«Католический мир, том 16 (октябрь 1872 — март 1873)»

[pg 280]

Личные воспоминания о покойном президенте Мексики Хуаресе.

I. Президент в приемной.

Мы впервые увидели президента Хуареса осенью 1865 года. Он тогда временно обосновался со своим правительством в городе Эль-Пасо, на северной границе Чиуауа, почти в двух шагах от американской земли. Форт Блисс, Техас, недавно вновь занятый войсками Союза, находился не более чем в десяти минутах езды от площади Эль-Пасо.

Перспективы Мексиканской Республики тогда были не очень радужными; казна была почти истощена, правительство едва находилось на мексиканской земле, и на американской стороне Рио-Гранде в целом считалось вопросом времени, когда президенту Хуаресу придется искать безопасности на нашей стороне границы. Излишне говорить, что он был бы принят американцами того региона с поистине королевским гостеприимством.

Ожидались американское сочувствие и материальная помощь, и американцы были очень популярны среди всех сторонников мексиканского президента.

Вскоре после прибытия президента Хуареса и его кабинета в Эль-Пасо мы присоединились к группе американских джентльменов, которые нанесли ему визит. Группа состояла, как нам кажется, почти из всех американцев, имевших хоть какой-то вес в Эль-Пасо. Там были американский консул, сборщик таможенных пошлин, три или четыре армейских офицера из Форта Блисс, некоторые местные гражданские чиновники и один или два ведущих деловых человека.

Президент Хуарес и его кабинет занимали дом на площади — большое здание, построенное в обычном мексиканском стиле. Объявив о себе как о группе американских граждан, желающих засвидетельствовать свое почтение главе братской республики, мы были немедленно проведены в комнату, где нашли президента Хуареса с большинством членов его кабинета — в частности, его преемником сеньором Лердо де Техадой, тогдашним государственным секретарем, и сеньором Иглесиасом, министром финансов — ныне также выдвинутым на пост президента, — что в то время было скорее синекурой.

Нас по очереди представил президенту сеньор Иглесиас, единственный присутствовавший человек из окружения президента, который говорил по-английски. Президент Хуарес не говорил ни по-английски, ни по-французски. Он сердечно пожал руку каждому из нас и выразил через сеньора Иглесиаса огромное удовольствие, которое доставил ему наш визит. Мы были достаточно знакомы с типом пуэбло, чтобы немедленно узнать Хуареса при входе.

Президент Хуарес был невысокого роста, довольно плотный, но держался с достоинством и в то же время был прост в обращении. В каждой черте его лица угадывался индеец пуэбло: орлиный нос, маленькие блестящие черные глаза, прямая линия рта, в которой не было и намека на красноту губ, угольно-черные волосы, смуглая кожа. И все же он был, так сказать, идеализированным индейцем; его лоб был высоким, вместительным, а лицо озарял свет интеллектуальной культуры. Он был одет в простое черное платье.

Государственный секретарь, сеньор Лердо де Техада, судя исключительно по внешности, был человеком выдающихся интеллектуальных способностей. Его кожа была белой, как у самой светлокожей дочери англосаксов. Лоб, настолько высокий, что казался почти неестественным, и мертвенно-белый, возвышался над лицом, которое сверкало орлиным взором.

Сеньор Иглесиас был смуглее своего коллеги по кабинету. Казалось, он был не в лучшем здравии. Выражение его лица было удивительно мягким и приятным. Мы уже упоминали, что он выступал в роли переводчика. Он говорил по-английски с очень заметным акцентом, но очень тщательно и правильно. Нам довелось сидеть рядом с ним на диване, а президент Хуарес находился справа от него. Он рассказал нам, что научился говорить по-английски в городе Чиуауа и что никогда не проводил ни дня в англоязычной стране.

Несмотря на то что президент Хуарес не говорил по-английски, а необходимость в переводчике естественным образом вызывает некоторое замешательство, его манеры были настолько приятными и любезными, что он сразу же помог нам почувствовать себя непринужденно. Он заговорил о нашей войне и с большим интересом расспрашивал о наших великих военачальниках — генералах Гранте, Шермане и Шеридане. Казалось, он испытывал некоторую симпатию к генералу Макклеллану. Очень приятные полчаса прошли в беседе на эти и подобные темы. В конце концов ее прервал вход пеона, несшего поднос с довольно внушительным количеством бутылок шампанского.

Нас пригласили отведать «Зеленой печати». Мы стояли вокруг стола, а президент Хуарес — во главе. Были произнесены тосты за прочную дружбу двух североамериканских республик, за независимость Мексики и т. д. Пеон, который не был самым сообразительным представителем своего племени, изо всех сил старался открывать бутылки достаточно быстро. В своей дрожащей спешке он оказался на прямой наводке от президента, и одна особенно возбужденная бутылка выстрелила раньше времени, выплеснув около половины своего содержимого на грудь президентской рубашки. Хуарес посмотрел на бедного пеона — чье смуглое лицо стало болезненно бледным и который, казалось, вот-вот упадет на землю от ужаса и замешательства, — не с печалью и не с гневом. Он вообще не обратил внимания на этот инцидент, а продолжал весело разговаривать, как и прежде. Подобная случайность с большинством людей выглядела бы крайне смешно. Нам же совсем не показалось, что Хуарес оказался в нелепом положении: его самообладание было настолько совершенным, а достоинство сохранялось настолько безупречно.

После того как были произнесены все подобающие случаю патриотические тосты, мы откланялись. Президент снова пожал нам руки, еще раз выразил через сеньора Иглесиаса свое удовлетворение встречей с американскими гражданами и офицерами и выразил надежду, что мы еще навестим его.

Мы ушли, будучи весьма высокого мнения о мексиканском президенте. Мы сошлись во мнении, что в нем была простота и честность намерений, которые делали его лучшим человеком для трудной должности главы республики в ее великий час испытаний.

II. Президент на балу.

Спустя некоторое время после описанного визита президент Хуарес дал бал в честь годовщины мексиканской независимости. Мы имели честь, наряду с некоторыми другими американцами, получить приглашение на бал, которое, разумеется, приняли.

В нашей компании было четыре американские дамы — две жены пехотных офицеров, расквартированных в форте Блисс, жена полкового хирурга и жена одного из ведущих граждан Франклина. Нас всех пригласили провести ночь — или ту ее часть, что останется после окончания бала — в особняке одной дамы, уроженки Эль-Пасо американского происхождения.

Мы разместились в трех или четырех экипажах и благополучно переправились через Рио-Гранде незадолго до темноты. Мы застали Эль-Пасо в праздничном убранстве. Собор был покрыт сияющими лампами от фундамента до шпиля. Пласа была ярко освещена, и толпы людей обоих полов уже собирались на грандиозный бал под открытым небом для простого народа. Классовые границы в Эль-Пасо очерчены очень резко, и на президентский бал допускалась только «gente fina» — высшее общество.

