«The Atlantic Monthly, Том 16, № 94, август 1865 г.»

Like an uprooted lily on the snow,

The withered outcast of a festival,

Lay dead. She died of some uncertain ill,

That struck her almost on her wedding-day,

And clung to her, and dragged her slowly down,

Thinning her cheeks and pinching her full lips,

Till, in her chance, it seemed that with a year

Full half a century was overpast.

In vain had Paracelsus taxed his art,

And feigned a knowledge of her malady;

In vain had all the doctors, far and near,

Gathered around the mystery of her bed,

Draining her veins, her husband's treasury,

And physic's jargon, in a fruitless quest

For causes equal to the dread result.

The Countess only smiled, when they were gone,

Hugged her fair body with her little hands,

And turned upon her pillows wearily,

As if she fain would sleep, no common sleep,

But the long, breathless slumber of the grave.

She hinted nothing. Feeble as she was,

The rack could not have wrung her secret out

The Bishop, when he shrived her, coming forth,

Cried, in a voice of heavenly ecstasy,

"O blessed soul! with nothing to confess,

Save virtues and good deeds, which she mistakes—

So humble is she—for our human sins!"

Praying for death, she tossed upon her bed,

Day after day,—as might a shipwrecked bark

That rocks upon one billow, and can make

No onward motion towards her port of hope.

At length, one morn, when those around her said,

"Surely the Countess mends, so fresh a light

Beams from her eyes and beautifies her face,"—

One morn in spring, when every flower of earth

Was opening to the sun, and breathing up

Its votive incense, her impatient soul

Opened itself, and so exhaled to heaven.

When the Count heard it, he reeled back a pace;

Then turned with anger on the messenger;

Then craved his pardon, and wept out his heart

Before the menial: tears, ah, me! such tears

As Love sheds only, and Love only once.

Then he bethought him, "Shall this wonder die

And leave behind no shadow? not a trace

Of all the glory that environed her,

That mellow nimbus circling round my star?"

So, with his sorrow glooming in his face,

He paced along his gallery of Art,

And strode amongst the painters, where they stood,

With Carlo, the Venetian, at their head,

Studying the Masters by the dawning light

Of his transcendent genius. Through the groups

Of gayly vestured artists moved the Count,—

As some lone cloud of thick and leaden hue,

Packed with the secret of a coming storm,

Moves through the gold and crimson evening mists,

Deadening their splendor. In a moment, still

Was Carlo's voice, and still the prattling crowd;

And a great shadow overran them all,

As their white faces and their anxious eyes

Pursued Fernando in his moody walk.

He paused, as one who balances a doubt,

Weighing two courses, then burst out with this:

"Ye all have seen the tidings in my face;

Or has the dial ceased to register

The workings of my heart? Then hear the bell,

That almost cracks the frame in utterance:

The Countess—she is dead!"—"Dead!" Carlo groaned.

And if a bolt from middle heaven had struck

His splendid features full upon the brow,

He could not have appeared more scathed and blanched.

"Dead!—dead!" He staggered to his easel-frame,

And clung around it, buffeting the air

With one wild arm, as though a drowning man

Hung to a spar and fought against the waves.—

The Count resumed: "I came not here to grieve,

Nor see my sorrow in another's eyes.

Who'll paint the Countess, as she lies to-night

In state within the chapel? Shall it be

That earth must lose her wholly? that no hint

Of her gold tresses, beaming eyes, and lips

That talked in silence, and the eager soul

That ever seemed outbreaking through her clay,

And scattering glory round it,—shall all these

Be dull corruption's heritage, and we,

Poor beggars, have no legacy to show

The love she bore us? That were shame to love,

And shame to you, my masters." Carlo stalked

Forth from his easel, stiffly as a thing

Moved by mechanic impulse. His thin lips,

And sharpened nostrils, and wan, sunken cheeks,

And the cold glimmer in his dusky eyes,

Made him a ghastly sight. The throng drew back,

As if they let a spectre through. Then he,

Fronting the Count, and speaking in a voice

Sounding remote and hollow, made reply:

"Count, I shall paint the Countess. 'Tis my fate,—

Not pleasure,—no, nor duty." But the Count,

Astray in woe, but understood assent,

Not the strange words that bore it; and he flung

His arm round Carlo, drew him to his breast,

And kissed his forehead. At which Carlo shrank:

Perhaps 'twas at the honor. Then the Count,

A little reddening at his public state,—

Unseemly to his near and recent loss,—

Withdrew in haste between the downcast eyes

That did him reverence as he rustled by.

