«Атташе в Пекине»

Примечание транскрибатора

Изображение на обложке было отреставрировано Тирсом Халливеллом и является общественным достоянием.

См. конец этого документа для получения подробной информации об исправлениях и других изменениях.

АТТАШЕ В ПЕКИНЕ

АТТАШЕ В ПЕКИНЕ

АВТОР:

А. Б. ФРИМЕН-МИТФОРД, кавалер ордена Бани

АВТОР КНИГ «СКАЗКИ СТАРОЙ ЯПОНИИ», «БАМБУКОВЫЙ САД» И ДР.

Лондон

MACMILLAN AND CO., Limited

Нью-Йорк: The Macmillan Company

1900

Все права защищены.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эти письма были написаны много лет назад, но в Китае, и особенно в Пекине, старый порядок меняется медленно, и в любом случае они представляют собой верную летопись жизни тех, чьи обязанности, как говорят китайцы, лежали «в пределах стен». Они не претендуют на большее. Те, кто желает узнать больше о Китае и китайских нравах, должны обратиться к монументальному труду покойного доктора Уэллса Уильямса «Срединное государство», к увлекательной книге сэра Джона Дэвиса «Китайцы» или к книге профессора Дугласа о китайском обществе.

Многим придет в голову вопрос: как получилось, что мы столько лет жили мирно, путешествуя по стране без оружия, среди народа, способного на зверства, которые произошли недавно? Китай — это страна противоречий и парадоксов. Но я думаю, что те, кто прочтет эти письма, увидят, что, хотя по понятным причинам они были написаны в духе оптимизма, в них присутствовало скрытое предчувствие того, что в любой момент все может измениться. Например, если бы восстание в Шаньдуне не было подавлено и мятежники двинулись бы на Пекин, что, несомненно, входило в их планы, трагедия 1900 года могла бы — и, вероятно, должна была бы — произойти еще в 1865 году. Более того, хотя мы и стояли на якоре в спокойных водах, время от времени появлялись тревожные признаки беспорядков в глубине. Я помню, как не раз нас предупреждали, что в такой-то день произойдет резня европейцев по старой причине: убийство младенцев, чьи глаза якобы использовались для фотографирования. Эти истории распространялись интриганами-мандаринами, которым удавалось обмануть даже некоторых из наиболее невежественных представителей своего класса. Знаменитый генерал Цзэн Гофань (отец маркиза Цзэна, который впоследствии был посланником в Лондоне) однажды беседовал с английским врачом на тему этого мошенничества с детскими глазами, когда внезапно сказал: «Бесполезно пытаться это отрицать, ибо у меня здесь есть несколько высушенных образцов», — и вытащил пачку тех самых желатиновых капсул, которые используются для приема касторового масла и других противных лекарств! Мы мало обращали внимания на эти предупреждения, хотя, как показали недавние события, в них, возможно, было больше правды, чем мы предполагали. Мы сидели на вулкане, ибо опыт часто показывал, как быстро этот, казалось бы, кроткий и почти детский народ может прийти в ярость, подобную ярости адских легионов. Одно мы знали наверняка: если начнется восстание, мы окажемся в смертельной ловушке, из которой не будет выхода. Стоило этим суровым и грозным воротам закрыться, как спасение становилось невозможным, ибо что могла сделать горстка людей — в те дни в Пекине насчитывалось всего около семидесяти или восьмидесяти европейцев — против бурлящей толпы разъяренных дьяволов? Когда спустя годы, в 1879 году, произошел ужас убийства сэра Луи Каваньяри и всей его свиты в Кабуле, я не мог не думать о том, насколько положение миссий в Пекине напоминало его собственное.

Модно восхвалять Японию за дух прогресса, который она проявила, за счет Китая, который остается приверженным старым путям и изжившим себя обычаям. Как бы мы ни восхищались удивительными успехами Японии, это вряд ли справедливо. Следует помнить, что Япония никогда ничего не создавала сама. Всем, что она знала до момента своего первого настоящего общения с иностранцами сорок лет назад, она была обязана Китаю. Буддизм, который заменил и в некотором роде процветал рука об руку со старым культом предков, синтоизмом, чтением и письмом, каждое искусство и достижение, от музыки и танцев до игры в футбол, — все это просочилось через Корею из Китая в Японию, и даты их появления торжественно записаны как важные факты в «О Дай Ити Ран» — «Взгляд на поколение королей», местной истории. Будучи заимствователями с начала времен, японцам было неважно, заимствуют ли они еще раз или меньше, и поэтому, когда они увидели, что если они хотят занять место среди наций, их единственный шанс — избавиться от древних китайских форм и принять цивилизацию Запада, они не колебались: они совершили прыжок в свет и оставили тринадцатый век ради девятнадцатого. Слушая некоторых энтузиастов, можно было бы почти поверить, что японцы изобрели девятнадцатый век. Они нашли его готовым к употреблению. Невозможно было пройти через промежуточные века. Им пришлось перепрыгнуть, и они сделали это с охотой. Сцена трансформации была столь же внезапной, сколь и полной. Но это не стоило японцам ущемления национальной гордости. То, от чего они отказались, не было их собственным изобретением.

Китайцы, с другой стороны, обладают автохтонной цивилизацией, которой они по праву гордятся. За пятьсот лет до того, как Христос пришел в мир — когда жители этих островов были безнадежными дикарями, одетыми в шкуры или раскрашенными вайдой в зависимости от сезона, если верить старым историям, — Конфуций учил уважению к обычаям, которые были уже древними. С его дней произошло тринадцать смен столиц и не менее тридцати династий, но даже когда татарские [1] императоры восседали на Драконьем троне, они были вынуждены следовать правилам китайцев, и цивилизация оставалась такой, какой она была «под сенью» великого Учителя. Неудивительно, что сын Хань много раз подумает, прежде чем развеет свое прошлое по четырем ветрам небесным, как это сделали японцы без вздоха!

В некотором смысле мандарины оказались мудрее в своем поколении, чем люди, совершившие японскую революцию 1868 года. Это были даймё, такие люди, как Сацума, Тоса, Тёсю и их каро (старейшины или советники), которые, думая свергнуть сёгуна и его правление, были слепы к тому факту, что тем самым они работали и на свое собственное падение, как и на его. Ибо они, не меньше, чем он, были воплощением феодальной системы. Где они теперь? Où sont les neiges d’antan? Они исчезли, и их места занял грибной рост герцогов, маркизов, графов, виконтов и баронов. Ибо Япония не остановилась ни перед чем; не довольствуясь принятием треуголки, которая, как мы все знаем, является самой сутью всякого хорошего правления, дающей entrée в сообщество наций, она фактически изобрела полное и завершенное пэрство. Куда более проницателен мандарин. Такие хитрые анахронизмы, как Ли Хунчжан и его собратья, прекрасно знают, что под солнцем западной цивилизации они должны растаять, и неудивительно, что они умирают с трудом. Все мириады чиновников, от высших до низших, кишащие, как муравьи, по этой огромной империи, осознают тот факт, что само их существование зависит от поддержания постоянной враждебности к Хун Гуй Цзы, красным дьяволам. Это всегда казалось мне ключевым моментом ситуации.

