«Характеры»

Примечание переводчика: В связи с ошибкой в нумерации глав в оригинале (отсутствует глава II и нет номера у главы «О МОДЕ»), главы были перенумерованы следующим образом: I->I, III->II, IV->III, V->IV, VI->V, VII->VI, VIII->VII, IX->VIII, X->IX, XI->X, XII->XI, XIII->XII, (О МОДЕ)->XIII, XV->XIV, XVI->XV, XVII->XVI. Изображение на обложке создано переводчиком и является общественным достоянием.

«ХАРАКТЕРЫ»

ЖАНА

ДЕ ЛАБРЮЙЕРА

ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ.

Для Англии напечатано триста экземпляров этой книги, и двести экземпляров с американским выходными данными — для продажи в этой стране. Дополнительные тиражи печататься не будут.

№ 13

ЖАН ДЕ ЛАБРЮЙЕР

«ХАРАКТЕРЫ»

ЖАНА

ДЕ ЛАБРЮЙЕРА

В НОВОМ ПЕРЕВОДЕ НА АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК АНРИ ВАН ЛАНА

С введением, биографическим очерком и примечаниями

ИЛЛЮСТРИРОВАНО ДВАДЦАТЬЮ ЧЕТЫРЬМЯ ОФОРТАМИ Б. ДАММАНА И В. ФУЛЬКЬЕ

ЛОНДОН JOHN C. NIMMO 14, КИНГ-УИЛЬЯМ-СТРИТ, СТРЭНД, W.C. 1885

СОДЕРЖАНИЕ.

PAGE INTRODUCTION11 BIOGRAPHICAL MEMOIR26 PREFACEi OF WORKS OF THE MIND7 OF PERSONAL MERIT39 OF WOMEN58 OF THE AFFECTIONS86 OF SOCIETY AND OF CONVERSATION100 OF THE GIFTS OF FORTUNE132 OF THE TOWN164 OF THE COURT183 OF THE GREAT221 OF THE SOVEREIGN AND THE STATE245 OF MANKIND271 OF OPINIONS328 OF FASHION377 OF CERTAIN CUSTOMS403 OF THE PULPIT442 OF FREETHINKERS459

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ.

Офорты — Портреты.

PAGE JEAN DE LA BRUYÈREFrontispiece MONTAIGNE23 DESCARTES151 LE BRUN236 LOUIS XIV.270 WILLIAM III.374 BOSSUET453 Офорты — Виньетки.

PAGE THE AUTHORi STUDY7 TIRED OUT39 THE TOILETTE58 AFFECTION86 SOCIETY100 RUSTIC COURTSHIP132 THE TUILERIES164 THE COURT183 THE GREAT221 10THE PRICE OF GLORY245 THE CONSULTATION271 DIFFERENT OPINIONS328 THE BIRD-FANCIER377 NOBLE AND CITIZEN403 MONK PREACHING442 BELIEF459

ВВЕДЕНИЕ.

У переводчиков принято заверять публику, что автор, которого они собираются представить — а порой и исказить, — один из величайших людей эпохи и что уже давно существует всеобщее желание познакомиться с таким выдающимся умом. Было бы оскорблением для французских ученых говорить так о Лабрюйере, ибо достоинства его «Характеров» общеизвестны; однако для тех, кто не столь хорошо знаком с нашим автором, я могу заметить, что он не столь сжат, афористичен, возвышен или глубок, как Паскаль или Ларошфуко, но зато он бесконечно более легок для чтения, поскольку всегда стремится угодить своим читателям и временами жертвует даже известной глубиной мысли ради достижения этой цели.

Лабрюйер тщательно подчеркивает, что никого не имитировал; Паскаль «подчиняет метафизику религии, объясняет природу души, ее страсти и пороки; рассуждает о великих и серьезных побуждениях, ведущих к добродетели, и стремится сделать человека христианином»; ум Ларошфуко, «просвещенный знанием общества и обладающий тонкостью, равной его проницательности, заметил, что себялюбие в человеке является причиной всех его заблуждений, и непрестанно атаковал его, где бы оно ни обнаруживалось; и эта единственная мысль, умноженная, так сказать, тысячью различных способов благодаря выбору слов и разнообразию выражений, всегда обладает прелестью новизны». Наш автор, напротив, открыто заявляет: «Я не хотел писать никаких максим, ибо они подобны моральным законам, и я признаю, что не обладаю ни достаточным авторитетом, ни гением законодателя».

Каков же замысел и идея книги «Характеры»? Пусть Лабрюйер ответит на это сам: «Из шестнадцати глав, составляющих ее, пятнадцать целиком посвящены выявлению заблуждений и нелепостей, присущих объектам человеческих страстей и склонностей, и разрушению тех препятствий, которые сначала ослабляют, а затем и вовсе гасят в людях познание Бога; поэтому данные главы являются лишь подготовительными к шестнадцатой, последней, в которой атакован и, возможно, разгромлен атеизм, в которой представлены доказательства существования Бога — по крайней мере, такие, какие способен воспринять слабый человек; в которой провидение Божие защищено от оскорблений и жалоб вольнодумцев».

Лабрюйер — не умозрительный моралист, а наблюдатель нравов, или, как он любит называть себя, философ, и прежде всего — философ-христианин, каким и подобает быть другу Боссюэ. Он первым сделал мораль привлекательной и стал рисовать характеры в литературной и утонченной манере; он не догматизирует и, прежде всего, не выказывает ни личной ненависти, ни яда; иными словами, пользуясь его собственными выражениями, он «возвращает публике то, что она ему одолжила».

За литературным образом люди часто ищут самого человека со всеми его страстями, симпатиями и антипатиями; отсюда и множество «Ключей» к «Характерам», опубликованных при жизни автора и после его смерти, в которых предпринимались попытки всякого рода аллюзий и высказывались всевозможные гипотетические объяснения.

О составителях «Ключей» Лабрюйер отзывается следующим образом:

«Они берут себе за правило, если возможно, обнаружить, к кому из их друзей или врагов могут относиться эти портреты; они пренебрегают всем, что кажется здравым замечанием или серьезным размышлением, хотя почти вся книга состоит из них; они не останавливаются ни на чем, кроме портретов или характеров, и, объяснив их на свой лад и вообразив, что нашли оригиналы, публикуют для всего мира длинные списки, или, как они их называют, “Ключи”, которые на самом деле являются “отмычками” и столь же бесполезны для них, сколь вредны для лиц, чьи имена расшифрованы, и для писателя, который является причиной этого, хотя и невольной».

И все же некоторые из этих «Ключей» оказались весьма полезны современным комментаторам и послужили для прояснения нескольких черт в «Характерах», которые в противном случае не были бы обнаружены.

