«The Catholic World, том 15 (апрель–сентябрь 1872 г.)»

«КАТОЛИЧЕСКИЙ МИР».

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ общей литературы и науки.

ТОМ XV. АПРЕЛЬ 1872 Г. — СЕНТЯБРЬ 1872 Г.

NEW YORK:

THE CATHOLIC PUBLICATION HOUSE,

9 Warren Street.

1872.

СОДЕРЖАНИЕ.

Acoustics and Ventilation, 118.

Affirmations, 77, 225.

Aix-la-Chapelle, 795.

Ambrosia, 803.

Art and Religion, 356.

Art, Faith the Life of, 518.

Bad Beginning for a Saint, A, 675.

Belgium, Religious Processions in, 546.

Bolanden’s The Progressionists, 433, 618, 766.

Bryant’s Translation of the Iliad, 381.

Caresses of Providence, 270.

Catholic Congress in Mayence, The Twenty-first, 45.

Catholic Church in the United States, 577, 749.

Chaumonot, F. (A Bad Beginning for a Saint), 675.

Charity, Official, 407.

Church, The, 814.

“ and the Press, The, 413.

“ The Symbolism of the, 605.

“Chips,” Max Müller’s, 530.

Cicero, A Speech of, 182.

Craven’s (Mrs.) Fleurange, 60, 226, 342, 473, 591, 734.

Donkey, Jans von Steufle’s, 92.

Duties of the Rich in Christian Society, The, 37, 145, 289, 510.

Easter Eve, 42.

Education, The Necessity of Philosophy as a Basis of Higher, 632, 815.

English Literature, Taine’s, 1.

Essay on Epigrams, An, 467.

Etheridge, Miss, 501.

Faith the Life of Art, 518.

Fête-Day at Lyons, A, 362.

Gothic Revival in England, History of the, 443.

Greatness, True, 539.

Handkerchief, The, 849.

History of the Gothic Revival in England, 443.

House of Yorke, The, 18, 150, 295.

How I Learned Latin, 844.

Iliad, Bryant’s Translation of the, 381.

India, Protestant Missions in, 690.

Intellectual Centres, 721.

Jans von Steufle’s Donkey, 92.

Jewish Convert, A Reminiscence of Vienna, 211.

Lamartine, The Mother of, 167.

Last Days before the Siege, The, 457, 666.

Послания Его Святейшества Пия IX о «Союзе христианских женщин», 563.

Little Love, 554.

Lyons, A Fête-Day at, 362.

«Осколки» Макса Мюллера, 530.

Miracles, Newman on, 133.

Miss Etheridge, 501.

Mission of the Barbarians, The Roman Empire and the, 102, 654.

Misty Mountain, On the, 705, 823.

Mother of Lamartine, The, 167.

Music, On, 733.

Newman on Miracles, 133.

Odd Stories, 124.

Official Charity, 407.

On Music, 733.

On the Misty Mountain, 705, 823.

Orléans and its Clergy, 833.

Paris before the War, A Salon in, 187, 323.

Philosophy as a Basis of Higher Education, The Necessity of, 632, 815.

Philosophy, Review of Dr. Stöckl’s, 329.

Press, The Church and the, 413.

Progressionists, The, 433, 618, 766.

Protestant Missions in India, 690.

Providence, Caresses of, 270.

Quarter of an Hour in the Old Roman Forum during a Speech of Cicero’s, 182.

Religion, Art and, 356.

Religious Processions in Belgium, 546.

Reminiscence of Vienna, A, 211.

Review of Mr. Bryant’s Iliad, 576.

Rich, Duties of the, in Christian Society, 37, 145, 289, 510.

Rights of Women, How the Church Understands and Upholds the, 78, 255, 366, 487.

Roman Empire, The, and the Mission of the Barbarians, 102, 654.

St. James’s Mission at Vancouver, Decision against the, 715.

Salon in Paris before the War, A, 187, 323.

Siege, Last Days before the, 457, 666.

Spain: What it was, and what it is, 397.

Spaniards at Home, The, 783.

Stöckl’s Philosophy, Review of, 329.

Stories, Odd, 124.

Summer in the Tyrol, A, 646.

Symbolism of the Church, The, 605.

Taine’s English Literature, 1.

Tennyson: Artist and Moralist, 241.

True Greatness, 539.

Twenty-first Catholic Congress in Mayence, The, 45.

Tyrol, A Summer in the, 646.

“Union of Christian Women,” Letters of His Holiness Pius IX. on the, 563.

United States, The Catholic Church in the, 577, 749.

Use and Abuse of the Stage, 836.

Vancouver, Decision against the St. James’ Mission at, 715.

Ventilation, Acoustics and, 118.

Women, How the Church Understands and Upholds the Rights of, 78, 255, 366, 487.

Yorke, The House of, 18, 150, 295.

ПОЭЗИЯ.

After Reading Mr. Tupper’s Proverbial Philosophy, 466.

Anniversary of Baptism, 149.

Blessed Virgin, Fragments of Early English Poems on the, 319.

Books, Old, 729.

Clerke at Oxenforde, 674.

Dante’s Purgatorio, Canto III., 730.

De Vere’s The Last Days of Oisin the Bard, 76.

“ Legends of Oisin the Bard, 208, 320.

Devota, 269.

Faber’s The Papacy, 748.

Fragments of Early English Poetry, 590.

“ “ on the Blessed Virgin, 319.

Oxenforde, The Clerke of, 674.

Papacy, The, 748.

Passion, The, 91.

Passion, Fragments of Early English Poems on the, 17.

Pledges, The Three, 127.

Proverbial Philosophy, After Reading Mr. Tupper’s, 466.

Purgatorio, Dante’s, Canto III., 730.

Super Omnes Speciosa, 166.

To Wordsworth, 538.

Troubadours of Provence, On the, 294.

НОВЫЕ ПУБЛИКАЦИИ.

Allibone’s A Critical Dictionary of English Literature, 564.

Anderdon’s Christian Æsop, 719.

Announcements, 144, 288, 432, 576.

Arias’ Virtues of Mary, Mother of God, 568.

Augustine, St. Aurelius, Works of, 423.

Aunt Fanny’s Present, 432.

Baker’s Dozen, A, 859.

Betrothed, The, 425.

Bolanden’s Old God, 856.

Book of Psalms, 137.

Books and Pamphlets Received, 144.

Burke’s The Men and Women of the Reformation, 285.

Burke’s Lectures and Sermons, 852.

By the Seaside, 859.

Catholic Review, The, 860.

Christian Counsels, 859.

“ Free Schools, 432.

Clare’s (Sister Mary Frances) Hornehurst Rectory, 857.

Coleridge’s Life and Letters of St. Francis Xavier, 423.

Conscience’s The Merchant of Antwerp, 720.

Craven’s (Mrs.) A Sister’s Story, 287.

Curtius’ The History of Greece, 139.

De Croyft’s (Mrs.) Little Jakey, 432.

Dorward’s Wild Flowers of Wisconsin, 287.

Dubois’ Zeal in the Work of the Ministry, 137.

