«The Catholic World, том 18 (октябрь 1873 – март 1874)»

В салоне своей матери Анна рано познакомилась с некоторыми из умнейших людей того времени — среди прочих, с Гриммом, Мармонтелем и аббатом Рейналем. К девятнадцати годам ее интеллектуальные способности развились в высшей степени, но настолько в ущерб здоровью, что это вызвало величайшую тревогу у ее родителей. Был приглашен знаменитый доктор Троншен, который приказал увезти юную больную в деревню, где ее ум должен был отдыхать, а время, до сих пор посвящавшееся учебе, проводиться на свежем воздухе. Никакое предписание не могло быть более неприятным для мадам Неккер, ибо оно означало ослабление, или, скорее, полный отказ от сурового режима, который она установила для своей дочери. Как оказалось, это было лучшее, что могло произойти. Вместо того чтобы закостенеть в образе ученого вундеркинда, нравственная природа Анны получила возможность проявиться во всей своей полноте. Отец постоянно приезжал в Сент-Уэн, и в прелести общества своей дочери он искал отдыха от забот министерства. В этом приятном уединении он и Анна научились, если это возможно, любить друг друга еще сильнее. Господин Неккер, однако, не был глупо любящим родителем; его нежность никогда не затуманивала его суждения; и Анна сама заявляла, что его взгляд, будучи отнюдь не ослепленным привязанностью, быстрее замечал ее недостатки, чем достоинства. «Он разоблачал во мне всякое притворство, — пишет она, — живя с ним, я пришла к убеждению, что люди могут ясно видеть мое сердце».

Анна рано вошла в свет и сразу же заняла там положение, которого заслуживали ее таланты. Как дочь влиятельного министра и будущая наследница, она, как предполагалось, должна была выйти замуж немедленно, но этого не произошло. Мадемуазель Неккер достигла сравнительно зрелого для тех времен возраста двадцати лет, прежде чем отдала свою руку барону де Сталь-Гольштейну, послу шведского двора.

Сразу после свадьбы баронесса де Сталь была представлена ко двору. По этому случаю она приобрела репутацию эксцентричной особы, пропустив один из бесчисленных придворных реверансов; но что окончательно закрепило за ней славу чудачки, так это то, что, отправившись несколько дней спустя с визитом к герцогине де Полиньяк, молодая баронесса вошла в комнату без головного убора — она обронила его в карете. Те, кто был склонен смеяться над ней, однако, вскоре умолкли, видя, что она сама первой рассказывает о своих промахах и смеется над ними.

Но приближалось великое событие, которое должно было направить ход мыслей мадам де Сталь в иное русло: разразилась Французская революция. Дочь министра, который был непосредственной причиной этого вулканического извержения, вряд ли могла оставаться хладнокровным зрителем национального потрясения. Введенная в заблуждение собственным энтузиазмом по отношению к законам и конституции Англии, и еще более — эфемерным почтением, оказываемым Неккеру, который добился торжества своего дела в королевском кабинете, мадам де Сталь искренне верила, что близится рассвет истинной политической свободы; но эта недолговечная химера сменилась ужасом, когда она осознала истинные мотивы, цели и задачи демагогов. Арест Людовика XVI и королевы в Варенне наполнил ее сожалением, в искренности которого невозможно усомниться, когда мы читаем ее описание этого события в «Размышлениях о Французской революции».

Ее знание людей, которые были главными двигателями этих знаменательных перемен, позволило ей предвидеть ужасную катастрофу 10 августа. С большим мужеством и проницательностью мадам де Сталь составила план побега для королевских пленников. Господин Бертран де Мольвиль, один из министров короля, приводит подробности этой схемы, которую ее автор переслала с письмом господину де Монморену, одному из своих коллег по министерству. Ее идея заключалась в том, чтобы переправить королевскую семью на побережье Нормандии, откуда они должны были отплыть в Англию. Был ли этот план осуществим или нет, так и не было проверено; господин де Монморен слишком хорошо знал, что совершенно бесполезно представлять его королю.

Убийство короля и королевы наполнило сердце мадам де Сталь негодованием и смятением. Таков был эффект, который произвело на нее это преступление, что долгое время она была совершенно убита горем, все ее способности были поглощены и, так сказать, парализованы кровавыми деяниями, совершавшимися вокруг нее. Когда наконец она собралась с силами, чтобы снова взяться за перо, это было сделано в защиту несчастной Марии-Антуанетты; она обратилась к чудовищам, правившим тогда Францией, со статьей под названием «Защита королевы». Мы легко можем представить, какое мастерство и благоразумие были необходимы в такой момент при общении с тиграми, которых она пыталась обезоружить. Но даже в этот критический момент мадам де Сталь не опустилась до лести; ее талант и дух были выше подобных уловок. Не желая заискивать перед ними, оскорбляя королеву или используя те инвективы против королевской власти, которые были тогда в моде, она попыталась слить образ государыни с образом женщины, матери и преданной, мужественной жены. Сильное и глубокое почтение, соединенное с деликатной и искренней жалостью, дышит во всем этом благородном призыве.

Если бы мадам де Сталь не написала ничего другого, одной этой статьи было бы достаточно, чтобы обеспечить ей славу.

Вскоре после падения Робеспьера она опубликовала две брошюры: одну под названием «Размышления о мире внутри страны», другую — «Размышления о мире», адресованную Питту и французам. Эта последняя работа получила дань похвалы от Фокса в Палате общин.

Мадам де Сталь проявляла глубокий интерес к правительству, сформированному по новой конституции 1795 года, но в своем желании познакомиться с людьми, которые могли быть выбраны в его члены, она завела близость с некоторыми из тех, кто был ее недостоин; даже ее литературная репутация пострадала от этой так называемой дружбы. Публика редко делает мудрое различие между характером автора и характером его или ее окружения.

Как раз в это время мадам де Сталь стала центром кружка политиков, которые собирались в отеле Сальм под названием «Конституционный клуб»: это общество было создано, чтобы уравновесить доктрины клуба Клиши, которые были ультрареволюционными. Бенжамен Констан был одним из главных ораторов в «Конституционном».

Тибодо в своих недавно опубликованных мемуарах заявляет, что мадам де Сталь тайно поддерживала Директорию и даже приписывает ее влиянию возвращение на политическую сцену человека, который давно утратил занимаемое там ранее положение. «Господин де Талейран, — говорит Тибодо, — только что вернулся из Соединенных Штатов без гроша в кармане, когда благодаря влиянию женщины, знаменитой своим остроумием и духом интриги, он был введен в круг близких друзей Барраса».

