найти в непосредственных предках Джона Джея одно из тех счастливых сочетаний, которые так часто отмечают происхождение выдающихся людей среди наших государственных деятелей эпохи Революции. С любезными и интеллектуальными склонностями галльской крови консервативная, домашняя и честная природа голландца объединились, чтобы сформировать уравновешенный ум и эффективный характер. С лучшими ассоциациями времени и места смешалась твердость принципов, унаследованная от предков, которые страдали ради совести; так что в предшественниках и самой крови мальчика были элементы христианина, патриота и джентльмена; эти фазы его натуры мы находим доминирующими и всепроникающими на протяжении всей его жизни; ибо примечательным фактом в карьере Джона Джея является то, что не триумфом необычайного гения, не милостью блестящих обстоятельств он завоевал и оставил почетное имя, а благодаря простой прямоте и здравой мудрости последовательного и лояльного характера — столь выразительного и в то же время не показного, что в конце концов он преодолел самую злобную политическую несправедливость. Его раннее воспитание было не менее благоприятным для этого результата, чем его рождение. Его отец переехал в округ Вестчестер, и на приятном сельском поместье, которое до сих пор занимает семья, прошло детство будущего юриста. В то время в Нью-Рошелле была французская церковь, пастором которой был превосходный ученый; и этот джентльмен подготовил юного Джея к колледжу. Он рано проявил склонность к учебе и сдержанный темперамент; приобретая знания с удовольствием и легкостью; и, по большей части, демонстрируя вдумчивое поведение. В некоторых письмах его отца, упоминающих его детство, он описывается как мальчик с «хорошими способностями», «серьезного нрава» и тот, кто «чрезвычайно хорошо относится к учебе». Он посещал грамматическую школу французского священника до четырнадцати лет, а затем поступил в Королевский (ныне Колумбийский) колледж, который в то время находился под опекой президента Джонсона. Здесь он сблизился с тремя юношами, с которыми ему было суждено быть памятно связанным в дальнейшей жизни и чьи имена, наряду с его собственным, с тех пор стали историческими — Гувернер Моррис, Александр Гамильтон и Роберт Р. Ливингстон. Мы легко можем представить, что различия в характерах между этими замечательными людьми были уже очевидны; пылкость и откровенность Гамильтона, выразительная риторика Морриса и беглая грация Ливингстона должны были своеобразно контрастировать со сдержанностью, серьезностью и спокойствием Джея; однако они были близки по нормальной основе характера — в любви к знаниям, в верности убеждениям и в том сердце учтивости, которое гармонизирует самые разнообразные дары ума и черты манер; даже тогда между ними должно было существовать немалое взаимное уважение, и разница во мнениях вызывала как остроумие, так и мудрость. В письме к последнему из этих юных друзей, написанном вскоре после этого, Джей говорит о себе как об «амбициозном»; но мало что в его последующей жизни оправдывает эту идею; у него было больше гордости характера — больше потребности уважать себя, — чем амбиций, как обычно понимается это слово; совершенство, а не отличие было его целью; никто из лидеров Революции не искал должности меньше, никто не выполнял ее обязанности с большей целеустремленностью или не уходил от ее ответственности с большей готовностью; инстинкты Джона Джея были в основном направлены на истину, долг и успех в высшем понимании этого термина. То, за что он брался, он действительно старался делать хорошо, но это было из идеальной прямоты и гордости достижения, а не из желания получить аплодисменты и продвижение; его амбиции были скорее учеными, чем политическими или личными. Он окончил колледж с высшими почестями 15 мая 1764 года и произнес латинскую приветственную речь. Его семья приобрела богатство и положение в торговле, и вполне вероятно, что при своей дальновидной настойчивости Джон Джей был бы весьма успешным купцом; но его вкусы были интеллектуальными; он решил изучать право — в тот период в этой стране, когда «Комментарии» Блэкстоуна еще не появились, до того как канцлер Кент написал свои труды или была основана юридическая школа, — дисциплина настолько трудная и непривлекательная, что ее добросовестно принимали только самые уверенные в себе и решительные.