Erckmann-Chatrian’s The Plebiscite, 858.

Excerpta ex Rituali Romano, etc., 574.

Extracts from the Fathers, etc., 569.

Fashion, 140.

Fiske’s The Offertorium, 574.

Fitton’s Memoirs of the Establishment of the Church in N. E., 857.

Formby’s Parables of Our Lord, 286.

“ School Songs, 286.

“ The Devotion of the Seven Dolors, 286.

“ “ School Keepsake, 286.

“ “ Seven Sacraments, 286.

Fox’s Fashion, 140.

French Eggs in an English Basket, 425.

Fullerton’s (Lady) Constance Sherwood, 422.

Gardner’s Latin School Series, 575.

Gagarin’s The Russian Clergy, 719.

Gleeson’s History of the Church in California, 428.

Gould’s Legends of the Patriarchs and Prophets, 432.

Gould’s Lives of the Saints, 576.

Green’s Indulgences, Absolutions, Tax Tables, etc., 720.

Half-hour Recreations in Popular Science, 431.

Half-hours with Modern Scientists, 431.

Hare’s Walks in Rome, 432.

Harpain, Marie Eustelle, Life of, 285.

Hart’s A Manual of English Literature, 427.

Haskins’ Six Weeks Abroad, 571.

Hengstenberg’s Kingdom of God under the Old Testament, 429.

House of Yorke, The, 420.

Humphrey’s Divine Teacher, 855.

Lamon’s Life of Abraham Lincoln, 718.

Little Pierre, the Pedlar of Alsace, 284.

Liquefaction of the Blood of St. Januarius, 136.

Longfellow’s The Divine Tragedy, 427.

McQuaid’s (Bp.) Christian Free Schools, 432.

Maggie’s Rosary, 425.

Maguire’s Pontificate of Pius IX., 856.

Maistre’s A Journey Around My Room, 138.

Manning’s Sermons on Ecclesiastical Subjects, 142.

Manzoni’s The Betrothed, 425.

Martin’s Going Home, 858.

May’s (Sophie) Little Prudy’s Flyaway Series, 144.

Memoir of Roger B. Taney, 853.

Merrick’s Lectures on the Church, 430.

Monnin’s Life of the Curé d’Ars, 719.

Mulloy’s Passion Play, 427.

Mumford’s A Remembrance for the Living to Pray for the Dead, 144.

Mystical City of God (Abridged), 720.

Newman’s Discussions and Arguments on Various Subjects, 421.

Newman’s Historical Sketches, 855.

Oakeley’s The Order and Ceremonial of the Mass, 856.

Paine’s Physiology of the Soul, etc., 430.

Pellico’s Duties of Young Men, 575.

Phædrus, Justin, and Nepos, 575.

Proctor’s Half-Hour Recreations in Popular Science, 431.

Proctor’s Strange Discoveries Respecting the Aurora, 431.

Public School Education, 860.

Rawes’ Great Truths in Little Words, 856.

Reports on Observations of the Total Solar Eclipse, 431.

Roscoe, Huggins, and Lockyer’s Spectrum Analysis, 431.

St. Teresa, The Book of the Foundations of, 142.

St. Thomas of Aquin: His Life and Labors, 568.

Saunders’ Salad for the Solitary and the Social, 143.

Sedgwick’s Relation and Duty of the Lawyer to the State, 430.

Sermons by Fathers of the Society of Jesus, 425.

Sir Humphrey’s Trial, 860.

Smiddy’s An Address on the Druids, Churches, and Round Towers of Ireland, 143.

Spectrum Analysis, 431.

Souvestre’s French Eggs, 425.

Taine’s Notes on England, 719.

Tondini’s The Pope of Rome, 427.

Travels in Arabia, 432.

Tyler’s Life of Roger B. Taney, 853.

Una and Her Paupers; or, Memorials of Agnes E. Jones, 569.

Vaughan’s St. Thomas of Aquin: His Life and Labors, 568.

Veith’s Via Crucis; or, The Way of the Cross, 426.

Vetromile’s Travels in Europe and the East, 857.

Virtues and Defects of a Young Girl, 571.

Warner’s Saunterings, 719.

Welsh’s Women Helpers in the Church, 572.

Wiseman’s Witch of Rosenburg, 720.

Women Helpers in the Church, 572.

Woodland Cottage, etc., 432.

«КАТОЛИЧЕСКИЙ МИР».

ТОМ XV, № 85. — АПРЕЛЬ 1872 Г.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1872 году преподобным И. Т. Хекером в канцелярии Библиотекаря Конгресса в Вашингтоне, округ Колумбия.

«АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА» ТЭНА. [1]

Судя по отзывам в периодических изданиях и газетах, этот труд был встречен как в Англии, так и в Соединенных Штатах не просто с общим одобрением, но с восторженным восхищением.

История английской литературы, основанная на системе, новой для основной массы английских читателей, и написанная со свежестью, энергией и некоторыми привлекательными особенностями стиля, не могла не привлечь их внимание и не удержать их интерес от начала до конца двух объемистых томов формата октаво. Автор данного труда настолько хорошо известен в литературном мире своими эссе по философии искусства, что не нуждается в представлении нашим читателям.

Г-н Тэн исходит из предположения, что литература любой страны является выражением ее ментальной жизни, или, как он сам формулирует (стр. 20): «Я собираюсь написать историю литературы и искать в ней психологию народа». Нам сообщают, что во Франции и Германии история была революционизирована благодаря изучению их литератур.

«Было осознано, — говорит г-н Тэн, — что литературное произведение — это не просто игра воображения, не одинокий каприз разгоряченного мозга, а отражение нравов современности, тип определенного склада ума. Был сделан вывод, что по памятникам литературы можно проследить стиль чувств и мыслей человека на протяжении столетий. Попытка была предпринята, и она увенчалась успехом».

Бесспорно, стиль человеческих чувств можно проследить в литературе на протяжении столетий. Это первый подход г-на Тэна. Но между успешным проникновением в мнения и способы мышления того или иного писателя и мнениями и способами мышления целой нации лежит столь огромная пропасть — если только мы не будем опасно рассуждать от частного к общему, — что для ее заполнения потребовалось бы больше субъективных литературных произведений, чем когда-либо создавала какая-либо страна.

Из этой системы следовало бы, что если у нации нет литературы, то у нее не может быть и истории. Если же у нее нет никакой литературы, кроме литературы деспотизма или господствующего меньшинства — что случается слишком часто, — то из этого следует, что невозможно разглядеть ни единой идеи, ни услышать ни единого биения сердца великого народа. Но даже допуская существование литературы, хотя нам и говорят, что произведение «не является простой игрой воображения», мы тем не менее прекрасно знаем, что некоторые из самых блестящих частей любой литературы — это именно то, что описывает данная фраза. Более того, мы также знаем, что все писатели не только не искренни, но слишком часто неверны, поскольку слишком часто продажны, и поэтому на них нельзя полагаться.