Night fell on Padua. In the chapel lay

The Countess Laura at the altar's foot.

Her coronet glittered on her pallid brows;

A crimson pall, weighed down with golden work,

Sown thick with pearls, and heaped with early flowers,

Draped her still body almost to the chin;

And over all a thousand candles flamed

Against the winking jewels, or streamed down

The marble aisle, and flashed along the guard

Of men-at-arms that slowly wove their turns,

Backward and forward, through the distant gloom.

When Carlo entered, his unsteady feet

Scarce bore him to the altar, and his head

Drooped down so low that all his shining curls

Poured on his breast, and veiled his countenance.

Upon his easel a half-finished work,

The secret labor of his studio,

Said from the canvas, so that none might err,

"I am the Countess Laura." Carlo kneeled,

And gazed upon the picture,—as if thus,

Through those clear eyes, he saw the way to heaven.

Then he arose; and as a swimmer comes

Forth from the waves, he shook his locks aside,

Emerging from his dream, and standing firm

Upon a purpose with his sovereign will.

He took his palette, murmuring, "Not yet!"

Confidingly and softly to the corpse;

And as the veriest drudge who plies his art

Against his fancy, he addressed himself

With stolid resolution to his task.

Turning his vision on his memory,

And shutting out the present, till the dead,

The gilded pall, the lights, the pacing guard,

And all the meaning of that solemn scene

Became as nothing, and creative Art

Resolved the whole to chaos, and reformed

The elements according to her law,—

So Carlo wrought, as though his eye and hand

Were Heaven's unconscious instruments, and worked

The settled purpose of Omnipotence.

And it was wondrous how the red, the white,

The ochre, and the umber, and the blue,

From mottled blotches, hazy and opaque,

Grew into rounded forms and sensuous lines;

How just beneath the lucid skin the blood

Glimmered with warmth, the scarlet lips apart

Bloomed with the moisture of the dews of life;

How the light glittered through and underneath

The golden tresses, and the deep, soft eyes

Became intelligent with conscious thought,

And somewhat troubled underneath the arch

Of eyebrows but a little too intense

For perfect beauty; how the pose and poise

Of the lithe figure on its tiny foot

Suggested life just ceased from motion; so

That any one might cry, in marvelling joy,

"That creature lives,—has senses, mind, a soul

To win God's love or dare hell's subtleties!"

The artist paused. The ratifying "Good"

Trembled upon his lips. He saw no touch

To give or soften. "It is done," he cried,—

"My task, my duty! Nothing now on earth

Can taunt me with a work left unfulfilled!"

The lofty flame which bore him up so long

Died in the ashes of humanity;

And the mere man rocked to and fro again

Upon the centre of his wavering heart.

He put aside his palette, as if thus

He stepped from sacred vestments, and assumed

A mortal function in the common world.

"Now for my rights!" he muttered, and approached

The noble body. "O lily of the world!

So withered, yet so lovely! what wast thou

To those who came thus near thee—for I stood

Without the pale of thy half-royal rank—

When thou wast budding, and the streams of life

Made eager struggles to maintain thy bloom,

And gladdened heaven dropped down in gracious dews

On its transplanted darling? Hear me now!

I say this but in justice, not in pride,

Not to insult thy high nobility,

But that the poise of things in God's own sight

May be adjusted, and hereafter I

May urge a claim that all the powers of heaven

Shall sanction, and with clarions blow abroad.

Laura, you loved me! Look not so severe,

With your cold brows, and deadly, close-drawn lips!

You proved it, Countess, when you died for it,—

Let it consume you in the wearing strife

It fought with duty in your ravaged heart.