Обычно называют различные причины фанатизма против иностранцев, который время от времени вспыхивал с фатальными последствиями в разных частях Китая. Некоторые винят миссионерскую деятельность, некоторые — торговлю в целом, другие — торговлю опиумом в частности. Мое убеждение состоит в том, что это происходит не из-за чего-то одного из них самих по себе, а из-за страха перед реформами, который преследует официальный ум и который в конечном итоге должен победить.

Китайцы по своей природе не являются людьми с сильными религиозными убеждениями, и у них нет сильных религиозных антипатий. Если бы это было иначе, как получилось бы, что колония евреев [2] жила среди них без притеснений в течение двух тысяч лет и остается до сих пор, хотя и сокращаясь в численности, в Кайфыне в провинции Хэнань? Как получилось, что мусульмане процветали в определенных провинциях, даже став угрозой для империи? На стенах Императорского дворца в Пекине есть павильон, богато украшенный арабскими надписями из Корана в честь мусульманской леди, которая была женой или фавориткой одного из императоров. Это не похоже на преследование ради религии. А что, кроме них, буддизм? С тех пор как императору Мин-ди приснился сон почти девятнадцать веков назад и он послал за буддийскими книгами и изображениями в Китай, буддизм был народной религией, так же как конфуцианство — народной школой моральной философии. Даосизм, родная религия Лао-цзы, не может соперничать с ним. Трудные дни, конечно, он переживал в разное время, но он пережил их, и теперь, цитируя доктора Моррисона, «буддизм в Китае порицается учеными, высмеивается распутниками, но исповедуется всеми». (См. далее Уэллс Уильямс, ut suprà.)

Почему же тогда эта терпимость в одних случаях соседствует с жесточайшей нетерпимостью там, где дело касается христианства? Если это не религиозное убеждение, то это должна быть политическая антипатия. И вот в чем загвоздка. Горькая ненависть к христианству не является врожденной у народа, который во многих случаях, по правде говоря, проявлял своего рода вялую готовность, не совсем не связанную с лучшей оплатой труда, принять его догматы; но враждебность взращивается, поощряется и разжигается мандаринами, для которых это означает конец их правления. При христианском правлении вся шаткая структура их власти неизбежно должна рухнуть. Бедные евреи были для них пренебрежимо малой величиной. Мусульманское вероучение, священная книга которого не может быть переведена, по этой причине представляет лишь малую угрозу для грамотного класса, хотя мы слышим о старом пророчестве, согласно которому произойдет великая мусульманская революция и династия Хуэй-Хуэй (мусульманская) будет править Китаем. Буддизм, с другой стороны, за исключением Тибета, не стремится к светской власти, и даже там китайский император является сюзереном. Но христианство — это очень реальный ужас, который нужно подавить любой ценой, какой бы кровавой она ни была. И все же, как ни странно, было время, когда казалось, что оно суждено покорить все и стать государственной религией. Только внутренние разногласия и амбиции среди его сект остановили его ход.

История ранних миссий в Китае полна интереса; однако здесь невозможно сделать больше, чем просто взглянуть на нее. Отбросив в сторону смутную легенду о том, что святой Фома, сомневающийся апостол, был первым, кто проповедовал Евангелие китайцам, нет сомнений, что миссионеры посещали их в очень отдаленные времена. Это были два несторианских монаха, которые привезли первые яйца восточного шелкопряда Юстиниану в шестом веке (см. мой «Бамбуковый сад», стр. 31–33). Странно в наше время читать, как в конце тринадцатого века Иоанн Монтекорвинский был послан папой Николаем IV ко двору Хубилай-хана в Камбалуке (древнее название Пекина); как его там любезно приняли, построив церковь, «которая имела шпиль и колокольню с тремя колоколами, в которые звонили каждый час, чтобы созывать новых обращенных на молитву»; как он крестил почти шесть тысяч человек за это время, «и купил сто пятьдесят детей, которых обучил греческому и латыни, сочинив для них несколько молитвенников». Климент V сделал его архиепископом и послал ему семь суффраганных епископов. Он умер в преклонном возрасте в 1328 году, «обратив более тридцати тысяч неверных». Говорят, что весь Камбалук оплакивал его, христиане и язычники разрывали свои одежды на его похоронах, и его гробница стала местом паломничества благочестивых пилигримов. Этот отчет, который можно найти подробно изложенным в третьем томе «Китайского репозитория», вероятно, не лишен преувеличений; но даже если сделать на это большую скидку, он очень поразителен как свидетельство преданности с одной стороны и терпимости с другой. «Прошло двенадцать лет, — писал он, — с тех пор, как я слышал какие-либо новости с запада. Я стал стар и седовлас, но скорее от трудов и скорбей, чем от возраста, ибо мне всего пятьдесят восемь лет. Я выучил татарский язык и литературу, на которые перевел весь Новый Завет и Псалмы Давида, и заставил их переписать с величайшей тщательностью. Я пишу, читаю и проповедую открыто и свободно свидетельство закона Божьего». До 1368 года, когда династия Юань, или татарская, была изгнана китайцами, а императоры Мин правили сначала в Нанкине, а затем в Пекине, доктор Уильямс говорит, что «нет разумных сомнений в том, что большая часть Центральной Азии и Северного Китая была ареной многих процветающих христианских общин». С того времени, в течение более двухсот лет, они сокращались, так что о них больше ничего не было слышно.

Именно в конце шестнадцатого века иезуиты впервые начали оказывать влияние, которое было очень близко к тому, чтобы подавить всякое соперничество в Китае. Святой Франциск Ксаверий, проповедник Индии и Японии, наметил Китай как особое поле своих будущих трудов, но он умер от лихорадки на острове Шанчуань, недалеко от Макао, будучи всего сорока шести лет от роду во время своей смерти — поистине удивительный человек! Но его работа была суждена попасть в руки, не менее компетентные для этой задачи, чем его собственные.