Мы обедали у сеньоры Л., где имели удовольствие встретить нескольких мексиканских офицеров высокого ранга. Среди них были генерал Руис, генеральный почтмейстер (еще один синекурщик в то время) и другие штабные офицеры, чьи имена мы забыли. Маленький сын одного из офицеров форта Блисс — пяти-шестилетний ребенок, который очень хорошо говорил по-испански, проведя почти всю свою короткую жизнь в Нью-Мексико и лишь достаточно долго пробыв в Нью-Йорке, чтобы развеять все сомнения в том, что он родился в штате Империи, — стал большим любителем мексиканских офицеров.

Между десятью и одиннадцатью часами вечера наши экипажи снова потребовались, и мы отправились на бал. Он проходил в просторном доме богатого горожанина, фасад которого был ярко освещен. Перед домом был выставлен караул мексиканских солдат, которые выстроились вдоль длинного коридора, ведущего в бальный зал. Их ружья были «к ноге», и они отдавали честь старшим офицерам, ударяя прикладами о землю. Они были одеты в серые куртки, похожие на повседневную форму Национальной гвардии Нью-Йорка, белые перевязи, белые брюки и кожаную фуражку, несколько напоминающую гусарскую.

При входе мы имели честь предложить руку одной из четырех американских дам. У дверей бального зала четыре мексиканских джентльмена в белых жилетах и лайковых перчатках предложили по руке каждой из четырех американских дам, при этом кланяясь и улыбаясь нам самым любезным образом. Поначалу мы были склонны сопротивляться «этому глубокому проклятию». Дамы колебались и отступали. Ситуация могла бы стать весьма комичной, но дон Хуан З., хорошо известный всем американцам, посещающим Эль-Пасо, видя критическое положение дел, подошел к нам и прошептал, что это «costumbre del pais» — обычай страны. Мы подчинились, но, боимся, не с доброй волей. Кстати, остаток вечера мы видели наших американских дам только издалека. Мексиканские джентльмены взяли их под полную опеку. Дон Хуан сообщил нам, что мы должны взять реванш среди сеньор и сеньорит.

Бальный зал был оформлен со вкусом. Пласета, или открытый двор в центре всех мексиканских домов, на который выходят все комнаты здания, была покрыта крышей и полом для бального зала. Оконные шторы были развешаны снаружи окон дома; зеркала, картины и т. д. были развешаны на внешних стенах, создавая полную иллюзию того, что вы находитесь внутри дома, а не снаружи. Американские и мексиканские флаги были гирляндами развешаны по стенам. Музыка, игравшая тихо и сладко, доносилась из боковой комнаты, совершенно скрытой от глаз. Никакой ревущий корнет не терзал ваши уши, и никакой воющий скрипач, выкрикивающий фигуры с позиции, доминирующей над всем и всеми, не вызывал у вас нервного приступа. Скрипачей можно было слышать, но не видеть. Вальс, национальный танец Мексики, был, конечно, главным танцевальным номером; но в программу было включено немало кадрилей в качестве комплимента американцам.

Мы видели много балов в «городе Империи» — некоторые из них проходили под «самыми модными эгидами», — но мы должны по справедливости заявить, что не видели ни одного, который превзошел бы бал мексиканского президента. Возможно, там было больше блеска, больше мишуры, больше бриллиантов, если хотите, но, безусловно, не было больше хорошего вкуса, больше элегантности и утонченности, больше подлинного хорошего воспитания и джентльменского и дамского добродушия. Не было никакой суеты в стиле паровоза, когда пары сбивают друг друга направо и налево, разрывая платья, даже не извинившись. Дамы были одеты богато, но не крикливо, и не делали варварского показа золотых украшений, как это принято у их сестер из Нью-Мексико на балах. Джентльмены — за исключением армейских офицеров — были в традиционных черных фраках и брюках, с белым жилетом и перчатками, одежда и перчатки сидели превосходно, ибо «gente fina» из Эль-Пасо получали и то, и другое из Парижа. Армейские офицеры, конечно, были в полной форме, американская форма выглядела довольно мрачно по сравнению с брюками с красными лампасами, с широкими золотыми или серебряными полосами, и великолепными золотыми вышитыми кушаками мексиканских генералов и полевых офицеров. Кстати, самым низким по рангу офицером среди мексиканцев в бальном зале был полковник. Единственными допущенными капитанами и лейтенантами были американцы. Сын Хуареса — «копия своего отца», хотя и несколько ниже ростом, в повседневной форме второго лейтенанта артиллерии, находился в вестибюле с караулом.

Президент со своим кабинетом и штабом уже был в бальном зале, когда мы прибыли. После того как нас лишили наших прекрасных спутниц, нас проводили в ту часть зала, где сидел президент. Мы по очереди засвидетельствовали свое почтение и были любезно и сердечно встречены. Хуарес был одет в простое черное, за исключением перчаток, которые, конечно, были белыми.

Мужская часть американской компании затем разомкнула ряды и рассредоточилась по бальному залу, наслаждаясь вечером каждый на свой лад; одни — в увлекательном «качельном» испанском танце, другие — в комнатах рядом с бальным залом, где было предусмотрено оживление иного рода.

Мы провели очень приятный час с сеньором Прието, выдающимся мексиканским поэтом и оратором. Сеньора Прието тогда называли «Генри Клеем» Мексики. Он очень хорошо говорил по-французски. Он с законной гордостью сказал нам, что считает высшим признанием своих усилий перевод одного из своих поэтических произведений нашим американским поэтом-патриархом Уильямом Калленом Брайантом.

Перед самым ужином пришел чиновник с комплиментами от президента Хуареса, чтобы сказать, что президент Хуарес и члены его кабинета проводят американских дам к ужину, и попросить американских джентльменов проводить мексиканских дам. Мы немедленно разыскали нашего друга дона Хуана Т. и умоляли его найти нам какую-нибудь мексиканскую даму, которая могла бы говорить по-английски или по-французски. Он нашел выполнение нашей просьбы невозможным, но поручил нам сеньору С., великолепную красавицу испанского типа, с угольно-черными волосами и большими блестящими черными глазами, похожими на глаза Юноны — миндалевидными. Остальные джентльмены из американской компании вскоре были обеспечены партнершами по ужину, и мы начали наше шествие к обеденному столу: президент Хуарес вел жену капитана О., государственный секретарь сеньор Лердо де Техада — жену капитана Б., министр финансов — жену доктора С., а военный министр — жену У. из Техаса. Первый стол был для президента и кабинета министров с американской компанией. Ужин был довольно торжественным делом. Он состоял из девяти блюд, хотя блюда казались такими же похожими друг на друга, как железнодорожные станции в прериях. Все казалось высушенным и чем-то напоминало нам то, что мы читали о китайских пирах. Когда блюдо подавали каждому гостю, президент смотрел вниз по столу направо и кланялся; затем он смотрел налево и кланялся. Тогда, и не раньше, появлялись ножи и вилки, и гости набрасывались на яства. Это повторение девять раз не способствовало веселью трапезы. Это было медленно, но в конце концов закончилось, и мы удалились в том же порядке, в каком вошли, уступая место дамам и джентльменам второго стола.