В течение короткого периода Джей был юридическим партнером своего друга Ливингстона, впоследствии канцлера штата. Свидетельства его профессиональной карьеры, как и у многих выдающихся юристов, недостаточны для того, чтобы дать ясное представление о его методе и способностях, за исключением того, что уважение, которое он завоевал, практика, которую он приобрел, и стиль тех государственных документов, которые сохранились, указывают на аргументационные способности, обширные знания и законченный стиль: за несколько лет он стал выдающимся адвокатом, и когда он был на полном подъеме успеха, требования общественных дел — заря Американской революции — призвали его от личных к патриотическим обязанностям. Он был активным участником первого собрания, созванного для протеста против несправедливости и угнетения со стороны британского правительства, и был избран одним из комитета пятидесяти, выбранного народом для принятия курса действий: по его настоянию они рекомендовали назначение депутатов от каждой из тринадцати колоний. Джей был самым молодым членом Конгресса, который собрался 5 сентября 1774 года, и был выбран одним из членов комитета для составления обращения к народу Великобритании; в следующем Конгрессе он был одним из членов комитета по подготовке декларации, показывающей причины и необходимость прибегнуть к оружию, и того, который был назначен для составления петиции к королю — как последнее средство перед началом военных действий; он также написал обращение к народам Канады, Ямайки и Ирландии. Обращение к народу Великобритании начинается так:

«Когда нация, ведомая к величию рукой свободы и обладающая всей славой, которую могут даровать героизм, щедрость и человечность, опускается до неблагодарной задачи ковки цепей для своих друзей и детей и, вместо того чтобы оказывать поддержку свободе, становится адвокатом рабства и угнетения, есть основания подозревать, что она либо перестала быть добродетельной, либо была крайне небрежна в назначении своих правителей».

Оно заканчивается следующим образом:

«Мы с величайшим сожалением обнаруживаем, что вынуждены, в силу преобладающих принципов самосохранения, принять меры, пагубные по своим последствиям для многих наших сограждан в Великобритании и Ирландии. Но мы надеемся, что великодушие и справедливость британской нации обеспечат Парламент такой мудростью, независимостью и общественным духом, которые смогут спасти нарушенные права всей империи от козней нечестивых министров и злых советников, будь то при исполнении служебных обязанностей или вне их; и тем самым восстановить ту гармонию, дружбу и братскую привязанность между всеми жителями королевств и территорий его величества, которой так горячо желает каждый истинный и честный американец».

Эти и другие государственные документы, вышедшие, как заявил Джефферсон, «из-под лучшего пера в Америке», вызвали красноречивое восхищение Чатема и благодаря своему достойному, рациональному и осведомленному духу оказали большое влияние на обеспечение в самом начале знаменательной борьбы уважения и симпатии мудрых и добросовестных людей в обоих полушариях к народу и его просвещенным и бесстрашным представителям.

Как корреспондент с другими колониями, во всех важных дискуссиях и договоренностях мы находим Джона Джея искренним, проницательным и неутомимым: будучи избранным делегатом на колониальный конвент Нью-Йорка, он не мог присутствовать в Конгрессе, чтобы подписать Декларацию независимости; но он представил резолюции, посредством которых его штат одобрил этот памятный документ — ее первый официальный акт на пути к американской независимости.

В 1774 году Джей женился на дочери губернатора Ливингстона из Нью-Джерси; и проблески, которые его переписка дает о его семейной жизни, указывают на то, что в этом отношении он был исключительно благословлен не только сладкими и достойными симпатиями семьи, вдохновленной нежностью, лояльностью и верой, но и свежестью и силой его собственных привязанностей, благодаря чему уединение стало гораздо более дорогим, чем удовлетворение даже патриотических амбиций в официальной карьере. Его дом был действительно омрачен темным ангелом, и потеря любимой дочери долго и глубоко печалила его сердце; но была ежедневная красота в доверии и симпатии его супружеских отношений — намеченная, а не развитая в свободе его писем к дому, привлекательность которого только возрастала от отсутствия и расстояния, в уважении и любви его сыновей и нежной заботе, посвященной его слепому брату; в то время как, распространяясь в прекрасной гармонии из этого священного центра, его сердце и рука свободно и верно откликались на многочисленные и выдающиеся узы дружбы, ассоциации предпринимательства и филантропии, а также на самые скромные требования соседей и иждивенцев.