В отношении некоторых перечисленных им произведений г-н Тэн говорит: «Читатель увидит все богатство, которое можно извлечь из литературного произведения: когда произведение богато и умеешь его интерпретировать, мы находим в нем психологию души, часто эпохи, а порой и расы». Отчасти верно. И г-н Тэн мог бы привести в пример «Исповедь» Святого Августина, но он этого не делает. Мы действительно можем найти то, на что он указывает, при определенных условиях, ибо, как он очень верно добавляет, «их полезность растет вместе с их совершенством». К сожалению, такие произведения встречаются в литературе крайне редко.

Нельзя отрицать, что теория г-на Тэна содержит зерно истины. Но, по сути, в той мере, в какой она верна, это очень старая история. То, что верно в его теории, не ново, а то, что ново, сомнительно. С тех пор как история стала чем-то большим и лучшим, чем просто список воинов и точный перечень королей и королев — последняя категория которых быстро исчезает, и, надеемся, никогда не вернется, — с тех пор как историк был возвышен из ранга простого летописца до интерпретатора для своей эпохи не только деяний и страданий, но ума и сердца ушедших поколений, он стал жаден до мельчайших деталей, касающихся их преходящего пребывания здесь, на земле. Он желает обнаружить и рассказать, как они жили, спали и ели, как они говорили, трудились и путешествовали, что они говорили, что думали — одним словом, какова была их социальная и психологическая жизнь. Чтобы получить искомые знания, все источники одинаково ценны — как письменные рукописи, которые говорят, так и каменные руины, которые безмолвны.

Такие знания новая школа немецких историков, предварительно исчерпав весь литературный материал, стремилась собрать из самых отдаленных и даже отталкивающих источников; и с помощью филологического анализа, произведений искусства, памятников, старых дорог, полуразъеденных монет, почти стертых надписей, черепков керамики, частично утраченных фресок и даже фрагментов простых кухонных принадлежностей они заново создали и открыли нам во всех деталях повседневную и привычную жизнь Древнего Рима, пролив свет на живого человека той эпохи.

И все же, до того как результаты их археологических и этнологических трудов были представлены миру, мы думали, что хорошо и близко знаем нашего римлянина. Ибо какая литература, если не литература Греции, представляет столь богатую и полную портретную галерею всех типов своих людей, как литература Рима? От Вергилия, который дает нам пахаря и виноградаря, и Цезаря, на страницах которого марширует римский солдат, до Ливия, Саллюстия, Тацита, Ювенала и Горация — у нас есть множество писателей, на страницах которых все добродетели и пороки, величие и позор, благородство и низменная чувственность Рима предстают перед нами на языке столь привлекательном и величественном, что он обещает пережить многие современные шедевры.

Г-н Тэн насмехается над «латинской литературой как изначально ничего не стоящей», будучи «заимствованной и подражательной». На это мы отвечаем: Adhuc sub judice и т. д., и, плохая она или нет, она рассказывает историю римского народа и почти полностью открывает нам древнего римлянина таким, каким он ходил по земле.

У нас нет столь верной картины английского народа в английской литературе.

Мы опасаемся, что г-н Тэн принимает часть за целое. Бесспорно, литература имеет свое применение, и весьма высокое, для прояснения многих проблем и освещения многих страниц истории; но если мы зададимся целью найти историю нации в ее литературе, вне собственно истории и новых вспомогательных исторических исследований, о которых мы упоминали, мы просто возьмем на вооружение обманчивого проводника, который приведет нас лишь к разочарованию. Ибо эти грандиозные теории, столь симметричные и правдоподобные, когда их представляют их, как правило, красноречивые авторы, при практическом применении выдерживают очень мало испытаний. Соответственно, мы обнаруживаем, что с г-ном Тэном происходит в точности то же, что и с каждым человеком, который берется построить работу строго по заданной системе. И то, что при этом происходит, — дело серьезное. А именно: факты рассматриваются как второстепенные. Их заставляют вести себя прилично. Они должны соответствовать определенному стандарту, иначе их считают бесполезными. Если же они настолько упрямы, что вступают в конфликт с теорией автора — старая история, — что ж, тем хуже для фактов, и наш теоретик безжалостно попирает их и идет прямо к своей цели, которая, по необходимости, является его предвзятым выводом.

Нас слишком надолго задержал бы анализ введения г-на Тэна, из которого одного было бы несложно доказать недостаточность его теории. Оно содержит пассажи, которые в величественном марше его красноречивых фраз звучат так, будто провозглашают вновь открытые истины поразительной важности, но которые, будучи переведены на привычный язык, оказываются немногим большим, чем изложение в учебнике какого-нибудь знакомого принципа. Так:

«Когда вы наблюдали и отмечали в человеке одно, два, три, а затем множество ощущений, достаточно ли этого, или ваше знание кажется полным? Является ли книга наблюдений психологией? Это не психология, и здесь, как и везде, поиск причин должен следовать за сбором фактов. Неважно, являются ли факты физическими или моральными, у всех них есть свои причины; есть причина для амбиций, для мужества, для истины, как есть она для пищеварения, для мышечного движения, для животного тепла. Порок и добродетель — это продукты, как купорос и сахар, и каждое сложное явление берет свое начало от других, более простых явлений, от которых оно зависит».

Очевидно, г-на Тэна нельзя упрекнуть в том, что он жалеет своих читателей, излагая или разъясняя первопринципы.

Автор начинает с того, что отделывается от англосаксов, их литературы и шести столетий их летописей в короткой главе из двадцати трех страниц, которая, насколько мы могли заметить, была пропущена как английской, так и американской критикой почти без комментариев. Некоторые рецензенты объясняют ее краткость тем, что англосаксонская литература представляет мало интереса для широкого читателя, за исключением филологического аспекта. Как общее утверждение, это замечание не совсем неверно, но оно совершенно неуместно применительно к труду г-на Тэна, ибо он объявляет частью своей задачи «развитие сокровенного механизма, посредством которого саксонский варвар был преобразован в англичанина наших дней».

Теперь, чтобы справедливо понять англичанина наших дней, мы должны, согласно собственному заявлению г-на Тэна, иметь перед глазами саксонский оригинал; ибо он говорит: «современный англичанин существовал целиком в этом саксе» (стр. 31). Сакс должен быть представлен нашему взору, и мы должны увидеть его развитие строго по принципам г-на Тэна, а именно: как психологический продукт его литературы. Если это будет сделано, он выполнит свое обязательство по «развитию сокровенного механизма» и т. д., или, другими словами, представит нам полное изложение англосаксонской литературы.

Мы чувствуем себя обязанными сказать, что ни одно из этих обещаний не выполнено и ни один из этих результатов не достигнут г-ном Тэном; более того, он не только полностью терпит неудачу в представлении справедливого или хотя бы вразумительного реферата англосаксонской литературы, но, по-видимому, ему недостает необходимой информации, которая могла бы позволить ему это сделать. Мы считаем менее унизительным для него сказать, что его знания по предмету дефектны, чем выдвигать неизбежно альтернативное обвинение.

