«Дети Диккенса»

Когда две мисс Пексниф чинно сидели на диване, Бейли приветствовал их такими комплиментами, как: «Вот вы снова! Разве не мило!» Это заставляло их чувствовать себя как дома.

— Скажу я вам, — прошептал он, останавливаясь в одном из своих путешествий туда и обратно, — юные леди, завтра будет суп. Она делает его сейчас. Разве она не добавляет воды? О! Совсем нет!

В следующий раз, когда он проходил мимо, он крикнул:

— Скажу я вам — завтра будут куры. Не худые. О, нет!

Вскоре он крикнул через замочную скважину:

— Завтра будет рыба — только что пришла. Не ешьте ее! — И с этим предупреждением он снова исчез.

* * * * *

Вскоре он вернулся, чтобы накрыть на стол к ужину, так как между миссис Тоджерс и юными леди было условлено, что они вместе отведают эксклюзивную телячью котлету в уединении этой комнаты. Он развлекал их по этому случаю, засовывая зажженную свечу в рот и демонстрируя свое лицо в состоянии прозрачности; после выполнения этого подвига он продолжил свои профессиональные обязанности; полируя каждый нож, когда клал его на стол, дыша на лезвие, а затем полируя его на уже упомянутом фартуке. Когда он закончил свои приготовления, он ухмыльнулся сестрам и выразил свою уверенность в том, что предстоящая трапеза будет «довольно пикантной».

— Долго ли еще до готовности, Бейли? — спросила Мерси.

— Нет, — сказал Бейли, — она готова. Когда я заходил, она уворачивалась вилкой среди нежных кусочков и ела их.

Но он едва успел произнести эти слова, как получил ручной комплимент по голове, который заставил его пошатнуться к стене; и миссис Тоджерс, с блюдом в руке, возмущенно стояла перед ним.

— О, ты маленький негодяй! — сказала эта дама. — О, ты плохой, лживый мальчик!

— Не хуже вас самой, — парировал Бейли, защищая голову по принципу, изобретенному мистером Томасом Криббом. — А! Ну же! Сделайте это снова, если хотите!

— Он самый ужасный ребенок, — сказала миссис Тоджерс, ставя блюдо, — с которым мне когда-либо приходилось иметь дело. Джентльмены балуют его до такой степени и учат его таким вещам, что я боюсь, только виселица когда-нибудь принесет ему пользу.

— Не принесет? — крикнул Бейли. — О! Да! Зачем же вы тогда разбавляете столовое пиво и разрушаете мою конституцию?

— Иди вниз, ты порочный мальчик, — сказала миссис Тоджерс, придерживая дверь открытой. — Ты слышишь меня? Иди!

После двух или трех ловких финтов он ушел и больше не появлялся в тот вечер, кроме одного раза, когда он принес стаканы и горячую воду и сильно обеспокоил двух мисс Пексниф, ужасно косясь из-за спины ничего не подозревающей миссис Тоджерс. Отдав таким образом должное своим уязвленным чувствам, он вернулся в подземелье; откуда, в компании роя черных жуков и кухонной свечи, он применял свои способности в чистке сапог и чистке одежды, пока ночь не была далеко за полночь.

* * * * *

Но именно за воскресным обедом Бейли блистал во всей красе. Когда приближался час, он появлялся в полном костюме из поношенной одежды, которая была ему в несколько раз велика, и чистой рубашке необычайного размера. Это заставляло постояльцев называть его «Воротнички». Тогда Бейли радостно объявлял: «Еда подана».

Когда все рассаживались, Бейли стоял за стулом, подмигивая и кивая с величайшим добродушием. Его представление об обслуживании стола заключалось в том, чтобы стоять, засунув руки в карманы и широко расставив ноги. В целом это было лучшее, что можно было сделать, ибо когда блюдо проходило через его руки, оно вполне могло упасть на пол.

Миссис Тоджерс всегда ругала Бейли, который заслуживал этого, а Бейли всегда угрожал уйти и стать солдатом.

— В этом есть что-то дикое, не так ли? Я бы предпочел, чтобы меня ударили пушечным ядром, чем скалкой, а она всегда хватает что-то в этом роде и бросает в меня, когда у джентльменов хороший аппетит. Но я не собираюсь позволять, чтобы каждый рост цен отражался на мне.

Миссис Тоджерс избавилась от Бейли через некоторое время, но постояльцы никогда не получали столько же удовольствия от его преемника. Дом всегда казался немного скучным после того, как он ушел.

ДЕТИ ДОМБИ

XVIII ДЕТИ ДОМБИ

В Лондоне есть часть огромного города, которая называется Сити. Люди не живут в Сити — они ведут там дела. Именно там находятся большие банки и офисы великих купцов, чьи корабли ходят по всему миру. В Сити правит лорд-мэр Лондона, как это было в те дни, когда веселый подмастерье Дик Уиттингтон слышал колокола, предсказывающие, кем он должен стать.

На одной из улиц Сити было здание, на котором была древняя вывеска «Домби и сын». Она висела там много лет, с тех пор как первоначальный Домби взял своего сына в партнеры. Домби владели множеством кораблей, которые плавали в Вест-Индию и Ост-Индию, и везде, где они могли заработать деньги на своих рейсах. До этого времени каждый Домби был хорошим бизнесменом и учил своего сына, как копить и как мудро рисковать. Так что Домби становились все богаче и богаче. Все шло хорошо; но пришло время, когда у Домби не было сына. У мистера и миссис Домби была дочь по имени Флоренс, которая была очень милой маленькой девочкой. Ее мать нежно любила ее, но отец считал, что она мало значит, потому что он не мог повесить на вывеску своего офиса слова «Домби и дочь». Это не звучало бы правильно во времена доброй королевы Виктории. Он хотел, чтобы название всегда было «Домби и сын».

Авторское право Чарльза Скрибнера и сыновей

ПОЛ ДОМБИ И ФЛОРЕНС НА ПЛЯЖЕ В БРАЙТОНЕ

Когда наконец родился мальчик, мистер Домби был в восторге. Он мечтал о времени, когда маленький Пол вырастет и станет человеком, точно таким же, как он сам, и займет его место в офисе и заставит всех бояться его. Он должен был быть принцем, пока его отец был королем в королевстве «Домби и сын». Все это было очень приятно обдумывать, и казалось, что бизнес в Сити будет продолжаться вечно. Но пока мистер Домби мечтал о том, что будет делать его сын, когда вырастет, он ничего не делал, чтобы помочь ему расти. Пол был бедным маленьким богатым мальчиком, который жил в большом, неуютном доме и был отправлен в школу с другими бедными маленькими богатыми мальчиками. Мне жаль маленького Пола, но я не очень хочу читать о нем.

Облегчение — встретить людей, у которых не было денег, ибо они кажутся намного веселее, чем кто-либо из Домби. Был Тудлс, муж няни маленького Пола. Мистер Домби хотел узнать все о нем.

— Мистер Как-вас-там, у вас есть сын, я полагаю.

— Четверо их, сэр. Четверо его и одна ее. Все живы.

— Почему, это столько, сколько вы можете позволить себе содержать! — сказал мистер Домби.

— Я не мог бы позволить себе только одну вещь в мире меньше, сэр.

— Что это?

— Потерять их, сэр.

— Вы умеете читать? — спросил мистер Домби.

— Ну, не особенно, сэр.

— Писать?

— Мелом, сэр?

— Чем угодно.