Его следующей выдающейся службой было составление Конституции Нью-Йорка; впоследствии измененная, она все же свидетельствует о его патриотизме и юридической проницательности; в то время как его собственные иллюстрации санкционировали ее судебное функционирование: будучи членом совета безопасности и назначенным главным судьей верховного суда, Джей поддерживал, но никогда не злоупотреблял высокой властью, которой был таким образом наделен; доброта к политическим оппонентам, лишенная всякой горечи, непоколебимо справедливый, он часто сравнивался с непреклонными и самообладающими персонажами античности. Когда Клинтон готовился присоединиться к Бергойну, Джей провел свой первый суд в Кингстоне — отправляя правосудие под властью захваченного штата и прямо на линии наступления врага; при таких обстоятельствах его неизменное достоинство, спокойствие, вера в народ, в дело и в результат произвели глубокое и благотворное впечатление, усиленное мужеством, проявленным в его обращении к большому жюри. Чтобы служить делегатом в Конгрессе, над которым он вскоре председательствовал, Джей ушел с поста главного судьи 10 ноября 1778 года; и ознаменовал свой приход логичным, своевременным и ободряющим обращением к народу о положении дел.

Ум Джея был по существу судебным: он обладал темпераментом и вкусом, а также способностями к рассуждению, желательными для юридического расследования, и честностью и решительностью характера, необходимыми для администратора закона. При сильных домашних склонностях и сельском вкусе — конфликты, волнение и ответственность политической карьеры были чужды его натуре; но функции высшего магистрата нашли в нем подходящего представителя. Соответственно, из его переписки и единодушных свидетельств его родных и друзей очевидно, что, хотя в качестве главного судьи сфера его деятельности была, как бы трудоемка она ни была, полна интереса для его ума, призвание дипломата было гнетущим: он взялся за него, как и за другие временные государственные должности, из добросовестного патриотизма; те же качества, которые давали ему влияние и авторитет на скамье подсудимых, рекомендовали его специально его согражданам как переговорщика в трудных и опасных чрезвычайных ситуациях, вызванных в наших иностранных отношениях войной с Великобританией. Такт, проницательность, мужество — способность внушать уважение и отстаивать истину и поддерживать право — достоинство манер, благость нрава — преданность своей стране — все требования, казалось, сочетались в характере Джея, с одной стороны, чтобы обеспечить справедливые требования, а с другой — чтобы снискать добрую волю. Получить заем и обеспечить союз в Испании казалось безнадежной задачей: Джей взялся за это, к большому личному неудобству и с крайним нежеланием. История его миссии, как она раскрывается в его переписке и официальных документах, — это история досады, унижений и терпеливой, изолированной борьбы с трудностями, с которыми немногие люди столкнулись бы добровольно или перенесли бы с невозмутимостью. Испанское правительство уклонялось от решительного курса, боялось самообязательства, обещало помощь и уступить на определенных условиях право Соединенных Штатов на навигацию по Миссисипи. Джей посоветовался с Франклином, который посоветовал ему не соглашаться на предложенные условия, а поддерживать «ровный добрый нрав, проявленный до сих пор». Тем временем Конгресс выставил на него тратту на заем, не дожидаясь известия о том, что он был согласован; после небольшого аванса испанское правительство отказалось от займа, если не будет предоставлено исключительное право навигации по Миссисипи. Не сумев таким образом достичь великой цели, которая, действительно, была недостижима, кроме как ценой жертвы, которая, как показали последующие события, существенно помешала бы процветающему развитию Юго-Запада, — Джей, чувствительно бдительный к кредиту своей страны, несмотря на свою обычную осторожность, принял вексель на свой собственный кредит; смело взяв на себя ответственность; его требования к испанскому правительству были доказаны; Франклин перевел двадцать пять тысяч долларов; из ста пятидесяти тысяч долларов, причитавшихся в декабре 1780 года, только двадцать пять тысяч были выплачены к следующему апрелю; его непогашенные акцепты составили двести тридцать одну тысячу долларов — большая часть которых была должна через два месяца. Более болезненную ситуацию для джентльмена утонченности и чести трудно себе представить, чем та, в которой оказался Джон Джей, — живя без всякой зарплаты, живя в кредит, едва признаваемый гордым двором, при котором он был аккредитован; и все же сохраняя свое самоуважение, настойчивый в своей цели, вежливый в своих манерах, верный своему доверию, измученный тревогой — терпеливый, верный и патриотичный. Когда мы читаем живые и добродушные письма покойного Ирвинга, когда он был американским министром в Мадриде семьдесят лет спустя, какой контраст с высоким вниманием и социальными удобствами, которыми он наслаждался, составляют унижения и подавленное рвение Джея, когда он был вынужден «стоять и ждать» при обстоятельствах, столь же запутанных, сколь и безнадежных! В марте 1782 года векселя были опротестованы; но кредит, который казался полностью разрушенным, был вскоре восстановлен, хотя Джей оказался вынужден инструкциями своего правительства уступить право навигации по Миссисипи, чтобы обеспечить договор; составив и представив его, его присутствие больше не требовалось, и он отправился во Францию, чтобы действовать совместно с Франклином, Адамсом, Джефферсоном и Ли в переговорах о мире.