Но, несмотря на весь энтузиазм этой знаменитой женщины по отношению к славе и таланту, она была слишком проницательна, чтобы быть обманутой красивыми речами молодого завоевателя, который пришел с добычей из Египта в своем ранце, чтобы диктовать условия Франции, обещая заменить «неблагородную Директорию великолепным и прочным правительством». Ее знание человеческой природы позволило ей с уверенностью предвидеть, каким будет результат, когда деспот придет к власти; это будет война не на жизнь, а на смерть против свободы в любом ее виде и форме, и против всех ее сторонников. Один из панегиристов Бонапарта попытался с помощью гнусной и чудовищной клеветы оправдать его мелкие преследования женщины, приписав ее сопротивление ему и его политике женской мстительности. Этот достойный слуга своего господина заявляет, со слов последнего, что мадам де Сталь была влюблена в Бонапарта и что его холодность к «ученой даме» была истинной причиной ее оппозиции. Эта история столь же достойна мужа любящей и разведенной Жозефины, сколь недостойна мадам де Сталь. Ее настоящим преступлением в его глазах была ее непоколебимая принципиальность и сверхъестественная проницательность ее гения, которые делали невозможным для него одурачить ее. Он подтвердил все ее предсказания в полной мере. Как только он захватил бразды правления, он использовал их, чтобы парализовать свободу в любой форме; больше всего — когда она находилась в руках таланта. Мадам де Сталь была достаточно неосторожна, чтобы похвастаться своим пророческим инстинктом на этот счет перед Жозефом Бонапартом, который был ее другом, но который также был братом Первого консула. Он умолял ее быть более осторожной в словах, а вскоре после этого предупредил, что разговоры в ее салоне находят отклик в Тюильри. Когда она посмеялась над его дружеским предупреждением, он попытался убедить ее более мощным аргументом. Неккер внес два миллиона в королевскую казну, и эта сумма должна была быть возвращена его дочери, если бы она снизошла до того, чтобы признать Первого консула, попросив его об этом. Мадам де Сталь ответила, что никогда не будет просить там, где имеет право требовать, и вместо того, чтобы задобрить великого человека, она убедила Бенжамена Констана немедленно произнести свою знаменитую речь, разоблачающую скрытую тиранию Первого консула, что так разожгло гнев последнего против него и нее, что с этого времени мадам де Сталь не знала покоя. Этот дерзкий поступок предрешил ее судьбу. Друзья, напуганные ее смелостью и ее последствиями, покинули ее салон. Фуше, министр полиции, вызвал ее к себе и сообщил ей именем своего господина то, что она уже знала: никто не может безнаказанно бросать вызов его гневу.

Через несколько дней после этой официальной встречи она отправилась на праздник, устроенный генералом Бертье, приняв приглашение в надежде, что какой-нибудь бурный выпад со стороны Бонапарта даст ей возможность отомстить по-женски и отточить на нем свое остроумие. Она сама рассказывает нам, что репетировала воображаемую сцену между ними и записывала свои ответы, оттачивая их до тех пор, пока они не стали острыми, как сталь. Однако это было пустой тратой времени и остроумия; Бонапарт лишь обратился к ней с какой-то вульгарной банальностью, которая не давала возможности для дерзких ответов. Вскоре после этого разочарования она снова встретила врага, на этот раз случайно, и удача улыбнулась ей больше. Мадам де Сталь с большим воодушевлением обсуждала какой-то политический вопрос, когда Первый консул подошел к группе восхищенных слушателей и грубо сказал:

— Мадам, я ненавижу женщин, которые говорят о политике.

— Я тоже, генерал, — ответила его противница, хладнокровно глядя ему в лицо, — но в стране, где мужчины преследуют их и отрубают им головы, полезно знать почему. В другой раз, когда он заговорил с ней в благодушном настроении, она осмелилась спросить его, какой женщиной во Франции он гордится больше всего. — Женщиной, у которой больше всего детей, — последовал грубый ответ.

Мадам де Сталь часто ездила в Коппе, резиденцию своего отца. Это было еще одним преступлением в глазах Первого консула, так как предполагалось, что Неккеру помогала его талантливая дочь в работе «Политика и финансы» — книге, которую Бонапарт яростно воспринял как атаку на свою собственную политику и систему финансов.

По возвращении мадам де Сталь в Париж после выхода этой работы ее предупредили, что ее личная свобода в опасности. Реньо де Сен-Жан д'Анжели, который был ее другом, хотя и находился на службе у Наполеона, благополучно вывез ее из Парижа и обеспечил ей гостеприимство у своего родственника в деревне, где, как она рассказывает, она часто сидела у окна по ночам, высматривая прибытие жандармов, чтобы арестовать ее. Вскоре она покинула это доброе убежище ради дома своей подруги мадам Рекамье в Сен-Брисе. В безопасности этого тихого пристанища беглянка вообразила, что Наполеон забыл о ней, и решила поселиться в небольшом загородном доме примерно в десяти лье от Парижа. Едва она это сделала, как счастливая иллюзия рассеялась. Комендант жандармерии явился к ее дверям с приказом, подписанным Первым консулом, предписывающим ей удалиться на сорок лье от столицы в течение двадцати четырех часов.

Жозеф Бонапарт и генерал Тюна заступались за нее, но тщетно. Мадам де Сталь, разъяренная, отказалась от привилегии оставаться во Франции на таких условиях и решила искать убежища в Германии, где она могла бы «противопоставить вежливость древней династии дерзости новой, которая стремилась раздавить Францию».

Ее первым местом отдыха был Веймар, немецкие Афины того времени. Здесь она изучала немецкий язык под руководством таких профессоров, как Гёте, Шиллер и Виланд. В 1804 году она посетила Берлин, где встретила самый теплый прием со стороны короля и королевы; но ее пребывание там было недолгим; она была вызвана оттуда к смертному одру отца и прибыла слишком поздно, чтобы обнять его. Это был страшный удар; она пыталась унять свое горе, собирая его рукописи с целью их публикации, но ее здоровье, подорванное столькими превратностями, пошатнулось, и она была вынуждена искать перемены и отдыха в Италии. Вид Рима и Неаполя пробудил в ней новую жизнь и вернул ей способность писать, которую она на время потеряла.

Но ничто не могло долго утешить ее в отсутствии на любимой родине. Тоска по Франции в конце концов настолько подавила ее гордый дух, что она решила воспользоваться привилегией приближаться к Парижу на расстояние сорока лье; она вернулась соответственно и поселилась в Руане. Это было, по сути, нарушением разрешенных границ, но Фуше закрыл на это глаза, и изгнанница оставалась в покое в резиденции своего друга господина де Кастеллана, где она закончила «Коринну» и исправила корректурные листы. Работа появилась в 1807 году и вызвала настоящий трубный глас аплодисментов по всей Европе. Но слава была преступлением для той, кто навлек на себя неудовольствие тирана, и автор получила категорический приказ покинуть Францию. Убитая горем и отчаявшаяся, она вернулась в Коппе, куда ее сопровождали несколько верных друзей, которые отважились на все, чтобы разделить ее одиночество. Здесь она продолжала заниматься своим великим трудом «О Германии». Чувствуя, однако, что необходимо более совершенное знание страны, прежде чем завершить его, она решила провести зиму 1807 года в Вене. Она встретила там лестный прием со стороны принца де Линя, принцессы Любомирской и большинства выдающихся особ двора, и весной вернулась в Коппе.

Как только ее книга о Германии была готова к печати, мадам де Сталь отправилась во Францию и расположилась на предписанном расстоянии — сорок лье. Она поселилась в старом замке Шомон, бывшей резиденции кардинала д'Амбуаза, Дианы де Пуатье и Екатерины Медичи.