После ужина президент Хуарес более часа сидел с американскими дамами, приятно беседуя с ними самыми простыми испанскими фразами, какие только мог придумать. Видя, как он болтает и весело смеется, никто не мог бы представить, что на его плечах лежат заботы о шатком правительстве с пустой казной.

Капитан О. попросил нас пойти с ним и взглянуть на большой бронко, народный фанданго на Пласе. Когда мы проходили через зал, мексиканский караул — теперь лежавший на своих ружьях — вскочил и с грохотом опустил мушкеты на землю, чтобы отдать честь нашему спутнику, к его большому смущению, так как он хотел выйти, не привлекая внимания.

Великий фанданго был зрелищем, достойным того, чтобы его увидеть. Левиафанский испанский танец вился вокруг и через Пласу, заполняя до краев рынок, тротуары и аркады. Смуглые мексиканцы в огромных сомбреро, с сигаретами из кукурузных листьев во рту, предавались покачивающимся движениям медленного вальса, их темноглазые партнерши — часто партнерши по сигарете, так же как и по танцу — то двигались с грациозной томностью, то бросались в пляс с дикой и необузданной энергией под стук тысячи кастаньет.

Необычные возможности для азартных игр, конечно, можно было найти повсюду. Торговцы пирожными, жарившими горячие пирожки на открытом воздухе, лимонад, местное вино, свежий сыр, фрукты, сигары — все это можно было получить за плату.

Увидев достаточно великого немытого фанданго, мы вернулись в бальный зал. Наш спутник снова стал объектом еще одной демонстрации уважения со стороны караула. «Я хотел бы, — сказал он, — чтобы эти ребята пошли спать; это начинает становиться неприятным».

Когда мы вернулись в бальный зал, вальс был в самом разгаре. Мы взяли стулья и сели у двери, болтая. Внезапно мы заметили, что кто-то стоит позади нас, положив руку на оба стула. Оглянувшись, мы увидели, что это президент Хуарес. Мы немедленно встали, но он настоял на том, чтобы мы сели, и возобновил свою прежнюю позу. Он разговаривал с нами полчаса на испанском языке, хорошо приспособленном к нашим ограниченным знаниям языка, и который мы без труда понимали.

В течение вечера мы время от времени получали приглашения от президента выпить с ним вина — приглашения, от которых мы, конечно, не отказывались. С обеих сторон было предложено много патриотических тостов и чувств. Должно быть, в один из этих праздничных моментов один восторженный джентльмен из нашей компании похлопал президента по спине, назвал его «Беном» (имя Хуареса было Бенито), сказал, что он «молодец», и велел ему «никогда не сдаваться», пока он не умрет! Мы не были свидетелями этой сцены. Ее описали нам члены нашей компании.

Между двумя и тремя часами ночи компания президента покинула бальный зал. Вскоре после этого американские кланы собрались, мы вернули наших прекрасных дам и отправились в гостеприимное жилище сеньоры Л.

Там было полно суеты и активности. Нам показалось, что половина людей на балу должны были быть гостями этого дома. Все комнаты, выходящие на большую пласету, были превращены в спальни. Туда-сюда бегали люди со свечами в руках, расставляя каждого на свое место. Некоторые люди занимали чужие места. В частности, наш восторженный друг, который расположился в комнате, предназначенной для Ф. и его новой испанской невесты. Он был найден счастливой парой, такой же счастливой, как и они сами, спящим сном праведника. Тем временем партнерша его радостей и горестей сидела одиноко и одна в комнате, предназначенной для нее и ее супруга, на другой стороне пласеты, удивляясь его отсутствию и с нетерпением ожидая его возвращения. Это осложнение, однако, было улажено путем перевода дамы в комнату, в которой лежал ее спящий господин, и размещения Ф. в комнате, которую она занимала.

После хорошего завтрака мы отправились в обратный путь в Страну Свободных, переправились через Рио-Гранде около полудня под сентябрьским солнцем — уверяем читателя, это не такое уж слабое светило на 32-й широте. Мы искали свои дома, затемняли наши соответствующие комнаты и закрывали венецианские жалюзи, чтобы не пускать мух, и, превратив ночь в день, принялись превращать день в ночь.

Новые публикации.

Основы логики. Разработаны как учебное пособие. Генри Коппе, доктор права, президент Университета Лихай. Пересмотренное издание. Филадельфия: E. H. Butler & Co. 1872.

Президент Коппе тщательно исключил из этого издания своей «Логики» все, что могло бы оскорбить католика. Основная часть работы, посвященная формальной логике, конечно, по существу такая же, как и другие трактаты этого рода, и написана ясным, простым стилем, хорошо подходящим для элементарного учебника. Но на этом наше одобрение должно закончиться. История логики совершенно дефектна. Автор защищает доктрину, выведенную Гамильтоном из Канта, о том, что наше рациональное знание является лишь «обусловленным», что является чистым скептицизмом, и смешивает христианскую философию с теологией, что фактически подрывает обе науки. Учителя могут найти некоторую полезную помощь в этой книге при объяснении законов мышления; но она совершенно не подходит для того, чтобы попасть в руки католических учеников. Мы повторяем желание, которое так часто выражали, чтобы какой-нибудь компетентный человек перевел один из наших стандартных латинских учебников логики для использования учениками и учителями, которые не могут читать их на языке оригинала.

Карманный молитвенник. Составлен из одобренных источников. Нью-Йорк: Общество католических публикаций. 1872.

Это, безусловно, самое полное маленькое руководство, которое мы видели, и, хотя оно содержит 650 страниц, оно достаточно мало для кармана; и дает, среди прочего, три литании с индульгенциями, всю Мессу на латыни и английском, Вечерню, а также Послания и Евангелия на воскресенья в течение года. Шрифт, кроме того, необычайно крупный и хороший. Таким образом, книга восполняет давно ощущаемую потребность; и должна стать очень популярной среди католиков, для чьей особой пользы она была составлена. Существует другое издание без Посланий и Евангелий, которое помещается в жилетный карман и поэтому может стать подчеркнуто ежедневным спутником.