Было бы нелепо отрицать, что Лабрюйер никогда не имел в виду конкретное лицо, очерчивая тот или иной характер, но, как он сам говорит: «Если бы мне позволили быть немного тщеславным, я был бы склонен полагать, что мои “Характеры” довольно хорошо изобразили людей вообще, поскольку они напоминают столь многих в частности; и поскольку каждый думает, что находит там своего соседа или соотечественника. Я действительно писал с натуры, но не всегда намеревался изобразить в своей книге “Характеры” того или иного индивида. Я не нанимался публике рисовать только такие портреты, которые были бы правдивы и похожи на оригиналы, опасаясь, что иногда их сочтут невероятными и покажутся они вымышленными или воображаемыми. Становясь еще более требовательным, я пошел дальше и брал одну черту у одного человека, другую — у другого, и из этих нескольких черт, которые могли бы встретиться в одном и том же лице, я рисовал правдоподобные портреты, стремясь не столько угодить читателю описанием характеров определенных людей или, как сказали бы недовольные, высмеиванием их, сколько показать ему, каких пороков следует избегать и каким примерам следовать».

Наш автор, следовательно, не желал изображать индивидов, но людей вообще; ибо человек одинаков во все времена и сезоны, и им движут одни и те же мотивы и страсти, хотя они оказывают различное влияние в разные эпохи, приводят к разным результатам у многих народов и даже действуют не совсем одинаково в разных столетиях, климатах и при неоднородных обстоятельствах. Он не имел намерения представлять ряд исторических событий, но стремился изобразить французов конца XVII века такими, какими они жили, дышали и двигались; не движимыми яростными симпатиями и антипатиями, как участники Лиги или Фронды, и не наполненными важностью своих собственных чрезмерных индивидуальностей. Читая его, мы видим перед своим мысленным взором покорных подданных Людовика XIV, рабски повинующихся «Королю-Солнцу», признающих, что Король не может ошибаться, становящихся набожными, чтобы угодить Его Величеству и мадам де Ментенон, открывающих эпоху придворного лицемерия, принимающих принцип «одна религия в одном государстве» и видящих, как королевское солнце постепенно клонится к закату, а звезда Вильгельма III восходит.

Примечания к настоящему изданию, полагаю, необходимы, чтобы помочь проиллюстрировать жизнь ушедшей эпохи, ибо «никакие обычаи или нравы не вечны, но меняются со временем... Ничто не может быть более чуждым нашим нравам, чем все эти вещи; но расстояние во времени заставляет нас ценить их». Сами «Характеры», как и примечания, представляют собой «историю... времен», когда обычным делом была «продажа должностей; то есть власть защищать невинность, наказывать виновных и вершить правосудие в мире покупалась за наличные деньги, как ферма». Они также познакомят моих читателей с «великим городом», который в конце XVII века был «лишен каких-либо общественных мест, бань, фонтанов, амфитеатров, галерей, портиков или общественных прогулок, и это столица могущественного королевства; им расскажут о людях, вся жизнь которых проходила в хождении из одного дома в другой; о порядочных женщинах, которые не держали ни лавок, ни гостиниц, но чьи дома были открыты для тех, кто платил за вход, и где они могли выбирать между костями, картами и другими играми, где шло пиршество и которые были весьма удобны для всякого рода общения. Им сообщат, что люди толпились на улице только для того, чтобы казаться занятыми; что не было ни разговоров, ни сердечности, но что они были сбиты с толку и, так сказать, встревожены грохотом карет, которых им приходилось избегать и которые мчались по улицам, словно за приз на скачках. Люди узнают, без особого удивления, что во времена общественного мира и спокойствия жители ходили в церковь и посещали дам и своих друзей, нося при этом наступательное оружие; и что едва ли нашелся бы хоть один, у кого не болталось бы на боку то, чем можно убить другого человека одним ударом».

Лабрюйер, хотя и проницательный наблюдатель, обладает дерзостью новатора, но всегда остается очень осторожным в своем языке. Когда время от времени чувства берут над ним верх, он выражает свое мнение как мужчина и атакует пороки своего века с такой смелостью, которую не превзошел никто из его современников. Почти вся его глава «О благах фортуны» — это атака на финансистов; в главе «О сильных мира сего» он, безусловно, не льстит придворным, в то время как сам никогда не претендует на то, чтобы быть кем-то иным, кроме как «плебеем», и почти всегда встает на сторону своего класса. Если он и льстит королю, то потому, что считает его необходимым для государства, и, возможно, также потому, что желает иметь защитника от множества врагов, которых нажила его книга. Он был, кроме того, очень осторожен, и в бесконечных изменениях, которые он вносил в различные издания «Характеров», опубликованные при его жизни, он лишь изредка отравлял жало, которое выпустил, или хвастался этим, если делал так. Хотя он затронул все человеческие страсти, он не натравливал один класс на другой — задача, которая была оставлена так называемым философам XVIII века.

Стиль Лабрюйера был воспет компетентными судьями за его лаконичность и живописность; он всегда использует нужное слово в нужном месте, точен в своих выражениях, разнообразен в мыслях, обладает богатым воображением и, следовательно, может быть назван совершенным литературным художником. Несколько слов и выражений, которые я заметил, устарели или изменили свое значение, но «Характеры», я думаю, будут читаться еще многие века, будут казаться весьма занимательными и, что нельзя сказать о произведениях каждого классического французского автора, будут нравиться тем больше, чем чаще их перечитывают. Если иногда один из характеров изображен с излишними деталями, то это потому, что он взят не с одного человека, а составлен из ряда проницательных и умных наблюдений, сделанных над разными лицами; и поэтому наш автор называет их «Характерами», а не «портретами».

После смерти Лабрюйера появилось много изданий «Характеров»; я сверил и сравнил лучшие из них, среди которых те, что были отредактированы г-ном Г. Сервуа и г-ном А. Шассаном, обязали меня многим. Я обязан этим двум изданиям многими примечаниями, а несколькими — изданиям г-д Дестайера и Эмарденкера.

Было опубликовано также несколько подражаний «Характерам», среди прочих «Маленький Лабрюйер, или Характеры и нравы детей этого века» и «Лабрюйер для слуг, предваряемый соображениями о состоянии домашнего служения в целом», оба за авторством того плодовитого автора, мадам де Жанлис, «Лабрюйер для молодежи» и аналогичная работа для «юных девиц», которые привлекают внимание странностью своих названий.

«Характеры» Лабрюйера также несколько раз переводились на английский язык.

1. Перевод, по-видимому, был опубликован в Лондоне еще в 1698 году.

2. «Характеры Теофраста», переведенные с французской версии г-на Лабрюйера Юстасом Баджеллом, эсквайром, Лондон, 1699; и другое издание той же работы, опубликованное в 1702 году.

3. «Характеры Теофраста» вместе с «Характерами века» Лабрюйера, с предисловием и ключом: Лондон, 1700.

4. «Характеры, или Нравы века» господина де Лабрюйера из Французской академии, переведенные на английский язык несколькими авторами, с «Характерами Теофраста», переведенными с греческого, и предисловием к ним господина де Лабрюйера, третье издание, исправленное и дополненное, с Ключом, вставленным на полях: Лондон, Лич, 1702.