Проводя несколько дней со своим дорогим и доблестным другом, господином де Монморанси, преследуемый автор получила ужасное известие о том, что 10 000 экземпляров ее новой работы, только что вышедшей в свет, были конфискованы министром, хотя она приняла меры предосторожности, представив корректуры на одобрение цензуре. Эта тираническая мера сопровождалась приказом покинуть Францию в течение трех дней. Она просила о небольшой отсрочке, надеясь с помощью немецкого паспорта высадиться в Англии; но на эту просьбу герцог де Ровиго ответил категорическим отказом. Мадам де Сталь отомстила позже, поместив письмо герцога во второе издание «О Германии».

Из Фоссе она бежала в Коппе. Здесь она обнаружила, что префект Женевы получил приказ уничтожить любые корректуры или экземпляры ее работы, которые он сможет обнаружить. В то же время он намекнул мадам де Сталь, что она могла бы смягчить тирана, воспользовавшись случаем написать оду новорожденному «Королю Рима». «Мое лучшее пожелание его младенческому величеству, — ответила она, — это чтобы у него была хорошая няня». Эта дерзость дошла до ушей Наполеона, и мадам де Сталь искупила ее запретом удаляться более чем на две лье от Коппе. Ее друзья были окончательно включены в ее опалу. Господину Шлегелю, наставнику ее сына, было приказано оставить свою должность в ее семье, а господин де Монморанси был изгнан за то, что осмелился дать ей защиту своего присутствия в ответ на мужественное гостеприимство, которое он получил от нее во время Террора. Мадам Рекамье была наказана аналогичным образом за свою смелость в поддержке женщины, которая бросила вызов Бонапарту. Загнанная в угол, пока она оставалась на французской земле, мадам де Сталь почувствовала, что ей не остается ничего другого, как искать мира и безопасности в бегстве. Но куда ей было бежать? Шпионы Бонапарта были раскинуты как сеть по всему континенту. Они соревновались бы друг с другом в расстановке ловушек для нее. Одна лишь Россия предлагала некоторый шанс на отдых; поэтому однажды ясным весенним утром мадам де Сталь выехала на прогулку и, вместо того чтобы вернуться домой, помчалась через Швейцарию и Тироль в Вену. Она быстро обнаружила, что ей невозможно задержаться здесь; инструменты тирана были на ее следе. «Марш! Марш!» — все еще кричала судьба; и, подобно Вечному Жиду, она снова отправилась в свои странствия. Москва казалась обетованной землей, где она могла бы отдохнуть некоторое время; но едва она перевела дух среди нерастаявших снегов северного города, как охотник настиг ее. Великая армия стремительно наступала на российскую столицу. «Марш! Марш!» И снова беглянка была в пути, спасаясь в Санкт-Петербург. Здесь наконец наступила передышка. Император и императрица приняли ее как низложенную государыню; знать последовала их примеру, отчасти из восхищения перед одаренной изгнанницей, отчасти из ненависти к ее врагу, который был и их врагом тоже. Ее принимали на публичных банкетах, и она стала львицей сезона. На одном из этих великолепных праздников, данных в ее честь, был предложен тост: «Успеха русскому оружию против Франции!». Мадам де Сталь схватила свой бокал и с внезапным вдохновением патриотизма воскликнула: «Нет, не против Франции! Против ее угнетателя!». Поправка была принята с аплодисментами. Но Санкт-Петербург не был безопасным убежищем для баронессы, пока французские легионы были в Москве. Друзья посоветовали ей бежать, и, снова свернув свой шатер, она перенесла его в Стокгольм. Здесь ей было позволено восстановить свои утомленные члены и еще более утомленный дух в течение нескольких месяцев. Она использовала интервал спокойствия, чтобы написать воспоминания под названием «Десять лет в изгнании». Покинув Швецию, она отплыла в Англию с целью опубликовать свою знаменитую «Германию» — работу, которая была непосредственной причиной ее недавних преследований, так как разозлила Бонапарта сверх всякой меры. Только после падения своего врага мадам де Сталь решилась вернуться во Францию. Ее радость, однако, по поводу этого двойного события была недолгой. Деспот, который не знал милосердия к слабым, не был связан узами чести. Он нарушил данное слово, бежал с Эльбы и однажды утром высадился на берегах Франции. Это был сигнал для мадам де Сталь бежать от них. Исполненная патриотической скорби и личного смятения, она немедленно отправилась в Коппе. Она едва прибыла туда, как за ней последовало письмо с неожиданным приказом вернуться в Париж, «где император считал ее присутствие полезным для утверждения конституционных идей». Но та, которую не запугали угрозы и изгнание, не могла быть обманута лестью. «Скажите вашему господину, — ответила она автору странного приглашения, — скажите вашему господину, что раз он обходился двенадцать лет без меня или конституции, он может обойтись без нас еще немного, и что в данный момент он ненавидит одно почти так же сильно, как и другое».

Удивительно ли, что здоровье этой бесстрашной женщины пошатнулось, несмотря на ее неукротимый дух, под этим долгим бременем умственной и физической усталости, непрестанных тревог и разочарований. Ее последние годы были поглощены сильными страданиями, переносимыми с величайшим мужеством и смирением. Она окончательно вернулась во Францию после Реставрации и была встречена со всяческим уважением Людовиком XVIII. Он наслаждался ее беседой и дал ей более существенное доказательство доброй воли, вернув ей два миллиона, которые ее отец внес в казну до своего падения. Этот акт справедливости связал ее узами вечной благодарности королю и его династии.

Но ей не было суждено долго наслаждаться почестями, которые теперь окружали ее. Горе и уныние, последовавшие за сильным телесным истощением, склонили мадам де Сталь к пагубной привычке употребления опиума, и, раз привыкнув, она не имела сил отказаться от него, даже после того как причина, сделавшая стимулятор необходимостью существования для нее, исчезла. Ее друзья использовали все аргументы и все уловки, чтобы вылечить ее, но тщетно. Она впала в состояние летаргии, или, скорее, в череду летаргических снов, прерываемых внезапными вспышками ее прежней яркости. Ее терпение было очень трогательным, и сохранилось много свидетельств того, что она черпала его из своей непоколебимой веры в христианство, какой бы несовершенной ни была форма, в которой она была воспитана и к которой была внешне привязана. Однажды, очнувшись от своего дремотного состояния, она воскликнула тем, кто окружал ее постель: «Мне кажется, что я знаю теперь, что такое переход от жизни к смерти; и я чувствую, как Бог в своем милосердии смягчает его для нас». Она скончалась 14 июля 1817 года, в годовщину того самого дня, когда ложные теории ее отца и слепая самоуверенность поднесли спичку к пороху и разожгли тот ужасный пожар, который охватил Францию пламенем. Ее останки были помещены в Коппе, в гробницу, которую она воздвигла в память о великом финансире.