Маттео Риччи, знаменитый отец-иезуит, родился в Мачерате, в Папской области, в 1552 году. В возрасте девятнадцати лет он был отправлен в Рим изучать право, карьеру, которую он быстро оставил, к большому неудовольствию отца, чтобы вступить в Общество Иисуса. Здесь он попал под начало отца Валиньяни, генерального инспектора восточных миссий, с которым, еще не закончив новициат, он отправился в Индию, продолжив обучение в Гоа, где стал профессором философии. В 1580 году он последовал за отцом Руджери в Макао, где оба священника посвятили себя изучению китайского языка. Они воспользовались торговыми привилегиями португальцев, чтобы посетить Кантон, и около двух лет спустя, не без трудностей и разочарований, получили разрешение вице-короля Гуандуна построить дом в Шаоцинфу и церковь. Риччи вскоре понял, что репутация ученого была тогда, как и сейчас, единственным паспортом к высокому уважению среди грамотных классов. Он опубликовал карту Китая и катехизис, в котором изложил моральное учение христианства, тщательно исключив все, что относится к доктринам откровения. Он получил свою награду, ибо многие ученые люди приходили советоваться с ним, и его слава распространилась повсюду. Несколько лет отцы-иезуиты носили одежду буддийских монахов, но, обнаружив, что к ней относятся совсем не с уважением, они, по совету отца Валиньяни, сбросили желтые одежды и приняли облачение людей науки, которых они, прежде всего, мудро стремились расположить к себе. Риччи трижды посещал Нанкин, но во второй раз был изгнан и вынужден отправиться в Наньчан, где основал школу и опубликовал два трактата: «Искусство памяти» и «Диалог о дружбе». Последняя работа имела удивительный успех, ибо стала знаменитой не только «высотой своих мыслей, но даже чистотой своего стиля», подвиг, возможно, уникальный в стране, где литературный стиль так ценится и так труден для достижения даже местными учеными. В 1600 году он осуществил свою амбицию отправиться в Пекин, нагруженный подарками для императора Ваньли от португальцев из Макао. Но миссия не была выполнена без трудностей. Евнух двора предложил себя в качестве его эскорта, и с ним Риччи отправился на местной джонке. Но подарки, которые он вез, возбудили алчность евнуха, который ухитрился заключить Риччи и его спутника Пантожу в тюрьму в Тяньцзине на шесть месяцев. К счастью, дело дошло до ушей императора, который приказал освободить его и доставить в Пекин, где он был любезно принят Ваньли, который выделил ему дом и жалованье. Риччи вскоре завел много друзей и обращенных, из которых один по имени Сюй помог ему в переводе Евклида. Его секрет успеха заключался в том, чтобы быть всем для всех, и он ухитрился так отредактировать христианство, чтобы оно соответствовало существующим нравам и обычаям и никого не оскорбляло. Среди прочего он разрешил продолжать обряды поклонения предкам, делая вид, что считает их гражданскими, а не религиозными по характеру. Короче говоря, он следовал буддийской системе включения, а не осуждения тех статей местной веры, борьба против которых была бы фатальной для его планов. Отец Риччи умер в 1610 году в возрасте пятидесяти восьми лет. Если из-за мягкости его теологических уступок его нельзя назвать великим христианским миссионером, он был, по крайней мере, великим примирителем, и не его вина, что семена, которые он успешно посеял, не принесли добрых плодов. Он обладал редкими талантами, его ученость была заметна во многих областях, и его обаяние располагало к нему и высоких, и низких. Он был, пожалуй, единственным европейцем, который когда-либо приобрел китайский литературный стиль до такой степени, чтобы вызвать восхищение местных критиков. До такой степени это было признано, что около 150 лет спустя после его смерти его трактат «Истинное учение о Боге», пересмотренный государственным министром по имени Синь, был включен в коллекцию лучших китайских работ, составленную по приказу императора Цяньлуна.

Следовать за человеком столь разносторонним и пластичным, как Риччи, было нелегкой задачей; но Обществу Иисуса никогда не недоставало людей, обладающих, по крайней мере, последним качеством, и отец Лонгобарди оказался эффективным преемником, хотя он и не творил историю. Но миссионеров ждали неприятности. Их успехи вызвали ревность придворных и чиновников, чьи интриги привели к публикации эдикта об изгнании христианских учителей. Этот указ, однако, так и не был приведен в исполнение. У них было много обращенных, которые защищали их, и первыми среди них были Сюй (особый друг Риччи) и его дочь, крещенная под именем Кандида. Эти два китайских обращенных были настолько знамениты своими добродетелями и так любимы за свое милосердие, что им до сих пор поклоняются люди в Шанхае, а римско-католическая миссия в Сюйцзявэе, недалеко от этого города, занимает собственность, когда-то принадлежавшую христианину Сюю. Кандида была поистине святой женщиной. Она построила не менее тридцати девяти церквей; она опубликовала более ста книг; она основала приют для младенцев, которых тогда, как и сейчас, их неестественные родители имели обыкновение бросать; и она нанимала слепых уличных импровизаторов, чтобы они заменяли свои непристойности и глупости евангельскими историями. Сам император пожаловал ей титул «Добродетельная женщина» и прислал ей халат и головной убор, расшитые жемчугом, которые она сорвала, чтобы содействовать своим религиозным работам их ценой.

Начало семнадцатого века было временем внутренних смут и революций в Китае. Старая китайская династия Мин должна была быть заменена нынешней татарской династией, Цин. То, что иезуиты стали реальной силой в стране, доказывается тем фактом, что претендент на трон Мин поддерживался миссионерами, его войсками командовали два местных христианских генерала, Цю, которого называли Фомой, и Цинь, который был крещен Лукой. Его мать, жена и сын были крещены как Елена, Мария и Константин, и Елена зашла так далеко, что написала папе Александру VII, «выражая свою привязанность к делу христианства и желая через него отдать страну под защиту Бога»! (Уэллс Уильямс).

Иезуиты занимали высокое положение в первые дни татарского правления. Это было связано с выдающимися способностями их лидера, Иоганна Адама Шалля, человека из хорошей семьи, уроженца Кельна. Этот великий священник родился в 1591 году и вступил в Общество Иисуса в Риме в 1611 году. Там он стал изучать теологию и математику и отправился в Китай в 1622 году. Его великая ученость снискала ему такую славу, что в 1631 году его вызвал император, установил в Пекине в качестве придворного астронома и поручил пересмотр китайского календаря. Излишне говорить, что эта должность была получена не без возбуждения большой ревности среди местных ученых, которые яростно нападали на него, как открыто, так и тайно. Но его правильный расчет затмения, в котором они безнадежно ошибались, победил все их интриги, и он был более чем когда-либо в фаворе у императора Чунчжэня (последнего из Мин), который, боясь татар, заставил его, вопреки его воле, основать пушечный литейный завод, вознаградив его помпезной автографной надписью в похвалу его науки и добродетели. Когда, наконец, татары стали хозяевами Пекина, Шалль, хотя и находясь в постоянной опасности сам, смог обеспечить эффективную защиту христианским обращенным. Не может не поразить нас изумление, что, подобно викарию Брея, когда все уладилось, Шалль пользовался еще большим расположением при татарском императоре Шуньчжи, чем при своем предшественнике Мин; и когда при смерти этого государя в 1662 году он фактически занимал пост наставника молодого императора Канси, который стал одним из самых знаменитых монархов, когда-либо правивших в Китае, казалось, что ничто не может остановить прогресс влияния иезуитов.