— Я мог бы приспособиться пописать мелом немного, я думаю, если бы меня заставили, — сказал Тудлс после некоторого размышления.

— И все же, — сказал мистер Домби, — вам два или тридцать три, я полагаю.

— Около того, я полагаю, сэр, — ответил Тудлс после еще одного размышления.

— Тогда почему вы не учитесь? — спросил мистер Домби.

— Так я собираюсь, сэр. Один из моих маленьких мальчиков собирается научить меня, когда он будет достаточно взрослым и сам походит в школу.

— Ну! — сказал мистер Домби. Это было все, что он мог сказать. Все это казалось таким глупым. Это удивило бы мистера Домби, если бы ему сказали, что дети мистера Тудлса более удачливы, чем его собственные, и что они проводят время намного лучше. Но именно так думал Диккенс, и я согласен с ним.

За маленьким Полом так тщательно присматривали, что у него не было никаких приключений. Но его сестре Флоренс повезло больше. Одно из ее приключений было довольно захватывающим, ибо она потерялась в одной из худших частей Лондона и была спасена молодым джентльменом, который почувствовал романтику этого. В то время Пол был младенцем, и миссис Тудлс очень хотела увидеть своих собственных детей. Поэтому, не спросив разрешения, она взяла Пола и Флоренс с собой. Они нашли дорогу в бедную часть города, где жила ее семья, и все маленькие Тудлсы приветствовали свою мать криками, и был большой праздник. По дороге домой они попали в шумную и толкающуюся толпу. Миссис Тудлс, конечно, присматривала за маленьким Полом, который был очень важен, но она на мгновение забыла о Флоренс. Когда она стала искать ее, ее там не было. Что последовало дальше, пусть расскажет Диккенс.

КАК ФЛОРЕНС ДОМБИ ПОТЕРЯЛАСЬ В ЛОНДОНЕ

Когда Сьюзан Ниппер и двое детей были в толпе, раздался дикий крик: «Бешеный бык!» С диким смятением перед ней, людей, бегающих туда-сюда, кричащих, колес, переезжающих их, мальчиков, дерущихся, и бешеных быков, приближающихся, и няни, разрываемой на куски посреди всех этих опасностей, Флоренс закричала и побежала. Она бежала, пока не выбилась из сил, призывая Сьюзан сделать то же самое; а затем, остановившись и ломая руки, когда она вспомнила, что они оставили другую няню позади, обнаружила, с чувством ужаса, которое невозможно описать, что она совершенно одна.

— Сьюзан! Сьюзан! — кричала Флоренс, хлопая в ладоши в самом экстазе своей тревоги. — О, где они! где они!

— Где они? — сказала старая женщина, ковыляя через дорогу так быстро, как могла, с противоположной стороны. — Почему ты убежала от них?

— Я испугалась, — ответила Флоренс. — Я не знала, что делаю. Я думала, они со мной. Где они?

Старая женщина взяла ее за запястье и сказала: «Я покажу тебе».

Она была очень уродливой старухой, с красными ободками вокруг глаз и ртом, который бормотал и болтал сам по себе, когда она не говорила. Она была жалко одета и несла какие-то шкуры через руку. Казалось, она во всяком случае следовала за Флоренс некоторое время, ибо она потеряла дыхание; и это делало ее еще уродливее, когда она стояла, пытаясь восстановить его: работая своим сморщенным, желтым лицом и горлом во всевозможных конвульсиях.

Флоренс боялась ее и, колеблясь, посмотрела вверх по улице, до конца которой она почти дошла. Это было уединенное место — скорее задняя дорога, чем улица — и там не было никого, кроме нее и старой женщины.

— Тебе не нужно бояться сейчас, — сказала старая женщина, все еще крепко держа ее. — Пойдем со мной.

— Я... я не знаю вас. Как вас зовут? — спросила Флоренс.

— Миссис Браун, — сказала старая женщина. — Добрая миссис Браун.

— Они рядом? — спросила Флоренс, начиная уходить.

— Сьюзан недалеко, — сказала Добрая миссис Браун; — а остальные рядом с ней.

— Кто-нибудь ранен? — крикнула Флоренс.

— Ни капельки, — сказала Добрая миссис Браун.

Ребенок пролил слезы радости, услышав это, и охотно сопровождал старую женщину; хотя она не могла не взглянуть на ее лицо, пока они шли — особенно на этот трудолюбивый рот — и не задаться вопросом, была ли Плохая миссис Браун, если бы такой человек существовал, хоть немного похожа на нее.

Они прошли не очень далеко, но прошли через несколько очень неудобных мест, таких как кирпичные заводы и черепичные дворы, когда старая женщина свернула в грязный переулок, где грязь лежала глубокими черными колеями посреди дороги. Она остановилась перед обшарпанным маленьким домом, закрытым так плотно, как только мог быть закрыт дом, полный трещин и щелей. Открыв дверь ключом, который она достала из своего чепца, она втолкнула ребенка перед собой в заднюю комнату, где на полу лежала большая куча тряпок разных цветов; куча костей и куча просеянной пыли или золы; но мебели не было совсем, а стены и потолок были совершенно черными.

Ребенок стал настолько напуган, что лишился дара речи и выглядел так, будто собирался упасть в обморок.

— А теперь не будь молодым мулом, — сказала Добрая миссис Браун, приводя ее в чувство встряхиванием. — Я не собираюсь причинять тебе боль. Садись на тряпки.

Флоренс послушалась ее, протянув сложенные руки в немой мольбе.

— Я даже не собираюсь держать тебя больше часа, — сказала миссис Браун. — Ты понимаешь, что я говорю?

Ребенок ответил с большим трудом: «Да».

— Тогда, — сказала Добрая миссис Браун, садясь на кости, — не зли меня. Если не будешь, я говорю тебе, я не причиню тебе вреда. Но если будешь, я убью тебя. Я могла бы убить тебя в любое время — даже если бы ты была в своей собственной постели дома. А теперь давай узнаем, кто ты, что ты, и все об этом.

Угрозы и обещания старухи, страх перед тем, чтобы ее рассердить, и привычка — необычная для ребенка, но почти естественная теперь для Флоренс — быть тихой, подавлять свои чувства, страхи и надежды, позволили ей выполнить это требование и рассказать свою маленькую историю, или то, что она о ней знала. Миссис Браун внимательно слушала, пока та не закончила.

— Значит, тебя зовут Домби, а? — сказала миссис Браун.

— Да, мэм.

— Мне нужно это красивое платьице, мисс Домби, — сказала добрая миссис Браун, — и этот чепчик, и нижняя юбка или две, и все остальное, что можешь отдать. Давай! Снимай.

Флоренс повиновалась так быстро, как только позволяли ее дрожащие руки, все это время испуганно поглядывая на миссис Браун. Когда она сняла с себя все предметы одежды, упомянутые той дамой, миссис Б. не спеша осмотрела их и, по-видимому, осталась вполне довольна их качеством и стоимостью.

— Гм! — сказала она, оглядывая хрупкую фигурку ребенка. — Больше ничего не вижу — кроме туфель. Мне нужны туфли, мисс Домби.

Бедная маленькая Флоренс сняла их с такой же готовностью, будучи лишь рада найти еще какой-то способ задобрить ее. Затем старуха извлекла из кучи тряпья, которую она перевернула ради этой цели, какие-то жалкие лохмотья на замену, а также девичью накидку, совсем изношенную и очень старую, и раздавленные остатки чепчика, который, вероятно, был подобран в какой-нибудь канаве или на куче мусора. В этот изящный наряд она велела Флоренс одеться; и поскольку такая подготовка казалась прелюдией к ее освобождению, ребенок подчинился с еще большей готовностью, если это было возможно.