Англия и Рим. Преподобный У. Уотерворт, иезуит. Лондон: Burns & Lambert. 1854. (Нью-Йорк: продается Обществом католических публикаций.)

Комментарий писателей первых пяти веков о месте Святого Петра в Новом Завете и месте преемников Святого Петра в Церкви. Преподобный Дж. Уотерворт, доктор богословия, провост Ноттингема. Лондон: Richardson. 1871. (Нью-Йорк: продается Обществом католических публикаций.)

Читатель заметит, если обратит внимание на названия этих двух книг, что они написаны двумя разными авторами, оба носят фамилию Уотерворт. Они братья, и один из них — иезуит, а другой — сановник католической церкви в Англии. Работа, название которой стоит первой в начале этого уведомления, не является недавней публикацией, так как была выпущена еще в 1854 году. Мы считаем, однако, не лишним напомнить о ней как о работе, особенно полезной в настоящее время. Около трети тома занимает очень солидное и научное рассуждение на общую тему папского верховенства. Ее главная и особая тема, однако, — это отношение церкви в Англии к Престолу Святого Петра с 179 года до эпохи раскола Генриха VIII. Она рассматривается с большой ученостью и способностями, а софизмы и извращения тех неискренних или плохо информированных полемистов, которые претендуют на установление первоначальной независимости Британской церкви, развеяны по ветру.

Работа доктора Уотерворта, провоста Ноттингема, была опубликована в прошлом году. Этот ученый богослов является автором знаменитого трактата под названием «Вера католиков» и хорошо известен как глубочайший и точный знаток патристики. Настоящий том был подготовлен им к печати до публикации декретов Ватиканского собора; но поскольку его выпуск был задержан из-за случайности, автор воспользовался возможностью сделать пересмотр его содержания, с особым вниманием к возражениям, поднятым доктором Деллингером, и добавить некоторые новые вступительные замечания. Результат его пересмотра не подсказал ему необходимости каких-либо изменений вообще, или не показал ничего в придирках вспыльчивого старого джентльмена, который так полностью скомпрометировал себя, отрекшись от обдуманных убеждений своих лучших дней, достойного какого-либо особого опровержения.

Что касается самой работы доктора Уотерворта, то она совершенно уникальна в английской католической литературе и отличается от других работ о папском верховенстве, способных и ученых, как они есть, которыми мы до сих пор обладали. Это буквально исчерпывающая коллекция всех высказываний отцов и соборов по двум обсуждаемым темам в течение первых пяти веков христианской эры, сделанная тем, кто овладел всем этим огромным корпусом литературы. Процитировано сто семь отцов и соборов, а обильные таблицы в конце тома помещают весь массив авторитетов в удобном порядке для справок перед глазами читателя. Нам нет нужды распространяться о ценности такой работы или говорить что-либо еще, чтобы рекомендовать ее вниманию всех, кто желает изучить этот великий предмет папского верховенства.

Беды наших католических предков, рассказанные ими самими. Первая серия. Под редакцией Джона Морриса, священника Общества Иисуса. Лондон: Burns & Oates. 1872. (Нью-Йорк: продается Обществом католических публикаций.)

Одним из внешних и отнюдь не наименее значимых признаков возрождения религии в Англии является появление в быстрой последовательности очень полезного класса книг, имеющих своей главной целью оправдание характера и стойкости католиков этой страны во время и после так называемой Реформации. У нас была возможность в другом месте сослаться на работу отца Морриса о положении католиков при Иакове I. Книгу перед нами можно считать продолжением этого чрезвычайно интересного вклада в историю, и, поскольку это первая из серии, мы можем ожидать в скором времени другие, столь же ценные, от того же прилежного и неутомимого исследователя.

До недавнего времени, за очень немногими исключениями, исторические работы, относящиеся к Великобритании, были сочинениями предвзятых, антикатолических писателей, каждый из которых в свою очередь был виновен в тех же упущениях, раболепно копируя искажения своих предшественников; так что общественное мнение в конце концов прониклось убеждением, что, когда Генрихом Тюдором был прозвучал набат восстания против закона Божьего, народ всех его владений поднялся во враждебном противостоянии авторитету церкви. Никто, кроме критически настроенных немногих, знакомых с иностранными современными авторитетами, не знал, что, в то время как дворяне, жаждавшие добычи монастырей и обителей, и угодливые придворные, светские и духовные, чьи состояния зависели от улыбок государя, низко склонялись перед жестокими страстями Генриха и Елизаветы, масса народа, особенно образованный и нравственный средний класс, твердо держалась веры, презирая преследования, бедность, тюремное заключение и даже смерть в защиту католичества. Англия, по сути, может насчитать тысячи своих неканонизированных мучеников, священников и мирян, мужчин и женщин, которые, наряду со своими единоверцами с Континента, стали жертвами похоти, алчности и бесчеловечности «реформаторов». Некоторые из их самых славных достижений, вероятно, никогда не будут записаны в этом мире, но есть всякая надежда, что благодаря усилиям таких добросовестных искателей, как этот ученый иезуит, поток света будет пролит в скором времени на самые темные, но не наименее назидательные дни христианской Церкви в Англии. До сих пор эта благородная работа откладывалась по разным причинам. Современные документы находились либо в руках правительства, либо были разбросаны по многим монастырям и частным библиотекам, и от долгого пренебрежения стали почти забыты; и требовалось так много трудолюбия, а также знаний, чтобы искать и использовать их, что до недавнего времени никто не был найден равным этой задаче. Кроме того, английские католики последнего поколения были так малочисленны и так теплохладны, что трудно было найти издателя, желающего рискнуть своими деньгами и своей репутацией, выпуская книги, которые считались ни прибыльными, ни политически целесообразными. Перемена произошла в духе их мечтаний, как свидетельствует появление в последнее время столь многих католических работ, хорошо напечатанных и красиво переплетенных, от некоторых из первых издательских домов Европы; и древняя вера быстро восстанавливает свою силу в том, что в течение трех веков считалось оплотом инакомыслия. Хотя работы такого характера представляют первостепенный интерес для английских читателей, они также будут иметь особые привлекательные стороны для американцев, многие из которых по крови и близости являются такими же наследниками добродетелей и мужества британских католиков XVI и XVII веков, как и те, кто родился на той земле. Ни одна историческая библиотека на нашем языке не была бы полной без таких работ, как работы отца Морриса, содержащих, как они содержат, оригинальные, подлинные документы, которые до сих пор никогда не появлялись в печати, полностью или частично. Такие документы, тщательно аннотированные и модернизированные только в отношении их устаревшей орфографии, являются истинными материалами истории, стоящими бесконечности комментариев и заявлений из вторых и третьих рук, отфильтрованных через умы невежественных или пристрастных писателей.