Но верховная власть некоторое время находилась в руках четырех регентов, которые были против христиан, и ко двору был представлен меморандум, осуждающий новую секту как опасную для государства. Доминиканцы и францисканцы, о которых я скажу позже, в течение четверти века и более работали в оппозиции к иезуитам, и внутренние разногласия сект дали их врагам возможность, которой они не преминули воспользоваться. Меморандум, замечательный документ, обращает внимание на борьбу между орденами по поводу поклонения Тянь (Небу) и Шан-ди (Богу), каковые разногласия по поводу принципа доктрины показывают, что истинные стремления соперничающих сект являются политическими; и в этой связи авторы меморандума обращают внимание на расколы и гражданскую войну, к которым христианство привело в Японии, беды, которые неизбежно должны были произойти рано или поздно в Китае, если бы миссионерам позволили остаться там. Регенты, нисколько не колеблясь, уступили желаниям авторов меморандума, и в 1665 году христианские учителя были объявлены вне закона как соблазнители народа, ведущие его на ложный путь. Отец Шалль умер жалкой смертью в возрасте семидесяти восьми лет, пробыв тридцать семь лет доверенным и обласканным слугой пяти императоров. Его обращенные были унижены, а коллеги заключены в тюрьму или изгнаны.

Среди тех, кто был закован в цепи, избит и подвергнут всяческим унижениям, был отец Вербист, уроженец Фландрии, частично получивший образование в Севилье, третий из великой триады священников, которые своими талантами, своей ученостью и своим личным обаянием так почти преуспели в изменении течения китайской истории. Кто скажет, что он выстрадал за шесть долгих лет? Шесть лет ужасов китайской тюрьмы! Наконец, однако, несовершеннолетие императора Канси подошло к концу. Он не забыл доброго учения отца Шалля, и одним из его первых действий при вступлении во власть в 1671 году было освобождение священников во главе с отцом Вербистом. Канси не был христианином; но хотя он запретил своим подданным следовать новому учению, он был достаточно либерален, чтобы положить конец преследованиям и признать ценность западной науки. Существует миф, что землетрясение было непосредственной причиной освобождения, но правда в том, что императору нужна была астрономическая наука Вербиста, чтобы исправить кривые изобретения местных профессоров. Отец был назначен придворным астрономом и главным математиком. Ему также было приказано, как и Шаллю, отливать пушки, которые он с большой помпой и церемониями, облаченный как для мессы, освятил в присутствии двора, окропив их святой водой и дав каждой имя святой, которое он сам начертал на казенной части. Это принесло ему письмо от папы Иннокентия XI, восхваляющее его за то, что он так мудро поставил светские науки на службу спасения китайских душ. Отцу Вербисту принадлежат удивительные математические инструменты из бронзы, прекрасные как произведения искусства, которые до сих пор являются одной из достопримечательностей Пекина. Они находятся в обсерватории в южном углу Татарского города, где они остаются последними свидетелями величия иезуитов. Вербист умер в 1688 году, и сам император сочинил надгробную речь, которая была прочитана с большой помпой перед его гробом. Ни один из трех человек не преуспел в получении расположения китайского двора так значительно, как три отца-иезуита: Риччи, Шалль и Вербист. Когда отец Вербист умер, не нашлось человека с достаточно мощным интеллектом, чтобы занять его место и продолжить его работу.

Вполне вероятно, что если бы им не мешали доминиканцы и францисканцы, иезуиты могли бы преуспеть в своих амбициях даже до такой степени, чтобы христианизировать Китай. Но эти две секты эффективно положили конец процессу обращения. Великим камнем преткновения было так называемое поклонение предкам и Конфуцию. Другим пунктом был перевод имени Бога как Тянь, буквально Небо, и Шан-ди, для которого действительно нет другого перевода. Этот последний спор, в котором много детского и простого буквоедства, не стоит обсуждать. Главным было передать Священное Имя каким-то термином, который был бы понятен китайскому уму. Оба, казалось, выполняли это условие. Что касается первого вопроса, мы видели, как отец Риччи справился с ним. Он видел мудрость в том, чтобы не отталкивать китайцев, немедленно осуждая обычай, к которому они были так привязаны, что любая попытка покончить с ним явно оттолкнула бы их совсем, поэтому он, истинный иезуит, совершил умный компромисс, рассматривая обряды в честь предков и Конфуция как гражданские, а не как религиозные церемонии. Мне всегда казалось, что он поступил мудро, ибо иным способом он не мог надеяться получить какое-либо слушание. Постепенно христианизированные китайцы могли бы быть отучены от своих старых практик, и христианство во всей своей чистоте могло бы стать доминирующей религией. Это, однако, лишь домыслы.

Когда доминиканцы и францисканцы узнали об успехах иезуитов, они тоже решили получить свою долю в работе, и они незамедлительно отправили миссии в Китай от своего имени. Но их школе не хватало либеральности и пластичной природы иезуитов. Они решительно отказались от любого компромисса. Они обвинили иезуитов в потворстве идолопоклонству и языческим практикам, и некий Моралес, испанский доминиканец, отправил домой отчет в Пропаганду на этот счет. Это привело к декрету папы Иннокентия X, в котором поведение иезуитов было осуждено, а их доктрина осуждена в 1645 году. Иезуитам потребовалось одиннадцать лет, чтобы получить от папы Александра VII другую буллу, не противоречащую булле папы Иннокентия, но такую, которую можно было бы прочитать так, чтобы дать им свободу действий. Но битва не была окончена, ибо в 1693 году епископ Мегро, викарий апостольский в Китае, заявил перед лицом инквизиции и папы, что Тянь означает материальное небо, а не Бога, и что поклонение предкам является идолопоклонством. В этой трудности довольно странно обнаружить, что иезуиты обратились к императору Канси, чтобы он показал им выход. Они обратились к нему с меморандумом, который подробно цитируется Уэллсом Уильямсом из «Жития святого Мартина» и который настолько любопытен, что я искушен переписать его, тем более что он так ясно показывает все пункты великого спора:—

«Мы, ваши верные подданные, хотя и родом из далеких стран, почтительно просим Ваше Величество дать нам ясные инструкции по следующим пунктам. Ученые Европы поняли, что китайцы практикуют определенные церемонии в честь Конфуция; что они приносят жертвы Небу и что они соблюдают особые обряды по отношению к своим предкам; но, будучи убеждены, что эти церемонии, жертвы и обряды основаны на разуме, хотя и не зная их истинного намерения, искренне желают, чтобы мы проинформировали их. Мы всегда полагали, что Конфуция почитали в Китае как законодателя, и что именно в этом качестве и только с этой целью практиковались церемонии, установленные в его честь. Мы верим, что обряды в честь предков соблюдаются только для того, чтобы проявить любовь, которую к ним испытывают, и освятить память о добре, полученном от них при их жизни. Мы верим, что жертвы, приносимые Небу, приносятся не видимым небесам, которые видны над нами, а Верховному Мастеру, Автору и Хранителю неба и земли, и всего, что они содержат. Таковы интерпретация и смысл, которые мы всегда придавали этим китайским церемониям; но поскольку иностранцы не могут считаться компетентными судить об этих важных пунктах с той же уверенностью, что и сами китайцы, мы осмеливаемся просить Ваше Величество не отказать нам в объяснениях, которые мы желаем получить относительно них. Мы ждем их с уважением и покорностью».