Поспешно надевая чепчик — если можно назвать чепчиком то, что больше походило на подушечку для переноски грузов, — она зацепила его за свои волосы, которые росли густо, и не смогла сразу распутать. Добрая миссис Браун выхватила большие ножницы и пришла в необъяснимое состояние возбуждения.

— Почему ты не могла оставить меня в покое! — сказала миссис Браун. — Когда я была довольна. Маленькая дурочка!

— Прошу прощения. Я не знаю, что я сделала, — задыхаясь, произнесла Флоренс. — Я не хотела.

— Не хотела! — вскричала миссис Браун. — Как ты думаешь, могу ли я не хотеть? О, Господи! — сказала старуха, взъерошивая ее локоны с яростным удовольствием, — кто угодно другой, только не я, первым делом отрезал бы их.

Флоренс почувствовала такое облегчение, узнав, что миссис Браун позарилась только на ее волосы, а не на голову, что не оказала никакого сопротивления и не стала умолять, а лишь подняла свои кроткие глаза на лицо этой доброй души.

— Если бы у меня когда-то не было своей девочки — сейчас она за морями, — которая гордилась своими волосами, — сказала миссис Браун, — я бы состригла каждый локон. Она далеко, она далеко! Охо! Охо!

Крик миссис Браун не был мелодичным, но, сопровождаемый диким взмахом ее худых рук, он был полон страстного горя и пронзил сердце Флоренс, которую он напугал больше, чем когда-либо. Возможно, это сыграло свою роль в спасении ее локонов; ибо миссис Браун, несколько мгновений покружив вокруг нее с ножницами, словно какая-то новая разновидность бабочки, велела ей спрятать их под чепчик и не позволять ни одному волоску выбиться, чтобы не искушать ее. Одержав эту победу над собой, миссис Браун вернулась на свое место на костях и закурила очень короткую черную трубку, все время двигаясь и бормоча, словно жевала мундштук.

Когда трубка была выкурена, она дала ребенку кроличью шкурку, чтобы та могла выглядеть больше похожей на свою обычную спутницу, и сказала, что теперь отведет ее на оживленную улицу, откуда она сможет спросить дорогу к своим друзьям. Но она предостерегла ее, угрожая скорой и смертельной расправой в случае неповиновения, не разговаривать с незнакомцами и не возвращаться домой (который, возможно, был слишком близко для удобства миссис Браун), а идти в контору ее отца в Сити; также ждать на углу улицы, где ее оставят, пока часы не пробьют три. Эти указания миссис Браун подкрепила заверениями, что у нее на службе есть зоркие глаза и уши, которые знают обо всем, что она делает; и эти указания Флоренс верно и искренне пообещала соблюдать.

Наконец, миссис Браун, выйдя наружу, провела свою изменившуюся и оборванную маленькую подругу через лабиринт узких улиц, переулков и аллей, которые спустя долгое время вывели на конюшенный двор с воротами в конце, откуда доносился гул большой магистрали. Указав на эти ворота и сообщив Флоренс, что, когда часы пробьют три, она должна идти налево, миссис Браун, сделав прощальный хватательный жест в сторону ее волос, который казался непроизвольным и совершенно не поддающимся ее контролю, сказала ей, что она знает, что делать, и велела идти и сделать это: помня, что за ней следят.

С более легким сердцем, но все еще сильно напуганная, Флоренс почувствовала себя свободной и поспешила к углу. Дойдя до него, она оглянулась и увидела голову доброй миссис Браун, выглядывающую из низкого деревянного прохода, где та давала свои прощальные наставления; а также кулак доброй миссис Браун, грозящий ей. Но хотя она часто оглядывалась потом — по крайней мере каждую минуту в своих нервных воспоминаниях о старухе, — она больше не могла ее увидеть.

Флоренс оставалась там, глядя на суету на улице и все больше сбиваясь с толку; а тем временем часы, казалось, решили никогда больше не бить три. Наконец, колокольни прозвонили три часа; одни были совсем рядом, так что она не могла ошибиться; и — часто оглядываясь через плечо, часто проходя немного вперед и так же часто возвращаясь назад, чтобы всемогущие шпионы миссис Браун не рассердились, — она поспешила прочь, как могла быстро в своих стоптанных туфлях, крепко сжимая кроличью шкурку в руке.

Все, что она знала о конторах своего отца, это то, что они принадлежали «Домби и сын» и что это была великая сила, принадлежащая Сити. Поэтому она могла только спрашивать дорогу к «Домби и сын» в Сити; а поскольку она обычно спрашивала детей — боясь обращаться к взрослым, — она получала очень мало толку. Но постепенно, спрашивая дорогу в Сити и пока оставив остальные расспросы, она действительно продвигалась, медленными шагами, к самому сердцу того великого региона, которым правит ужасный лорд-мэр.

Устав от ходьбы, отвергнутая и толкаемая, оглушенная шумом и суматохой, тревожась за брата и нянек, напуганная тем, что ей пришлось пережить, и перспективой встретить своего рассерженного отца в таком измененном виде; сбитая с толку и напуганная как тем, что произошло, так и тем, что происходило, и тем, что еще ждало ее впереди, Флоренс продолжала свой утомительный путь с глазами, полными слез, и раз или два не могла удержаться, чтобы не остановиться, чтобы облегчить свое разрывающееся сердце, горько плача. Но немногие люди замечали ее в те моменты в одежде, которая была на ней; или, если замечали, верили, что ее научили вызывать сострадание, и проходили мимо. Флоренс же призвала на помощь всю твердость и самостоятельность характера, который ее печальный опыт преждевременно сформировал и испытал; и, держа цель, которую она перед собой поставила, твердо перед глазами, неуклонно следовала к ней.

Прошло уже два часа после полудня с тех пор, как она отправилась в это странное приключение, когда, вырвавшись из грохота и лязга узкой улицы, полной телег и повозок, она заглянула на своего рода пристань или место высадки на берегу реки, где было разбросано множество тюков, бочек и ящиков; стояли большие деревянные весы; и маленький деревянный домик на колесах, снаружи которого, глядя на соседние мачты и лодки, стоял крепкий мужчина и насвистывал, с пером за ухом и руками в карманах, как будто его дневная работа была почти закончена.

— Ну же! — сказал этот человек, обернувшись. — У нас для тебя ничего нет, маленькая девочка. Уходи!

— Пожалуйста, это Сити? — спросила дрожащая дочь Домби.

— А! Это Сити. Ты это прекрасно знаешь, я полагаю. Уходи! У нас для тебя ничего нет.

— Мне ничего не нужно, спасибо, — был робкий ответ. — Кроме того, чтобы узнать дорогу к «Домби и сын».

Человек, который небрежно прогуливался к ней, казалось, был удивлен этим ответом и, внимательно посмотрев ей в лицо, добавил:

— Ну, что тебе может понадобиться от «Домби и сын»?

— Узнать дорогу туда, если можно.

Человек посмотрел на нее еще более любопытно и так сильно потер затылок от изумления, что сбил свою собственную шляпу.

— Джо! — позвал он другого человека — рабочего, — поднимая ее и надевая снова.

— Джо здесь! — сказал Джо.

— Где тот молодой щеголь из «Домби», который наблюдал за отгрузкой тех товаров?