Настоящий том содержит мемуары матери Маргарет Клемент; очерк истории монастырей святых Урсулы и Моники в Лувене; отчет о роспуске картезианского монастыря Чартерхаус в Лондоне и казни нескольких его монахов во время правления Генриха VIII; подробное повествование о шестнадцатилетнем заключении Фрэнсиса Трегиана; некоторые дополнительные подробности, касающиеся миссий отцов Тесимонда и Блаунта; суд над преподобным Катбертом Клэптоном, капелланом венецианского посла, как он сам рассказал, и переписку этого чиновника с его правительством с 1638 по 1643 год; с несколькими интересными подробностями о страданиях и преследованиях некоторых знатных католических семей. Эти документы были получены в разных местах — в Государственном архиве, колледже Святой Марии в Аскотте, Стонихерсте, Государственном архиве в Брюсселе, монастыре Святого Августина в Эбботсли, архивах архиепископа Вестминстерского и в многочисленных частных рукописных коллекциях; каждый оригинал предваряется коротким, но всеобъемлющим введением, написанным пером ученого редактора.

Католическая хрестоматия Питерса: сборник авторских песен, дуэтов, трио, хоров и т. д. Составлено и аранжировано Уильямом Дресслером. Нью-Йорк: Дж. Л. Питерс.

Первая половина этой работы представляет собой воспроизведение сентиментальных баллад, не имеющих особых достоинств, выпущенных, как хитроумно рекламируют покупателю сноски, «в форме нот с литографированным титульным листом» издателем. Вторая половина — это в основном перепечатка так называемых религиозных песен, которые настойчиво возвращаются к нам под тем или иным видом в публикациях этого класса, как бедные родственники, и с таким же сердечным приемом, какой пословично получают такие посетители.

Общество католических публикаций назначило 5 ноября днем публикации «Иллюстрированного католического семейного альманаха» на 1873 год: более 35 000 экземпляров уже заказаны различными книготорговцами. Общество только что опубликовало издание «Маленького руководства по преданности Святейшему Сердцу Иисуса и Духовного букета», ранее опубликованного Джоном П. Уолшем из Цинциннати; и скоро выпустит в книжном формате «Флёранж» миссис Крэйвен, перевод полковника Мелина «Жизни Сикста V» Хюбнера, «Мирра Лейк, или В свет католичества». «Канун всех святых» и «Неосужденный» появятся в начале ноября. Работа каноника Окли о «Католическом богослужении» находится в печати и будет опубликована в единообразном виде с его превосходным трактатом о «Мессе».

[pg 289]

Католический мир. Том XVI, № 93. — Декабрь 1872 г.

Дух протестантизма.

Недавние события в Европе, особенно в Пруссии и Италии, сделали многое, чтобы пробудить внимание мыслящих людей в этой стране к истинному духу того, что известно как протестантизм. Хотя они еще раз представили нашему взору унизительные зрелища человеческой слабости, несправедливости и откровенной тирании под видом и во священные имена религии и свободы, они с поразительной силой подтвердили все, что было выдвинуто против духа, который движет и всегда управлял врагами католической Церкви.

Когда восстание против католической доктрины и духовного авторитета Престола Святого Петра было впервые начато в XVI веке под знаменем свободы совести и свободы мысли, теми, кто тогда отстаивал древнюю веру, было заявлено, что это лишь благовидные предлоги, изобретенные для прикрытия скрытых замыслов, которые, давая полный простор худшим страстям нашей природы, неизбежно закрепят в умах и сердцах человечества моральное рабство, более унизительное, и servitude, более неискоренимое, чем даже самые проницательные язычники древних времен когда-либо мечтали; что несогласие с догматами и дисциплиной вселенской церкви само по себе не составляло вероучения, а просто отрицание всей христианской истины, и что право частного суждения в вопросах веры означало в действительности право, при поддержке власти, разрушать и уничтожать, преследовать и запрещать, осквернять и опустошать христианские храмы и благотворительные учреждения, которые благочестивые руки воздвигли и богато наделили по всей Европе. Насколько печально пророческими были проницательные поборники истинной свободы и божественного авторитета, история последних трех веков полностью подтверждает.

Тот, кто изучал карьеру современной цивилизации, либо в отдельных записях наций и династий, либо следуя курсу самой церкви от ее основания до наших дней, не может не обнаружить, что продвижение Европы от эпохи распада Римской империи до начала XVI века было устойчивым, постоянным и быстрым маршем к истинному гражданскому устройству и просвещению; часто сдерживаемым, это правда, войнами и местными расколами, но всегда текущим вперед в непреодолимом и величественном потоке.

Из варварства и хаоса, вызванных исчезновением центральной власти империи, Европа вышла в подготовительное состояние феодализма, в то время другого названия для порядка; и через это состояние порядка, первую необходимость свободы, она быстро приобретала тот второй существенный элемент политического совершенства — свободу. Уже скромные крестьяне Гельвеции были свободны, как воздух их романтических гор; Италия была усеяна республиками; Испанский полуостров управлялся больше своими кортесами, чем своими государями; Франция имела свои различные «сословия»; Польша — свою выборную монархию; а Германия и Север быстро проникались либеральными и конституционными идеями; Англия, последняя принявшая феодальную систему, постепенно отменила ее рабские ограничения и коммерческие запреты и с гордостью хвасталась своими великими хартиями и независимыми парламентами; в то время как над всем этим был установлен своего рода международный закон, главный исполнитель которого сидел на Престоле Святого Петра, перед чьей моральной силой воины вкладывали мечи в ножны, а коронованные короли склоняли головы в покорности. Муниципалитеты, зачатки которых впервые сгруппировались вокруг монастырей, стали достаточно многочисленными и могущественными, чтобы бросить вызов и, при случае, обуздать власть феодальных дворян, и под защитой гильдий механические искусства приобрели степень совершенства, полностью равную, если не превосходящую, совершенство нашего собственного времени. Те работники по шерсти, хлопку и шелку, камню, металлу и дереву оставили нам прочные памятники своего мастерства не только в продукции ткацких станков Фландрии и Италии, и кузниц Испании и Англии, но, что еще лучше, в множестве великолепных соборов и базилик, при созерцании которых ремесленник этого поколения, со всеми его предполагаемыми преимуществами, теряется в молчаливом восхищении. Поэзия, живопись, архитектура и скульптура, четыре высших развития творческого гения, можно сказать, достигли в период, непосредственно предшествующий Реформации, вершины славы и величия, никогда ранее или после не превзойденной или даже не равной человеку; в то время как открытие искусства книгопечатания дало новый импульс литературе, а торговля расправила свои белые крылья в Индийском океане и вдоль берегов Нового Света.