Те, кто присутствовал при чтении ее завещания, впервые услышали о ее браке с господином де Рокка. В этом документе она просила своих детей провозгласить этот факт, а также рождение мальчика от этого союза. Родственник и близкий друг мадам де Сталь дает нам отчет о ее первой встрече со своим вторым мужем:

«Молодой человек благородного происхождения вызвал большой интерес в Женеве историями, ходившими о его храбрости, и контрастом между его возрастом и его хрупким видом и подорванным здоровьем; результатом ран, полученных в Испании, где он служил во французском гусарском полку. Несколько слов сочувствия, обращенных к нему мадам де Сталь, произвели самый удивительный эффект; его голова и сердце загорелись. «Я буду любить ее так сильно, — поклялся он, — что она в конце концов выйдет за меня замуж!», и он был прав. Их привязанность друг к другу была глубочайшей и нежнейшей. Она жила в постоянном страхе потерять его из-за его слабого здоровья; и все же именно он пережил ее, но только на год; он умер в Йере, скорее от горя, чем от своих недугов, на тридцать первом году жизни».

Мы ничего не сказали о внешности этой необычайно одаренной женщины. «Она была, — цитируя слова современника, — грациозна во всех своих движениях; ее лицо, не будучи красивым, привлекало ваше внимание, а затем фиксировало его; своего рода интеллектуальная красота излучалась от ее лица, которое казалось отражением ее души. Гений был виден в ее глазах, которые обладали редким блеском; ее взгляд имел огонь и силу, которые напоминали вспышку молнии и были предвестником громовых раскатов ее языка; ее крупная и хорошо сложенная фигура придавала своего рода энергию и вес ее речи. К этому добавлялся определенный драматический эффект. Хотя она была свободна от всякого преувеличения в одежде, она изучала то, что было живописно, больше, чем то, что было в моде. Ее руки и кисти были красивы и необычайно белы».

Эта картина привлекательна и рисует мадам де Сталь в совсем иных красках, чем те, что обычно используют ее портретисты. Вполне естественно, что женщина, которая всю свою жизнь была на виду у мира, должна была по-разному оцениваться разными людьми. Знаменитый писатель ее собственного времени, который знал автора «Коринны» и как автора, и как женщину, сказал, что ее не будут беспристрастно судить, пока не пройдет столетие. Наполеон возвел ее на пьедестал мученичества своими неблагородными и жестокими преследованиями, а блеск ее гения скрыл ее индивидуальные недостатки и ошибки в дымке славы. Ее ненавидели льстецы, которые пресмыкались перед тираном, потому что она осмелилась бросить ему вызов. Некоторые считали ее холодной, мужеподобной женщиной, лишенной всякого женского обаяния; в то время как другие, ослепленные ее талантом, идеализировали ее как своего рода полубога. Дистанция позволяет нам оценить ее более справедливо. Она была женщиной с непревзойденной энергией характера, с несравненно блестящими способностями и наделенной сердцем, равным по нежности силе ее гения. Ее письменный стиль дает лишь слабое представление о блеске ее разговора. Она была, пожалуй, совершенно бесподобна в этой последней сфере. Игра остроумия, логики и грации не ослабевала ни на мгновение, но держала ее слушателей в плену, пока звучал ее голос. Однажды на вечере у мадам Рекамье она вступила в дискуссию с архиепископом Санским о том, является ли преимуществом или несчастьем для нации быть в долгу; архиепископ придерживался последней точки зрения, и они поддерживали этот мяч в течение двух часов, пока возбуждение среди гостей не стало настолько сильным, что они вставали на стулья в соседнем салоне, чтобы насладиться блеском интеллектуального поединка. Она была, как свидетельствует ее смерть, глубоко верующей христианкой. Однажды, выслушав, как метафизики скрещивают копья по поводу своих любимых теорий, она заметила: «Молитва Господня говорит мне больше, чем все это».

Из повторения этой божественной молитвы во время своих долгих ночей бессонницы она черпала терпение и смирение. Будучи по рождению и воспитанию протестанткой, она никогда не позволяла своему возвышенному уму предубеждаться против католиков и часто с восторгом говорила о героическом мужестве замученных священников и епископов памятного 2 сентября 1792 года. «Подражание Христу» было ее постоянным спутником и утешением во время ее долгой болезни. Эта женщина-гений была преданной матерью. Ее литературные занятия не мешали ее материнским обязанностям: она сама руководила образованием своих детей и часто внушала им, что «если они сойдут с пути чести и долга, это будет не только невосполнимой печалью, но и угрызением совести» для нее, так как она обвиняла бы себя в том, что является причиной этого.

Она не была счастлива в своем первом браке, который был чисто «договорным». Между ней и бароном де Сталем не было симпатии ни в интересах, ни в идеях; ее разлука с ним была, тем не менее, глубоким источником боли для нее, и она никогда не согласилась бы на нее, если бы не разорительное состояние, в которое его неосторожность и расточительность привели ее финансовые дела, и которое привело бы к полному краху его семьи, если бы они оставались в его руках дольше. Когда его преклонные годы и болезнь потребовали утешения в ее обществе, она вернулась к мужу с ласковой готовностью и посвятила себя ему до самой его смерти.

Многочисленность сочинений мадам де Сталь принесла ей прозвище «женщина-Вольтер». Она начала писать, когда большинство девушек ее возраста еще носили передники; ее ранние работы подобны полетам молодого орла, выдавая бесстрашную дерзость осознанной силы в сочетании с неопытностью юности — она погружается в глубины и взлетает к высотам метафизики и философии со всей дерзостью неученого гения. «Влияние страстей на счастье наций и индивидуумов» — один из самых поразительных из этих юношеских подвигов, за которым быстро последовали другие в той же области. Ее романы, несомненно, являются первыми из ее претензий на непреходящую славу. «Дельфина» считается мадам де Сталь такой, какой она была, а «Коринна» — такой, какой она хотела быть. Оба они являются шедеврами романтической школы, преобладавшей в то время, и оба они открыли новое царство в художественной литературе. Последние годы беспокойной жизни автора были посвящены составлению томов под названием «Размышления о Французской революции» — работы огромного масштаба, которая должна была охватить полное изложение и оправдание политики и жизни ее отца, а также философский анализ теорий всех известных форм правления, а также подробную историю причин и следствий революционного кризиса. План был колоссальным по охвату и почти бесконечным по разнообразию включенных в него предметов; но смерть не стала ждать, пока она закончит его. Среди ее самых ранних литературных произведений мы не должны отказать в мимолетном упоминании ее драматических усилий. Ей не было двадцати, когда «Софи» и «Джейн Грей» заслужили ей место среди самых зрелых и блестящих писателей того периода. Нет сомнения, что если бы у нее был досуг преследовать эту жилу, мадам де Сталь обогатила бы французский язык некоторыми замечательными комедиями и трагедиями. Ее работы были собраны после ее смерти бароном де Сталем, ее сыном, и составляют серию из восемнадцати больших томов.

Интерес к предмету привел нас к несколько длинному очерку жизни этой выдающейся дамы. Французские анналы представляют собой почти уникальное исследование женщин, которые были образцами всех женских добродетелей и, тем не менее, благодаря своему блеску, остроумию и знакомству с общественными делами, были пригодны быть советниками правителей и государственных деятелей. Мы очень далеки от желания видеть, как пол вырывают из их надлежащей сферы, но когда благодаря природным и приобретенным талантам они проявляют призвание к государственным делам, мы считаем, что правительства могут мудро принимать их советы и что их услуги достойны постоянной записи.