Канси разрубил гордиев узел, заявив, что «Тянь означает истинного Бога, а обычаи Китая являются политическими». Несмотря на это императорское мнение, папа Климент XI поддержал епископа Мегро, заявив, что Тянь-чжу, Господь Небес, должно быть именем Бога, а Тянь и Шан-ди совершенно недопустимы.

Турнон, патриарх Антиохийский, был отправлен в Пекин, где на аудиенции у Канси император потребовал проинформировать его о решении папы. Когда Канси узнал, что папа Римский осмелился высказать мнение, противоречащее его собственному, в деле, которое было полностью китайским и отчасти чисто лингвистическим, он пришел в ярость и издал указ, объявляющий, что иезуиты должны быть защищены, а последователи епископа Мегро — преследоваться. Патриарх Турнон был изгнан в Макао, где возникли дальнейшие трудности между ним и епископом той епархии, который зашел так далеко, что заключил легата в частный дом, где тот и умер. Второй легат был отправлен в Пекин в 1715 году в лице некоего Меццабарбы. Канси принял его вежливо, но не хотел говорить об обрядах, и после шести лет, бесплодно потраченных, он вернулся в Европу.

В начале восемнадцатого века утверждалось, что только в провинциях двух Цзян было сто церквей и сто тысяч христиан. Это были золотые дни миссионерской деятельности, но они длились недолго. Ссоры миссионеров между собой, их политические амбиции, которые, как было представлено, составляли угрозу для государства, вызвали отвращение у Канси. Иезуитов, правда, он продолжал терпеть, запрещая оставаться в Китае любым священникам, кроме тех, кто следовал правилам Риччи. В 1723 году Канси умер, и ему наследовал его сын Юнчжэн, который в следующем году издал эдикт, строго запрещающий распространение христианской религии. Несколько миссионеров были оставлены в Пекине из-за их научных познаний, но большинство было изгнано на юг. Местные христиане на севере остались как стадо без пастырей; они подвергались вымогательству и шантажу самого худшего рода, и хотя многие оставались верными и даже ухитрялись тайно укрывать своих учителей, этот эдикт Юнчжэна нанес смертельный удар энергии, которая мощно ощущалась в течение ста двадцати пяти лет.

Я был увлечен дальше, чем намеревался, в этом очерке о деятельности иезуитов (основанном главным образом на книге доктора Уэллса Уильямса и на «Biographie Universelle»), но это увлекательная тема, и немногие люди, кроме тех, кто лично интересуется Китаем, знают, как близко в одно время христианская религия, казалось, была к достижению великого триумфа. История Риччи, Шалля и Вербиста учит одной великой истине. Если миссионеры хотят быть успешными, это должно быть силой мастерского таланта и знаний. Они могут работать в каком-либо масштабе только через грамотный класс, и чтобы доминировать над ними, должны быть в состоянии доказать превосходные достижения, как это делали старые иезуиты. Мужеством, преданностью, самопожертвованием наши миссионеры наделены в значительной степени. Они дали доказательства этого, вплоть до того, что отдавали свои жизни; но эти качества — ничто в глазах образованного конфуцианца. Один такой обращенный, как друг Шалля Сюй и его дочь Кандида, сделал бы больше для христианизации Китая, чем тысячи бедных крестьян. Чтобы сделать такого обращенного, нужны квалификации, которые действительно редки. Прежде всего, необходимо точное и глубокое знание языка. Среди наших миссионеров было немало отличных ученых. Но есть гораздо больше тех, чье невежество в этом отношении было фатальным, покрывая их самих и религию, которую они проповедуют, насмешками. Представьте себе китайского буддиста, взбирающегося на крышу кэба на Чаринг-Кросс и проповедующего буддизм толпе на пиджин-инглише! Это дало бы некоторую меру эффекта, произведенного на китайскую толпу миссионером, которого я видел сидящим на телеге за великими воротами Татарского города в Пекине, разглагольствующим перед желтой толпой зевак на ублюдочном китайском, произнесенном с сильным абердинским акцентом. Иезуиты знали лучше.

Не редким аргументом в поддержку истин христианства является обращение внимания на чистоту жизни миссионеров. Я нахожу заметку о разговоре на эту тему в своих журналах. «Достопочтенный сэр, — ответил ученый и почтенный Кун, — доброта пельменя не зависит от защипа на его верхушке. Вы не можете судить о достоинствах человека по его внешнему виду, так же как вы не можете измерить море бушелем. Это правда, что по всем признакам ваши миссионеры ведут очень чистую жизнь; но по всем признакам так же ведут себя и наши люди. Посмотрите на мистера Ли и мистера Пао, которые живут на моей улице. Ничто не может быть более почтенным, чем их внешнее поведение, однако мы прекрасно знаем, что мистер Ли спит в цветах и закрывает глаза в ивах» (метафорическое выражение для ведения распутной жизни), «в то время как что касается мистера Пао, то чем меньше о нем сказано, тем лучше. Какая у меня гарантия, что эти люди, чье превосходство вы превозносите, не похожи на моих соседей Ли и Пао? Поскольку я должен сомневаться даже в том, что проходит перед моими глазами, как я могу верить в то, что доходит до меня только по слухам? Пословица гласит: «Если ваши передние зубы выбиты, проглотите их». Никто не публикует свое собственное несчастье или свой собственный позор».

Китаец хорошо знал свою страну. Добродетели без высшей силы науки и образования недостаточно, чтобы убедить человека науки.

В любом случае, история великого движения иезуитов доказывает мою точку зрения, что дух религиозной нетерпимости не является виной, которую можно справедливо возложить на «Сто Имен», как называют себя οἱ πολλοί Китая, и что там, где он проявлялся, он был порожден и взращен страхами чиновников. То же самое и с торговлей. Правители, а не управляемые, являются авторами всех трудностей. Китаец — прирожденный торговец. Покупка, продажа и бартер — сама радость его жизни, и пока он может извлечь выгоду из сделки, какая ему разница, с кем он имеет дело? Иностранец или соотечественник, для него это одно и то же.