I knew it ever since that summer-day

I painted Lila, the pale beggar's child,

At rest beside the fountain; when I felt—

Oh, heaven!—the warmth and moisture of your breath

Blow through my hair, as with your eager soul—

Forgetting soul and body go as one—

You leaned across my easel till our cheeks—

Ah, me! 'twas not your purpose—touched, and clung!

Well, grant 'twas genius; and is genius nought?

I ween it wears as proud a diadem—

Here, in this very world—as that you wear.

A king has held my palette, a grand-duke

Has picked my brush up, and a pope has begged

The favor of my presence in his Rome.

I did not go; I put my fortune by.

I need not ask you why: you knew too well.

It was but natural, it was no way strange,

That I should love you. Everything that saw,

Or had its other senses, loved you, sweet!

And I amongst them. Martyr, holy saint,—

I see the halo curving round your head,—

I loved you once; but now I worship you,

For the great deed that held my love aloof,

And killed you in the action! I absolve

Your soul from any taint. For from the day

Of that encounter by the fountain-side

Until this moment, never turned on me

Those tender eyes, unless they did a wrong

To Nature by the cold, defiant glare

With which they chilled me. Never heard I word

Of softness spoken by those gentle lips;

Never received a bounty from that hand

Which gave to all the world. I know the cause.

You did your duty,—not for honor's sake,

Nor to save sin or suffering or remorse,

Or all the ghosts that haunt a woman's shame,

But for the sake of that pure, loyal love

Your husband bore you. Queen, by grace of God,

I bow before the lustre of your throne!

I kiss the edges of your garment-hem,

And hold myself ennobled! Answer me,—

If I had wronged you, you would answer me

Out of the dusty porches of the tomb,—

Is this a dream, a falsehood? or have I

Spoken the very truth?"—"The very truth!"

A voice replied; and at his side he saw

A form, half shadow and half substance, stand,

Or, rather, rest; for on the solid earth

It had no footing, more than some dense mist

That wavers o'er the surface of the ground

It scarcely touches. With a reverent look,

The shadow's waste and wretched face was bent

Above the picture,—as if greater awe

Subdued its awful being, and appalled,

With memories of terrible delight

And fearful wonder, its devouring gaze.

"You make what God makes,—beauty," said the shape.

"And might not this, this second Eve, console

The emptiest heart? Will not this thing outlast

The fairest creature fashioned in the flesh?

Before that figure Time, and Death himself,

Stand baffled and disarmed. What would you ask

More than God's power, from nothing to create?"

The artist gazed upon the boding form,

And answered: "Goblin, if you had a heart,

That were an idle question. What to me

Is my creative power, bereft of love?

Or what to God would be that selfsame power,

If so bereaved?"—"And yet the love thus mourned

You calmly forfeited. For had you said

To living Laura—in her burning ears—

One half that you professed to Laura dead,

She would have been your own. These contraries

Sort not with my intelligence. But say,

Were Laura living, would the same stale play

Of raging passion, tearing out its heart

Upon the rock of duty, be performed?"

"The same, O phantom, while the heart I bear

Trembled, but turned not its magnetic faith

From God's fixed centre." "If I wake for you

This Laura,—give her all the bloom and glow

Of that midsummer day you hold so dear,—

The smile, the motion, the impulsive heart,

The love of genius,—yea, the very love,

The mortal, hungry, passionate, hot love,

She bore you, flesh to flesh,—would you receive

That gift, in all its glory, at my hands?"

A cruel smile arched the tempter's scornful lips,

And glittered in the caverns of his eyes,

Mocking the answer. Carlo paled and shook;

A woful spasm went shuddering through his frame,

Curdling his blood, and twisting his fair face

With nameless torture. But he cried aloud,

Out of the clouds of anguish, from the smoke

Of very martyrdom, "O God, she is thine!

Do with her at thy pleasure!" Something grand,

And radiant as a sunbeam, touched the head

He bent in awful sorrow. "Mortal, see"——

"Dare not! As Christ was sinless, I abjure

These vile abominations! Shall she bear

Life's burden twice, and life's temptations twice,

While God is justice?" "Who has made you judge

Of what you call God's good, and what you think

God's evil? One to Him, the Source of both,

The God of good and of permitted ill.

Have you no dream of days that might have been,

Had you and Laura filled another fate?