5. Сочинения господина де Лабрюйера, содержащие: I. Моральные характеры Теофраста; II. Характеры, или Нравы настоящего века; III. Речь г-на Лабрюйера при вступлении во Французскую академию; IV. Отчет о жизни и сочинениях г-на Лабрюйера, написанный господином Костом, с оригинальной главой «Об образе жизни с великими людьми», написанной по методу г-на Лабрюйера Н. Роу, эсквайром. Этот перевод, по-видимому, был очень успешным, ибо шестое издание, единственное, которое я видел, было опубликовано в двух томах в 1713 году: Лондон, Э. Керлл.

6. Моральные характеры Теофраста, Г. Гейли: Лондон, 1725.

7. Сочинения г-на де Лабрюйера в двух томах, к которым добавлены Характеры Теофраста, а также «Образ жизни с великими людьми», написанный по методу Лабрюйера Н. Роу, эсквайром: Лондон, Дж. Белл, 1776.

Я ознакомился с изданием, упомянутым в № 2 и напечатанным в 1702 году, в котором нападки Лабрюйера на Вильгельма III в главе «О мнениях», §§ 118 и 119, опущены; шестым изданием «Характеров», указанным в № 5 и опубликованным в 1713 году; и изданием, упомянутым в № 7.

В «Объявлении о новом издании» 1713 года, напечатанном вместе с «Характерами», говорится: «Мы добились того, чтобы последнее английское издание было сверено дословно с последним парижским изданием (которое является девятым), и... все Дополнительные размышления... мы перевели и добавили к настоящему изданию; и чтобы оно было как можно более полным, мы не побоялись перевести даже те части, которые на первый взгляд могут, возможно, не понравиться некоторым, кто питает справедливое почтение к памяти нашего Славного Избавителя, покойного короля Вильгельма». Речь Лабрюйера при вступлении во Французскую академию была в этом издании «переведена на английский язык М. Озеллом».

В издании 1776 года «части», отражающие Вильгельма III, снова опущены. Оно сильно отличается от издания 1713 года и посвящено достопочтенному Генри, графу Линкольну, аудитору Казначейства, рыцарю благороднейшего ордена Подвязки и т. д.

В старых переводах можно найти много ошибок, но я постарался их исправить; и я никогда не стеснялся заимствовать любые выражения, обороты мысли или даже страницы из любого или всех переводов моих предшественников, когда обнаруживал, что не могу их улучшить.

Переводы «Характеров» появлялись на нескольких других языках; четыре из них были опубликованы на немецком языке, последний напечатан в 1872 году, в то время как заключительная глава книги Лабрюйера «О вольнодумцах» уже вышла в немецком облачении в 1739 году; более того, книга Лабрюйера была переведена дважды на итальянский язык, один раз на испанский и один раз на русский.

Подражания «Характерам» на английском языке — это:

1. «Английский Теофраст, или Нравы века, будучи современными Характерами Двора, Города и Столицы», Бойер: Лондон, 1692 и 1702.

2. Глава «Об образе жизни с великими людьми», написанная по методу г-на Лабрюйера Н. Роу, уже упомянутая.

3. Подражания Характерам Теофраста: Лондон, 1774.

Я полагаю, что автором «Английского Теофраста» был г-н Абель Бойер, составитель известного словаря, родившийся в Кастре в 1664 году, который бежал в Англию после отмены Нантского эдикта и умер в Челси в 1729 году.

Прямое влияние сочинений Лабрюйера на английскую литературу проследить нелегко. Свифт, возможно, изучал его, хотя никогда не упоминает его, как, возможно, и Энтони Купер, третий граф Шефтсбери, «который говорил по-французски так бегло и с таким совершенным акцентом, что во Франции его часто принимали за уроженца». Я рискну предположить, что Аддисон и Стил также были знакомы с нашим французом; но английский автор, который по выражению, обороту мысли, искусству изображения характера и по своему сочетанию серьезности и фамильярности наиболее похож на него, — это доктор богословия Р. Саут, пребендарий Вестминстера и каноник Крайст-Черч, и все же он писал до Лабрюйера и, следовательно, не мог ему подражать.

Я не знаю, знал ли Лабрюйер английский, хотя его преемник во Французской академии утверждает, что он говорил на нескольких иностранных языках; он был хорошо знаком с немецким, итальянским и, думаю, также с испанским; не знаю также, были ли какие-либо проповеди доктора Саута опубликованы отдельно до того, как Лабрюйер написал свою книгу, и мог ли он их видеть. Я бы предположил, что он никогда не читал ни одной из них.

Шесть портретов, украшающих эти тома, были специально выгравированы для этого издания г-ном Б. Дамманом, в то время как портрет Лабрюйера и виньетки в начале каждой главы были нарисованы и выгравированы г-ном В. Фулькье.

В биографическом очерке о Лабрюйере я изложил только то, что о нем известно, а известно очень мало.

АНРИ ВАН ЛАН.

БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

О

ЖАНЕ ДЕ ЛАБРЮЙЕРЕ.

Долгое время считалось само собой разумеющимся, что наш автор впервые увидел свет в Дурдане, небольшом городке в департаменте Сена и Уаза, но лишь недавно было обнаружено, что он родился в Париже в августе 1645 года. Его отец, Луи де Лабрюйер, был контролером городских рент, своего рода сборщиком городских налогов, в то время как его мать, Элизабет Амонен, принадлежала к почтенной семье парижских буржуа. Его дед и прадед по отцовской линии, убежденные сторонники Лиги, были изгнаны из Франции, когда Генрих IV взошел на престол. Возможно, поэтому чувства, которые наш автор питал к народу, можно объяснить атавизмом. Младший брат его отца и крестный отец нашего автора, очень богатый человек и, скорее всего, ростовщик, а также заинтересованный в откупе определенных налогов, по-видимому, не произвел благоприятного впечатления на своего крестника, ибо последний всегда нападает на откупщиков доходов.

Жан де Лабрюйер получил образование у ораторианцев в Париже и за два года до смерти отца, в июне 1664 года, получил степень лиценциата права в Орлеанском университете. Он стал адвокатом, но в 1673 году, в возрасте двадцати восьми лет, оставил адвокатуру и купил примерно за 24 000 ливров должность казначея финансов в округе Кан в Нормандии. В Кане было пятнадцать казначеев, из которых лишь некоторые были обязаны проживать там, но все становились дворянами в силу своей должности и получали как нерезиденты ежегодное жалованье около 2500 ливров. Лабрюйер купил это казначейство у некоего Жозефа Метезо, который, как говорят, был родственником Боссюэ по браку, но это совсем не доказано; и в 1686 году, примерно за два года до того, как он собирался опубликовать «Характеры», и когда он уже некоторое время был одним из учителей герцога де Бурбона, внука принца Луи де Конде, он снова продал свою должность за 18 000 ливров Шарлю-Франсуа де ла Бонду, сеньору д'Ибервилю.