Третий источник, к которому приписывают ненависть к иностранцам, — это опиум. С этим так недавно разобралась Королевская комиссия, что по этому предмету нечего сказать нового. Все, что я могу сказать, говоря по личным наблюдениям, это то, что я знал несколько сотен китайцев всех классов, которые были курильщиками опиума. Никто из них не злоупотреблял наркотиком. Они рассматривали его как самое ценное профилактическое средство против лихорадки и озноба и очень неохотно обходились бы без него. Некоторые были литераторами и чиновниками, занимающимися тяжелой умственной работой; другие, как странствующий торговец, которого я встретил в одной из своих монгольских поездок, выполняли столь же тяжелую физическую работу. Злоупотребление опиумом, насколько я могу судить, было грубо преувеличено. Нельзя отрицать, что в опиумных притонах больших городов можно увидеть несколько бедных несчастных, которые довели себя до состояния полного унижения своим невоздержанием; но их процент должен быть действительно мал по сравнению с процентом жертв алкоголя, которые являются позором наших собственных городов, и в любом случае, как было хитро замечено, они не приходят домой и не бьют своих жен. Лишить китайца лучших качеств индийского опиума означало бы обречь его на использование жалкого суррогата, который он выращивает на своих собственных полях. Это было бы похоже на запрет ввоза шампанского и Шато Лафит в Англию и принуждение наших гурманов и инвалидов к необходимости возвращаться к дешевым и противным стимуляторам. Если бы торговля опиумом была отменена завтра, мое твердое убеждение состоит в том, что она возникла бы снова немедленно, но в измененных условиях и в руках местных жителей. Если кто-то думает, что я ошибаюсь в том, что говорю об использовании опиума, прочитайте, что говорит доктор Моррисон в своей восхитительной книге «Австралиец в Китае». Там у вас есть независимое свидетельство компетентного врача, который путешествовал по всему Китаю с востока на запад и который исчерпывающе разобрался с этим вопросом. Ни у кого не было лучших возможностей для суждения. Ни одно мнение не заслуживает большего уважения.

Мой вывод, таким образом, состоит в том, что ни религия миссионеров, ни торговля купцов, ни даже столь злоупотребляемый наркотик не могут честно считаться причиной антииностранного движения в Китае, хотя все они использовались как рычаги для его отравления. Иностранное общение в любой форме — это пугало мандарина, как единственная постоянная опасность, угрожающая упразднением его самого и его привилегий, из которых две самые дорогие — это грабеж и жестокость.

Будем справедливы, однако, даже к мандарину. Часто случается, что миссионеры окружены туземцами с дурным характером, которые цепляются за них ради защиты. Особенно это касается некоторых римских католиков, которые всегда стремились «экстерриториализировать» своих обращенных, то есть требовать для них тех же привилегий иммунитета от китайской юрисдикции, которые предоставляются подданным их собственной страны. Легко увидеть, как это может дать справедливую причину для обиды чиновникам и как легко хитрый преступник побежит к своему священнику, чтобы укрыть свою спину от бамбуковой палки, клянясь, что обвинение, выдвинутое против него, — лишь предлог, а его исповедание христианской веры, в котором он защищен договором, — истинное преступление. Полный праведного негодования и уверенности в правде своего обращенного, который, будучи христианином, обязательно должен быть выслушан прежде своего языческого обвинителя, священник бросается в офис магистрата, чтобы защитить дело своего протеже. Магистрат признает человека виновным и наказывает его; священник тверд в своей защите; следует дипломатическая переписка, и с обеих сторон изливаются фиалы гнева. Как могут священник, который вмешивается, и мандарин, в дела которого вмешиваются, любить друг друга? Были некоторые случаи, когда священники заходили на шаг дальше и фактически призывали своих учеников не признавать никакой верности своим местным властям, а подчиняться только им самим как представителям Верховного Понтифика Рима.

Миссионеры, с другой стороны, из Китайской внутренней миссии не выдвигают таких претензий и не вызывают таких враждебных чувств.

Ревность различных сект христианства между собой создает такие же большие трудности на пути к обращению сегодня, как и во времена Канси. Высокообразованный китайский джентльмен, который наводил справки о доктринах христианства, однажды обратился ко мне по этому вопросу. «Как это так, — спросил он, — что если я иду к одному учителю и говорю ему о том, что я узнал от другого, он отвечает мне: «Нет, это неверно; это доктрина, проповедуемая таким-то; если вы последуете за ним, вы попадете в ад»?» Но то, что один миссионер должен говорить о Церкви другого христианина как о «Алой женщине», казалось ему совершенно лишенным приличия. Это должно быть загадкой — но не хуже, чем различные школы буддизма.

Раньше среди европейцев в Китае в пятидесятые годы было кардинальной статьей веры, что если бы мы могли однажды открыть Пекин для иностранной дипломатии, все было бы хорошо. Это должно было стать суверенным лекарством от всех болезней, на которые мы должны были жаловаться. Мы были бы в контакте с императором и его двором, и мы не могли бы не обратить самых непокорных мандаринов к принятию нашей западной цивилизации: возможно, даже Китай мог бы стать христианской страной. Мы находимся в Пекине уже сорок лет, в течение которых сменяющие друг друга министры всех стран проповедовали, льстили, ругали и угрожали за сладостями и чаем Цзунли ямынь, и каков результат сегодня?

На самом деле требовалось не самим попасть в Пекин, а вывести из него императора вместе с его двором и правительством. Это не моя новая теория. Я всегда был настолько уверен, что Пекин во всех отношениях является худшей столицей для Китая, что тридцать лет назад, описывая в журнале «Macmillan’s Magazine» Тяньцзиньскую резню 1870 года, я сказал: «В этот раз мы надеемся, что прошлое послужит уроком для будущего и что будут наложены такие условия, которые защитят наших соотечественников, будь то миряне или миссионеры, от насилия и не позволят Китаю оставаться единственным препятствием на пути прогресса и цивилизации в мире. Не в компетенции журнальной статьи предлагать, какими должны быть эти условия; но мы не можем не намекнуть, что если бы договорные державы стали относиться к Китаю так, как Петр Великий к России, и перенесли столицу и двор из Пекина обратно в Нанкин, откуда он был перенесен императором Тай-цзуном, правившим под девизом Юнлэ в начале XV века, то штаб-квартира обструкционизма и мандаринства была бы уничтожена, власть вице-королей была бы поставлена под контроль центрального правительства, и могла бы начаться новая эра, которая была бы столь же благоприятна для благополучия и счастья китайского народа, сколь и для безопасности и прибыли европейского торговца. Прежде всего, представители европейских держав, вместо того чтобы быть запертыми в Пекине, как крысы в ловушке, в случае, если им время от времени придется предъявлять определенные требования китайскому правительству, что весьма вероятно, были бы поддержаны присутствием своих военных кораблей на месте. Удивительно, как расстояние ослабляет угрозу и как благотворно вид силы действует на восточный ум».

Последующие события не заставили меня изменить мнение, сформировавшееся так много лет назад. Пока Пекин остается столицей, до правительства будет невозможно донести определенные факты, которые хорошо известны многим провинциальным губернаторам, но о которых они лишь в редких случаях осмеливаются докладывать в центр. Невозможно представить, что если бы императрица Цыси знала, в какое осиное гнездо она лезет, она поступила бы так, как должна была поступить, поощряя принца Дуаня и ихэтуаней. Но до Пекина далеко.