ОТЕЦ СЕБАСТЬЯН РАЛЬ, S.J.

Соперничество французов и англичан за господство в северо-западном углу нашей республики глубоко запечатлелось на страницах нашей истории. Элемент религиозных разногласий был не последней из волнующих причин, которые сделали эту границу ареной гневной борьбы. Французы несли католическую веру везде, где воздвигали гербы своих королей, и туземцы с пылом и убежденностью стекались под знамя креста. Каковы бы ни были достоинства соответствующих сторон в борьбе за господство, теперь это устоявшийся голос истории, что католические миссионеры руководствовались мотивами, стоящими далеко выше всех земных соображений, и что их дело было делом не земного короля, а священным делом Царя Небесного.

Себастьян Раль родился в хорошей семье во Франш-Конте в 1658 году. В раннем возрасте он вступил в Общество Иисуса. Пройдя новициат, он занимался преподаванием в Колледже Нима. К прекрасным природным способностям он добавил большое трудолюбие и таким образом стал образованным ученым. Иностранная миссия была целью его святых стремлений; и после своего рукоположения он получил указания от своего настоятеля отправиться в Канаду. Он отплыл из Ла-Рошели 23 июля 1689 года и после плавания без происшествий прибыл в Квебек 13 октября того же года. Поскольку его пунктом назначения была миссия среди абенаков, «людей Востока», он использовал свое время в Квебеке для изучения их языка.

Впрочем, вскоре он был отправлен на миссию в Сент-Франсис, деревню абенаков, насчитывающую около двухсот жителей, большинство из которых были католиками. Среди них, самых кротких из индейских племен Севера, этот прославленный миссионер сделал свои первые попытки в своем любимом призвании.

Он начал изучение диалекта абенаков еще в Квебеке; окруженный теперь самими абенаками, он продолжал это изучение с большим усердием. Изучая их язык, он также занимался написанием своего катехизиса и словаря абенаков. Каждый день он проводил некоторое время в их вигвамах, чтобы уловить из уст индейцев идиомы их языка; и он часто подвергал себя их веселому смеху, произнося какое-нибудь предложение для предполагаемого катехизиса на своем ломаном абенакском, который, по мере того как они переводили его на чистый идиом, терпеливый студент копировал в свою книгу. После двух лет работы в Сент-Франсис он был выбран настоятелем, чтобы сменить миссионера иллинойсов, который недавно скончался, потому что эта миссия требовала отца, который уже приобрел какой-либо из алгонкинских диалектов.

Перед тем как отправиться на свои миссии в Иллинойс, он провел три месяца в Квебеке, изучая алгонкинский язык. 13 августа 1691 года он спустил на воду свое маленькое берестяное каноэ для долгого и трудного путешествия на Запад. Медленно они двигались вперед; он и его спутники высаживались ночь за ночью, чтобы развести огонь и поставить палатку, которая состояла из их маленького перевернутого каноэ, служившего единственным укрытием от бурь. После долгих дней труда и поста их скудные трапезы состояли из овоща, называемого французами «tripe de roche». Его спутники были настолько истощены по прибытии в Мишилимаккино, что он был вынужден остановиться и перезимовать там. Историк может справедливо заметить об этих экспедициях католических миссионеров на Запад, что «все должны чувствовать, что их бесстрашная преданность, их суровые труды, их кроткое, но героическое самопожертвование придали особое очарование ранней истории региона, в котором беспокойный дух американского предпринимательства идет к таким величественным результатам».

Отец Раль перезимовал в Мишилимаккино с двумя миссионерами, находившимися там, один из которых заботился о гуронах, а другой — об оттавах. Здесь, с помощью грамматики отца Шомоно, он выучил достаточно гуронского языка — ключа к большинству языков, на которых говорят в Канаде, — чтобы помогать гуронскому миссионеру. Едва наступила весна, как отец Раль уже гнал свое каноэ вдоль западного побережья озера Мичиган. Он проплыл мимо деревень маскутенов, саков, отагами, или виннебаго, фоксов и других, пока не дошел до конца озера. Достигнув Иллинойса отчасти по реке, отчасти волоком, он спустил свое каноэ на эту реку и проскользил вниз по ее течению сто пятьдесят миль, пока не дошел до большого города индейцев иллинойсов. Этот город насчитывал около двух тысяч пятисот семей, а остальная часть нации была разбросана по одиннадцати другим деревням. Отец Раль был встречен в их стране величайшим из иллинойсских пиров, «Пиром вождей», на котором аппетит подвергался наказанию поеданием собак, которые считались величайшим деликатесом среди индейцев и которых большое количество было подано по этому случаю в честь их выдающегося гостя. На каждые два человека выделялось целое блюдо. Отец не проявляет большого аппетита к пище, которую он получил, но он выражает величайшее восхищение и удивление мощным красноречием и дикой красотой орации, которой его угостили по этому случаю.

Отец Раль посвятил себя с усердием заботе о своей новой пастве. Его главная трудность заключалась в преодолении у них практики многоженства. «Было бы меньше трудностей в обращении иллинойсов, если бы Молитва разрешала многоженство среди них, — пишет он. — Они признавали, что Молитва хороша, и были рады, что их жены и дети наставляются; но когда мы говорили на эту тему с храбрецами, мы обнаружили, как трудно исправить их природное непостоянство и побудить их взять только одну жену, и ее на всю жизнь». Снова отец пишет: «Когда наступает час утренних и вечерних молитв, все направляются в часовню. Ни один, даже великие знахари — то есть наши злейшие враги — не преминет послать своих детей, чтобы они были наставлены и, если возможно, крещены». Добрый миссионер имел утешение крестить множество больных младенцев, прежде чем смерть уносила их, и среди взрослых было много набожных христиан, для которых вера была дороже жизни.

Проведя таким образом два года среди иллинойсов, отец Раль был отозван своим начальством для выполнения других обязанностей примерно в 1695 году. Во время возвращения в Квебек он полностью наставил в вере и крестил молодую индейскую девушку, чья назидательная кончина впоследствии стала для этого ревностного отца достаточным утешением и наградой за все испытания и невзгоды его жизни. По прибытии в Квебек он был назначен в миссию в самом сердце страны абенаков, которую восстановил отец Биго.

Но эта область, куда отец Раль теперь вступил как служитель евангелия мира, за время его отсутствия стала ареной войны. Пока он трудился на далеких берегах Иллинойса, абенаки претерпели от своих английских соседей обиды, которые побудили их взяться за топор в целях защиты и возмездия. Майор Уолдрон из Дувра в 1675 году захватил четыреста индейцев их племени и продал их в рабство в Вест-Индию. Хотя индейцы были глубоко возмущены этим отвратительным преступлением, они сохраняли спокойствие до 1688 года, когда, после нарушения англичанами мирного договора 1678 года, они больше не могли сдерживать свою ярость. По всей земле раздался боевой клич, отряды разъяренных и оскорбленных воинов бросились на английскую границу, Дувр был взят, а сам Уолдрон попал к ним в плен и принял смерть, самую шокирующую, это правда, но такую, которую, как все должны признать, он заслуживал столько раз, сколько было жертв его алчной бесчеловечности, если бы это было возможно. Затем был взят Пемакуид, и разрушение постигло всю линию пограничных поселений. Колонисты предложили мир, но индейцы уже слишком много пострадали от нарушения договоров. Они воскликнули: «Ни мы, ни наши дети, ни дети наших детей никогда не заключим мира или перемирия с нацией, которая убивает нас в наших же залах».