По рекомендации Боссюэ Лабрюйер в 1684 году был назначен учителем истории герцога де Бурбона и оставался у Конде двенадцать лет, до самой своей смерти. Он обучал своего ученика не только истории, но также географии, литературе и философии; однако его уроки, по-видимому, не произвели большого впечатления, и, кроме того, они длились недолго, ибо юный герцог женился в 1685 году на дочери мадам де Монтеспан и Людовика XIV, и Лабрюйер получил тогда назначение на должность дворянина при Анри Жюле, герцоге де Бурбоне, отце своего бывшего ученика.

Почему Лабрюйер когда-либо принял должность учителя, а впоследствии «дворянина при особе», в настоящее время выяснить невозможно; возможно, он претерпел превратности судьбы, которые вынудили его зарабатывать на жизнь, но в любом случае он наилучшим образом использовал свое пребывание в знатной семье, изучая персонажей, чьи пороки и нелепости он так восхитительно изобразил. Живя у Конде в их особняке в Париже, в их загородных резиденциях в Шантийи и Сен-Море, или когда они посещали Двор, в Версале, Марли, Фонтенбло или Шамборе, среди знатных и высокородных людей страны, не считаясь одним из них, он имел лучшую возможность проникнуть в характеры тех людей, которые расхаживали в ярких нарядах и господствовали над простой толпой, выпрашивая должности или достоинства; и наблюдать, что эти люди не превосходили «простой народ» ни чувствами, ни интеллектом.

Все свои размышления и наблюдения он расположил под определенным количеством заголовков, назвал все это «Характерами» и прочитал некоторые отрывки нескольким своим друзьям, которые, по-видимому, не были ими сильно впечатлены. Но это не обескуражило Лабрюйера; он перевел на французский язык «Характеры» Теофраста, греческого философа перипатетической школы, преемника Аристотеля на посту главы Академии, который, по-видимому, жил примерно до 285 года до н. э., написал к ним предисловие, в котором проявил больше сатирической силы, чем в любом из других своих произведений, и решил опубликовать свой перевод, напечатав в качестве своего рода приложения свои собственные «Характеры» в конце. Однажды, когда Лабрюйер сидел в лавке некоего книготорговца по имени Мишалле, которую посещал почти ежедневно, и играл с маленькой дочерью лавочника, он вынул из кармана рукопись «Характеров» и сказал Мишалле, что тот может напечатать ее, если хочет, и оставить себе прибыль, если таковая будет, в качестве приданого для ребенка. Книготорговец некоторое время колебался, но в конце концов опубликовал ее, и продажа была настолько большой, что он выпускал одно издание за другим так быстро, как только мог.

Несомненно, публикация «Характеров» в 1688 году нажила автору много врагов, но он спокойно продолжал свой путь и увеличивал количество своих параграфов в течение оставшейся части жизни.

В 1691 году он попытался быть избранным членом Французской академии и стать преемником Бенсерада, но потерпел неудачу благодаря количеству своих врагов, среди которых, вероятно, Фонтенель и Тома Корнель, племянник и брат великого поэта Пьера Корнеля, были наиболее активны; однако в 1693 году он был избран, не совершив обычных визитов к академикам, чтобы выпросить их голоса, хотя его друзья, Расин, Буало, государственный секретарь де Поншартрен и другие, использовали все свое влияние, чтобы обеспечить его выдвижение.

Речь, которую он произнес при своем приеме, по-видимому, не вызвала всеобщего удовлетворения, ибо Лабрюйер защищал сторонников классической школы и нападал на сторонников современной, провозгласил Буало рассудительным критиком и едва ли признал Корнеля равным Расину. Эта речь, предваряемая очень сатирическим предисловием, в котором он высмеивал своих врагов под именем «Теобальдов», была опубликована в восьмом издании «Характеров».

Но если у него были злейшие враги, то были и верные друзья, среди которых, помимо уже названных мною прославленных людей, следует считать: Фелипо, сына де Поншартрена; маркиза де Терма; Боссюэ и его племянника аббата Боссюэ; Фенелона; де Мальзье; Ренодо; де Валинкура; Ренье-Демаре; Ла Лубера и Буйе, почти всех нынешних или будущих членов Французской академии; поэта Сантейя и историка Катона де Кура.

Мы почти ничего не знаем наверняка о характере Лабрюйера, кроме тех проблесков, которые мы получаем время от времени в его книге, или того, что рассказывается о нем в некоторых письмах и сочинениях его друзей и врагов. Он был холост и, по-видимому, был человеком скромного нрава, любившим свои книги и своих друзей, вежливым в обращении и готовым помочь. Я полагаю, ему должно было быть иногда тяжело зависеть от такого фантастического, подозрительного, полубезумного человека, каким был отец его бывшего ученика, особенно после смерти великого Конде, которая произошла 8 декабря 1686 года, а также не нравилось быть время от времени мишенью для придворных, его интеллектуальных подчиненных, но аристократических начальников; поэтому он часто молчал из страха, что над ним будут смеяться.

Ему было едва пятьдесят, когда, согласно некоторым сообщениям, он внезапно оглох; несколько дней спустя, в ночь на 10 мая 1696 года, он скончался от апоплексического удара в особняке Конде в Версале.

В 1699 году были опубликованы некоторые «Диалоги о квиетизме», приписываемые Лабрюйеру; но поскольку редактор, аббат дю Пен, признал, что частично изменил их, а также добавил некоторые свои, трудно судить, какова была первоначальная доля нашего автора в их сочинении.

Существует только двадцать одно подлинное письмо Лабрюйера, из которых семнадцать находятся в коллекции герцога д'Омаля в Туикенеме.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

«Admonere voluimus, non mordere; prodesse, non lædere; consulere moribus hominum, non officere».

Предмет этой работы заимствован у публики, и теперь я возвращаю ей то, что она мне одолжила; справедливо, что, закончив всю работу с величайшим вниманием к истине, на которое я способен и которого она от меня заслуживает, я должен вернуть ее. Мир может не спеша рассматривать свой портрет, написанный с натуры, и может исправить любые недостатки, которые я затронул, если осознает их. Это единственная цель, которую человек должен ставить перед собой в писательстве, хотя он ни в коем случае не должен ожидать успеха; однако, пока люди не испытывают отвращения к пороку, мы также никогда не должны уставать увещевать их; они, возможно, стали бы хуже, если бы не порицание или упрек, и отсюда необходимость проповедовать и писать. Ни ораторы, ни авторы не могут скрыть радости, которую они испытывают, когда им аплодируют, тогда как они должны краснеть, если не стремятся ни к чему иному, кроме похвалы в своих речах или сочинениях; кроме того, самое верное и наименее сомнительное одобрение — это изменение и возрождение в нравах их читателей и слушателей. Мы не должны ни писать, ни говорить иначе, как для того, чтобы наставлять; однако, если нам случается понравиться, мы не должны сожалеть об этом, поскольку таким образом мы делаем эти поучительные истины более приятными и приемлемыми. Когда, следовательно, в книгу проскальзывают мысли или размышления, которые не столь остроумны, хорошо написаны или ярки, как другие, хотя они, кажется, были вставлены ради разнообразия, как отдых для ума или чтобы привлечь его внимание к тому, что последует, читатель должен отвергнуть их, а автор — удалить, если только они не привлекательны, привычны, поучительны и приспособлены к способностям обычных людей, которыми мы ни в коем случае не должны пренебрегать.