Some cottage on the sloping Apennines,

Roses and lilies, and the rest all love?

I tell you that this tranquil dream may be

Filled to repletion. Speak, and in the shade

Of my dark pinions I shall bear you hence,

And land you where the mountain goat himself

Struggles for footing." He outspread his wings,

And all the chapel darkened, as if hell

Had swallowed up the tapers; and the air

Grew thick, and, like a current sensible,

Flowed round the person, with a wash and dash,

As of the waters of a nether sea.

Slowly and calmly through the dense obscure,

Dove-like and gentle, rose the artist's voice:

"I dare not bring her spirit to that shame!

Know my full meaning,—I that neither fear

Your mystic person nor your dreadful power.

Nor shall I now invoke God's potent name

For my deliverance from your toils. I stand

Upon the founded structure of His law,

Established from the first, and thence defy

Your arts, reposing all my trust in that!"

The darkness eddied off; and Carlo saw

The figure gathering, as from outer space,

Brightness on brightness; and his former shape

Fell from him, like the ashes that fall off,

And show a core of mellow fire within.

Adown his wings there poured a lambent flood,

That seemed as molten gold, which plashing fell

Upon the floor, enringing him with flame;

And o'er the tresses of his beaming head

Arose a stream of many-colored light,

Like that which crowns the morning. Carlo stood

Steadfast, for all the splendor, reaching up

The outstretched palms of his untainted soul

Towards heaven for strength. A moment thus; then asked,

With reverential wonder quivering through

His sinking voice, "Who, spirit, and what art thou?"

"I am that blessing which men fly from,—Death."

"Then take my hand, if so God orders it;

For Laura waits me." "But bethink thee, man,

What the world loses in the loss of thee!

What wondrous Art will suffer with eclipse!

What unwon glories are in store for thee!

What fame, outreaching time and temporal shocks,

Would shine upon the letters of thy name

Graven in marble, or the brazen height

Of columns wise with memories of thee!"

"Take me! If I outlived the Patriarchs,

I could but paint those features o'er and o'er;

Lo! that is done." A pitying smile o'erran

The seraph's features, as he looked to heaven,

With deep inquiry in his tender eyes.

The mandate came. He touched with downy wing

The sufferer lightly on his aching heart;

And gently, as the sky-lark settles down

Upon the clustered treasures of her nest,

So Carlo softly slid along the prop

Of his tall easel, nestling at the foot

As if he slumbered; and the morning broke

In silver whiteness over Padua.

СТРАТЕГИЯ У КАМИНА.

I.

Была ли вина бедной Барбары Динвидди в том, что, когда пал Самтер и доблестный Андерсон с тоской наблюдал, как спускают старый флаг, она была самой отчаянной маленькой мятежницей во всей Дикси? Отнюдь! В школе, дома, в церкви ее учили, что рабство — божественнейший из всех божественных институтов; что все те внешние варвары, известные как янки, которые ставили под сомнение его справедливость, его политику, его вечную пригодность, хуже неверных; что те привилегированные личности, чьим счастьем было родиться и вырасти под патриархальной благосклонностью, являются господствующей расой этого континента; и что один южанин может с легкостью для себя и без какого-либо риска неприятных последствий побить и вывести из строя любых пятерых из «бездомной и лишенной традиций расы», которые могут быть выставлены против него.

Разве г-н Джефферсон Дэвис не называл их так? И разве он не говорил, что предпочел бы пастись с гиенами, чем с янки? Разве г-н Янси не заявлял, что все янки — трусы? Разве г-н Уокер, государственный секретарь новой Конфедерации, не предсказывал, что «звезды и полосы» будут развеваться над Фэнейл-холлом через год? Разве ричмондские газеты не уверяли высокородных сынов Юга, к которым, конечно, относилось все белое население, что для южного дворянства совершенно невозможно существовать при одном правительстве с подлыми, невыносимыми грязевиками Севера? Удивительно, что вышеупомянутое дворянство могло жить под одним солнцем, дышать одним воздухом с такими негодяями.