Мы находим, однако, некоторое оправдание ограниченным познаниям г-на Тэна в англосаксонской литературе в том факте, что он, по-видимому, в значительной степени полагался на Уортона и Шэрон Тернера. Общеизвестная история английской поэзии доктора Уортона, несомненно, является трудом большой заслуги и полезности, поскольку она рассматривает английскую поэзию с периода Чосера и далее, но как авторитет по любому вопросу, связанному с англосаксонской литературой, она почти бесполезна. Уортон знал о ней очень мало. Шэрон Тернер как авторитет по англосаксонской истории и Шэрон Тернер как авторитет по англосаксонской литературе — это два очень разных человека. Знание англосаксонской литературы сделало большие шаги со времен его жизни. Для своей истории он не зависел от англосаксонских документов. Латинского материала было предостаточно.

Следует иметь в виду, что, хотя английский язык происходит от него столь непосредственно, англосаксонский, тем не менее, является мертвым языком, и когда в XVI веке его изучение было в некоторой степени возрождено, он был не только мертв четыреста лет, но и похоронен и забыт. Это возрождение произошло в то время, когда в Англии бушевали религиозные споры, и мотивом, побудившим к нему, было обнаружение в англосаксонских церковных рукописях свидетельств существования английской Католической Церкви, отдельной и независимой от папской власти. До сих пор поиски не увенчались каким-либо заметным успехом. В XVII веке англосаксонский язык изучали ради света, который он проливал на раннюю историю и законодательство Англии. С начала нынешнего века изучение велось с большим, чем когда-либо, успехом ради чисто литературных и филологических целей. Действительно, можно сказать, что до последних сорока лет культивирование англосаксонского языка ограничивалось очень узким кругом ученых.

Самые примечательные памятники его литературы были опубликованы сравнительно недавно, и в начале изучения англосаксонского языка произошло в точности то же, что и при изучении санскрита. Многие ученые, осознавая его литературное богатство и, возможно, владея копиями некоторых его произведений, не имели адекватных средств для продолжения или даже начала своих исследований из-за отсутствия словарей и грамматик. Именно по этой причине Фридрих Шлегель перед написанием своего великого труда «О языке и мудрости индийцев» был вынужден покинуть Германию и отправиться в Англию, чтобы воспользоваться ресурсами Британского музея; и когда мы рассматриваем трудности, с которыми доктор Лингард проводил свои англосаксонские исследования и писал свои «Древности англосаксонской церкви», о каковой работе г-н Тэн, по-видимому, не слышал, мы более чем когда-либо удивлены способностями, проявленными великим английским историком.

Когда мы беремся проследить постепенное развитие англосакса 500 года в англичанина 1800 года, первая фаза является неизмеримо более интересной и важной, ибо в этой фазе он был одновременно цивилизован и христианизирован. Уберите введение и развитие христианства из англосаксонской истории, и у вас останется лишь список королей и две-три битвы. Теперь изложение г-на Тэна о том, как, когда и через какие посредства цивилизация и христианство были принесены в Англию, можно описательно охарактеризовать как «как не надо делать». Его великое усилие в вводной главе состоит в том, чтобы исключить христианство из англосаксонской истории и представить нам, так сказать, пьесу «Гамлет» без роли Гамлета — усилие столь систематическое и настойчивое, что заставляет нас почти пожалеть о нашем добровольном оправдании его на основании незнакомства с предметом. Вот его прием, чтобы избежать необходимости рассказывать самую важную историю обращения в христианство: «Раса, столь устроенная, была предрасположена к христианству своей мрачностью, своим отвращением к чувственной и безрассудной жизни, своей склонностью к серьезному и возвышенному». Г-н Тэн только что описал (стр. 41-43) ведущие характеристики языческого англосаксонского ума, как они проявились в его поэзии — «раса, столь устроенная», — и приводит в поддержку своего изложения два отрывка, переведенные из того, что он утверждает, является языческой англосаксонской поэзией. Первый, «Битва при Финсбурге», как мы знаем, был найден на обложке рукописной книги гомилий, написанной каким-то монахом, хотя он, возможно, и имеет языческое происхождение. Второй и более важный, «Битва при Брунанбурге», содержащий строку: «Солнце в вышине, великая звезда, блестящая свеча Бога, благородное творение» [2] (стр. 43), является христианским и монашеским вне всякого сомнения, ибо он составляет часть «Саксонской хроники», начатой не ранее дней Альфреда. Битва произошла в 939 году!

Мы продолжаем: «Его отвращение к чувственной и безрассудной жизни». Это просто поразительно, если вспомнить, что г-н Тэн только что рассказывал нам на протяжении двадцати страниц об их «ненасытных желудках, наполненных мясом и сыром, разогретых крепкими напитками», «склонных к грубому пьянству», становящихся «более прожорливыми, разделывающими своих свиней, набивающими себя плотью; проглатывающими все крепкие, грубые напитки, которые они могли достать» и т. д.

А затем следует гораздо более удивительный психологический результат: «Эти законченные варвары принимают христианство сразу же, в силу чистого настроения и климата» (стр. 44).

Теперь г-н Тэн знает — как знаем все мы, — что эти языческие англосаксы были жестоки и чувственны до последней степени. В личных потаканиях они были такими, как он описывает, и даже больше. Они были пиратами, грабителями и убийцами.

Награды, обещанные им их богами после смерти, состояли в том, что им не нужно будет делать ничего, кроме как есть и пить. Даже язычество их скандинавских и тевтонских предков, смесь резни и чувственности, было ими испорчено, и эмблемами их кровавых и непристойных богов были обнаженные мечи и молоты, которыми они разбивали головы своих жертв. Бессмертие, обещанное им в их Вальхалле, было долгим продолжением новых дней бойни и ночей разгула, проведенных в питье из черепов своих врагов. Такова была раса, найденная г-ном Тэном столь устроенной, чтобы быть «предрасположенной к христианству своей мрачностью, своим отвращением к чувственной и безрассудной жизни»; таков был народ, который «в силу чистого настроения и климата» отложил свою жестокость, брутальность, кровопролитие и чувственность, променял пиры на посты, гордую независимость на послушание, потакание на самоотречение! Поистине замечательные эффекты атмосферы. Климат Англии должен был сильно измениться с 597 года.