Теперь все эти благотворные результаты были прямо и косвенно делом католической Церкви. От деталей повседневной жизни до более глубоких схем государственной политики чувствовалось ее оживляющее присутствие, и ее влияние охотно признавалось и соблюдалось, ибо оно всегда осуществлялось на благо человечества и во славу Божью. От ковки толедского клинка, который сверкал в ослепленных глазах сарацина, до возведения ввысь этого чуда христианского и языческого мира, собора Святого Петра; от скромной мехелинской девушки, плетущей одеяние для статуи Девы, до Колумба, исследующего неизвестные моря в поисках сокровищ для выкупа святых святынь; от бедного монаха, обучающего ребенка униженного виллана, до архиепископа Лэнгдона, составляющего Великую хартию вольностей; от освобождения крепостного до организации крестовых походов — не было ни одного шага в человеческом прогрессе, который не был бы вдохновлен и направлен церковью для самых мудрых и возвышенных целей. Руководствуясь духом религии, количество прочного счастья, простой добродетели и рациональной свободы, которыми наслаждались народы Европы в начале XVI века, было больше, гораздо больше, чем обладают их потомки в настоящее время, после почти четырехсотлетнего опыта и бесчисленных попыток религиозных, социальных и политических революций.

И все же под именем Реформации и большей свободы этот грандиозный марш к человеческому совершенству и вечному блаженству должен был быть остановлен и даже на время повернут вспять, так что морально и политически христианский мир еще не оправился, и вряд ли скоро оправится, от шока, который он испытал от рук протестантских реформаторов, их помощников и пособников. Мотивы, которыми руководствовались эти реакционеры, не были ни новыми, ни сомнительными. Под разными именами и предлогами группы фанатиков или мошенников, движимые теми же побуждениями, время от времени появлялись в разных частях мира, обычно вызывая много местных беспорядков, но всегда подавляемые авторитетом церкви или сильной рукой государства. Это были просто отдельные усилия со стороны худшей части населения сбросить все духовные ограничения, а также светскую власть, и, будучи таким образом свободными как от морального, так и от гражданского закона, дать полный простор своим страстям, не сдерживаемым ни религиозными, ни социальными соображениями. История фанатизма, альбигойцев, фратичелли и лоллардов доказывает, что лидеры в таких движениях неизменно были врагами существующей гражданской власти и что распутство и грабеж были приманками, которыми они привлекали вокруг себя своих обманутых последователей. «Реформация», как называют последнее и величайшее восстание, не является исключением из правил.

В начале XVI века она вспыхнула в Германии под эгидой трех или четырех саксонских церковников, главными из которых были Лютер и Меланхтон. Первый раскольник, который был проповедником некоторой известности, начал с нападок на злоупотребление индульгенциями и быстрыми переходами закончил полным отрицанием авторитета церкви во всех пунктах доктрины и дисциплины. Он основывает спасение человека только на вере, независимо от дел, провозгласил право каждого индивидуума создавать свою собственную религию, как ему кажется лучше, и смело выступал за резню священников и епископов и грабеж церквей и религиозных домов — существование всех которых он объявил противоречащим Священному Писанию. «Теперь время», — писал он в начале своего крестового похода, — «уничтожить монастыри, аббатства, приорства и монастыри»; к какому совету он добавил немного позже: «Эти священники, эти бормочущие Мессу, заслуживают смерти так же верно, как богохульник, который проклинал бы Бога и его святых на публичных улицах». Система верований, столь удобная и столь согласующаяся с величайшей распущенностью, столь свободная от всякой моральной ответственности и столь наводящая на мысли о грабеже и расхищении, не могла не привлечь последователей, и Лютер стал настолько популярен среди более развращенных своих соотечественников и среди алчных дворян, что вскоре появились соперники, которые, принимая его предпосылки, быстро обогнали его в гонке фанатизма. Анабаптисты под предводительством Мюнцера, думая, что они также имеют право на частное суждение, выступили против крещения младенцев, потребовали реорганизации общества на том, что сейчас назвали бы социалистической основой, и приступили к осуществлению теории ересиарха, наводнив прекраснейшие провинции Германии огнем и мечом, уничтожая как феодальные замки, так и католические церкви, и убивая с неслыханной жестокостью всех, кто им противостоял, будь то мирянин или священнослужитель.

Этот практический комментарий к новой доктрине испугал даже ее основателя, поэтому он поспешил умолять о вмешательстве своих друзей среди немецкого дворянства. Соответственно, Филипп Гессенский в 1625 году двинул армию против них и, встретив их основные силы под командованием Мюнцера, бывшего друга и ученика Лютера, при Мюльхаузене, изрубил их в куски и впоследствии повесил их лидера. Около тридцати тысяч крестьян, как утверждается, были убиты по этому случаю, когда можно сказать, что новая Реформация была крещена, а право частного суждения по Лютеру полностью оправдано. Почти в то же время другая сцена еще большей жестокости была разыграна на другой оконечности Континента. Привлеченные сообщениями о богатой добыче, которую можно получить в Италии во время войн императора и французского короля за обладание этой прекрасной, но несчастной страной, шестнадцать тысяч немецких лютеранских наемников перешли Альпы и присоединились к силам коннетабля де Бурбона, самого предателя, воевавшего против своей страны. Под командованием этого одаренного отступника они двинулись на Рим, и, хотя их лидер пал в атаке, город был захвачен. Если бы он выжил, судьба Вечного города могла бы быть достаточно печальной, но, не сдерживаемые высшей властью, поведение победителей было просто дьявольским. В течение недель и месяцев город был отдан на разграбление, а жители — на все виды насилия со стороны тех негодяев, которые, верные своему хозяину и его учениям, даже дошли до того, что в насмешку над церковью формально отстранили Климента VII и избрали вместо него своего нового апостола. Как, должно быть, хихикал Лютер при этой новости!