Удивительно ли тогда, что бедная маленькая Барбара, не получая в своей узкой сфере иных политических влияний, кроме этих, обнаружила себя в возрасте семнадцати лет самой ярой из женских сторонниц сецессии? Она горела желанием подражать миссис Гринхоу, Белль Бойд и другим предприимчивым амазонкам, которые в начале войны отличились как шпионки или связные для мятежников. Она почти винила себя в предательстве, потому что с содроганием читала рассказ о той южной девице, которая велела своему возлюбленному принести обратно, как самый драгоценный дар, который он мог положить к ее ногам, скальп янки. Она пыталась убедить себя, что те маленькие сувениры, вырезанные из костей янки, которые были так модны одно время среди элиты аристократии «сецессионистов», не шокируют ее собственное чувствительное сердце.

Мать Барбары сделала многое, чтобы поощрить эти настроения в своей дочери. Брак между Барбарой и полковником Пеграмом из Южной Каролины был одним из любимых проектов той матери. Миссис Динвидди была из «одной из первых семей Вирджинии»; в чем она не была уникальна. Ее воспитали так, чтобы она считала Старый Доминион законным диктатором законодательства американского континента; суверенным не только над своими собственными границами, но и над Конгрессом и особенно над Казначейством Соединенных Штатов. Табачные земли ее отца истощились из-за той мудрой системы культуры, которую применяет рабство, а разведение негров для снабжения работоргового рынка дальше на юг находилось в состоянии временного паралича, поэтому леди настолько спустилась со своего пьедестала родовой гордости, что поощрила ухаживания г-на Дэниела Динвидди, балтиморского купца, и самого «из отличной семьи», хотя он и запятнал свои наследственные почести, снизойдя до занятия торговлей. Двое детей были плодами последовавшего союза — наша Барбара и г-н Калпеппер Динвидди, который в конечном итоге стал майором в армии мятежников.

Каким днем гнева был для бедной миссис Динвидди тот день, когда «Зверь Батлер» ехал шагом по улицам Балтимора, куря сигару и беззаботно покачиваясь на своей лошади! Бедная леди была готова надрать уши г-ну Динвидди, потому что этот достойный гражданин сел за свою баранину и кларет в тот день за обедом так спокойно, как будто ничего не случилось. Барбара плакала и пела «Моя Мэриленд» и «Бонни Блю Флаг», пока не охрипла. Затем она взглянула на фотографию полковника Пеграма и подумала, как хорошо он выглядел в роли героя-завоевателя.

Наступило воскресенье. Блаженным удовлетворением было то, что в церкви Святого Фортуната все прихожане были друзьями восстания. Преподобный Богус де Богус сам был экстремистом в своей защите рабства и рабовладельческой Конфедерации. Но каково было изумление всего собрания, когда они услышали, как он в ту знаменательную субботу молился за Президента и другие власти Соединенных Штатов! Неужели его подкупил Зверь? К чему катился мир? Как невыносимо, что солнечная система должна двигаться так же регулярно и безразлично, как если бы ничего не случилось!

Зачинщики восстания в Городе Памятников продолжали надеяться, несмотря на дезертирство преподобного Богуса де Богуса. Миссис Динвидди почти извела Динвидди, выпрашивая у него деньги, чтобы купить хинин и капсюли для контрабандного ввоза в пределы мятежников. Барбара работала до тех пор, пока ее тонкий маленький указательный палец не стал похож на терку для мускатного ореха, делая рубашки и кальсоны для «доблестного Пальметто Десятого», в который записались некоторые отпрыски аристократии из Балтимора. Полком командовал тот великолепный парень, Чарли Пеграм.

Каково было отчаяние Барбары, когда она узнала, что все продукты ее трудов были перехвачены «Зверем» и благополучно хранились в «этой штаб-квартире»! Миссис Динвидди впала в истерику от этой новости, но внезапно пришла в себя, услышав, как вошел Динвидди и самым хладнокровным образом спросил: «Почему обед не готов?» Набросившись на этого монстра в человеческом обличье, она настолько подавила его своим негодованием, что он был рад довольствоваться несколькими крекерами и стаканом эля, а затем удалиться для своей послеобеденной сигары в покой своей конторы.