Это один из способов уладить дела; есть другой, на который надеется мой собственный интерес; и это — не упускать из виду мое заглавие и всегда помнить, всякий раз, когда читается эта книга, что я описываю «Характеры или Нравы века»; ибо, хотя я часто беру их из французского двора и у людей моей собственной нации, они не могут быть ограничены каким-либо одним двором или страной, не нанося большого ущерба охвату и полезности моей книги и не отступая от замысла работы, который состоит в том, чтобы изобразить человечество в целом, а также от причин порядка моих глав и даже от определенной постепенной связи между размышлениями в каждой из этих глав. После этой столь необходимой предосторожности, последствия которой достаточно очевидны, я думаю, я могу протестовать против всякого негодования, жалоб, злонамеренной интерпретации, ложного применения и порицания, против безвкусных хулителей и сварливых читателей. Люди должны уметь читать, а затем держать язык за зубами, если не способны пересказать то, что прочли, и не более и не менее того, что прочли, что они иногда могут сделать; но этого недостаточно — они должны также желать сделать это. Без этих условий, которые внимательный и щепетильный автор имеет право требовать от некоторых людей в качестве единственной награды за свой труд, я сомневаюсь, должен ли он продолжать писать, если, по крайней мере, он предпочитает свое личное удовлетворение общественному благу и своему рвению к истине. Признаюсь, более того, что с 1690 года и до публикации пятого издания я разрывался между нетерпением придать своей книге более полную и лучшую форму, добавив новые Характеры, и страхом, как бы некоторые люди не сказали: «Неужели этим Характерам никогда не будет конца, и неужели мы никогда не увидим ничего другого от этого автора?» С одной стороны, несколько человек со здравым смыслом говорили мне: «Предмет солиден, полезен, приятен, неисчерпаем; дай Бог вам жить долго и трактовать его без перерыва, пока вы живы! что вы можете сделать лучше? Глупости человечества обеспечат вам том каждый год». Другие, опять же, с большим основанием заставляли меня опасаться непостоянства толпы и нестабильности публики, которой, однако, у меня есть веские причины быть довольным; они всегда внушали мне, что последние тридцать лет немногие читают иначе, как ради удовольствия от чтения, а не для того, чтобы совершенствоваться, и что, чтобы развлечь человечество, нужны свежие главы и новое заглавие; что эта вялость заполнила лавки и переполнила мир скучными и утомительными книгами, написанными в плохом стиле и без всякого ума, порядка или малейшей правильности, вопреки всякой морали или приличию, написанными в спешке и прочитанными таким же образом, и то лишь ради новизны; и что если я не могу сделать ничего иного, кроме как расширить разумную книгу, мне было бы гораздо лучше отдохнуть. Я принял нечто от обоих этих советов, хотя они и противоречили друг другу, и соблюдал беспристрастность, которая не вступала в конфликт ни с одним из них. Я не колебался добавить несколько свежих замечаний к тем, что уже удвоили объем первого издания моей книги; но, чтобы не обязывать публику читать снова то, что было напечатано ранее, чтобы добраться до нового материала и позволить им немедленно обнаружить то, что они только желали прочесть, я позаботился выделить эти вторые дополнения особым знаком ((¶)); я также подумал, что было бы не бесполезно выделить первые приращения другим и более простым знаком (¶), чтобы показать прогресс моих «Характеров», а также направить читателя в выборе, который он, возможно, пожелает сделать. И чтобы он не боялся, что я никогда не покончу с этими дополнениями, я добавил ко всей этой заботе искреннее обещание не предпринимать ничего подобного. Если кто-то обвиняет меня в нарушении слова, потому что я вставил в три последних издания изрядное количество новых замечаний, он может заметить, по крайней мере, что, добавляя новые к старым и полностью подавляя те различия, на которые указано на полях, я стремился не столько развлечь мир новинками, сколько, возможно, оставить потомкам книгу морали, более полную, более законченную и более правильную. В заключение, я не хотел писать никаких максим, ибо они подобны моральным законам, и я признаю, что не обладаю ни достаточным авторитетом, ни гением законодателя. Я также знаю, что преступил обычный стандарт максим, которые, подобно оракулам, должны быть короткими и сжатыми. Некоторые из моих замечаний таковы, другие более пространны; мы не всегда думаем о вещах одинаково, и мы описываем их столь же различным образом — фразой, аргументом, метафорой или какой-либо другой фигурой; параллелью или простым сравнением; рассказом, отдельной чертой, описанием или картиной; что и является причиной длины или краткости моих размышлений. Наконец, те, кто пишет максимы, хотят казаться непогрешимыми; я, напротив, позволяю любому сказать, что мои замечания не всегда верны, при условии, что он сам сделает лучшие.

I. О ПРОИЗВЕДЕНИЯХ УМА.

(1.) Спустя более семи тысяч лет, в течение которых жили люди, полагавшие, что мы приходим слишком поздно, чтобы сказать что-либо, что не было сказано ранее, самые тонкие и прекрасные идеи о морали и нравах были выметены до наших времен, и нам не остается ничего, кроме как собирать колосья после древних и самых способных среди современников.

(2.) Мы должны лишь стремиться сами думать и говорить правильно, не желая склонять других к нашему вкусу и мнениям; это было бы слишком великим предприятием.

(3.) Создать книгу — такое же ремесло, как сделать часы; чтобы стать автором, требуется нечто большее, чем интеллект. Некий магистрат собирался благодаря своим заслугам подняться до высшего юридического достоинства; он был человеком тонкого ума и опыта, но ему непременно нужно было напечатать трактат о морали, который был быстро раскуплен из-за своей нелепости.

(4.) Не так легко получить репутацию совершенным произведением, как повысить ценность посредственного благодаря уже приобретенной репутации.

(5.) Сатирическое произведение или книга анекдотов, распространяемая в частном порядке в рукописи из рук в руки, сходит за шедевр, даже когда она лишь посредственна; печать губит ее репутацию.

(6.) Уберите из большинства наших работ по морали «Обращение к читателю», «Посвятительное послание», «Предисловие», «Оглавление» и «Разрешение на печать», и едва ли останется достаточно страниц, чтобы заслужить название книги.

(7.) В некоторых вещах посредственность невыносима, как в поэзии, музыке, живописи и красноречии. Как мы мучаемся, когда слышим скучный монолог, произносимый напыщенным тоном, или посредственные стихи, прочитанные со всем пафосом жалкого поэта!

(8.) Некоторые поэты в своих трагедиях используют изрядное количество громко звучащих стихов, которые кажутся сильными, возвышенными и наполненными высокими чувствами. Их слушают с тревогой, с поднятыми глазами и разинутыми ртами, и думают, что они нравятся публике; и там, где их понимают меньше всего, ими восхищаются больше всего; у людей нет времени перевести дыхание, у них едва хватает времени воскликнуть и поаплодировать. Раньше, когда я был совсем молод, я воображал, что эти отрывки ясны и понятны актерам, партеру и галерке; что сами авторы понимают их, и что я, должно быть, очень туп, раз не понимаю, о чем идет речь. Но теперь я разочарован.