Но абенаки, не получившие поддержки в войне со стороны французов, были в конечном итоге вынуждены принять предложение о мире — мире столь же обманчивом, как и предыдущие.

В следующем году великий и храбрый вождь Таксус отправился в Пемакуид вместе с некоторыми другими, чтобы предложить обмен пленными: будучи допущенными в форт с этой целью, они были вероломно обстреляны, двое из них были убиты, а Таксус убил двоих из гарнизона, пробиваясь наружу, чтобы спастись.

Поскольку таково было положение в стране в то время, когда отец Раль был послан туда своим начальством в качестве миссионера к католикам-абенакам, легко судить, насколько это положение дел справедливо приписывается тому, что Мэзер называет «чарами французского монаха». Из того, что уже было рассказано, совершенно очевидно, что у индейцев существовали достаточные причины для войны и без какого-либо влияния со стороны отца Раля, даже если бы он присутствовал там, чтобы оказывать его.

Далекий от подстрекательства или потворства актам жестокости или кровопролития со стороны своей паствы, он исполнял свои обязанности и трудился ради мира и милосердия. Его миссия заключалась в том, чтобы возвестить благую весть Евангелия: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение». И у нас есть авторитетный источник, не предубежденный в пользу его дела, для утверждения, что он не был неверен своему священному долгу. Так, губернатор Линкольн говорит: «Его последователи были не только самыми храбрыми, но и самыми милосердными из свирепого народа, к которому принадлежали; и хотя добыча и опустошение были их стихией, они могли иногда быть великодушными и снисходительными. Но когда старик скончался у подножия алтаря, который он воздвиг, варварство, которое он лишь отчасти сдерживал, вырвалось наружу с жестокостью, не смягченной догматами, которым он учил».

Деревня Нарантсуак на Кеннебеке, которую до сих пор называют Индиан-Олд-Пойнт, стала местом жительства отца Раля. Здесь по прибытии он нашел маленькую церковь и паству обращенных индейцев, примечательных своей преданностью и искренностью. Они питали глубокую привязанность к Молитве и великое почтение к тому, кто был ее служителем. Кроме того, они вскоре научились любить и уважать отца Раля как своего лучшего друга; он был их третейским судьей во всех спорах, их врачом в болезнях и их утешителем во всех их невзгодах. Религия была господствующим чувством в этой поистине христианской общине, а маленькая часовня, воздвигнутая руками неофитов, стала одновременно объектом их любви и местом их неподдельного благочестия.

Поскольку дичи было мало, абенаки уделяли много заботы и труда возделыванию своих полей. Посадив семена весной, они отправлялись на рыбную ловлю к морскому берегу в сопровождении отца Раля. В этих экспедициях с ними возили простой алтарь, покрытый декоративной тканью, и каждый вечер разбивали часовню-палатку для молитвы, а утром после мессы сворачивали ее. По достижении морского берега для церкви возводили большой берестяной шалаш, а вокруг него располагались вигвамы индейцев. Так, словно по волшебству религии, на далеком морском берегу возникала прекрасная деревня с часовней, священником и паствой, и там слышались благочестивое пение и усердная молитва, там доверчивым слушателям преподавались тайны веры, там выслушивались благоговейные исповеди и там раздавался хлеб жизни. Священник был поистине отцом верующих. Он был также их спутником и сочувствующим другом. Голод, жажду и усталость он переносил вместе с ними, и их печали, как и их радости, были общими. Тем не менее в этом суровом и простом образе жизни верный иезуит придерживался строжайших правил своего ордена. Его часы подъема и отхода ко сну, его служба, медитации и все духовные упражнения были столь же регулярными, как и у его собратьев в колледжах Европы. Чтобы избежать прерываний во время чтения службы или совершения других молитв, он воздерживался от всяких разговоров, за исключением случаев необходимости, с вечерних молитв до окончания мессы. Свое ежегодное уединение он соблюдал в начале Великого поста с той же скрупулезной точностью. Пенсию, которую ему выплачивало французское правительство, он раздавал наиболее нуждающимся из своих духовных чад.

В 1697 году отец Раль с тревогой за свою паству услышал, что странное и не обращенное в веру племя — амалинганы — собирается поселиться рядом с Нарантсуаком. Он опасался за веру и нравы своих неофитов, когда те окажутся под воздействием уловок знахарей и соблазнительных игр и танцев таких суеверных соседей. Он был занят в исповедальне весь вечер накануне праздника Тела Христова и утром в день праздника почти до полудня. Тем временем прибыли депутаты от недавно пришедших амалинганов, неся подарки, согласно индейскому обычаю, для родственников некоторых абенаков, недавно уничтоженных англичанами. Около полудня процессия Святых Даров начала движение с такой пышностью, которая поразила этих уроженцев дикой природы. Пораженные торжественностью, искренностью и величием сцены, депутаты-амалинганы с убежденностью слушали пламенные и красноречивые слова отца, который воспользовался столь благоприятным случаем, чтобы познакомить их с существованием и атрибутами Божества, чьему поклонению они были свидетелями. Сколь возвышенным и прекрасным должно было быть обращение, с которым ревностный миссионер выступил перед этими изумленными воинами! Депутаты были убеждены, но они не могли принять Молитву, не представив слова Черной Сутаны собравшимся сахемам своего племени, прибытие которых ожидалось осенью. Летом отец послал им послание, напоминая о своих словах и их обещании. В свое время был получен ответ, что они желают принять Молитву и приглашают вождя Черных Сутан прийти к ним и принести вампум веры. Случилось так, что Нарантсуак был в то время покинут своими жителями, которые были в одном из своих походов; и отец Раль отправился на своем каноэ в деревню амалинганов, которые приняли его со всеми почестями и приветствовали залпом из мушкетов. Вскоре в центре деревни был воздвигнут крест и построена берестяная часовня. Миссионер посещал хижины и наставлял оглашенных. После мессы каждый день давались три публичных наставления; между ними они получали частные наставления в своих хижинах. Сначала были крещены четыре вождя и две матроны; затем последовали две группы по двадцать человек в каждой, и, наконец, все племя публично приняло Молитву и было крещено. Затем было проведено публичное собрание, и миссионер получил простые, но трогательные знаки их благодарности и любви, после чего вернулся на своем каноэ в Нарантсуак, в то время как христиане-амалинганы отправились к морскому берегу. У отца Раля впоследствии не возникло трудностей в объединении в один народ двух племен, которые теперь стали членами одного стада Христова.