Война (гражданская, не домашняя, мы имеем в виду) продолжалась. Битва следовала за битвой, стычка за стычкой, с переменным успехом, когда наконец пришла Прокламация об освобождении, не в землетрясении, не в вихре, а в тихом, кротком голосе. «Ну, и что с того? Это просто бумажная бомба!» — сказал Валтасар в Ричмонде, глядя на Либби и Белль-Айл. Миссис Динвидди читала «Ричмонд Инкуайрер» и в тысячный раз думала, как невыносима была бы жизнь, если бы когда-нибудь снова янки позволили жить в пределах тысячи миль от подлинного потомка дворянства. «Спаниелей нужно бить до покорности», — сказал г-н Джефферсон Дэвис, имея в виду ненавистную расу к северу от линии Мейсона-Диксона.

«Да, их нужно бить!» — отозвалась миссис Динвидди; и вскоре после этого пришли новости о взятии Нового Орлеана, Виксберга, Порт-Гудзона и, наконец, Атланты. «Эти ужасные янки!» — взвизгнула она. «Почему мы ничего не делаем, Динвидди? Если один южанин может побить пятерых янки, почему, во имя здравого смысла, мы ничего не делаем? Говори, ты глупый, провоцирующий человек!»

«Да, да, о чем ты спрашивала?» — кротко переспросил Динвидди, который подсчитывал, сколько он заработал на недавнем росте пяти-двадцатилетних облигаций Соединенных Штатов.

«О чем? О, иди к своим бочкам с табаком, своим купонам и своему хлопку, ты бездушный, торгашеский старик! Ты можешь смотреть и видеть, как аболиционизм свирепствует в этом некогда гордом городе, и не поднять ни голоса, ни пальца, чтобы спасти нас от разорения! Ты можешь видеть, как Мэриленд дрейфует в ужасную бездну янкизма и антирабовладения, и продолжать вести дела и заниматься мелкими делами своей конторы, как будто все, что придает грацию и достоинство этому жалкому штату, не находится на грани разрушения! Если бы у тебя был дух зайца, ты бы уже стал бригадным генералом в армии Конфедерации».

Динвидди не был человеком слова. Он питал здоровый ужас перед сильными женщинами; и к этому классу, как он обнаружил слишком поздно для своего спокойствия, принадлежала его жена. Поэтому он просто ответил, слегка заикаясь, как это было у него в обычае, кроме моментов возбуждения, —

«Если бы я вступил в армию, мадам, я бы — бы — ве»——

«Я бы что?»

«Я был бы лишен вашего — кхм — приятного общества; и тогда вы могли бы стать вд — вд — вдовой».

«Я была бы горда, сэр, быть вашей вдовой при таких обстоятельствах».

«Благодарю вас, миссис Динвидди; но, будучи скр — скр — скромным человеком, я бы предпочел не заставлять свою жену гордиться».

«Нет никакой опасности, что вы когда-нибудь это сделаете, сэр», — сказала мадам; «но я благодарю Небеса, что мы не полностью опозорены. У нас есть один представитель нашей семьи в армии Конфедерации. Мой сын Калпеппер, возможно, доживет до того, чтобы искупить вырождение своего отца».

Динвидди начал приходить в ярость.

«Мое вырождение, мадам? Черт возьми, мадам, где были бы вы и ваши, если бы я не спас вас всех от нищ — нищ — нищеты, мадам?»

Редко случалось, чтобы Динвидди произносил такую длинную речь, и леди была поражена.

«Сэр, — сказала она, — вы знаете, что это Калпеппер, о котором вы говорите?»

«Чертовски хорошо я это знаю, — сказал взволнованный Дэниел; — и что у вас всех было, кроме гордости, я никогда не мог понять; и чем вы гордились? Дюжиной или двумя старых семейных нег — нег — негров, которые были лишь статьей расходов для этого напыщенного старого хрыча, вашего отца».

Миссис Динвидди начала бледнеть от раздражения. Ее муж задел ее за живое.

«Продолжайте, сэр, — сказала она; — я вижу, к чему вы клоните. Я уже некоторое время подозревала, что вы собираетесь сыграть роль ренегата; предать свой орден; оказаться ложным по отношению к Югу; сотрудничать с негодяями-янки в ниспровержении наших священных институтов».