Нельзя сказать, что политика иностранных правительств в Китае была направлена на то, чтобы поднять авторитет держав в глазах тех самых китайцев, на которых мы должны были бы в первую очередь произвести впечатление. Возьмем нападения на миссионеров и постоянные убийства, на которые нам приходилось жаловаться — до тех пор, пока германский император не захватил Гуйчжоу, мы всегда довольствовались принятием денежной компенсации в качестве возмещения ущерба; так что местные мандарины, должно быть, рассматривали смерть нескольких миссионеров — самое благоуханное подношение, которое можно было сделать Цыси и ее евнухам, — как чисто финансовый вопрос, причем расходы по которому должны были покрываться не ими самими, а выжиматься из народа. Если какой-нибудь бедняга или бедняги были обезглавлены, подстрекатель, настоящий виновник, мог наслаждаться роскошью вершить суд над своим собственным преступлением и приговаривать к смерти какую-нибудь жертву, случайно схваченную в тюрьмах, или, возможно, даже — ибо китайские методы изобретательны — сводить старые счеты.

Что касается общения с правящими классами или обретения какого-либо влияния при дворе, наше присутствие в Пекине было бесполезным — возможно, даже хуже, чем бесполезным, фактически вредным. Ибо что может подумать китайский джентльмен, когда видит, как самый грязный нищий свободно проходит без всяких препятствий в тех частях города, где присутствие посланника самой гордой нации Европы сочли бы осквернением? Нас терпели в Пекине как неизбежное зло — но никогда не принимали. Приемы при дворе были настолько редкими и преподносились как такая великая милость, что были просто фарсом, а в некоторых случаях, например, визит дам дипломатического корпуса к императрице Цыси, — унижением. Сравните положение британского посланника в Пекине — которого забрасывали камнями и оскорбляли на улицах, и который не мог добиться защиты или возмещения ущерба, — с приемом Ли Хунчжана всей Европой три года назад. Как, должно быть, смеялся в кулак этот проницательный старый интриган, когда его баловали, задабривали и льстили ему, обращаясь как с королевской особой! И какой вывод должен был сделать каждый невежественный китаец, от Цыси и бедного, растоптанного императора Гуансюя до самого ничтожного попрошайки на мосту? Кристалл не так чист, как тот факт, что Сын Неба — правитель мира, а все остальные монархи — лишь вассалы, отдающие дань уважения ступеням Яшмового трона.

Пекин оказывал на иностранных представителей своего рода нечестивое очарование. Они были околдованы. Некоторые падали ниц и поклонялись его схоластическим и историческим традициям; другие относились к великому городу и его правителям как к своего рода гигантскому «диковинному предмету»; оптимизм был проклятием для всех. Если и предпринимались какие-либо серьезные попытки вовлечь мандаринов в сферу государственного управления, они были на удивление безуспешными. Они остаются такими же ретроградными и безнадежно обструктивными, как и всегда. Иногда они были достаточно умны, как Ли, чтобы пускать пыль в глаза иностранцам, и это все. Если не будет произведено радикальных изменений, европейская дипломатия будет продолжать терпеть неудачу; чтобы осуществить эти изменения, абсолютно необходимо, чтобы двор был удален из штаб-квартиры обструкции и приведен в непосредственный контакт с нашей цивилизацией и материальными свидетельствами западной мощи. Старомодные предрассудки Москвы были помехой для Петра Великого; кугэ, веками погребенные в Киото, были тормозом для реформаторов Японии; столицы были перенесены. Это два великих прецедента для такой политики.

Несмотря на протесты принцев и властителей, кажется, что раздел Китая, этого громоздкого монстра, близок. Когда фразы «сфера влияния» и «глубинка» — дипломатические выражения, недавно придуманные на благо дикой Африки, — три или четыре года назад стали применяться к Китаю, тогда номинально дружественной державе, нетрудно было предвидеть, что за этим последует. События последних трех месяцев ускорили дело. Германия обязана по чести потребовать примерного возмездия за убийство своего посланника — самое смертельное оскорбление, которое можно нанести великой нации. Если бы она была склонна захватить Шаньдун, где могла бы основать процветающую колонию, она действовала бы как буферное государство между Центральным Китаем и Россией, которая уже фактически овладела Маньчжурией и много лет бросала жадные взгляды на Чжили; и, в конце концов, если бы Россия аннексировала Чжили вместе с Пекином, имел бы мир большой повод для скорби? Помимо всех прочих соображений, Россия, имея ядро единоверцев в лице албазинцев, о которых есть краткий отчет на стр. 211 этих писем, сделала бы больше для христианизации народа, чем любая другая нация или секта; и мне кажется, что Пекин русский, и, возможно, христианский, был бы гораздо лучше, чем Пекин китайский, и, безусловно, языческий. Если бы дальнейшее посягательство было предотвращено Германией в Шаньдуне, мы бы не остались в проигрыше. Если Франция захочет исправления границы для своей великой азиатской колонии — почему мы должны вмешиваться? Восстановления старой границы Бирмы и свободы региона Янцзы нам должно хватить.

Что касается смены династии в Китае, к которой призывают некоторые писатели, то это невозможно, потому что нет китайского претендента, готового заменить маньчжуров. Это означало бы хаос, подобного которому мир еще не видел.

Освобожденный от гнета императрицы Цыси и ее евнухов, освобожденный от принца Дуаня и других запятнанных кровью маньчжуров, император, окруженный более просвещенным двором и действующий под руководством способных советников, смог бы мирно и честно править огромной и процветающей империей; в то время как перенос столицы, без всякого акта вандализма, такого как предложенное разрушение гробниц, преподал бы Китаю тот урок, который так остро необходим и который абсурдные репрессии 1860 года совершенно не смогли донести. После второй оккупации Пекина мы больше не услышим о варварах, приносящих дань Сыну Неба от его вассалов.

Идея смены столицы сама по себе не является странной или отталкивающей для китайского ума. Она даже, по-видимому, рассматривалась самой вдовствующей императрицей, хотя ее выбор, что неудивительно, пал бы на такое место, как Сианьфу, вблизи которого, в Хао, Сяньяне и Чанъане, императоры династий Чжоу (1122–781 гг. до н.э.), Цинь (249–200 гг. до н.э.) и Суй (582–904 гг. н.э.) держали свои дворы. Но главным достоинством такой столицы была бы ее недоступность и удаленность от мест обитания «иностранного дьявола». Сианьфу был бы тем же Пекином, только хуже. Это нанесло бы coup de grâce всем надеждам на цивилизацию двора.