— Только что ушел, через другие ворота, — сказал Джо.

— Позови его на минутку.

Джо побежал к арке, выкрикивая по пути, и очень скоро вернулся с жизнерадостным мальчиком.

— Ты же жокей Домби, не так ли? — сказал первый человек.

— Я в доме Домби, мистер Кларк, — ответил мальчик.

— Посмотри-ка сюда, — сказал мистер Кларк.

Повинуясь жесту руки мистера Кларка, мальчик подошел к Флоренс, удивляясь, как он мог, какое отношение он имеет к ней. Но она, услышавшая, что произошло, и которая, помимо облегчения от того, что так внезапно сочла себя в безопасности в конце своего путешествия, почувствовала себя безмерно успокоенной его живым юным лицом и манерами, с готовностью подбежала к нему, оставив одну из стоптанных туфель на земле, и схватила его за руку обеими своими.

— Я потерялась, пожалуйста! — сказала Флоренс.

— Потерялась! — вскричал мальчик.

— Да, я потерялась сегодня утром, далеко отсюда — и с тех пор у меня забрали одежду — и я сейчас не в своей — и меня зовут Флоренс Домби, я единственная сестра моего маленького брата — и, о боже, боже, позаботьтесь обо мне, пожалуйста! — рыдала Флоренс, давая полный выход детским чувствам, которые она так долго подавляла, и заливаясь слезами. В то же время ее жалкий чепчик упал, и волосы рассыпались по лицу: вызывая немое восхищение и сострадание у юного Уолтера, племянника Соломона Гиллса, мастера по изготовлению корабельных инструментов.

Мистер Кларк стоял, охваченный изумлением: заметив про себя: «Я никогда раньше не видел такого начала на этой пристани». Уолтер поднял туфлю и надел ее на маленькую ножку, как принц в сказке мог бы надеть туфельку Золушки. Он повесил кроличью шкурку на левую руку; правую дал Флоренс; и чувствовал себя не то что Ричард Уиттингтон — это слабое сравнение, — а как Святой Георгий Английский, с драконом, лежащим мертвым перед ним.

— Не плачьте, мисс Домби, — сказал Уолтер в порыве энтузиазма. — Какое счастье для меня, что я здесь. Вы теперь в такой же безопасности, как если бы вас охраняла целая команда отборных матросов с военного корабля. О, не плачьте.

— Я больше не буду плакать, — сказала Флоренс. — Я плачу только от радости.

— Плачу от радости! — подумал Уолтер, — и я причина этого! Пойдемте, мисс Домби. Вот и вторая туфля слетела! Возьмите мою, мисс Домби.

— Нет, нет, нет, — сказала Флоренс, останавливая его в момент, когда он порывисто собирался снять свою.

— Ну, конечно, — сказал Уолтер, взглянув на ее ногу, — мои на милю велики. О чем я думаю! Вы никогда не смогли бы ходить в моих! Пойдемте, мисс Домби. Позвольте мне увидеть того злодея, который осмелится обидеть вас теперь.

И Уолтер, выглядя невероятно свирепым, повел Флоренс, которая выглядела очень счастливой; и они пошли рука об руку по улицам, совершенно не обращая внимания на любое удивление, которое их вид мог или вызывал по пути.

* * * * *

Затем, хотя становилось темно и туманно, Флоренс была совершенно счастлива, а Уолтер чувствовал, что он рыцарь, сопровождающий принцессу в замок ее отца.

ПОЛЬ ДОМБИ В БРАЙТОНЕ

Маленькому Полю Домби было всего шесть лет, и он был очень мал для своего возраста, когда отец отправил его в школу-пансион в Брайтоне. Директора звали Блимбер, и он гордился тем, что всегда давал своим ученикам информацию. Вот сцена за обеденным столом.

* * * * *

Доктор Блимбер уже был на своем месте в столовой, во главе стола, с мисс Блимбер и миссис Блимбер по обе стороны от него. Мистер Фидер в черном сюртуке был в конце. Стул Поля был рядом с мисс Блимбер; но так как выяснилось, когда он сел на него, что его брови были ненамного выше уровня скатерти, из кабинета доктора принесли несколько книг, на которые его приподняли и на которых он с тех пор всегда сидел — перенося их туда и обратно самостоятельно в последующих случаях, как маленький слон с замком.

После того как доктор прочитал молитву, начался обед. Был вкусный суп; также жареное мясо, вареное мясо, овощи, пирог и сыр. У каждого молодого джентльмена была массивная серебряная вилка и салфетка; и все приготовления были величественными и красивыми. В частности, был дворецкий в синем сюртуке с яркими пуговицами, который придавал столовому пиву винный привкус; он разливал его так великолепно.

Никто не говорил, если к нему не обращались, кроме доктора Блимбера, миссис Блимбер и мисс Блимбер, которые время от времени беседовали. Всякий раз, когда молодой джентльмен не был занят ножом, вилкой или ложкой, его взгляд с непреодолимым притяжением искал взгляд доктора Блимбера, миссис Блимбер или мисс Блимбер и скромно останавливался на нем. Тутс, казалось, был единственным исключением из этого правила. Он сидел рядом с мистером Фидером на стороне Поля за столом и часто смотрел назад и вперед мимо сидящих между ними мальчиков, чтобы мельком увидеть Поля.

Только однажды во время обеда был разговор, в котором участвовали молодые джентльмены. Это случилось во время подачи сыра, когда доктор, выпив бокал портвейна и дважды или трижды кашлянув, сказал:

— Примечательно, мистер Фидер, что римляне...

При упоминании этого ужасного народа, их непримиримых врагов, каждый молодой джентльмен устремил свой взгляд на доктора с выражением глубочайшего интереса. Один из них, который как раз пил и поймал взгляд доктора, сверкающий на него через край стакана, так поспешно перестал, что его на несколько мгновений охватили судороги, и в итоге он испортил эффект доктора Блимбера.

— Примечательно, мистер Фидер, — начал доктор снова медленно, — что римляне, в тех роскошных и обильных пирах, о которых мы читаем во времена императоров, когда роскошь достигла высоты, неизвестной ни до, ни после, и когда целые провинции разорялись, чтобы обеспечить великолепные средства для одного императорского банкета...

Здесь нарушитель, который раздувался и напрягался, тщетно ожидая точки, разразился насильственно.

— Джонсон, — сказал мистер Фидер низким, укоризненным голосом, — выпей воды.

Доктор, выглядя очень сурово, сделал паузу, пока не принесли воду, а затем продолжил:

— И когда, мистер Фидер...

Но мистер Фидер, который видел, что Джонсон должен снова разразиться, и который знал, что доктор никогда не поставит точку перед молодыми джентльменами, пока не закончит все, что хотел сказать, не мог оторвать глаз от Джонсона; и таким образом был пойман в момент, когда не смотрел на доктора, который, следовательно, остановился.

— Прошу прощения, сэр, — сказал мистер Фидер, краснея. — Прошу прощения, доктор Блимбер.

— И когда, — сказал доктор, повышая голос, — когда, сэр, как мы читаем и не имеем оснований сомневаться — как бы невероятно это ни казалось вульгарным людям нашего времени, — брат Вителлия приготовил для него пир, на котором было подано из рыбы две тысячи блюд...

— Выпей воды, Джонсон — блюд, сэр, — сказал мистер Фидер.

— Из различных видов птицы, пять тысяч блюд.

— Или попробуй корочку хлеба, — сказал мистер Фидер.