В июне 1782 года Джей прибыл в Париж и вместе с Франклином по большей части вел переговоры, которые привели к мирному договору; это был период «болезненной тревоги и трудного труда»: Гамильтон, Джефферсон и другие его выдающиеся соотечественники тепло признавали его заслуги и его успех: он не совсем соглашался с Франклином и был настойчив в требовании всего уважения, причитающегося правительству, которое он представлял, заверяя британского посланника, что не примет участия в деле, если Соединенные Штаты «не будут рассматриваться как независимая нация»: он составил такую комиссию, которая соответствовала бы его взглядам. Хотя Гамильтон отдавал должное проницательности и честности Джея, он считал его подозрительным, потому что тот настолько уклонился от своих инструкций, что не показал «предварительные статьи нашему союзнику, прежде чем подписал их»: эта осторожность, однако, проистекала из патриотической осмотрительности Джея; он оправдывался тем, что его инструкции «были даны на благо Америки, а не Франции», и справедливо утверждал, что существовала дискреционная власть консультироваться с общественным благом, а не с какими-либо буквальными указаниями, дух, цель и масштаб которых неукоснительно соблюдались. Последующие разоблачения в изобилии доказали, что проницательность, а не подозрительность, и знание, а не догадки, оправдывали курс Джея. Существует письмо Пикеринга, когда он был государственным секретарем, к Пинкни, когда тот собирался посетить Францию в качестве посланника от правительства Соединенных Штатов, в отношении которого Вашингтон проявляет в своей переписке особую заботу о абсолютной правильности его утверждений; в котором предательство французского правительства демонстрируется из официальных документов. Джей во время своего пребывания в Испании имел достаточно возможностей осознать эгоистичные интриги династии Бурбонов, и у него было лучшее понимание реальных целей французского правительства, исходя из анализа его политики на расстоянии и в связи с союзником, чем у Франклина, который подвергался его непосредственным любезностям и имел так много личных причин для доверия и надежды. Верженн, тогдашний премьер-министр, стремился к отказу от рыболовства, и хотя Франция из враждебности к Великобритании охотно помогала нам в войне за Революцию, в ее тайные цели не входило взращивание до независимого величия той силы, которой она покровительствовала из соображений политики во время своей собственной борьбы с Англией. Джей, поэтому, настаивал на признании нашей независимости со стороны Великобритании, не как первой статьи договора, а как свершившегося факта; и мудро отказался позволить французскому министру, чьи планы и взгляды он так хорошо понимал, увидеть выгодные условия, которые мы заключили с грозным врагом Франции, пока эти условия не были приняты и договор не был подписан.