(9.) До настоящего времени существует едва ли какой-либо литературный шедевр, который был бы совместным трудом нескольких человек. Гомер написал «Илиаду», Вергилий — «Энеиду», Ливий — «Декады», а римский оратор — свои «Речи».

(10.) В искусстве есть высшая точка совершенства, как в Природе — точка доброты и завершенности. Тот, кто чувствует это и любит искусство, обладает совершенным вкусом; но тот, кто не чувствителен к этому и любит то, что ниже или выше этой точки, лишен вкуса. Таким образом, существует хороший и плохой вкус, и мы правы, обсуждая разницу между ними.

(11.) Люди вообще обладают большей живостью, чем суждением; или, говоря точнее, существует мало людей, чей интеллект сочетается с правильным вкусом и рассудительной критикой.

(12.) Жизни героев обогатили историю, а история украсила деяния героев; и поэтому я не могу сказать, больше ли обязаны историки тем, кто предоставил им столь благородные материалы, или те великие люди — своим историкам.

(13.) Куча эпитетов — лишь жалкая похвала. Только действия и манера их изложения говорят о похвале человеку.

(14.) Весь гений автора состоит в том, чтобы давать точные определения и хорошо рисовать. Только Моисей, Гомер, Платон, Вергилий, Гораций превосходят всех других писателей в своих выражениях и образах: выражать истину — значит писать естественно, сильно и тонко.

(15.) Люди были вынуждены сделать со стилем то, что они сделали с архитектурой; они полностью отказались от готического стиля, который варвары ввели в своих дворцах и храмах, и вернули дорический, ионический и коринфский ордера. То, что можно было увидеть только среди руин древнего Рима и почтенной Греции, стало модернизированным и теперь сияет в наших портиках и колоннадах. Так и в письме мы никогда не сможем достичь совершенства и, если возможно, превзойти древних, иначе как подражая им.

Сколько веков прошло, прежде чем люди смогли вернуться к вкусу древних в искусствах и науках и, наконец, снова взяли простой и естественный стиль.

Человек питается древними и умными современниками; он выжимает и осушает их, насколько это возможно; он пичкает ими свои работы; и когда, наконец, становится автором и думает, что может ходить самостоятельно, он возвышает голос против них и плохо обращается с ними, подобно тем крепким детям, выросшим сильными благодаря здоровому молоку, на котором они вскормлены, и которые бьют своих кормилиц.

Автор современных времен обычно доказывает, что древние уступают нам, двумя способами: разумом и примерами. Разум — это его собственное мнение, а примеры — его собственные сочинения.

Он признает, что древние, хотя они неравномерны и неточны, имеют много прекрасных отрывков; он цитирует их, и они настолько хороши, что его критика читается только ради них.

Некоторые способные люди высказываются в пользу древних против современных; но мы сомневаемся в них, так как они кажутся судьями в своем собственном деле, ибо их работы написаны настолько точно по образцу древности, что мы не можем принять их авторитет.

(16.) Мы должны любить читать наши работы тем, кто умеет их исправлять и ценить.

Тот, кто не хочет слушать никаких советов и не желает быть исправленным в своих писаниях, — законченный педант.

Автор должен с одинаковой умеренностью принимать все похвалы и все критические замечания в адрес своих произведений.

(17.) Среди всех различных выражений, которые могут передать наши мысли, есть только одно, которое является правильным. Нам не всегда так везет, чтобы попасть в него при письме или разговоре, но, тем не менее, такое, несомненно, существует, а все остальные слабы и не удовлетворяют культурного человека, который желает быть понятым.

Хороший автор, который пишет тщательно, часто обнаруживает, что выражение, которое он искал некоторое время и которого не знал, оказывается, когда наконец найдено, самым простым, самым естественным и тем, которое с наибольшей вероятностью могло прийти ему на ум спонтанно вначале.

Причудливые авторы часто подправляют свои работы. Поскольку их темперамент не всегда одинаков и варьируется при каждом случае, они вскоре становятся равнодушными к тем самым выражениям и терминам, которые им так нравились вначале.

(18.) Тот же здравый смысл, который заставляет автора писать хорошие вещи, заставляет его опасаться, что они недостаточно хороши, чтобы заслужить прочтение.

Поверхностный ум считает его сочинения божественными; человек здравомыслящий полагает, что пишет сносно.

(19.) Арист говорит: «Меня уговорили прочесть мои сочинения Зоилу, и я это сделал. Сначала они ему понравились, пока у него не было досуга их осудить; в моем присутствии он хвалил их холодно, а с тех пор не сказал о них ни единого доброго слова никому. Я извиняю его и не жду большего ни от одного автора; я даже жалею его за то, что он выслушал столько прекрасных вещей, которые не были его собственными».

Те люди, которые в силу своего положения избавлены от авторской ревности, имеют либо иные страсти, либо иные нужды, отвлекающие их и делающие равнодушными к чужим замыслам. Почти никто, будь то по складу характера, склонности или воле случая, не желает вкусить наслаждение, которое может дать совершенное произведение.

(20.) Удовольствие от критики отнимает у нас удовольствие быть глубоко тронутыми по-настоящему прекрасными вещами.

(21.) Многие люди осознают достоинства рукописи, которую им читают, но не решаются высказаться в ее пользу, пока не увидят, какой успех она возымеет в свете после публикации или что скажут о ней умные люди. Они не любят рисковать своим мнением и хотят, чтобы их увлекла толпа, чтобы их потащило за собой множество. Тогда они говорят, что были в числе первых, кто одобрил это произведение, и широкая публика разделяет их мнение.

Такие люди упускают лучшие возможности убедить нас в том, что они умны, проницательны и являются первоклассными критиками, способными действительно отличить хорошее от лучшего. Прекрасное произведение попадает им в руки; это первая книга автора, еще не успевшего приобрести громкое имя; нет ничего, что заранее располагало бы к нему, и, аплодируя его сочинениям, не заискиваешь и не льстишь сильным мира сего. Зелот, от тебя не требуется кричать: «Это шедевр; человеческий разум никогда не заходил дальше; человеческая речь не может воспарить выше; отныне мы будем судить о чьем-либо вкусе лишь по тому, что он думает об этой книге». Столь преувеличенные и оскорбительные выражения используют лишь просители пенсий или бенефиций, и они даже вредят тому, что действительно заслуживает похвалы и что хочется превознести. Почему бы просто не сказать: «Это хорошая книга»? Правда, вы говорите это тогда, когда вся Франция одобрила ее, равно как и иностранцы, а также ваши соотечественники, когда она напечатана по всей Европе и переведена на несколько языков, но тогда уже слишком поздно.