— И одно блюдо, — продолжал доктор Блимбер, повышая голос еще выше, оглядывая весь стол, — называемое из-за своих огромных размеров Щитом Минервы, и сделанное, среди прочих дорогостоящих ингредиентов, из мозгов фазанов...

— Оу, оу, оу! — (от Джонсона).

— Вальдшнепов...

— Оу, оу, оу!

— Звуки рыбы, называемой скари...

— Ты лопнешь какой-нибудь сосуд в голове, — сказал мистер Фидер. — Тебе лучше дать этому выйти.

— И икра миноги, привезенная из Карпатского моря, — продолжал доктор своим самым суровым голосом, — когда мы читаем о таких дорогостоящих пирах и все еще помним, что у нас есть Тит...

— Каковы были бы чувства твоей матери, если бы ты умер от апоплексии! — сказал мистер Фидер.

— Домициан...

— И ты синий, ты знаешь, — сказал мистер Фидер.

— Нерон, Тиберий, Калигула, Гелиогабал и многие другие, — продолжал доктор; — это, мистер Фидер — если вы делаете мне честь слушать — примечательно; ОЧЕНЬ примечательно, сэр...

Но Джонсон, не в силах больше сдерживаться, в тот момент разразился таким сокрушительным приступом кашля, что, хотя оба его ближайших соседа хлопали его по спине, а сам мистер Фидер поднес стакан воды к его губам, и дворецкий несколько раз прошелся с ним взад-вперед между его стулом и буфетом, как часовой, прошло целых пять минут, прежде чем он умеренно успокоился. Затем наступила глубокая тишина.

— Джентльмены, — сказал доктор Блимбер, — встать для молитвы! Корнелия, сними Домби — от которого, соответственно, над скатертью была видна только макушка. — Джонсон повторит мне завтра утром перед завтраком, без книги, и из греческого Нового Завета, первое послание Святого Павла к Ефесянам. Мы возобновим наши занятия, мистер Фидер, через полчаса.

* * * * *

Неудивительно, что бедный маленький Поль с нетерпением ждал счастливых суббот, ведь тогда Флоренс всегда приходила в полдень, и они совершали долгие прогулки по большому пляжу и наблюдали, как приходят волны. Тогда Поль забывал о докторе Блимбере и Нероне, Тиберии и остальных и только знал, как сильно он любит свою сестру.

ИСТОРИЯ ДЖЕММИ ДЖАКМАНА ЛИРРИПЕРА

XIX ИСТОРИЯ ДЖЕММИ ДЖАКМАНА ЛИРРИПЕРА

Миссис Лиррипер держала меблированные комнаты на Норфолк-стрит, 81, в Лондоне. Майор Джакман был одним из жильцов, и он был очень добрым джентльменом. Однажды молодая женщина оставила Джемми в доме, и миссис Лиррипер усыновила его как своего внука, а когда его крестили, майор стал крестным отцом. Джемми вырос прекрасным мальчиком и был отправлен в школу в Линкольншире. Миссис Лиррипер и майор очень скучали, пока он был в отъезде, и была большая радость, когда он вернулся на рождественские каникулы. Они сидели у рождественского огня и рассказывали истории. Майор позже повторил историю Джемми так.

* * * * *

Наш первый воссоединенный день Рождества был самым восхитительным из всех, что мы когда-либо проводили вместе. Джемми не умолкал ни на пять минут, кроме как во время церковной службы. Он говорил, когда мы сидели у огня, он говорил, когда мы гуляли, он говорил, когда мы снова сидели у огня, он говорил без умолку за обедом, хотя он приготовил обед почти такой же замечательный, как он сам. Это был источник счастья в его свежем юном сердце, текущий и текущий, и он оплодотворял (если мне будет позволено использовать такую смелую фигуру речи) моего многоуважаемого друга и Дж. Дж., настоящего автора.

Нас было только трое. Мы обедали в маленькой комнате моего уважаемого друга, и наше развлечение было идеальным. Но все в заведении, в чистоте, порядке и комфорте, всегда идеально. После обеда наш мальчик ускользнул к своему старому табурету у колен моего уважаемого друга, и там, с его горячими каштанами и бокалом коричневого хереса (действительно, превосходное вино!) на стуле вместо стола, его лицо сияло ярче яблок на блюде.

Мы говорили об этих моих заметках, которые Джемми к тому времени прочитал вдоль и поперек; и так вышло, что мой уважаемый друг заметила, сидя и поглаживая кудри Джемми:

— А так как ты тоже принадлежишь к дому, Джемми, — и гораздо больше, чем жильцы, будучи рожденным в нем, — почему бы твою историю не добавить к остальным, я думаю, в один из этих дней.

Глаза Джемми засияли при этом, и он сказал: «Так и я думаю, бабуля».

Затем он сидел, глядя на огонь, а потом начал смеяться в своего рода доверии с огнем, а затем сказал, сложив руки на коленях моего уважаемого друга и подняв свое светлое лицо к ее: «Хочешь услышать историю мальчика, бабуля?»

— Больше всего на свете, — ответила мой уважаемый друг.

— А вы, крестный отец?

— Больше всего на свете, — ответил я тоже.

— Ну, тогда, — сказал Джемми, — я расскажу вам одну.

Здесь наш бесспорно замечательный мальчик обнял себя и снова рассмеялся, музыкально, при мысли о том, что он выступает в этом новом амплуа. Затем он снова доверился огню, как и прежде, и начал:

— Жили-были, когда свиньи пили вино, а обезьяны жевали табак, это было не в ваше и не в мое время, но это не важно...

— Благослови ребенка! — вскричала мой уважаемый друг, — что не так с его мозгом?

— Это поэзия, бабуля, — ответил Джемми, выкрикивая от смеха. — Мы всегда начинаем истории таким образом в школе.

— Напугал меня, майор, — сказала мой уважаемый друг, обмахиваясь тарелкой. — Думала, он не в своем уме!

— В те замечательные времена, бабуля и крестный отец, жил-был мальчик, — не я, знаете ли.

— Нет, нет, — говорит мой уважаемый друг, — не ты. Не он, майор, понимаете?

— Нет, нет, — говорю я.

— И он ходил в школу в Ратлендшире...

— Почему не в Линкольншире? — говорит мой уважаемый друг.

— Почему нет, дорогая старая бабуля? Потому что я хожу в школу в Линкольншире, разве нет?

— А, точно! — говорит мой уважаемый друг. — И это не Джемми, понимаете, майор?

— Нет, нет, — говорю я.

— Ну! — продолжил наш мальчик, удобно обнимая себя и весело смеясь (снова в доверии с огнем), прежде чем снова посмотреть в лицо миссис Лиррипер, — и так он был ужасно влюблен в дочь своего школьного учителя, и она была самым красивым существом, которое когда-либо видели, и у нее были карие глаза, и у нее были карие волосы, все красиво завивающиеся, и у нее был восхитительный голос, и она была восхитительна во всем, и ее звали Серафина.

— Как зовут дочь твоего школьного учителя, Джемми? — спрашивает мой уважаемый друг.

— Полли! — ответил Джемми, указывая на нее указательным пальцем. — Вот теперь! Поймал тебя! Ха, ха, ха!

Когда он и мой уважаемый друг посмеялись и обнялись, наш по общему признанию замечательный мальчик продолжил с большим удовольствием:

— Ну! И так он любил ее. И так он думал о ней, и мечтал о ней, и делал ей подарки из апельсинов и орехов, и сделал бы ей подарки из жемчуга и бриллиантов, если бы мог позволить себе это на свои карманные деньги, но не мог. И так ее отец — О, он был татарин! Держал мальчиков в строгости, проводил экзамены раз в месяц, читал лекции по всем видам предметов в любое время и знал все на свете из книг. И так этот мальчик...