После посещения Англии и возвращения в Париж, отклонив приглашение испанского правительства возобновить переговоры, а также предложение своего собственного правительства о миссии в Англию, Джей с восторгом вернулся на родину и по прибытии в Нью-Йорк 24 июля 1784 года был встречен с большой честью и привязанностью. Десять лет общественной жизни так мало отучили его от юридических склонностей, что он решил возобновить практику; но Конгресс настоял на том, чтобы он занял важную должность государственного секретаря по иностранным делам, которую он занимал с выдающимися способностями до тех пор, пока не собрался конвент для формирования Конституции. В своей переписке взгляды Джея на правительство раскрываются откровенно и ясно: он испытал многочисленные беды неадекватной власти; и хотя он хотел, чтобы власть исходила от народа, он глубоко чувствовал необходимость сделать ее достаточной для нужд гражданского общества: сильное Генеральное правительство, следовательно, он считал необходимым для национального процветания; его теория была не умозрительной, а практической, основанной на наблюдении и опыте: она поддерживалась мудрейшими и лучшими из его соотечественников: она, однако, противостояла распространенной идее прав штатов, ревности к их сдаче и ущемлению; сравнительно немногие из его сограждан путем чтения и размышлений поднялись до уровня проблемы, решение которой должно было быть найдено в хартии, одновременно обеспечивающей все существенные частные права и местную свободу, связывая при этом в твердый и патриотический союз волю и интересы континента. Добавьте к этим препятствиям ожесточенное партийное чувство, порожденное обстоятельствами времени и страны — страхи перед аристократическим влиянием, с одной стороны, и секционными интригами — с другой, и мы легко можем понять, что первым долгом просвещенных и патриотичных людей было устранение предрассудков, объяснение принципов, отстаивание кардинальных политических истин и поднятие всего предмета из густой области фракционности в спокойную и ясную сферу разума и истины. Соответственно, Гамильтон, Мэдисон, Джей и другие путем публичной дискуссии стремились разъяснить и защитить Конституцию: в разговорах, переписке, в комитете и собрании, через обращение к прошлому, анализ настоящего, предвосхищение будущего, Джон Джей прямо и косвенно защищал и иллюстрировал Конституцию. Со своими одаренными соратниками он стал эффективным политическим эссеистом; и, хотя болезнь помешала ему внести большой вклад в «Федералиста», он написал достаточно, чтобы почетно идентифицировать себя с этой любимой американской классикой государственных деятелей. Его откровенность, ясный стиль, проницательный смысл сделали его столь же эффективным писателем в своей собственной манере, как и более бесстрашный Гамильтон. Когда Вашингтон приехал в Нью-Йорк, чтобы быть инаугурированным в качестве первого президента Соединенных Штатов, Джей предложил свое гостеприимство с характерной простотой и здравым смыслом; он получил голоса двух штатов в качестве вице-президента; по просьбе Вашингтона он продолжал выполнять обязанности государственного секретаря по иностранным делам до тех пор, пока Джефферсон не вступил в должность, когда, с выдающимся удовлетворением и в соответствии со взглядами Джея, президент направил имя последнего в Сенат в качестве главного судьи, тем самым ассоциируя его со своей Администрацией.