(22.) Некоторые люди, прочитав книгу, цитируют определенные отрывки, которых они не понимают до конца, и, более того, полностью меняют их характер тем, что привносят от себя. Эти отрывки, столь изуродованные и обезображенные, что они представляют собой не что иное, как их собственные выражения и мысли, они подвергают порицанию, утверждают, что они плохи, и мир соглашается с ними; но отрывок, который такие критики думают, что цитируют, а на деле нет, ничуть не становится от этого хуже.

(23.) «Каково ваше мнение о книге Гермодора?» — «Что она скверно написана», — отвечает Антим. — «Скверно написана! Что вы имеете в виду, сударь?» — «Именно то, что говорю, — продолжает он, — это не книга, по крайней мере, она не заслуживает того, чтобы о ней говорили». — «Вы ее читали?» — «Нет», — отвечает Антим. Почему он не добавляет, что Фульвия и Мелания осудили ее, не читая, и что он друг этих двух дам?

(24.) Арсен с высоты собственной мудрости созерцает людей и с той вершины, с которой он их обозревает, кажется, пугается их ничтожности. Хвалимый, превозносимый и вознесенный до небес некими лицами, которые взаимно пообещали восхищаться друг другом, он воображает, хотя и обладает некоторыми достоинствами, что обладает ими в той мере, в какой может обладать любой человек, чего никогда не будет; его ум, занятый и наполненный возвышенными идеями, едва находит время, чтобы изрекать некие оракулы; возвышенный своим характером над людскими суждениями, он оставляет вульгарным душам достоинство вести размеренную и однообразную жизнь, будучи ответственным за свои перемены лишь перед кругом друзей, которые им поклоняются. Только они знают, как судить, мыслить, писать, и только они должны писать; нет такого литературного произведения, как бы хорошо оно ни было принято миром и как бы всецело ни нравилось людям культуры, которое он бы одобрил, более того, которое он снизошел бы прочесть; он не способен исправиться под влиянием этого портрета, который даже не будет им прочитан.

(25.) Теокрины знает немало бесполезных вещей; он своеобразен в своих суждениях и менее глубок, чем методичен; он упражняет только свою память, рассеян, презрителен и кажется постоянно посмеивающимся про себя над теми, кого считает ниже себя. Случайно я однажды прочел ему кое-что из своего: он выслушал до конца, а затем заговорил о некоторых своих собственных сочинениях. «Но что он сказал о ваших?» — спросите вы меня. «Я уже сказал вам; он говорил со мной только о своих».

(26.) Самое совершенное литературное произведение было бы сведено к нулю придирчивой критикой, если бы автор прислушивался ко всем критикам и позволял каждому вычеркнуть отрывок, который ему меньше всего нравится.

(27.) Опыт говорит нам, что если найдется десять человек, которые вычеркнули бы мысль или выражение из книги, мы легко найдем такое же число тех, кто будет настаивать на том, чтобы их вернули обратно. Последние воскликнут: «Зачем подавлять такую мысль? Она нова, прекрасна и удивительно хорошо выражена». Первые, напротив, будут утверждать, «что они опустили бы такую идею или выразили бы ее иначе». «В вашей работе, — говорят первые, — есть очень удачная фраза, которая наиболее естественно передает то, что вы хотели сказать». Вторые утверждают, «что некое слово рискованно и, более того, не передает точного смысла, который вы, возможно, желали придать». Именно об одной и той же мысли и об одном и том же слове спорят эти люди; и все же они все критики или слывут таковыми. Что же тогда остается делать автору, как не рискнуть, в таком затруднении, последовать совету тех, кто одобряет отрывок.

(28.) Серьезный автор не обязан ломать голову над всеми глупыми высказываниями, непристойными замечаниями и дурными словами, которые произносятся, или над глупыми толкованиями, которые некоторые люди придают определенным отрывкам его сочинений; тем более он не должен их подавлять. Он убежден, что как бы осторожен ни был человек в своих писаниях, плоские шутки жалких шутов — зло неизбежное, поскольку они часто лишь превращают лучшее в посмешище.

(29.) Если верить некоторым людям быстрого и решительного ума, слова были бы даже излишни для выражения чувств; знаков было бы достаточно, чтобы обратиться к ним, или мы могли бы быть поняты, не говоря ни слова. Как бы вы ни старались писать сжато и лаконично, и какой бы репутацией вы ни обладали, они сочтут вас многословным. Вы должны позволить им самим все додумывать и писать только для них. Они понимают целую фразу, прочитав первое слово, и целую главу по одной фразе. Им достаточно услышать лишь кусочек вашей работы, они знают все и понимают целое. Множество загадок было бы для них забавным чтением; они сожалеют, что жалкий стиль, который их восхищает, становится редким и что так мало авторов его используют. Сравнения с рекой, текущей быстро, хотя спокойно и равномерно, или с пожаром, который, раздуваемый ветрами, распространяется вдалеке в лесу, где он пожирает дубы и сосны, не дает им ни малейшего представления о красноречии. Покажите им фейерверк, чтобы изумить их, или вспышку молнии, чтобы ослепить их, и они обойдутся без чего-либо прекрасного или красивого.

(30.) Какая колоссальная разница между прекрасным произведением и тем, что совершенно или правильно. Я не знаю, существует ли еще хоть одно из последних. Возможно, необыкновенным умам менее трудно натолкнуться на великое и возвышенное, чем избежать всякого рода ошибок. «Сид» при своем первом появлении был встречен всеобщим восхищением; он поднялся вопреки власти и политике, которые тщетно пытались его подавить. Люди знатные и широкая публика, хотя и всегда разделенные в своих мнениях и чувствах, были на его стороне; они учили его наизусть, чтобы опережать актеров, которые его исполняли. «Сид», короче говоря, — одна из прекраснейших поэм, когда-либо написанных, и одна из лучших критических статей на любую тему — это статья о «Сиде».

(31.) Когда после прочтения произведения в вашем уме возникают более возвышенные мысли и вас воодушевляют благородные и искренние чувства, не ищите никакого другого правила, чтобы судить о нем; оно прекрасно и написано мастерски.

(32.) Капис, который претендует на роль судьи стиля и воображает, что пишет как Буур и Рабютен, не согласен с общественным мнением и является единственным человеком, который говорит, что Дамис — не хороший автор. Дамис придерживается того же мнения, что и множество людей, и простодушно говорит, как и публика, что Капис — скучный писатель.

(33.) Дело новостника — информировать нас, когда выходит какая-либо книга; напечатана ли она у Крамуази и каким шрифтом; хорошо ли она переплетена, на какой бумаге и по какой цене продается; он должен даже знать, какова вывеска книготорговца; но глупо с его стороны претендовать на ее критику.

Высшая точка, которой может достичь новостник, — это рассуждать в расплывчатой манере о политике.

Новостник ложится спать ночью спокойно, получив некоторую информацию, но за ночь она портится, и он вынужден выбросить ее, когда просыпается утром.