— Было ли у него какое-нибудь имя? — спрашивает мой уважаемый друг.

— Нет, не было, бабуля. Ха, ха! Вот теперь! Поймал тебя снова!

После этого они еще посмеялись и обнялись, а затем наш мальчик продолжил.

— Ну! И так этот мальчик, у него был друг примерно такого же возраста в той же школе, и его имя (ибо у него было имя, как оказалось) было — дай вспомнить — было Боббо.

— Не Боб, — говорит мой уважаемый друг.

— Конечно, нет, — говорит Джемми. — Что заставило тебя думать так, бабуля? Ну! И так этот друг был самым умным, самым храбрым, самым красивым и самым щедрым из всех друзей, которые когда-либо были, и так он был влюблен в сестру Серафины, и так сестра Серафины была влюблена в него, и так они все выросли.

— Благослови нас! — говорит мой уважаемый друг. — Они были очень поспешны в этом.

— Так они все выросли, — повторил наш мальчик, сердечно смеясь, — и Боббо и этот мальчик уехали вместе верхом, чтобы искать свое счастье, и они частично получили своих лошадей по милости, а частично в сделку; то есть, они сэкономили между собой семь и четыре пенса, и две лошади, будучи арабами, стоили больше, только человек сказал, что возьмет это, чтобы оказать им услугу. Ну! И так они сделали свое состояние и прискакали обратно в школу, с карманами, полными золота, достаточно, чтобы хватило навсегда. И так они позвонили в звонок для родителей и посетителей (не в задние ворота), и когда на звонок ответили, они провозгласили: «То же самое, как если бы это была скарлатина! Каждый мальчик едет домой на неопределенный срок!» И тогда было большое ура, и тогда они поцеловали Серафину и ее сестру — каждый свою любовь, а не чужую ни в коем случае, — и тогда они приказали немедленно заключить татарина в тюрьму.

— Бедный человек! — сказала мой уважаемый друг.

— В немедленное заключение, бабуля, — повторил Джемми, пытаясь выглядеть суровым и ревя от смеха; — и он должен был есть только обеды мальчиков и пить полбочонка их пива каждый день. И так тогда были сделаны приготовления к двум свадьбам, и там были корзины, и консервированные вещи, и сладкие вещи, и орехи, и почтовые марки, и всякие вещи. И так они были так веселы, что выпустили татарина, и он тоже был весел.

— Я рада, что они выпустили его, — говорит мой уважаемый друг, — потому что он только выполнял свой долг.

— О, но разве он не перевыполнил его! — вскричал Джемми. — Ну! И так тогда этот мальчик сел на свою лошадь, со своей невестой на руках, и поскакал прочь, и скакал все дальше и дальше, пока не приехал в определенное место, где у него были определенная бабуля и определенный крестный отец — не вы двое, знаете ли.

— Нет, нет, — сказали мы оба.

— И там его встретили с большими радостями, и он наполнил шкаф и книжный шкаф золотом, и он осыпал им свою бабулю и своего крестного отца, потому что они были самыми добрыми и дорогими людьми, которые когда-либо жили в этом мире. И так, пока они сидели по колено в золоте, послышался стук в уличную дверь, и кто бы это мог быть, как не Боббо, тоже верхом со своей невестой на руках, и что он пришел сказать, как не то, что он возьмет (за двойную арендную плату) все комнаты навсегда, которые не нужны этому мальчику и этой бабуле и этому крестному отцу, и что они будут все жить вместе и все будут счастливы! И так они были, и так это никогда не заканчивалось!

— И не было ли никаких ссор? — спросила мой уважаемый друг, когда Джемми сидел у нее на коленях и обнимал ее.

— Нет! Никто никогда не ссорился.

— И деньги никогда не таяли?

— Нет! Никто никогда не мог потратить их все.

— И никто из них никогда не становился старше?

— Нет! Никто никогда не становился старше после этого.

ПО ПУТИ В ГРЕТНА-ГРИН

XX ПО ПУТИ В ГРЕТНА-ГРИН

Гарри было восемь, а Норе семь. Они жили на Шутерс-Хилл, в шести или семи милях от Лондона. Отец Гарри, мистер Уолмер, имел большое поместье под названием «Вязы». Дети читали сказки и наслаждались принцами, драконами и злыми волшебниками, и королями, у которых были прекрасные дочери и которые предлагали их любым рыцарям, достаточно храбрым, чтобы прийти и забрать их. И им нравилось читать о влюбленных, которые убегали в Гретна-Грин, женились и жили долго и счастливо. Где именно находился Гретна-Грин, они не знали, но это должно быть очень романтичное место, куда можно убежать. Коббс, садовник, слышал, как они говорили обо всем этом, сидя под деревом. Они намеревались держать пчел и корову и жить на молоке и меде.

Коббс ушел от мистера Уолмера и пошел работать в гостиницу «Остролист» в Йоркшире. Однажды подъехал дилижанс, и вышли два маленьких пассажира. Гарри и Нора были на пути в Гретна-Грин.

— Мы остановимся здесь, — сказал Гарри хозяину. — Отбивные и вишневый пудинг на двоих. Затем они пошли в гостиную.

Коббс нашел их там. Мастер Гарри на огромном диване вытирал глаза мисс Норы своим носовым платком. Их маленькие ножки совсем не доставали до пола.

Авторское право Чарльза Скрибнера и сыновей

БЕГЛАЯ ПАРА

— Я видел, как вы выходили, сэр, — сказал Коббс. — Я подумал, что это вы. Я подумал, что не могу ошибиться в вашем росте и фигуре. Какова цель вашего путешествия, сэр? Супружеская?

— Мы собираемся пожениться, Коббс, в Гретна-Грин. Мы сбежали специально. Нора была в подавленном настроении, Коббс, но она будет счастлива теперь, когда мы нашли вас, чтобы вы были нашим другом.

— Спасибо, сэр, и спасибо, мисс, за ваше хорошее мнение. Вы привезли с собой какой-нибудь багаж?

У леди был зонтик, нюхательная соль, немного гренок с маслом, восемь мятных леденцов и маленькая расческа. У джентльмена были полдюжины ярдов веревки, нож, три или четыре листа писчей бумаги, апельсин и фарфоровая кружка с его именем на ней.

— Каков может быть точный характер ваших планов, сэр? — сказал Коббс.

— Ехать дальше, — сказал мальчик, — утром и пожениться завтра.

— Вот как, сэр, — сказал Коббс. — Отвечало бы вашим взглядам, если бы я сопровождал вас?

Когда Коббс сказал это, они оба снова подпрыгнули от радости и закричали: «О, да, Коббс, да!»

— Ну, сэр, — сказал Коббс, — если вы извините меня за то, что мне приходится высказывать мнение, я бы порекомендовал следующее. Я знаком с пони, сэр, который, запряженный в фаэтон, который я мог бы одолжить, доставил бы вас и миссис Гарри Уолмер-младшую (я сам буду вести, если вы одобрите) к концу вашего путешествия за очень короткое время.

Они захлопали в ладоши и подпрыгнули от радости.

— Есть ли что-нибудь, что вам нужно прямо сейчас, сэр?