В ходе дебатов, которые однажды возникли в британской Палате общин по вопросу об освобождении негров, против этой меры выдвигался аргумент, что невозможно цивилизовать негра; он принадлежит к низшей расе, которая приносила человеческие жертвы и продавала своих собственных детей в рабство. На что один из членов парламента быстро ответил, что именно это и делали наши предки в Англии — они приносили человеческие жертвы и продавали своих детей в рабство. Это естественно напомнит читателю трогательный инцидент, который привел к обращению англосаксов: светловолосые и голубоглазые дети, выставленные на продажу, и их искупление великим Григорием, который сказал, что они не просто англы, но ангелы. С того момента миссия в Англию была решена. Мы все знаем эту историю. Отъезд Григория, его пленение гражданами Рима и насильственное возвращение, его возведение на папский престол, отъезд Святого Августина и его сорока спутников, их испытания, страдания и опасность смерти в пути, их прибытие в Англию, их труды, постепенное и мирное обращение народа, их успешные усилия по принесению Спасителя, Его Евангелия и Его церкви к невежественным язычникам, а также их цивилизация и социальное улучшение англосаксов. К бессмертной славе этих людей следует сказать, что ни насилие, ни преследования не применялись ими, их учениками или их защитниками для торжества цивилизации и религии. Это одна из величайших христианских побед в истории. Обо всем этом вот запись г-на Тэна:

«Римские миссионеры, несущие серебряный крест с изображением Христа, пришли процессией, распевая литанию. Вскоре верховный жрец нортумбрийцев заявил в присутствии знати, что старые боги бессильны, и признался, что прежде «он ничего не знал о том, чему поклонялся»; и он одним из первых, с копьем в руке, помог разрушить их храм. Рядом с ним вождь поднялся в собрании и сказал:

«Вы помните, о король, что иногда случается зимой, когда вы ужинаете со своими эрлами и тэнами, пока внутри горит добрый огонь, а снаружи идет дождь и воет ветер. Воробей влетает в одну дверь и быстро вылетает в другую. Во время этого быстрого пролета и приятного момента он исчезает и из зимы возвращается в зиму снова. Такой кажется мне жизнь человека, и его карьера — лишь краткий момент между тем, что идет до, и тем, что следует после, и о чем мы ничего не знаем. Если, таким образом, новое учение может научить нас чему-то определенному, оно заслуживает того, чтобы ему следовать» [3].

Протестантский историк Шэрон Тернер говорит об обращении англосаксов: «Оно было совершено образом, достойным благожелательности и чистоты [христианской религии]. Истинное благочестие, по-видимому, привело первых миссионеров к нашим берегам. Их рвение, их настойчивость и превосходство системы, которую они распространяли, сделали их труды успешными». Он дает подробное повествование о действиях Григория Великого, о преданности и самопожертвовании Святого Августина и его спутников, об их долгом и опасном путешествии, их высадке в Англии и, описывая их процессию на острове Танет, пишет: «С серебряным крестом и изображением Христа они продвигались, распевая литанию». Г-н Тэн одним росчерком пера копирует эту строку почти слово в слово и заставляет ее служить полным и подробным отчетом о трудах Святого Августина и его сорока спутников на протяжении сорока лет!

Какой период времени слово «вскоре» представляет для г-на Тэна, мы не знаем. Это может быть час, день или месяц, но инцидент, на который он ссылается как на произошедший «вскоре», имел место примерно через сорок лет после «процессии».

А теперь предпринимаются попытки принизить или осудить победу христианских миссионеров двумя способами: 1-е. Для грубого, кровавого, работоргующего, пьяного варвара было самым естественным делом в мире принять новую религию, потому что его язычество так сильно напоминало христианство. 2-е. Но после обращения они остались, в конце концов, по существу, варварскими язычниками, как и прежде, и их песни напоминают г-ну Тэну «песни слуг Одина, постриженных и одетых в одежды монахов». «Христианские гимны воплощают языческое» (стр. 46).

Чтобы продемонстрировать это и показать, что песни этих обращенных саксов — «лишь конгломерат восклицаний», «не имеют развития» и являются не чем иным, как язычеством, г-н Тэн приводит пять прозаических строк несовершенного перевода из поэмы Кэдмона. Вот правильный перевод начала поэмы в оригинальном метре. Пусть читатель сам судит о количестве языческого вдохновения, которое она содержит:

“Now must we glorify

The guardian of heaven’s kingdom,

The Maker’s might,

And his mind’s thought,

The work of the worshipped father,

When of his wonders, each one,

The ever-living Lord

Ordered the origin,

He erst created

For earth’s children

Heaven as a high roof,

The holy Creator:

Then on this mid-world

Did man’s great guardian,

The ever-living Lord,

Afterward prepare

For men a mansion,

The Master Almighty.”[4]

Г-н Тэн продолжает:

«Один из них» [тех слуг Одина, заметьте], «Альдхельм, стоял на мосту, ведущем в город, где он жил, и повторял воинственные и мирские оды попеременно с религиозной поэзией, чтобы привлечь и наставить людей своего времени. Он мог делать это, не меняя тональности. В одной из них, погребальной песне, говорит Смерть. Это было одно из последних саксонских сочинений, содержащее ужасное христианство, которое, кажется, в то же время возникло из самых черных глубин Эдды».

Г-н Тэн здесь дал волю своему воображению и натворил ужасных дел с саксонской хронологией и другими вопросами. Вместо Adhelm читайте Aldhelm, по-саксонски Ealdhelm, как писал король Альфред. Имя означает «Старый шлем»; Альдхельм был княжеского происхождения. «Воинственные и мирские оды» не является правильным переводом «carmen triviale». Альдхельм был ученым священником, знатоком греческого, латинского и еврейского языков, с глубоким знанием Священного Писания. Его нынешняя репутация основывается на его латинских трудах. Его современная репутация была основана на его англосаксонских произведениях. Он сочинял кантики и баллады на своем родном языке и, замечая спешку многих англосаксонских крестьян покинуть церковь, как только заканчивалась воскресная месса, чтобы избежать проповеди, он поджидал их у моста или на обочине дороги и, распевая им как бард, привлекал их внимание и в очаровании музыкального стиха учил их истинам религии, которые они не стали бы ждать, чтобы услышать с кафедры. Не ради удовольствия петь Альдхельм так трудился: это было ради спасения душ. Без малейшего основания г-н Тэн вкладывает в его уста этот прекрасный англосаксонский фрагмент:

«Смерть говорит человеку: „Для тебя был построен дом, прежде чем ты родился; для тебя была сформирована форма, прежде чем ты вышел из чрева матери. Его высота не определена, глубина не измерена, и он не закрыт (как бы долог он ни был), пока я не принесу тебя туда, где ты останешься, пока я не измерю тебя и дерн земли. Твой дом построен не высоко, он невысок и низок; когда ты в нем, подножия низки, бока низки. Крыша построена совсем близко к твоей груди; так ты будешь жить в земле, полной холода, тусклой и темной. Тот дом без дверей, и внутри темно; там ты — верный узник, и Смерть держит ключ. Отвратителен этот земляной дом, и мрачно в нем жить; там ты будешь жить, и черви разделят тебя. Так ты лежишь и оставляешь своих друзей; у тебя нет друга, который придет к тебе, который когда-либо спросит, как тебе нравится этот дом, который когда-либо откроет для тебя дверь и будет искать тебя, ибо вскоре ты станешь отвратительным и ненавистным для взгляда“».

Это сочинение не принадлежит Альдхельму, который, вероятно, никогда о нем не слышал. Все англосаксонские рукописи Альдхельма погибли, когда великолепный монастырь в Малмсбери был разграблен при Генрихе VIII. Протестантский историк Мейтленд так рассказывает эту историю: «Драгоценные рукописи его [Альдхельма] библиотеки долгое время использовались для того, чтобы заделывать разбитые окна в соседних домах или разжигать пекарские печи».