(34.) Философ тратит свою жизнь на наблюдение за людьми и изнуряет себя, разоблачая пороки и глупость. Если он облекает свои мысли в слова, то не столько из тщеславия автора, сколько для того, чтобы полностью осветить некую истину, которую он открыл, дабы она произвела желаемое впечатление. Однако некоторые читатели думают, что вознаграждают его с лихвой, если говорят с важным видом, «что они читали его книгу и что в ней есть смысл»; но его не волнует их похвала, ибо он трудился и провел много бессонных ночей не ради нее: у него более высокие цели, и он действует из более благородных побуждений: он требует от человечества больших и более необычных результатов, чем пустая похвала, и даже чем награды; он ожидает, что они будут жить лучше.

(35.) Глупец читает книгу и не понимает ее; человек обыкновенного ума читает ее и воображает, что прекрасно понимает; человек умный иногда не понимает ее полностью; он воспринимает то, что действительно неясно, и то, что действительно ясно, в то время как остроумцы воображают неясными те отрывки, которые таковыми не являются, и думают, что не понимают того, что действительно понятно.

(36.) Тщетно автор стремится добиться восхищения своими работами. Глупец может иногда восхищаться им, но тогда он всего лишь глупец; умный человек имеет в себе зародыши всей истины и всех чувств; ничто не ново для него; он восхищается немногими вещами, но находит, что многие вещи заслуживают некоторой похвалы.

(37.) Я сомневаюсь, возможно ли писать более умные письма в более приятной манере и в лучшем стиле, чем письма Бальзака или Вуатюра; но они лишены тех чувств, которые владели нами с их времени и зародились благодаря дамам. Этот пол превосходит наш в такого рода письме; из-под их пера естественно вытекают те обороты и выражения, которые часто для нас являются следствием утомительного труда и хлопотливых изысканий; они счастливы в выборе формулировок, которые используют так ловко, что, хотя они и не новы, они обладают всей прелестью новизны и кажутся предназначенными только для того применения, которое они им находят; только они могут выразить целое чувство в одном слове и передать тонкую мысль столь же тонко; их аргументы связаны неподражаемым образом, следуют один за другим естественно и связаны между собой только смыслом. Если бы дамы всегда писали правильно, я мог бы утверждать, что, возможно, письма некоторых из них были бы среди лучших в нашем языке.

(38.) Теренцию не хватало лишь того, чтобы быть менее холодным. Какая чистота! какая точность! какая отточенность! какая элегантность! какие характеры! Мольеру не хватало лишь того, чтобы избегать вульгарного языка и варваризмов и писать элегантно. Какой огонь! какая простота! какие оригинальные и хорошие шутки! как хорошо он подражает нравам! какая образность! и как он бичует то, что смешно! Но какой автор мог бы получиться из этих двух комических писателей!

(39.) Я читал Малерба и Теофиля. Они оба понимали природу, с той разницей: первый, в энергичном и однообразном стиле, являет в одно и то же время все, что есть прекрасного, благородного, простодушного и простого, и изображает или описывает это; другой, без выбора и точности, со свободным и неровным пером, иногда перегружает свои описания, вдается в слишком многие детали и слишком много анализирует; иногда он воображает некие вещи, преувеличивает, опережает то, что есть истинного в природе, и становится сочинителем романов.

(40.) И у Ронсара, и у Бальзака, каждого в своем роде, найдено достаточное количество хороших и плохих вещей, чтобы сформировать после них очень великих людей, будь то в стихах или в прозе.

(41.) Маро, по своей фразеологии и стилю, кажется, писал после того, как писал Ронсар; очень мало разницы, за исключением нескольких слов, между стилем первого и нашим нынешним стилем.

(42.) Ронсар и его современники принесли больше вреда, чем пользы стилю; они задержали его прогресс к совершенству и подвергли его опасности быть всегда дефектным и никогда не стать совершенным снова. Удивительно, что произведения Маро, столь естественные и легкие, не сделали из Ронсара, столь полного восторга и энтузиазма, поэта более великого, чем были он или Маро; и что, напротив, за Белло, Жоделлем и дю Бартасом вскоре последовали Ракан и Малерб, и что французский язык не успел испортиться, как восстановился.

МИШЕЛЬ ДЕ МОНТЕНЬ

(43.) Маро и Рабле непростительны за то, что разбрасывают столько грязи в своих сочинениях: они оба обладали достаточным гением и оригинальностью, чтобы суметь обойтись без этого, даже для тех, кто ищет в авторе скорее комическое, чем достойное восхищения. Рабле, прежде всего, непостижим: его книга — тайна, сущая химера; у нее лицо прекрасной женщины, с ногами и хвостом змеи или какого-то более отвратительного животного; это чудовищная смесь тонкой и остроумной морали и грязного разврата. Там, где она плоха, она намного превосходит худшее и годится лишь для того, чтобы радовать чернь; а там, где она хороша, она изысканна и превосходна и может развлечь самых утонченных.

(44.) Два писателя осудили Монтеня в своих работах. Я придерживаюсь их мнения и считаю его не всегда свободным от вины; но кажется, что никто из этих двоих не может видеть в нем ничего хорошего. Один из них мыслит слишком мало, чтобы наслаждаться автором, который мыслит очень много; другой мыслит с излишней тонкостью, чтобы быть довольным мыслями, которые естественны.

(45.) Серьезный, торжественный и правильный стиль пойдет далеко. Амио и Коэффетё читают, но кто еще из их современников? Фразеология и выражение Бальзака стали менее устаревшими, чем у Вуатюра; но если стиль, ум и оригинальность последнего не современны и ни в чем не напоминают наших нынешних писателей, то это потому, что легче не обращать на него никакого внимания, чем подражать ему, и потому, что немногие, кто следует за ним, никогда не могли его догнать.

(46.) H... G... определенно меньше, чем ничто, и есть немало работ, подобных ей. Нужно столько же хитрости, чтобы разбогатеть на глупой книге, сколько глупости в том, чтобы купить ее; человек никогда не узнал бы вкуса народа, если бы не рискнул иногда на какую-нибудь большую глупость.

(47.) Мы осознаем, что опера — это набросок великолепного зрелища, о котором она служит для того, чтобы дать представление.

Я не могу понять, как опера, с такой совершенной музыкой и поистине королевскими расходами, смогла утомить меня.

В опере есть некоторые отрывки, которые заставляют нас желать других; иногда случается, что мы хотим, чтобы все это закончилось: это вина декораций или недостаток действия или интереса.

Опера и по сей день не является поэмой, ибо она содержит лишь стихи; не является она и зрелищем, поскольку машинерия исчезла благодаря ловкому управлению Амфиона и его сородичей; это концерт голосов, поддерживаемый инструментами. Мы обманываем себя и приобретаем дурной вкус, когда утверждаем, как это делалось, что машинерия — лишь развлечение, подходящее для детей и пригодное для кукольных представлений. Машины увеличивают и украшают поэтическую выдумку и поддерживают среди зрителей ту нежную иллюзию, в которой заключается все удовольствие театра, к чему она также добавляет чувство удивления. Нет нужды в полетах, или колесницах, или переменах, когда представлены «Береника» или «Пенелопа», но они необходимы в опере, так как характеристика такого зрелища — очаровывать ум, а также слух и зрение.