— Мы хотели бы пирожных после обеда, — ответил мастер Гарри, — и два яблока и джем. С обедом у нас должны быть тосты и вода. Но Нора привыкла к половине бокала смородинового вина на десерт, и я тоже.

— Это будет заказано в баре, сэр, — сказал Коббс.

— Коббс, есть ли хорошие места для прогулок в этом районе?

— Прошу прощения, сэр, — сказал Коббс, — есть Переулок Любви. И это приятная прогулка, и я буду горд показать ее вам и миссис Гарри Уолмер-младшей.

— Нора, дорогая, — сказал мастер Гарри, — надень свой чепчик, моя самая сладкая любимая, и мы пойдем туда с Коббсом.

Было очень приятно гулять по Переулку Любви, собирая водяные лилии, но ближе к вечеру они оба начали скучать по дому. Мастер Гарри держался благородно, но миссис Гарри Уолмер-младшая начала плакать: «Я хочу домой». Когда отец Гарри и мать Норы появились на сцене, все были счастливы. Гарри и Нора были на пути в Гретна-Грин, хотя они никогда туда не добирались.

НАША ШКОЛА

XXI НАША ШКОЛА

Дети, которые живут сейчас, счастливы тем, что у них есть школы, созданные для их счастья, а также для их умственного развития. Большинство школ, которые описывает Диккенс, были унылыми местами, такими как та, которую посещала Сисси Джупс. Однако были некоторые воспоминания, которые были не совсем неприятными, и мне нравится читать главу, которую он озаглавливает «Наша школа».

* * * * *

Кажется, что наши школы обречены быть игрушкой перемен. У нас есть слабые воспоминания о подготовительной дневной школе, которую мы тщетно искали и которая, должно быть, была снесена, чтобы проложить новую улицу, целую вечность назад. У нас есть смутные впечатления, едва доходящие до убеждения, что она была над лавкой красильщика. Мы знаем, что вы поднимались по ступенькам к ней; что вы часто сдирали колени, делая это; что вы обычно попадали ногой на скребок, пытаясь соскрести грязь с очень неустойчивого маленького ботинка. Хозяйка заведения не занимает места в нашей памяти; но, свирепствуя на одном вечном дверном коврике, в вечной прихожей, длинной и узкой, находится пухлый мопс с личной неприязнью к нам, который торжествует над временем. Лай этого зловещего мопса, определенный излучающий способ, которым он щелкал по нашим незащищенным ногам, ужасающая ухмылка его влажной черной морды и белых зубов, и наглость его хрустящего хвоста, закрученного как пастуший посох, — все это живет и процветает. Из иначе необъяснимой ассоциации его со скрипкой мы заключаем, что он был французского происхождения, и его звали Фидель. Он принадлежал какой-то женщине, в основном обитавшей в задней гостиной, чья жизнь, кажется нам, была поглощена нюханьем и ношением коричневого бобрового чепчика. Для нее он садился и балансировал пирожным на носу и не ел его, пока не досчитают до двадцати. Насколько мы верим, нас однажды позвали засвидетельствовать это представление; когда, не в силах, даже в свои более мягкие моменты, выносить наше присутствие, он мгновенно бросился на нас, вместе с пирожным.

Почему нечто в трауре, называемое «мисс Фрост», должно до сих пор связываться с нашей подготовительной школой, мы не можем сказать. Мы не сохранили никакого впечатления о красоте мисс Фрост — если она была красива; или о ментальном обаянии мисс Фрост — если она была образована; однако ее имя и ее черное платье занимают прочное место в нашей памяти. Столь же безличный мальчик, чье имя уже давно неизменно сформировалось в «мастер Моулс», не может быть вытеснен из нашего мозга. Не сохраняя никакого мстительного чувства к Моулсу — вообще никакого чувства, на самом деле, — мы делаем вывод, что ни он, ни мы не могли любить мисс Фрост...

Но школа, которая была нашей школой до того, как пришла железная дорога и опрокинула ее, была совсем другим местом. Мы были достаточно взрослыми, чтобы нас перевели на Вергилия, когда мы пошли туда, и получать призы за разнообразие полировки, на которой давно накопилась ржавчина. Это была школа некоторой известности в своем районе — никто не мог сказать почему — и мы имели честь достичь и удерживать почетную позицию первого ученика. Мастер, как предполагалось среди нас, ничего не знал, а один из помощников, как предполагалось, знал все. Мы до сих пор склонны думать, что первое предположение совершенно верно.

У нас есть общее представление, что ее субъект был в кожевенном деле и купил нас — имея в виду нашу школу — у другого владельца, который был чрезвычайно образован. Имело ли это убеждение какое-либо реальное основание, мы вряд ли когда-нибудь узнаем сейчас. Единственными отраслями образования, с которыми он проявлял хоть какое-то знакомство, были управление и телесные наказания. Он всегда расчерчивал тетради по арифметике раздутой линейкой из красного дерева, или бил ладони нарушителей тем же дьявольским инструментом, или злобно подтягивал пару панталон одной из своих больших рук, а другой наказывал владельца тростью. Мы не сомневаемся, что это занятие было главным утешением его существования.

Глубокое уважение к деньгам пронизывало нашу школу, которое, конечно, исходило от ее начальника. Мы помним идиотичного пучеглазого мальчика с большой головой и бесконечными полукронами, который внезапно появился как пансионер, живущий в гостиной, и, по слухам, прибыл морем из какой-то таинственной части земли, где его родители купались в золоте. Его обычно называли «мистер» начальник, и говорили, что он питается в гостиной стейками и подливкой; также пьет смородиновое вино. И он открыто заявлял, что если ему когда-нибудь откажут в булочках и кофе на завтрак, он напишет домой в ту неизвестную часть земного шара, откуда он приехал, и заставит себя отозвать в регионы золота. Его не сажали ни в какой класс, но он учился один, так мало, как ему хотелось — а хотелось ему очень мало — и среди нас было убеждение, что это потому, что он был слишком богат, чтобы его «опускать». Его особое обращение и наша смутная ассоциация его с морем, штормами, акулами и коралловыми рифами послужили причиной того, что самые дикие легенды распространялись как его история. Трагедия в белых стихах была написана на эту тему — если наша память нас не обманывает, рукой, которая сейчас записывает эти воспоминания, — в которой его отец фигурировал как пират и был застрелен за объемный каталог злодеяний: сначала сообщив жене секрет пещеры, в которой хранилось его богатство и из которой теперь исходили полукроны его единственного сына. Дамблдон (имя мальчика) был представлен как «еще не рожденный», когда его храбрый отец встретил свою судьбу; и отчаяние и горе миссис Дамблдон по поводу этого бедствия были трогательно представлены как ослабившие ум пансионера. Это произведение было встречено с большим одобрением и дважды исполнялось за закрытыми дверями в столовой. Но оно стало известно, было изъято как клеветническое и привело несчастного поэта к суровому наказанию. Года через два, внезапно, однажды, Дамблдон исчез. Шептались, что сам начальник отвез его в доки и отправил обратно на Испанский Мейн; но ничего определенного об его исчезновении никогда не было известно. В этот час мы не можем полностью отделить его от Калифорнии.