«К черту ваши священные институты, мадам! Рабство отыграно».

«Отыграно, вы чудовищный богохульник? Институт, за который ручается Писание; институт, который, как говорит преподобный доктор Палмер, пришел прямо к нам с небес! Отыграно? Монстр! Я благодарю Господа, что мои двое детей не были испорчены этими отвратительными янки-понятиями, которые переворачивают все наши старые ориентиры в этом некогда благородном городе Балтиморе».

«Благородном? Ах, да — благородном, я полагаю, когда он позволил своим головорезам расстрелять группу северных солдат, которые шли на поддержку Правительства!»

«Вы сами говорили в то время, мистер Динвидди, что так им и надо».

Динвидди вздрогнул, ибо это был удар прямо в лоб, между глаз. Он помолчал, а затем, сам того не осознавая, перевел слова латинского моралиста и ответил: —

«Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними».

«Вы обнаружите, сэр, что Калпеппер не меняется», — сказала мадам; и с жестом королевского презрения она с пышным кринолином выплыла из комнаты.

«Итак, лед наконец тронулся, — пробормотал Динвидди. — Я бы не поверил, что смогу так хорошо противостоять ей. В конце концов, я не уверен, что военная сфера — не мое истинное призвание».

Его монолог был прерван звоном мушкетов на тротуаре перед его домом, и он подпрыгнул от нервного ужаса. Выглянув из окна, он увидел строй солдат и офицера в форме Соединенных Штатов, с одной рукой на перевязи, а кисть другой держала обнаженную саблю. Это был бледный, но красивый юноша, и он посмотрел вверх, словно пытаясь прочитать имя на двери. Затем, в сопровождении сержанта, он поднялся по ступеням и позвонил в дверь.

«К чему бы все это, интересно?» — воскликнул Динвидди; и в своем любопытстве он открыл внешнюю дверь, опередив негра-лакея Неро, который обменялся многозначительным взглядом с военным.

«Я капитан Пенроуз, сэр, — сказал офицер; — это сержант МакФьюз; вы, я полагаю, носите имя на дверной табличке перед нами».

Динвидди поклонился в знак согласия.

«У меня есть приказ, сэр, — продолжил офицер, — обыскать ваш дом; и я буду благодарен вам, если вы предоставите мне эту возможность без промедления и без общения с кем-либо из членов вашей семьи».

«Но, капитан, разве кто-то сомневается в моей лояльности?»

«Никто, сэр, насколько мне известно, — ответил капитан с любезностью, которая успокоила и пленила Динвидди. — У нас нет ни малейшего сомнения, сэр, в вашем полностью лояльном и достойном поведении и намерениях; но, сэр, тем не менее, в вашем доме в этот момент находится почта мятежников. Я буду благодарен вам, если вы тихо проводите нас в маленькую ванную комнату, сообщающуюся с комнатой вашей жены на втором этаже».

Динвидди все понял. Он не сказал ни слова, но повел их наверх.

«Нам придется пройти через комнату мадам, чтобы добраться до этого места, — заметил он; — ибо дверь заперта изнутри».

«Да, но ключа нет, а у меня есть дубликат, — ответил офицер. — Мы войдем через дверь, которая открывается в этот проход. Я просто тихо постучу, чтобы узнать, есть ли кто-нибудь в ванной».

Он постучал, и ответа не последовало.

«Думаю, мы можем рискнуть войти», — сказал он.

Он отпер дверь, и они вошли — капитан Пенроуз, сержант МакФьюз, Динвидди и Неро. Капитан указал на комод, встроенный в стену, и сказал: —

«Теперь, сэр, если вы откроете этот нижний ящик, я думаю, вы найдете то, что я ищу».

Динвидди открыл ящик, и сильный запах табака, в который были упакованы какие-то меха, заставил его чихнуть; но капитан оказался прав в своем предположении. Неро обнажил свои зубы в широкой ухмылке, а Динвидди поднял небольшую, но хорошо набитую кожаную почтовую сумку.

В этот момент дверь, ведущая в комнату миссис Динвидди, открылась, и эта леди в сопровождении Барбары появилась на пороге. Ухмылка Неро мгновенно сменилась выражением глубокой торжественности, а белки его глаз поднялись в сочувственном изумлении.