Когда прибытие Жене стимулировало партийное рвение в безрассудную фракционность, а его оскорбительный курс расширил разрыв между двумя политическими сектами, их представители подверглись всем несправедливым нападкам и бурным предрассудкам, рожденным крайними мнениями и свободными дискуссиями: одна партия высоко ценила принципы британской конституции, признавала моральную, а также гражданскую необходимость сильного центрального правительства и боялась необузданной распущенности французского демагогизма; они неуклонно выступали против любого единства действий или ответственности во внешних делах, лелеяли самоуважение и самостоятельность как гарантию штатов и поддерживали достойный и последовательный курс Вашингтона: из них Джон Джей был одним из самых твердых и разумных защитников, а следовательно, объектом самого бессовестного партийного злорадства: имя монархиста было заменено на федералиста, якобинца — на демократа: с одной стороны, британский министр упрекал американское правительство в несправедливости по отношению к британским подданным и интересам, вопреки положениям договора; с другой стороны, Жене жаловался на неблагодарность правительства и стремился настроить народ против него: Англия еще не выполнила свою часть договора; вдоль границ ее войска все еще гарнизонировали форты; озера не были свободны для американских судов, и Великобритания не выплатила компенсацию за негров, которых ее флот увез в конце войны: тем временем ее воинственное отношение к Франции сделало еще более ожесточенным конфликт соответствующих партизан на этой стороне Атлантики; американские моряки были насильно завербованы; толпы окружали дом президента, требуя войны; и он был поддержан в Сенате лишь крайне незначительным большинством, в то время как Демократическая партия жаждала немедленных действий против Англии. В этот кризис Вашингтон решил попробовать еще один эксперимент по примирению и с этой целью предложил Джея в качестве специального посланника в Великобританию. Его кандидатура была встречена в Сенате оппозицией, но прошла голосованием восемнадцать против восьми. Миссия не была желательна для него. Столь же несовместимыми, как отсутствие дома и дипломатические заботы, это изгнание и долг были во всех частных отношениях противны его вкусам и желаниям; он предвидел трудности, предвидел результат, но, однажды убедившись, что он обязан принести жертву личных соображений общественным, он теперь, как и прежде и впоследствии, принес всю свою добросовестность и интеллект на службу своей стране. Его прием при дворе Сент-Джеймс был добрым и внимательным, а его общение с Гренвиллем, тогдашним государственным секретарем по иностранным делам, проходило с величайшим взаимным уважением. Был заключен договор — Джей получил лучшие условия, какие мог: ни один государственный документ не вызывал более яростных споров; он стал новой линией разграничения, новым тестом партийных чувств: Гамильтон был его красноречивым защитником, Джефферсон — его яростным антагонистом: Вашингтон сомневался в целесообразности его принятия; и он прошел Сенат лишь незначительным большинством. Хотя в спокойном ретроспективном взгляде мы признаем много серьезных возражений против такого договора, они не объясняют интенсивного волнения, которое он вызвал; и обстоятельства, при которых он был исполнен, достаточно объясняют, хотя и не примиряют нас с ним, те значительные преимущества, которые он обеспечил Великобритании. Она согласилась отдать форты; — но эта уступка уже была сделана; компенсировать незаконные захваты; было положение о сборе британских долгов в Америке; и с коммерческой точки зрения американские интересы были принесены в жертву; он был объявлен договором, в котором слабая держава явно уступила сильной: но, с другой стороны, общественные ожидания были экстравагантными: ни один разумный американский гражданин, осведомленный о состоянии фактов и партийных чувств, не мог поверить в возможность обеспечения в то время и при тех обстоятельствах удовлетворительного понимания; и ни один беспристрастный ум не мог сомневаться в том, что переговорщик, столь патриотичный, твердый и мудрый, как Джон Джей, искренне стремился извлечь лучшее из трудного дела, или что он был «чист в своей великой должности» — должности, принятой неохотно. Хорошо было сказано о договоре Джея, что «сейчас немногие защищают его по принципу, многие — по политике». Когда его ратификация была рекомендована Сенатом и он стал публичным, вся страна была взбудоражена; весь скрытый яд партийной ненависти и вся мудрая сдержанность патриотического самообладания были выстроены лицом к лицу в столь яростной оппозиции, что Вашингтон справедливо описал этот период как «знаменательный кризис». Он был осужден как трусливый; он был защищен как целесообразный; копии были публично уничтожены среди криков ликования: Джей был сожжен в чучеле; Бостонская торговая палата проголосовала за его ратификацию: Гамильтон под подписью «Камилл» проанализировал его требования и осудил горькую враждебность, которую он вызвал; и Фишер Эймс, призывая к умеренности обе стороны в Палате представителей, забальзамировал свой патриотический совет таким героическим терпением и красноречивыми ссылками на свой приближающийся конец, что его речь стала одним из стандартных образцов американского красноречия.