Все, что мы знаем о «Могиле», это то, что она была найдена написанной на полях тома англосаксонских гомилий, хранящегося в Бодлианской библиотеке. Она относится к периоду, следующему за эпохой Альдхельма, и написана на диалекте Восточной Англии, в то время как Альдхельм был из Уэссекса. Но сам г-н Тэн доказывает, что она не могла принадлежать Альдхельму. На странице 50 он говорит нам, что Альдхельм умер в 709 году, ранее заявив (стр. 46), что фрагмент «был одним из последних англосаксонских сочинений». Но среди лучших англосаксонских поэтических произведений — знаменитый «Ормулум» и различные поэмы Лайамона, которые были написаны около 1225 года. «Могила», более того, отнюдь не содержит «ужасного христианства», она настолько по тону и духу соответствует многим известным католическим размышлениям о смерти, что могла бы быть написана в испанском монастыре или взята из книги христианских молитв.

Конечно, «бедные монахи» не могут сделать ничего достойного в глазах г-на Тэна, и он терпит печальное фиаско, пытаясь выйти, по спецификации, за рамки обычных пунктов стандартного обвинения, продиктованного фанатизмом. На странице 53, том I, он так отзывается в презрительных выражениях о монахах, составивших «Саксонскую хронику»:

«Они неуклюже и тяжело пряли сухие хроники, своего рода исторические альманахи. Вы могли бы принять их за крестьян, которые, возвращаясь с работы, приходили и чертили мелом на дымном столе дату года неурожая, цену на зерно, изменения погоды, смерть».

И здесь слово об этой «Хронике», которая является национальной историей, общепризнанно основанной королем Альфредом по совету его советника Плегмунда, архиепископа Кентерберийского, около 870 г. н. э. Она начинается с краткого описания Британии со времени вторжения Цезаря и становится очень полной в своем повествовании после 853 года.

«Хроника» разделяет с историей Беды высшее место среди авторитетов по ранней английской истории. Семь оригинальных копий ее все еще существуют, и, делая должную скидку на разрушительное действие времени и стихий, а также разрушения в ходе войн, снос монастырей, кражи, грабежи и умышленное озорство религиозного фанатизма, выживание этих семи копий пошло бы далеко на доказательство прежнего существования нескольких сотен. Сохранившиеся копии все, очевидно, основаны на единственном оригинальном тексте, и предполагается, что «Хроника» велась во всех монастырях Англии, каждый из которых пересылал свои местные летописи в какой-то один специальный монастырь, где составлялась краткая сводка всего, копии которой поставлялись во все религиозные дома, чтобы быть включенными в общую «Хронику», таким образом поддерживая из года в год общую историю нации. Г-н Тэн приводит полдюжины сухих как пыль отрывков из «Хроники» такого рода:

«902. В этом году была великая битва при Холме между людьми Кента и датчанами».

Он добавляет:

«Именно так говорят бедные монахи, с монотонной сухостью, которые после времени Альфреда собирают и делают заметки о великих видимых событиях; редко разбросанными мы находим несколько моральных размышлений, страстную эмоцию, ничего более» (том I, стр. 53).

Но на странице 42 г-н Тэн привел нам как принадлежащий к периоду, предшествующему христианству в Англии, как часть «языческого течения», отрывок из песни о победе Этельстана, о которой он отзывается с восторженным восхищением. «Если когда-либо где-либо существовало глубокое и серьезное поэтическое чувство, то это здесь» и т. д. Теперь, эта песня, под датой 937 г. н. э., является частью «Саксонской хроники», написанной каким-то бедным монахом «после времени Альфреда».

“This year King Athelstane, the Lord of Earls,

Ring-giver to the warriors, Edmund too

His brother, won in fight with edge of swords

Lifelong renown at Brunanburh. The sons

Of Edward clave with the forged steel the wall

Of linden shields. The spirit of their sires

Made them defenders of the land, its wealth,

Its homes, in many a fight with many a foe.”[5]

«Именно так говорят монахи с монотонной сухостью»! И так они часто говорят в своей «Хронике». Смерть Биртнота, упомянутая г-ном Тэном в примечании 2 на стр. 36, также взята из «Саксонской хроники», и г-н Морли указывает на многочисленные другие поэтические отрывки в ней. Тем не менее, мы обнаруживаем, что г-н Тэн нисколько не смущен своим несколько неуверенным и ограниченным владением англосаксонской литературой. Напротив, он квалифицирует как «забавную» (стр. 30) дискуссию по вопросу англосаксонской истории между двумя такими выдающимися учеными, как доктор Лингард и Шэрон Тернер! Эти историки «забавляют» г-на Тэна!

«Каково ваше первое замечание, — спрашивает г-н Тэн, — при перелистывании больших, жестких страниц фолианта, желтых листов рукописи? Это, говорите вы, не было создано в одиночку. Это лишь форма, как окаменелая раковина, отпечаток, как одна из тех форм, выбитых в камне животным, которое жило и погибло. Под камнем было животное, а за документом был человек. Зачем вы изучаете раковину, если не для того, чтобы представить себе животное? Так и изучаете ли вы документ только для того, чтобы узнать человека» (Введение, стр. 1).

В этом мы почти согласны с нашим автором. Хорошо изучать раковины, и хорошо изучать людей в раковинах листьев, листов, рукописей или других литературных остатков, которые они могли оставить. Наше возражение против г-на Тэна состоит в том, что у него есть груды и кучи таких раковин, которые он решительно отказывается изучать, за которыми он упорно отказывается смотреть. Проблема с ним заключается вот в чем. За каждой раковиной стоит монах, священник или епископ, чье благочестие и чьи добродетели не являются предметами приятного созерцания для писателя, который объявляет о своей вере в то, что религия — это просто человеческое изобретение; что человек создает религию, как он пишет портрет или строит паровой двигатель. Так г-н Тэн формулирует это: «Возьмем сначала три главных произведения человеческого интеллекта — религию, искусство, философию» (стр. 15).

Соответственно, о великих умах англосаксонской Англии на протяжении целых столетий мы не видим ничего на страницах г-на Тэна. Они тщательно скрыты от глаз. Одна из самых величественных фигур во всей литературной истории, фигура Достопочтенного Беды, отсутствует в его главах, будучи упомянутой только дважды по имени, один раз как «Беда, их старый поэт»! Ученый Альдхельм превращен в простого певца на большой дороге. Имя Роджера Бэкона не упоминается — имя человека, который был чудом учености и который провозгласил принципы индуктивной системы почти за четыреста лет до того, как лорд Верулам присвоил славу ее открытия. [6] Августин, Паулин, Вилфрид, Катберт и десятки других не упоминаются. Эти люди и их спутники были одновременно монахами, проповедниками, школьными учителями, книжниками, писцами, авторами, врачами, архитекторами, строителями, землемерами и фермерами. Laborare est orare, «Труд есть молитва», было их девизом. Бесплодные пустоши, отталкивающие болота, лихорадочные топи и опустошенные участки они возделывали и превращали мрачные болота в радостные поля.