«Никогда, возможно, в истории мира, — говорит выдающийся историк, — великая столица не была отдана на более чудовищное злоупотребление победой; никогда могущественная армия не состояла из более варварских элементов; никогда ограничения дисциплины не были более страшно отброшены в сторону. Недостаточно было этим алчным грабителям захватить богатые запасы священного и мирского богатства, которые благочестие или трудолюбие народа собрали в столице христианского мира; сами несчастные жители стали жертвами свирепых и жестоких солдат; те, кого подозревали в сокрытии своего богатства, подвергались пыткам. Некоторые были вынуждены этими пытками подписывать долговые расписки и истощать кошельки своих друзей в других странах. Большое количество прелатов пало под этими страданиями. Многие другие, заплатив выкуп и радуясь тому, что считают себя свободными от дальнейших нападений, были вынуждены выкупать себя снова и умирали от горя или ужаса, вызванного этими актами насилия. Немецкие войска видели, пьяных одновременно вином и кровью, ведущих епископов в полном понтификальном облачении, сидящих на мулах, или волочащих кардиналов по улицам, нагружая их ударами и оскорблениями. В своей жажде добычи они выламывали двери дарохранительниц и уничтожали шедевры искусства. Ватиканская библиотека была разграблена; общественные площади и церкви Рима были превращены в рынки, где завоеватели продавали, как беспорядочную добычу, римских дам и лошадей; и эти жестокие эксцессы совершались даже в базиликах Святого Петра и Святого Павла, удерживаемых Аларихом как священные убежища; грабеж, который при Гейзерихе длился четырнадцать дней, длился теперь два месяца без перерыва».

Расправившись со своими соперниками, анабаптистами, и предав церковь анафеме, Лютер систематически принялся за разрушение основ общества и создание препятствий усилиям верховного понтифика и католических государей по спасению Европы от ужасов магометанского нашествия, которое в то время было весьма неизбежным. Он сформировал лигу из полунезависимых немецких князей, разделявших его взгляды, особенно в вопросе конфискации имущества, и присвоил себе власть, в которой отказал папе и епископам церкви, немедленно назначив ряд евангелических проповедников для распространения нового учения. В 1529 году члены этой лиги вместе с другими дворянами империи были созваны императором Карлом V на сейм в Шпейере для согласования мер по общей защите христианского мира от турок, угрожавших ему со стороны Венгрии. Лютеране, воспользовавшись критическим положением дел и будучи не особо против успеха любого движения, способного уничтожить христианство, потребовали самых неразумных условий в качестве цены за свое активное сотрудничество. Со стороны императора было предложено, чтобы все вопросы религиозного характера оставались in statu quo на время борьбы с неверными, а по ее окончании были переданы на рассмотрение всеобщего или вселенского церковного собора, на котором должны были быть представлены все стороны. «Вормсский эдикт, — предложили они, — должен соблюдаться в тех государствах, где он уже принят. Остальные будут вольны придерживаться новых доктрин до созыва следующего всеобщего собора. Однако, во избежание внутренних распрей, никто не должен проповедовать против таинства алтаря; месса не должна быть отменена; и никто не должен препятствовать ее совершению или посещению». Но эти уступки ереси ради общего блага, это слабое признание незаконного присвоения церковной и политической власти были не тем, чего желали реформаторы. Их не удовлетворяли ни веротерпимость, ни равенство. Они требовали права преследовать, искоренять насильственными средствами и насколько хватало сил каждый след католичества. Они заявили, что, по их мнению, «месса — это акт идолопоклонства, осуждаемый тысячами мест Священного Писания. Наш долг и наше право — сокрушить алтари Ваала». Таким образом, провозгласив свой долг и право на преследования, они покинули сейм, оставив магометанам, насколько это зависело от них, полную свободу действий для уничтожения христианства, где бы они ни пожелали, и лютеранство, или мятеж, с тех пор стало известно под общим названием протестантизм.

Протестантизм настолько далек от того, как его принято представлять — как утверждение свободы совести в религии, — что он зародился в отрицании этой свободы, провозгласив право преследовать тех, кто придерживался иных религиозных взглядов.

С этого времени Реформация под своим новым и более широким названием начала стремительно распространяться на континенте, и ее путь повсюду был отмечен тем же духом фанатизма, святотатства и уничтожения имущества, посвященного религии, просвещению и благотворительности; безумные распри католических правителей даровали ей иммунитет, если не прямую поддержку. Женева и часть Швейцарии первыми приняли мрачные доктрины Кальвина и начали активную войну против церкви; распространяясь во Франции, Нидерландах и северных странах, их принятие невежественными и продажными людьми неизменно сопровождалось величайшими зверствами и дичайшей анархией. Европа была потрясена до основания, и войны — худшие из войн, ибо велись они во имя религии, — опустошали весь континент более века, делая лишь короткие паузы, чтобы дать воюющим сторонам передышку и восстановить силы. Человеческие потери за этот период должны были быть огромными, мораль пришла в упадок, промышленность зачахла, а принципы разумной свободы, которые неуклонно завоевывали позиции, были забыты в грохоте оружия и яростном конфликте противоборствующих систем. С этой эпохи мы можем отсчитывать подъем современного цезаризма и революционной свирепости, которые в настоящий момент борются за господство в Старом Свете.

Но не только континентальные нации пострадали от этого чудовищного проклятия. Великобритания и Ирландия вскоре ощутили его пагубное влияние. Генрих VIII, чтобы иметь возможность развестись со своей законной женой и жениться на любовнице, разорвал отношения с Престолом Святого Петра и стал, согласно акту парламента, главой церкви в своих владениях. Генрих был не таким уж плохим реформатором, как свидетельствует история его жизни. Он последовательно женился на шести женах, двух из которых отверг, двух обезглавил, а его внезапная кончина лишь предотвратила казнь его выжившей супруги, чей смертный приговор был подписан его королевской и любящей рукой. «Во славу Всемогущего Бога и честь королевства» он захватил все церкви в Англии, а также почти четыреста религиозных домов, и конфисковал их имущество «на благо короны» — то есть для собственного пользования и пользования своих услужливых придворных и парламента. С той же благочестивой целью, полагаем, он приказал казнить в разное время, помимо своих жен, кардинала, двух архиепископов, восемнадцать епископов, тринадцать аббатов, пятьсот приоров и монахов, тридцать восемь докторов, двенадцать герцогов и графов, сто шестьдесят четыре дворянина различных рангов, сто двадцать четыре частных гражданина и сто десять женщин. Если все они не разделили судьбу монахов Чартерхауса, сэра Томаса Мора, епископа Фишера и графини Солсбери, то это была не его вина, а тех, кто оказался достаточно неблагодарным, чтобы бежать из страны и погибнуть в нищете и изгнании, тем самым лишив Реформацию в Англии половины ее славы.

При его дочери Елизавете, как известно, почти двести священнослужителей пострадали за свою веру на эшафоте, не считая мирян и множества тех, кто погиб в тюрьмах; и если ее преемник, Яков I, не демонстрирует столь же поразительного послужного списка своего рвения, то лишь потому, что осталось очень мало священников, на которых можно было охотиться, и очень мало католической собственности, которую можно было конфисковать. Чтобы воздать должное этому светилу Реформации, везде, где он мог поймать священника, он вешал его, и, с присущей ему национальной проницательностью, везде, где можно было выжать пенни из упорствующего паписта, он или его друзья обязательно забирали его. Все же он был лишь собирателем колосьев на поле, так чисто сжатом его предшественниками; ибо даже в несчастной Ирландии капитаны Елизаветы проделали свою работу так тщательно, что ему нечего было захватить или раздать, кроме необитаемых и опустошенных земель.