«Когда огненные пары войны опустились на края нашего горизонта, — замечает он, — все наши желания были сосредоточены в одном — чтобы мы могли избежать опустошения бури: этот договор, как радуга на краю бури, отметил для наших глаз пространство, где она бушевала, и предоставил в то же время верный прогноз хорошей погоды: если мы отвергнем его, яркие цвета побледнеют; это будет зловещий метеор, предвещающий бурю и войну».

И он заканчивает эту замечательную речь такими словами:

«Я был таким образом побужден своими чувствами говорить более пространно, чем намеревался. Тем не менее, у меня, возможно, так же мало личного интереса в этом событии, как у кого-либо здесь. Есть, я полагаю, нет члена, который не подумал бы, что его шанс быть свидетелем последствий больше, чем мой. Если, однако, голосование пройдет за отклонение, и дух поднимется, как это будет, вместе с общественными беспорядками, чтобы сделать путаницу еще более запутанной, даже я, слабый и почти сломленный, как моя связь с жизнью, могу пережить правительство и Конституцию моей страны».

Собственные замечания Джея по этому поводу в его личной переписке одинаково характерны как для прямоты его намерений, так и для душевного равновесия: «Одобрение, — отмечает он в письме к доктору Тэтчеру, — одного здравомыслящего и добродетельного человека относительно ведения переговоров доставляет мне больше удовлетворения, чем шум и интриги доставили беспокойства».

Еще до начала политической вражды из-за договора и во время своего отсутствия на этой миссии Джей был избран губернатором штата Нью-Йорк; если бы этот документ был опубликован в апреле, а не в июле, его бы не выбрали; и все же, несмотря на накал партийных страстей, он не произвел никаких увольнений. В конце этого памятного года скончался Вашингтон: этот прославленный муж никого не ценил выше, чем Джея: именно ему и Гамильтону он представил свое Прощальное послание: когда срок полномочий первого истек, он решил уйти в отставку; что и сделал 1 июля 1801 года, отклонив настоятельно предлагавшееся ему переназначение на пост главного судьи. Теперь он переехал в свое родовое поместье в Бедфорде, округ Вестчестер, штат Нью-Йорк, чтобы насладиться долгожданным отдыхом от государственных обязанностей. С тех пор его жизнь была наполнена достойным спокойствием и деятельной благотворительностью. Управление фермой, сотрудничество в филантропических начинаниях, прелести литературы, утешения религии и изящество гостеприимства гармонично заполняли его оставшиеся годы — годы, изобилующие уважением соотечественников и удовлетворением от культуры, честности и веры. Он перестроил семейный особняк, время от времени совершал верховые поездки в Нью-Йорк и Олбани. Будучи то ревностным строителем церкви, то благосклонно заботясь о благополучии зависимых от него людей — верный и счастливый в своих семейных отношениях, интересующийся благополучием как нации, так и соседей, сохраняющий близость к классике и Священному Писанию, — последние тридцать лет жизни Джона Джея в их мирной рутине и благодатном течении отражали «ежедневной красотой» неизменную возвышенность ума, последовательную доброту и прямоту христианского джентльмена. 17 мая 1829 года он скончался, увенчанный любовью и почетом. Отголоски партийной борьбы давно затихли на его пути: облака партийной злобы рассеялись на его горизонте: все чувствовали и признавали в его примере и характере идеал американского гражданина. Не как блестящего, но как добросовестного человека, не как удивительно одаренный, но как удивительно уравновешенный ум, не как исключительного героя, но как справедливого, благоразумного, верного и доброжелательного человека — верного лучшим инстинктам религии, высочайшим принципам гражданственности, чистейшим стремлениям характера — чтут влияние и память о Джее.