В письме, опубликованном в газете «Таймс» 22 июня, я еще раз выступил за выбор Нанкина в качестве новой резиденции правительства и сказал, что такие перемены были бы встречены с радостью многими миллионами китайцев. Через несколько дней после появления этого письма мои аргументы получили весьма примечательное подтверждение. Телеграмма из Иокогамы сообщила нам, что китайская община в Японии, высокоинтеллектуальная, образованная и респектабельная группа людей с первоклассными деловыми способностями, представила петицию, призывающую иностранные державы воспользоваться урегулированием, которое должно последовать за нынешними беспорядками, чтобы настоять на переносе столицы из Пекина в Нанкин. Теперь эти люди знают, о чем говорят. Они знают, что такие перемены сотворили бы чудеса в направлении хорошего управления; что это вырвало бы власть из окостеневших рук двора; что дневной свет был бы губителен для летучих мышей и сов Запретного города; что тайные общества были бы лишены своей главной опоры; что вице-короли и вся нисходящая лестница мандаринов, поставленные под контроль понятного и разумного правительства, больше не смогли бы притеснять и преследовать народ, парализуя торговлю своими вымогательствами и шантажом и воздвигая непреодолимые барьеры на пути прогресса цивилизации.

В недавно опубликованной «Синей книге» (30 июля) мы имеем первую часть официальной истории трагедии в Пекине — чтение, поистине, весьма печальное! Но в этой жалкой хронике есть одно светлое пятно. Позиция нашего Министерства иностранных дел во всех переговорах, которые имели место, представляется совершенно достойной восхищения. Несмотря на то, что международная ревность охлаждала усилия лорда Солсбери по исправлению ситуации, он сохранил свою позицию и преуспел в использовании лучших доступных средств, ни в коем случае не компрометируя будущее. Япония должна предоставить войска, но нет никаких расплывчатых обещаний, никакого поощрения чрезмерных амбиций и никакого внушения надежд, которые, если бы они осуществились, могли бы быть чреваты опасностями, по сравнению с которыми даже ужасы последних нескольких недель были бы детской игрой. Лорд Солсбери смело обещает найти деньги, и Англия оплатит его вексель. Это все. «Правительство Ее Величества желает провести четкое различие между немедленными операциями, которые могут еще успеть спасти миссии, и любыми последующими операциями, которые могут быть предприняты». Никакой язык не мог бы быть яснее или удовлетворительнее этого. Слишком ли много надеяться, что когда наступит окончательное урегулирование, советы того же мастерского ума смогут найти решение, которое принесет более счастливую эру для Китая, не подвергая опасности гармонию тех наций, которые сейчас объединены в своем негодовании по поводу зверств, для которых история мира не находит параллелей?

Помимо «Синей книги», недавние события породили обильный урожай писем в газеты, многие из которых написаны с большим мастерством и знанием китайских дел. Смещение несомненно виновной императрицы и возвращение к власти императора с правительством, состоящим из прогрессивной партии, к которой он склоняется, являются для большинства авторов sine qua non. На это я говорю «Аминь». «Убийца Дуань должен быть казнен» — популярный клич. Безусловно; но мы знаем, что является первым постулатом в приготовлении зайца. Принца Дуаня будет вряд ли легче поймать, чем Нану Сахиба в 1857 году. Если император, в лучшем случае слабак, будет оставлен в Пекине в рассаднике гаремных интриг и тайных обществ, как его можно защитить? Будет ли его жизнь стоить многого? Сможет ли прогрессивное министерство осуществлять какую-либо власть над великими провинциальными сатрапами? Иностранные представители будут заперты в старой ловушке, и через десять, двадцать, тридцать лет история повторится. Неприкосновенная святость миссий в таком окружении становится самым жалким фарсом.

Возврат к status quo ante, со всей его возможностью трагических повторений, — это как раз тот хромой и бессильный вывод, к которому мы приучили китайцев, и в своих отношениях с нами они рассчитывают на умеренность, которую, как и все азиаты, они истолковывают как страх и соответственно презирают. Бесплодное завоевание, подобное завоеванию 1860 года, которое оставило все как было, — это то, чего они не могут понять. Когда Ли Хунчжан, который точно знает, на какой струне лучше всего играть, сладко убеждает нас пробудить «благодарность миллионов» воздержанием от мести, будьте уверены, его нежный ум видит способ обратить такое великодушие себе на пользу. Ужасы сегодняшнего дня были порождены ошибками 1860 и 1870 годов. Будем надеяться, что 1900 год может стать родителем менее зловещего выводка.

Те, кто желает изучить политические проблемы Дальнего Востока, найдут замечательные наставления в книге г-на Чирола «Дальневосточный вопрос» (Macmillan), в книге г-на Колхуна «По суше в Китай» и в недавно опубликованной тем же автором книге «Проблема в Китае и британская политика».

Моя глубочайшая благодарность владельцам газеты «Таймс» за разрешение воспроизвести здесь их замечательный план Пекина.

ПИСЬМО I

Гонконг, 23 апреля 1865 г.

Жизнь в море может быть очень приятной для тех, кому она нравится, но я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь когда-либо прибывал в конце полуторамесячного путешествия на одном из пароходов компании P. and O., не произнеся сердечного и искреннего выражения благодарности. Монотонность постоянно повторяющихся ежедневных занятий убивает. Однако,

Be the day weary or be the day long,

At length it ringeth to evensong,—

даже Гонконг в конце концов достигается.

После завтрака мы бросаемся на палубу, чтобы увидеть первые очертания коричневого, выжженного солнцем острова. Однако он окутан туманом, и смотреть особо не на что. Но все взволнованы и суетливы, и в счастье осознания роскоши пребывания на суше мы чувствуем доброту ко всему человечеству и сердечно прощаемся с нашими попутчиками. Вскоре мы в гавани, и маленькая колония, основанная у подножия диких и скалистых холмов, соответствующих холмам материка напротив, лежит перед нами. Толпа лодок, предлагающих свои услуги, и частично укомплектованных, если использовать каламбур, женщинами, часто энергично гребущими с младенцем, привязанным к спине, приветствуют нас криками: «Wanchee boat?» «Wanchee big boat?» Эти китайские лодочницы — настоящие чудеса. Выносливые, сильные и загорелые на солнце, они выглядят и, вероятно, являются такими же крепкими, как и любые мужчины. Во всяком случае, я видел, как одна женщина дралась и побила пару крепких молодых лодочников; и это была хорошая драка, «давай-бери». Они ее не щадили, а она колотила их изо всех сил, крича и болтая при этом так, что это заставило бы замолчать даже Биллингсгейт. Лодки, кажется, вмещают целые семьи — даже детскую — маленькие мальчики носят пробки или бутылки, чтобы держаться на плаву, когда они падают за борт. Девочки, поскольку они не считаются ценными, полагаются на случай и не носят ничего для своей защиты. Как только мы бросили якорь, к борту подошли лодки крупных торговых фирм, каждая, вероятно, управляемая партнером, жаждущим услышать последние новости или приветствовать друга. Один за другим пассажиры исчезают, и тот, у кого есть письма для одного из торговых принцев Китая, может рассчитывать на роскошные апартаменты и теплый прием, ибо нигде больше гостеприимство не доведено до такой степени, как здесь.