Однако, чтобы традиции первых отцов его церкви — Лютера, Кальвина и королевского Генриха — не были забыты, и не имея больше католиков для преследования, он обратил свое внимание на пресвитериан, ковенантеров и пуритан, что возымело некоторый эффект. Гуманизирующий обычай отрезать уши и разрезать носы этим диссидентам стал весьма модным в это царствование; ибо, хотя Яков признавал право частного суждения в абстрактном смысле, осуществление этого права, как обнаружили его подданные, было весьма опасным занятием. Пуритане, которые также основывали свою религию на том же праве, усовершенствовали преподанные им уроки; ибо, когда в следующее царствование пришла их очередь преследовать и наказывать, вместо того чтобы отрезать уши или нос его сыну и преемнику, они отсекли ему всю голову и дали Английской церкви ее первого и единственного мученика. Оливер Кромвель и Долгий парламент истолковали «Версию короля Якова» слишком буквально и, конечно, веря в свободу совести, смели епископат, королей, епископов и всех остальных. После Реставрации Английская церковь снова оказалась на подъеме. Тогда они выкопали кости пуританских цареубийц, развеяли их по ветру, и с тех пор последователи Джона Нокса и верующие в Вестминстерский катехизис занимают весьма подчиненное положение под ногами «церкви, установленной законом».

Если бы пагубный дух протестантизма, который, как мы видели, был кровавым и жестоким в своем зарождении и росте, ограничился восточным полушарием, мы, как американцы, чувствуя благодарность Провидению за избавление, могли бы иметь меньше причин жаловаться на него. Но, к сожалению, это было не так. Девственная почва Нового Света, с самого начала посвященная свободе, как нам часто говорят, была обречена на осквернение злым гением, вызванным отступником-монахом из Виттенберга. Каждый ветерок с востока, приносивший сюда корабль с иммигрантами, нес на своих крыльях смертельную моральную заразу нетерпимости и преследований. Она сопровождала гугенотов в Каролину, высадилась в Джеймстауне с роялистами, поднялась по Делавэру со шведами и квакерами, по Гудзону с голландцами и пропитала трюм «Мейфлауэра» от носа до кормы. Какими бы физическими, умственными и моральными качествами ни обладали те первые искатели приключений многих стран и различных вероисповеданий, христианское милосердие, безусловно, не входило в их число, и хотя каждый из них провозглашал право каждого быть самому себе судьей в вопросах религии — и большинство из них утверждали, что пострадали ради совести, — ни у одного не хватило последовательности или мужества, чтобы терпеть, а тем более защищать выражение мнения или соблюдение формы богослужения, отличных от своих собственных. Настолько полно злоба основателей протестантизма поглотила все то христианство, которое он сохранил от учения церкви, что каждая из сект, не имея общего врага для нападения, обернулась и, подобно голодным волкам, была готова терзать и рвать друг друга. За исключением одного небольшого поселения, в ранних колониях не было католиков; но все же пуританину было так же небезопасно жить в Вирджинии, как епископалу в Новой Англии, в то время как невоюющий Друг не осмеливался рисковать своей жизнью ни в одной из этих местностей. Был один маленький светлый луч на темном небосводе, нависшем над младенческими поселениями, и это было недалеко от устья реки Сент-Мэри, на Потомаке. Здесь лорд Балтимор основал колонию католиков, которая вскоре проявила признаки жизни и бодрости, поклоняясь согласно старой вере и провозглашая доктрину милосердия и религиозной терпимости ко всем христианам. Но ей недолго позволяли наслаждаться своими почестями в мире. Само ее существование было упреком для ее фанатичных соседей. Пользуясь ее гуманными и справедливыми законами, протестанты различных деноминаций, преследуемые в других колониях, стекались туда, как в город-убежище, злоупотребляли ее гостеприимством, когда становились достаточно сильными по численности, меняли ее статуты и фактически начинали преследовать тех самых людей, которые дали им приют.

По мере того как колонии росли в численности и расширялись, мы не находим, чтобы они становились более справедливыми или либеральными. Многие из них даже утруждали себя принятием законов, запрещающих поселение католиков в своих пределах; и время от времени мы слышим о том, как какого-нибудь одинокого священника казнят или группу смиренных католиков изгоняют в дальнейшее изгнание. Заря нашей Революции создала некоторые изменения в религиозных настроениях, но они были скорее поверхностными, чем сердечными. Англия, угнетатель, была поборником протестантизма; Франция, союзник, была по сути католической; поэтому не считалось политически целесообразным слишком открыто проявлять ту фанатичность души, которая пронизывала все слои общества в те дни, хотя даже в континентальном конгрессе нашлись люди, достаточно откровенные, чтобы возражать против обращения за помощью к католикам-французам, чтобы помочь им вырвать свои свободы у своего протестантского врага. Эти патриоты предпочитали гессенцев и их лютеранство Лафайету и Рошамбо.

Как только наша независимость была завоевана при эффективной помощи войск старшего сына церкви, в преследовательском шествии сект, по-видимому, наступила пауза. Здравый смысл требовал этого, но коммерческий интерес требовал того же. Наши финансы были в катастрофическом состоянии, и только среди католических наций Европы мы могли искать сочувствия и поддержки. Тогда новые штаты весьма повсеместно отменили колониальные карательные законы, и, наконец, поправки к конституции запретили вмешательство общего правительства в дела религии. Все же, хотя мы многим обязаны французскому сочувствию и влиянию в том, что мы, как католики, стали свободными и равными перед законом, мы больше обязаны тем нашим соотечественникам, у которых вообще не было никакой религии. Мы предпочли бы, ради чести человеческой природы, чтобы полученные таким образом блага были извлечены из другого источника; но исторический факт заключается в том, что умы многих лидеров Революции до и во время той борьбы стали глубоко пропитаны ложной философией, распространенной тогда среди интеллектуальных классов Европы, и, не веря ни в какое особое откровение, догму или религию, они не видели причин, почему одна сторона, называющая себя христианской, должна подвергать остракизму другую, претендующую на то же различие. К их чести, надо сказать, наши соотечественники никогда не доводили свои теории до такой же степени, как их собратья-философы по ту сторону Атлантики, и их беспристрастность, которую мы хотели бы надеяться, была искренней, приняла направление в соответствии с духом справедливости и беспристрастного законодательства.