Наша школа была довольно известна своими загадочными учениками. Был там еще один — грузный молодой человек с большими серебряными часами в двойном корпусе и толстым ножом, рукоятка которого представляла собой настоящий набор инструментов. Он необъяснимым образом появился однажды за отдельной партой, установленной вплотную к парте Начальника, с которым вел доверительные беседы. Он жил в гостиной, выходил на прогулки и никогда не обращал на нас ни малейшего внимания — даже на нас, старших учеников, — разве что мог отвесить нам пинок с выражением неодобрения или мрачно сорвать с нас шляпу и выбросить ее, когда встречал нас на улице; эту неприятную церемонию он всегда проделывал на ходу, даже не удостаивая нас тем, чтобы остановиться. Некоторые из нас верили, что его познания в классических науках были потрясающими, но вот чистописание и арифметика хромали, и он пришел сюда, чтобы их подтянуть; другие полагали, что он собирается открыть свою школу и заплатил Начальнику «двадцать пять фунтов сразу» за право наблюдать за работой нашей школы. Более мрачные натуры даже говорили, что он собирается купить нас; на случай такого поворота событий были организованы заговоры с целью массового побега. Однако он этого так и не сделал. Пробыв у нас четверть, в течение которой, несмотря на пристальное наблюдение, его никогда не видели за каким-либо занятием, кроме как за изготовлением перьев из гусиных, написанием мелким почерком в секретной папке и вырезанием ножом отметин на своей парте, он тоже исчез, и место его больше не знало.

Был там еще один мальчик, светловолосый, кроткий, с нежным цветом лица и густыми вьющимися волосами, который, как мы выяснили или думали, что выяснили (сейчас мы понятия не имеем, да и тогда, вероятно, не имели, на каком основании, но это конфиденциально передавалось из уст в уста), был сыном виконта, бросившего его прекрасную мать. Считалось, что если бы он получил свои права, то имел бы двадцать тысяч в год. И что если бы его мать когда-нибудь встретила отца, она застрелила бы его из серебряного пистолета, который всегда носила с собой, заряженным до краев, именно для этой цели. Он был очень интересной темой для разговоров. Как и молодой мулат, про которого всегда верили (хотя он был очень любезен), что у него где-то припрятан кинжал. Но нам кажется, что их обоих в целом затмил другой мальчик, который утверждал, что родился двадцать девятого февраля и у него бывает только один день рождения в пять лет. Мы подозреваем, что это был вымысел, но он жил этим все то время, что был в нашей школе.

Основной валютой в нашей школе был грифель для грифельной доски. Он имел какую-то необъяснимую ценность, которая никогда не была установлена и не приведена к какому-либо стандарту. Иметь большой запас грифеля означало каким-то образом быть богатым. Мы часто раздавали его в качестве благотворительности и преподносили как драгоценный дар нашим избранным друзьям. Когда приближались каникулы, собирались пожертвования для тех мальчиков, чьи родственники были в Индии и к которым обращались под общим названием «каникулярные сидельцы», — в качестве подходящих знаков внимания, которые должны были оживить и утешить их в их бездомном состоянии. Лично мы всегда вносили эти знаки симпатии в виде грифеля и всегда чувствовали, что это будет для них утешением и сокровищем.

Наша школа славилась белыми мышами. Чечетки, коноплянки и даже канарейки содержались в партах, ящиках столов, шляпных коробках и других странных убежищах для птиц, но белые мыши были самым популярным «товаром». Мальчики дрессировали мышей гораздо лучше, чем учителя дрессировали мальчиков. Мы помним одну белую мышь, которая жила в обложке латинского словаря, бегала по лестницам, возила римские колесницы, носила на плече мушкеты, крутила колеса и даже весьма достойно выступала на сцене в роли Собаки из Монтаржи. Она могла бы достичь больших высот, если бы не имела несчастья сбиться с пути во время триумфального шествия к Капитолию, когда она упала в глубокую чернильницу, окрасилась в черный цвет и утонула. Мыши были поводом для самого изобретательного инженерного творчества при строительстве их домиков и инструментов для выступлений. Та знаменитая мышь принадлежала компании владельцев, некоторые из которых с тех пор построили железные дороги, двигатели и телеграфы; председатель компании возводил мельницы и мосты в Новой Зеландии.

Учитель в нашей школе, который считался знающим все, в противовес Начальнику, который считался не знающим ничего, был костлявым, мягким на вид молодым человеком с лицом священнослужителя, одетым в поношенное черное. Шептались, что он влюблен в одну из сестер Макби (Макби жил неподалеку и был приходящим учеником) и, более того, что он «благоволит Макби». Насколько мы помним, он преподавал итальянский сестрам Макби в полувыходные дни. Однажды он ходил с ними в театр, надев белый жилет и цветок розы, что среди нас считалось равносильным предложению. Мы тогда были того мнения, что до последней минуты он ожидал, что отец Макби пригласит его на обед к пяти часам, а потому пренебрег собственным обедом в половине второго и в итоге остался ни с чем. Мы в своем воображении преувеличивали то, как сильно он расправился с холодным мясом отца Макби за ужином; и мы сошлись на том, что он был навеселе от вина с водой, когда вернулся домой. Но мы все любили его, потому что он хорошо понимал мальчиков и сделал бы школу гораздо лучше, если бы у него было больше власти. Он был учителем чистописания, математики, английского языка, составлял счета, чинил перья и делал все на свете. Он делил младших мальчиков с учителем латыни (их тайком прогоняли по их элементарным учебникам в свободное время, когда не было ничего другого), и он всегда заходил к родителям домой, чтобы узнать о здоровье заболевших мальчиков, потому что обладал джентльменскими манерами. Он был довольно музыкален и в какой-то далекий день оплаты счетов купил старый тромбон; но часть его была утеряна, и он издавал самые необычные звуки, когда он иногда пытался играть на нем по вечерам. Его каникулы никогда не начинались (из-за счетов) до тех пор, пока наши давно не заканчивались; но во время летних отпусков он совершал пешие прогулки с рюкзаком; а на Рождество ездил навестить отца в Чиппинг-Нортон, который, как мы все говорили (не имея на то никаких оснований), был мясником, торговавшим свининой, откормленной на молочных продуктах. Бедняга! Он был очень подавлен весь день в день свадьбы сестры Макби, а впоследствии считалось, что он благоволит Макби еще больше, хотя ожидалось, что он будет ему досаждать. Он умер двадцать лет назад. Бедняга!

Наши воспоминания о школе рисуют учителя латыни бесцветным, сгорбленным, близоруким человеком с костылем, который всегда мерз, постоянно закладывал лук в уши от глухоты, вечно демонстрировал края фланели под всей своей одеждой и почти всегда прижимал носовой платок к какой-нибудь части лица, совершая при этом вращательные движения. Он был очень хорошим ученым и прикладывал много усилий там, где видел интеллект и желание учиться: в противном случае, возможно, и нет. Наша память рисует его (если только его не доводили до бешенства) таким же лишенным энергии, как и цвета, — измученным и затравленным до монотонной слабости, — как человека, у которого лучшая часть жизни была выжата из него в мельнице мальчишек. Мы с ужасом вспоминаем, как однажды знойным днем он заснул перед маленьким тайным классом, и не проснулся, когда шаги Начальника тяжело раздались по полу; как Начальник разбудил его посреди страшной тишины и сказал: «Мистер Блинкинс, вы больны, сэр?»; как он покраснев ответил: «Сэр, отчасти так»; как Начальник сурово парировал: «Мистер Блинкинс, это не место, чтобы болеть» (что было очень, очень верно), и пошел обратно, торжественный, как призрак в «Гамлете», пока, заметив блуждающий взгляд, не высек того мальчика за невнимательность, счастливо выразив свои чувства к учителю латыни через посредство замены.