Его внешний облик знаком нам благодаря мастерским портретам Стюарта: тот, что в судейской мантии, давно стал излюбленным образцом этого выдающегося художника, демонстрируя его лучшие черты выражения и колорита: хотя и лишенный тех ярких красок, которые Стюарт воспроизводил с таким изумительным мастерством, проницательные глаза, тонкий лоб, орлиный нос, заостренный подбородок и волосы, завязанные сзади и припудренные, вместе с благожелательным интеллектом, пронизывающим все лицо, делают его эффективным объектом для такой кисти: это лицо, в котором гармонично сочетаются высокие моральные и интеллектуальные качества, достоинство, прямота и ясное восприятие: черты и контуры решительно галльские: глядя на портрет, думаешь не только о способном юристе, христианском джентльмене и патриоте, но и о его предке-гугеноте, который сражался при Бойне, благовоспитанно принял изгнание, а не поступился верой, и переносил преследования со святым терпением и адаптивной энергией ума и характера.

Политические взгляды Джея были ненавистны большой части его соотечественников; но если бы у нас не было так много примеров в истории и опыте слепых предрассудков и злонамеренной несправедливости, порождаемых фракционностью, казалось бы невероятным, когда мы созерцаем в беспристрастном свете ретроспективной истины его характер и карьеру, что любое мыслимое разнообразие взглядов на вопросы государственной политики могло породить такое ложное и яростное искажение в отношении того, чья каждая память вызывает такое полное уважение и бескорыстное восхищение. Как бы то ни было, летопись его жизни, влияние его характера, кажется, заимствуют новую яркость из свидетельств партийной клеветы, найденных в более случайных записях прошлого. Удивительно напряженной и сложной является история периода, когда известность и активность Джея в политическом мире были на пике. С одной стороны, триумф свободы в Новом Свете; с другой — зверства, совершенные во имя ее в Старом: Американская и Французская революции, рассматриваемые в отношении их происхождения, развития и результатов, по-видимому, подвергли практической проверке все принципы управления и элементы гражданской жизни, присущие человеческому обществу: так что с тех пор они предоставили тесты и иллюстрации для самых просвещенных публицистов и государственных деятелей, и теперь дают самые знакомые и убедительные прецеденты для политических размышлений и веры. В Англии Питт, Берк, Фокс и Макинтош с памятной силой представляли противоположные элементы консерватизма и реформ, социального порядка и революции, гуманности и власти; в то время как в Америке Гамильтон, Адамс, Моррис, Джей и другие ведущие федералисты отвергали распущенность и осуждали посягательства Франции, в то время как Джефферсон и его последователи защищали Французскую республику на абстрактных принципах прав человека и как имеющую законные претензии на американскую благодарность. Немалая часть горечи, проявленной по отношению к Джею последней партией, возникла из-за того, что он вместе с Руфусом Кингом засвидетельствовал, что Жене намеревался апеллировать от правительства к народу Соединенных Штатов — дерзкое намерение со стороны французского посланника, которое вызвало справедливое негодование каждого гражданина, чье самоуважение не было подавлено в пламени политического рвения: соответственно, он в особой степени «разделил ненависть, которую Французская революция внушила умам своих поклонников»: будучи приверженцем духа, если не буквы английской конституции, убежденный в абсолютной моральной необходимости сильного центрального правительства, просвещенный и энергичный защитник закона, настоящий джентльмен и искренний христианин — его несомненное право на дополнительное отличие чистого патриота не спасло его от аристократических обвинений, которые профессиональные поборники народных прав тогда и там приписывали всем людям, признававшим необходимыми для социального порядка и прогресса уважение и верность справедливо установленным властям в правительстве и обществе: ревность к правам народа была явным мотивом политической оппозиции Джею, которая в наши дни и со всеми доказательствами перед нами кажется необъяснимой, пока мы не вспомним, как мираж партийного фанатизма искажает зрение и извращает симпатии людей.