Песчаные равнины и бесплодные пустоши Нортумбрии, а также болота Восточной Англии и Мерсии монахи превратили разумным трудом и упорным старанием из необитаемых пустынь в богатые поля, приносящие обильные урожаи. Вокруг этих изолированных монастырей вскоре возникли, как вокруг столь многих центров жизни, школы, мастерские и поселения. Пустыня расцвела. И монахи вписали христианство и цивилизацию в сердца людей и в почву Англии. Не говоря уже о грандиозных литературных памятниках, посвященных записи их благочестивых трудов графом Монталамбером в его «Монахах Запада», все эти победы человечества ясно различимы для десятков современных протестантских писателей, которые засвидетельствовали красноречивое свидетельство благородной преданности и славного служения этих святых людей, чьи реальные заслуги слишком долго были скрыты историческим заговором против истины. Они заглянули за раковины и рукописи и нашли то, что вознаградило их поиски.

Так Карлейль находит человека за старой рукописью Джоселина из Брейклонда:

«Видный мужчина сорока семи лет, крепкого телосложения, стоит прямо, как колонна; с густыми бровями, его лицо сияет на вас действительно странным образом: имя его Самсон: человек, на которого стоит посмотреть... Он имел обыкновение проповедовать людям на английском языке, хотя и согласно диалекту Норфолка, где он был воспитан. Там проповедовал он: человек, которого стоит пойти послушать... Аббат Самсон построил много полезных, много благочестивых сооружений; человеческие жилища, церкви, шпили, амбары; — все пало теперь и исчезло, но было полезно, пока стояло. Он построил и наделил «Больницу Бабуэлла»; построил «подходящие дома для школ Сент-Эдмундсбери»... И все же эти мрачные старые стены — не дилетантство и сомнение; они — серьезный факт. Это была самая реальная и серьезная цель, для которой они были построены? Да, это был другой мир, когда эти черные руины, белые в своем новом растворе и свежей резьбе, впервые увидели солнце как стены, давным-давно. Не измеряй своими дилетантскими циркулями, с той безмятежной дилетантской ухмылкой, Небесную Сторожевую Башню наших Отцов, павшие Божьи Дома, Голгофу истинных ушедших Душ»!

Имея преимущество в одиннадцать сотен лет накопленных знаний, образованный г-н Тэн вполне может позволить себе насмехаться над «видом литературы», который он приписывает этим монахам. «Вид литературы», который они больше всего предпочитали и в котором они непрестанно трудились, был видом, известным как «Священное Писание». Поистине, странное занятие для «сынов Одина», ибо даже самое скудное резюме англосаксонского монашеского труда в этой области является великолепным памятником их нетленной славы.

За неимением шрифтов и механических прессов тома Священного Писания размножались путем копирования, и каждый талант и дар человека были привлечены, чтобы сохранить, украсить и донести их до понимания широких масс людей. Его свет не был скрыт в неясности незнакомого языка. В IV веке на берегах Дуная Ульфила перевел все Священное Писание на тогда еще варварский мезо-готский язык. В Англии Кэдмон воспел библейскую историю Божьей силы и милосердия и переложил в стихи всю Книгу Бытия и Исход, а также другие части Ветхого Завета, помимо жизни и страстей нашего Господа и Деяний Апостолов. Достопочтенный Беда перевел Евангелие от Иоанна и написал многочисленные толкования Ветхого и Нового Заветов. Альдхельм перевел Псалтирь. Все четыре Евангелия дошли до нас на англосаксонском языке времен короля Альфреда. Эльфрик перевел все Пятикнижие и Книгу Иова. Норманны в Англии имели различные переводы, помимо своих метрических романов и стихотворного перевода Библии. В 1327 году Уильям из Шорхэма перевел Псалтирь на английский язык. Несколько лет спустя Ричард Ролл перевел Псалмы и часть Книги Иова на диалект Нортумбрии. Четыре Евангелия, изданные в 1571 году Паркером с посвящением королеве Елизавете от Фокса, мартиролога, скопированы с двух англосаксонских версий X и XI веков. Из оригинальной копии, Tha Halgan Godspel on Englisc, они, по-видимому, были разделены и подготовлены для чтения вслух людям. Многие из них, как будет замечено, являются версиями, украшенными и усиленными литературным трудом и поэтическим вдохновением. Простые прозаические переводы Библии существовали в больших количествах, которые, будучи более подверженными воздействию, первыми погибли от влияния времени, стихий и умышленного разрушения фанатизмом. Метрические версии, как правило, были лучше переплетены и лучше сохранялись в специальных библиотеках и в руках богатых. И все же как мало копий их сохранилось! И кто расскажет нам о десятках сотен других, о которых мы никогда не слышали? Огромный корпус англосаксонской библейской литературы погиб и не оставил следа.

Но г-н Тэн, могут возразить, конечно, не был обязан писать историю ваших англосаксонских монахов! Конечно, нет. Но он был обязан не представлять продукт христианства, а именно англосаксонского человека, как продукт чистого язычества. Что он это сделал, мы показали на примере замечательного способа, которым он говорил о продуктах англосаксонской литературы, и мы не приняли во внимание полный и богатый материал, находящийся в распоряжении, написанный на латинском языке англосаксами.

Когда мы продвигаемся дальше в работе г-на Тэна, мы находим в его пятой главе, второй книге, еще более вопиющее нарушение его обещания показать нам англичанина как психологический продукт его литературы и «развить сокровенный механизм, посредством которого саксонский варвар был преобразован в англичанина наших дней». Представляет ли он нам природу английской Реформации как развившуюся из сочинений англичан XVI и XVII веков? Вовсе нет. Было бы неприятно показывать, что, поскольку политика была рычагом Реформации в Германии, грабеж был рычагом в Англии, и он откровенно признает, в выражениях изученной деликатности (стр. 362), что «Реформация вошла в Англию через боковую дверь».

И так он отправляется в Германию и дает нам, вместо английского мнения и английского ума, отголоски «рева на плохой латыни» Мартина Лютера [7] и отрывки из его пивных, хмельных «Застольных бесед», подкрепленные выдержками из современной истории Англии покойного г-на Фруда. Никакого изучения раковин, животных и рукописей здесь нет. Никакого детального развития сокровенного механизма!

Но у нас почти не осталось места для нескольких замечаний, которые мы желаем сделать относительно

ШЕКСПИРА Г-НА ТЭНА.

И, прежде всего, мы не согласны с теми критиками, которые приписывают совершенно фантастическую и искаженную оценку Шекспира г-ном Тэном общей неспособности галльского ума постичь великого драматурга. Мы находим нечто большее, чем это. Мы обнаруживаем кропотливую попытку принижения, негативно, позитивно и путем сравнения. О Шекспире как о человеке внимательный исследователь должен признать, что мы знаем очень мало — почти ничего, действительно. Отсюда обостренная жадность его биографов ухватиться за каждую плавающую сплетню, каждую случайную традицию о нем, чтобы сделать из нее историю. С помощью такого рыхлого и ненадежного материала г-н Тэн делает из Шекспира человека с распущенной моралью и дурными привычками.

Эстетическая отправная точка нашего автора делает для него просто невозможной любую справедливую оценку великого английского поэта. Корнель и Расин — его модели в трагедии, Мольер — в комедии. Им и их произведениям он подчиняет Шекспира на каждом шагу. Слушайте!