В 1698 году отец Раль, с помощью средств и искусных рабочих, присланных из Квебека, преуспел в возведении опрятной, но простой часовни в своей деревне Нарантсуак, или Норриджвок. В этой своей новой часовне христиане-абенаки собирались, чтобы соединиться со вселенской церковью в торжественных обрядах католического богослужения. Именно там, в своей родной дикой природе, эти «люди Востока» были довольны тем, что поклоняются Богу в безопасности и мире. Но, как ни странно это может показаться, поселенцы Новой Англии, сами исповедующие христианство, с ревностью и неприязнью взирали на христианский храм, воздвигнутый абенаками для христианского богослужения, в то время как все языческие племена Новой Англии были оставлены без внимания и заботы в своих ужасных суевериях и жестоких жертвоприношениях. Это чувство с их стороны кажется тем более необычным, что в то время Акадия была возвращена Франции по Рисвикскому мирному договору 1697 года; что католическая вера исповедовалась абенаками в течение полувека; и иезуитские миссионеры были их пастырями в течение всего этого периода.

Период мира, которым они теперь наслаждались, по-видимому, не привел к укреплению дружбы, ни к завоеванию доброй воли и доверия индейцев. Время от времени ими совершались новые агрессивные действия со стороны их белых соседей. Но удар был нанесен по их избранным и любимым пастырям, что демонстрирует истинные чувства, питаемые с одной стороны, и обиды, переносимые с другой. 15 июня 1700 года был принят закон, в котором говорилось: «Поскольку различные священники-иезуиты и папистские миссионеры своими тонкими внушениями усердно трудятся, чтобы развратить, соблазнить и отвратить индейцев от их должного повиновения его величеству, а также возбудить и подстрекнуть их к мятежу, восстанию и открытой вражде против правительства его величества», и далее постановлялось в отношении тех же священников и миссионеров, что «они должны покинуть пределы той же провинции не позднее 10 сентября 1700 года». В случае, если кто-либо из них будет обнаружен в провинции после этого времени, предусматривалось, что он «должен считаться и признаваться подстрекателем и нарушителем общественного мира и безопасности, а также врагом христианской религии, и должен быть приговорен к пожизненному заключению. И если какое-либо лицо, будучи так приговоренным и фактически заключенным в тюрьму, совершит побег из тюрьмы и фактически скроется, а впоследствии будет вновь схвачено, оно должно быть наказано смертью». Губернатор Белломонт своим влиянием добился в Нью-Йорке также принятия закона «о повешении каждого папистского священника, который добровольно прибыл в провинцию, что было вызвано большим количеством французских иезуитов, которые постоянно практиковали среди наших индейцев».

После вступления губернатора Дадли в должность в 1692 году он запросил конференцию с абенаками, и, соответственно, конференция была проведена на острове в заливе Каско. Целью губернатора было обеспечить нейтралитет индейцев в случае, если французы и англичане вступят в войну. Пенхаллоу и те, кто следует за ним, утверждают, что губернатор преуспел в своей цели и получил обещание от индейцев не присоединяться к своим союзникам, французам, в случае войны. Но этим неграмотным воинам были навязаны договоры, которых они никогда не понимали и, следовательно, никогда не заключали. Кроме того, отец Раль, который имел преимущество перед Пенхаллоу в том, что присутствовал на конференции, дает совершенно иное изложение этого дела. Отец Раль, по просьбе индейцев, сопровождал их на конференцию. «Таким образом», — рассказывает он сам, — «я оказался там, где ни я, ни губернатор не хотели меня видеть». Губернатор и миссионер обменялись обычными любезностями, а затем первый, отойдя к своим людям, изложил свои предложения индейцам в речи, которую он закончил предложением удовлетворять их нужды, брать их меха и поставлять им товары взамен «по умеренной цене». Губернатора сопровождал английский священник, чье присутствие не могло иметь иной цели, кроме как предложение своих услуг абенакам вместо услуг отца Раля; но последний предполагает, что его собственное присутствие расстроило эту часть плана. Когда индейцы удалились для совещания, губернатор Дадли подошел к отцу Ралю и сказал: «Я прошу вас, сэр, не побуждайте своих индейцев воевать против нас». «Нет, сэр, моя религия и мое священное призвание требуют от меня давать им только советы мира», — последовал быстрый и уместный ответ. Индейцы вскоре вернулись и дали следующий ответ через своего оратора: «Великий вождь, ты сказал нам не объединяться с французом, если ты объявишь ему войну. Знай, что француз — мой брат; у нас одна и та же Молитва, мы живем в одной хижине — он у одного огня, я у другого. Если я вижу, что ты направляешься к огню, где сидит мой брат, француз, я наблюдаю за тобой со своей циновки у другого. Если я вижу томагавк в твоей руке, я говорю: что англичанин будет делать с этим топором? и я встал бы, чтобы посмотреть. Если он поднимет его, чтобы ударить моего брата, я хватаю свой и бросаюсь на него. Мог бы я сидеть спокойно и видеть, как бьют моего брата? Нет! нет! я слишком люблю своего брата, француза, чтобы не защитить его. Поэтому я говорю тебе, великий вождь, не делай вреда моему брату, и я не сделаю вреда тебе. Оставайся спокойно на своей циновке; я останусь на своей». «Таким образом», — говорит отец Раль, — «конференция закончилась».

Мир был вскоре нарушен. Война между Англией и Францией вспыхнула в 1703 году и вовлекла их соответствующие колонии на этом континенте в конфликт. Абенаки Мэна присоединились к своим французским союзникам, и обе стороны в страшной степени ощутили на себе опустошительные последствия войны. Индейцы, которые долгое время были нетерпеливы под гнетом захватнической политики своих белых соседей, вели войну с разрушительной яростью. Каско был взят, деревни, форты и фермы Новой Англии были разграблены, а шестьсот жителей уведены в плен. Как служитель мира и милосердия, отец Раль пытался обуздать дикие страсти своих оскорбленных и разъяренных индейцев, как это было показано выше свидетельством губернатора Линкольна; но жители Новой Англии возложили на него всю вину за бедствия, которые вызвала их собственная порочная политика.

Среди враждебных действий англичан во время войны была экспедиция против Норриджвока, места жительства отца Раля. Зимой 1705 года, «когда снег лежал глубиной в четыре фута» и «страна выглядела как замерзшее поле», полковник Хилтон возглавил экспедицию из двухсот семидесяти человек против Норриджвока. Деревня, покинутая своими жителями, была легко взята. Однако намеченной жертвы там не было; ибо миссионер отсутствовал вместе с племенем, так как у него была привычка сопровождать их к морскому берегу. Но хижины и часовня были там; был приложен факел, и вскоре пламя охватило церковь и деревню. Когда миссионер вернулся, он содрогнулся при виде святотатства и оплакивал бедствия своего народа. Берестяная часовня вскоре поднялась из пепла разрушенной церкви, и в ней он в течение нескольких лет раздавал утешения религии своей пастве.