«Если [поэт] — логик, моралист, оратор, как, например, один из великих французских трагиков (Расин), он будет представлять только благородные манеры; он будет избегать низких персонажей; он будет испытывать ужас перед лакеями и плебсом; он будет соблюдать величайший декорум в отношении сильнейших вспышек страсти; он будет отвергать как скандальное каждое низкое или непристойное слово; он будет давать нам разум, возвышенность, хороший вкус во всем; он будет подавлять фамильярность, ребячество» и т. д.... «Шекспир делает в точности наоборот, потому что его гений — полная противоположность» (том I, стр. 311).

На странице 326 нам говорят: «Если, в самом деле, Шекспир наталкивается на героический характер, достойный Корнеля, римлянина, такого как мать Кориолана, он объяснит страстью [8] то, что Корнель объяснил бы героизмом». «Разум, — далее информирует нас г-н Тэн, — говорит нам, что наши манеры должны быть умеренными; вот почему манеры, которые рисует Шекспир, не таковы». Далее: «Шекспир рисует нас такими, какие мы есть; его герои кланяются, спрашивают людей о новостях, говорят о дожде и хорошей погоде» и т. д. (стр. 312). Поскольку г-н Тэн обнаруживает, что герои Шекспира кланяются, мы хотели бы узнать его мнение об экзордиуме великого риторического усилия, которое Корнель вкладывает в уста повелителя мира, Цезаря Августа:

«Prends un siège, Cinna» [9].

Нельзя разумно ожидать, что человек, который восхищается жесткой и холодной искусственностью французской трагедии, достигнет какого-либо ясного восприятия Шекспира. Не можем мы ожидать и того, что ценитель Шекспира найдет какое-либо превосходство в Корнеле и Расине. Выдающийся немецкий ученый (Гримм) замечательно выражает общую немецкую и английскую оценку этих французских поэтов в письме, которое он адресовал Мишле: «Должен ли я сказать вам мнение, обычно высказываемое среди нас здесь, в Германии? С величайшим возможным количеством доброй воли я снова и снова открывал Расина, Корнеля и Буало, и я полностью ценю их превосходные таланты; но я не могу читать их сколько-нибудь долго [mais je ne puis en soutenir la lecture], настолько сильно на меня впечатление, что часть самых глубоких чувств, пробуждаемых поэзией, является для этих авторов запечатанной книгой».

Французский писатель, столь способный и столь глубоко сведущий, как г-н Тэн, чувствует себя как дома в жанре персифляжа, и на протяжении всей своей работы он вольно предается ему за счет «этих превосходных англичан». С того самого момента, как нормандцы ступают на английскую землю, они оказываются выше англичан. Вместе с нормандцами пришли образование и интеллект. Эти бедные англосаксы, по-видимому, были их ниже по развитию. Везде, где представляется возможность, английские образцы проигрывают в сравнении с французскими на протяжении всей книги, которая завершается экстравагантной рапсодией об Альфреде де Мюссе и такой строкой: «Я предпочитаю Альфреда де Мюссе Теннисону».

Многие ученые с высокими достижениями, поклонники Шекспира, исчерпав в похвалах перечень серьезных и солидных качеств Шекспира, находят, что его выдающееся превосходство заключается в остроумии и юморе — остроумии ярком и искрящемся, юморе добром и благодушном, более близком к мудрости, чем к остроумию, и, по сути, являющемся особой формой мудрости, так что можно почти сказать, что его шуты дают нам больше мудрости, чем философы у обычных драматургов. Г-н Тэн придерживается диаметрально противоположного мнения. Вот оно: «Механическое воображение порождает персонажей-шутов Шекспира: быстрое, предприимчивое, ослепительное, беспокойное воображение порождает его остроумцев».

Хотите знать, что такое истинное остроумие? Вы можете узнать это со страницы 320, том I:

«Остроумие бывает многих видов. Один, чисто французский, который есть лишь разум, враг парадокса, насмешник над глупостью, своего рода язвительный здравый смысл, не имеющий иного занятия, кроме как делать истину забавной и очевидной, самое эффективное оружие среди умного и тщеславного народа: таково было остроумие Вольтера и светских салонов».

Таким образом, мы вынуждены сделать вывод, что это отнюдь не остроумие Шекспира. Г-н Тэн впадает в ошибку, свойственную многим людям, которые понимают Шекспира лишь несовершенно. Она заключается в том, чтобы приписывать ему определенный стиль: «Поищем же человека в его стиле. Стиль объясняет произведение». У обычных писателей стиль легко узнаваем после небольшого изучения, но у Шекспира пятьдесят стилей, по крайней мере, по одному на каждого персонажа с ярко выраженной индивидуальностью. Это не точка зрения г-на Тэна, ибо он говорит: «Стиль Шекспира — это смесь яростных выражений. Ни один человек не подвергал слова такому искажению. Смешанные контрасты, неистовые преувеличения, апострофы, восклицания, вся ярость оды, инверсия идей, нагромождение образов, ужасное и божественное, смешанные в одной строке; мне кажется, будто он никогда не пишет ни слова, не выкрикивая его» (стр. 308).

Если есть одна особенность или достоинство Шекспира, которые более других получили общее одобрение критиков и ученых, то это его в высшей степени объективная сила. Это рассматривается как поразительное доказательство глубокого, ясного проникновения великого драматурга в глубины человеческого сердца, что он никогда не навязывает свою индивидуальность своему замыслу персонажей. Он никогда не принимает работу собственного ума за работу других и никогда не смешивает свою личность с личностью любого из своих драматических персонажей. Каждая страница сочинений Мильтона, как говорят, представляет собой портрет автора в полный рост. Герои Байрона, Лара, Конрад, Манфред и остальные могли бы обмениваться размышлениями и речами, не нарушая серьезно своей идентичности, а сентиментальный вздор и пустая софистика, изливающиеся из уст любого из мужчин и женщин Бульвера, могли бы подойти для всех них. Но ничто из того, что говорит Ромео, не могло бы по возможности прийти в голову Гамлету, и у короля Лира нет ни одной строки, которая была бы уместна в устах Отелло.

Но г-н Тэн не такого мнения. Его теория диаметрально противоположна этой, и он находит Шекспира в высшей степени субъективным. Он всегда Шекспир. «Эти персонажи — все из одной семьи. Хорошие или плохие, грубые или тонкие, утонченные или неловкие, Шекспир наделяет их всех тем же видом духа, который является его собственным» (стр. 317). Гамлет — это Шекспир, меланхоличный Жак — это Шекспир, Отелло — это Шекспир, и — Фальстаф — это Шекспир!

Нет, мы не преувеличиваем. Вот слова г-на Тэна: «Гамлет, скажут, полубезумен; это объясняет его яростность выражения. Истина в том, что Гамлет здесь — это Шекспир» (стр. 308). «Гамлет — это Шекспир, и в конце этой галереи портретов, которые все имеют некоторые черты его собственного, Шекспир изобразил самого себя в самом поразительном из всех» (стр. 340).