В этом году отец Раль имел несчастье получить падение такой силы, что сломал правое бедро и левую ногу, и в этом состоянии он был вынужден совершить мучительное путешествие в Квебек за хирургической помощью. Сломанные части срослись настолько плохо, что ему пришлось подвергнуться тяжелой операции по повторному перелому и вправлению ноги. Во время своих страданий из его уст не вырвалось ни стона; и хирург, который лечил его, выразил свое удивление таким проявлением христианского терпения и любви к страданию. Как только раны позволили ему вернуться, он снова был на своем посту в своем маленьком святилище в дикой природе, где, среди самых ужасающих личных опасностей, он продолжал спокойно и без страха исполнять свои священные обязанности.

Тем временем англичане были полны решимости избавиться от него, и Генеральный суд Массачусетса в ноябре 1720 года принял резолюцию с этой целью. Джон Лейтон, шериф Йорка, был уполномочен арестовать его. Если его не найдут, он должен был потребовать его выдачи у индейцев; в случае их отказа сами индейцы должны были быть схвачены и доставлены в Бостон. Были предприняты все усилия, чтобы побудить индейцев предать своего пастыря в руки его врагов или, по крайней мере, отправить его из страны. Они предпринимали много попыток схватить его силой или взять врасплох, и за его голову была назначена награда в 1000 фунтов стерлингов. Таков был их ужас перед иезуитским колдовством! «Я был бы слишком счастлив», — говорит объект их ненависти, — «если бы стал их жертвой, или если бы Бог счел меня достойным быть закованным в цепи и пролить свою кровь за спасение моих дорогих индейцев». Это было сказано без всякого духа бахвальства или тщеславия; ибо продолжение покажет, как твердо, но как кротко он отдал свою жизнь за свой алтарь и свою паству.

Посреди войн, опустошавших страну, именно его кроткий дух и гуманные советы служили смягчению природной свирепости индейского характера. Вместо того чтобы призывать к жестокости по отношению к тем, кто так долго искал его жизни, он стремился обеспечить своим врагам всякую мягкость, совместимую с законами войны. «Я увещевал их», — говорит отец Раль, — «сохранять тот же интерес к своей религии, как если бы они были дома; тщательно соблюдать законы войны; не практиковать никакой жестокости; не убивать никого, кроме как в пылу битвы; и обращаться с пленными гуманно». Его забота о мире в период, о котором мы говорили, в тот самый момент, когда его враги обвиняли его как подстрекателя к беспорядкам, и его добрые чувства к ним могут быть видны из следующего письма, адресованного властям в Бостоне:

Нарантсуак, 18 ноября 1712 г.

Сэр: Генерал-губернатор Канады уведомляет меня письмом, которое прибыло сюда несколько дней назад, что последнее королевское судно, прибывшее в Квебек 30 сентября, сообщает, что мир между двумя коронами Франции и Англии еще не заключен; что, однако, об этом много говорили. Таковы его слова.

Другие письма, которые я получил, сообщают мне, что интендант, только что прибывший на этом судне, говорит, что когда он был готов к отплытию из Ла-Рошели, было получено письмо от г-на де Таллара, заверяющее их, что мир был заключен и будет опубликован во второй половине октября.

Теперь, в Канаде об этом не могут знать, но вы можете знать это в Бостоне, куда суда приходят во все времена года. Если вы что-то знаете, я умоляю вас дать мне знать, чтобы я мог немедленно отправить сообщение в Квебек, по льду, чтобы проинформировать генерал-губернатора, дабы он мог предотвратить любые враждебные действия со стороны индейцев. Я, сэр, ваш покорный и послушный слуга,

Себ. Раль, S.J.

Наконец, известие о Утрехтском мире от 30 марта 1713 года прибыло и восстановило спокойствие в Новой Франции и Новой Англии. Губернатор Дадли созвал индейцев на конференцию в Портсмуте в июле 1713 года и объявил им, что мир был заключен, и предложил им: «Если вы хотите, вы и мы будем жить в мире». Затем он сообщил им, что французы уступили Пласентию и Порт-Рояль англичанам. Индейцы через своего оратора ответили, что они взялись за топор, потому что их союзники, французы, взялись за него, и теперь они готовы отбросить его, поскольку французы его сложили, и жить в мире. Затем оратор добавил: «Но вы говорите, что француз отдал вам Пласентию и Порт-Рояль, которые находятся по соседству со мной, со всей прилегающей землей. Он может давать вам, что хочет. Что касается меня, у меня есть моя земля, которую Великий Дух дал мне, чтобы я жил на ней. Пока на ней будет хотя бы один ребенок моего народа, он будет сражаться, чтобы удержать ее». Пенхаллоу дает несколько иное описание этой конференции; но описание отца Раля больше соответствует предыдущей истории индейцев и больше согласуется с их характером. Если они признавали себя подданными Великобритании, они в этом, как и в предыдущих подобных случаях, не понимали, что делают, ибо не понимали языка, который им приписывали.

Можно судить, насколько желанным должен был быть мир для отца Раля, судя по той готовности, с которой он воспользовался им, чтобы заняться религиозными интересами своего народа. Восстановление церкви было первым предметом его заботы. Поскольку Бостон был гораздо ближе, чем Квебек, вожди отправили депутатов в первое место, чтобы нанять рабочих для восстановления церкви, за услуги которых они предлагали щедро заплатить. Губернатор оказал им самый дружелюбный прием и, к их изумлению, предложил восстановить их церковь за свой собственный счет, «поскольку французский губернатор бросил их». Их изумление, однако, вскоре сменилось негодованием, когда они услышали условие, приложенное к этому, казалось бы, щедрому предложению, которое заключалось в том, чтобы они уволили своего собственного пастыря и приняли на его место английского священника. «Когда вы впервые пришли сюда», — ответили возмущенные депутаты через своего оратора, — «вы видели меня задолго до французских губернаторов, но ни ваши предшественники, ни ваши священники никогда не говорили мне о Молитве или о Великом Духе. Они видели мои меха, мои шкуры бобра и лося, и только о них они думали; только их они искали, и так жадно, что я не мог поставлять им их достаточно. Когда у меня было много, они были моими друзьями; но только тогда. Однажды мое каноэ сбилось с пути; я потерял дорогу и долго блуждал наугад, пока наконец не высадился недалеко от Квебека, в большой деревне алгонкинов, где учили Черные Сутаны. Едва я прибыл, как один из них пришел ко мне. Я был нагружен мехами, но Черная Сутана Франции побрезговал взглянуть на них. Он говорил мне о Великом Духе, о небе, об аде, о Молитве, которая является единственным путем к небу. Я слушал его с радостью и был так доволен его словами, что остался в деревне, чтобы слушать его. Наконец Молитва понравилась мне, и я попросил наставить меня. Я просил о крещении и получил его. Затем я вернулся в ложи своего племени и рассказал обо всем, что произошло. Все завидовали моему счастью и хотели разделить его. Они тоже пошли к Черной Сутане, чтобы креститься. Так действовали французы. Если бы вы говорили мне о Молитве, как только мы встретились, я был бы сейчас так несчастен, что молился бы, как вы; ибо я не мог бы знать, была ли ваша Молитва хорошей или плохой. Теперь я держусь Молитвы французов; я согласен с ней; я буду верен ей, даже до тех пор, пока земля не будет сожжена и уничтожена. Оставьте себе своих людей, свое золото и своего священника. Я пойду к своему французскому отцу».