Первым порывом мадам было вырвать почтовую сумку у мужа; но он передал ее сержанту МакФьюзу, который, приняв ее, взвалил мушкет на плечо с военной формальностью.

«Но это возмутительно, сэр!» — воскликнула миссис Динвидди, наконец найдя слова для своей ярости.

«Мадам, — сказал капитан Пенроуз, — карета уже должна быть у дверей. Будьте любезны, вы и ваша дочь, сделать необходимые приготовления и сопровождать меня и сержанта МакФьюза в офис коменданта».

«Я не сделаю ничего подобного!» — сказала мадам сквозь зубы, дрожа от раздражения.

«Вы избавите меня, я уверен, мадам, — сказал капитан, — от чего-либо столь болезненного, как применение силы».

«Силы! — вскричала мадам; — да, это было бы вполне в духе вас, подлых и трусливых янки, применять силу к беззащитным женщинам!»

«О, мама!» — сказала Барбара, шокированная, несмотря на свои симпатии к сецессии, материнской грубостью и несколько тронутая бледным лицом и рукой на перевязи красивого молодого офицера; «Я уверена, что джентльмен...»

«Джентльмен! Ха-ха-ха! Ты называешь его джентльменом, да?» — задохнулась миссис Динвидди, когда, совершенно потеряв самообладание от гнева, она опустилась в кресло.

«Да, мама, — сказала Барбара, ее сердце было тронуто трепетом, таким же естественным, как тот, что шевелит листья зарождающейся почки в мае; — да, мама, я называю его джентльменом; и я надеюсь, что вы не сделаете ничего, чтобы помешать ему называть вас леди».

Капитан Пенроуз с внезапным интересом посмотрел на девушку. Странно, что он не заметил этого раньше, но она была действительно очень, очень красива! Светлые, не слишком светлые волосы; голубые глаза; очаровательная фигура; лицо, сияющее чувством и интеллектом; поистине, во всем Балтиморе, столь справедливо славящемся красивыми женщинами, он не видел ей равных! Барбара опустила глаза. Определенно, восхищение молодого офицера было слишком выразительно отражено в его взгляде.

Миссис Динвидди начала впадать в истерику.

«Мадам, — сказал капитан Пенроуз, — я боюсь, что ваших сил не хватит на задачу, которую мне по долгу службы болезненно поручено выполнить; и я рискну нарушить свои инструкции настолько, чтобы сказать, что если вы дадите мне свое обещание — вы и ваша дочь — оставаться дома, пока не получите через меня разрешение покинуть дом, я воздержусь от всех дальнейших действий в настоящее время».

«Вот, мама, — сказала Барбара, — что может быть разумнее — джентльменнее? Скажите, что вы согласны на его условия».

Миссис Динвидди сделала отрицательный жест платком и топнула ногами, как будто никакая сила на земле не могла вырвать у нее ни малейшей уступки.

«Вот, сэр, она согласна, она согласна, вы видите», — сказала Барбара.

«Ум — ум — ум!» — взвизгнула миссис Динвидди, качая головой и топая ногами с новой силой.

«Я вижу, — сказал капитан Пенроуз; — и мне не нужно спрашивать, согласны ли вы также, мисс Динвидди».

«Я согласна, сэр; и благодарю вас за ваше внимание», — сказала Барбара.

«Я не — не — не согласна!» — бушевала пожилая леди, дрожа всем телом, как развевающаяся лента.

Странно, что капитан Пенроуз не услышал этого восклицания, громкого и выразительного, каким оно было; но он просто поклонился и покинул комнату, сопровождаемый Динвидди, Неро и сержантом МакФьюзом.

Как только военные покинули дом, прозвенел обеденный колокол. Мадам отказалась появиться. Барбара спустилась и председательствовала. Мальчики на улице выкрикивали новости о взятии Саванны Шерманом.

«Хорошо для Шермана! — сказал Динвидди. — Я чертовски рад этому».

Маленькая Барбара посмотрела вверх с изумлением. Она любила отца, но никогда раньше не слышала из его уст решительного выражения симпатии к лояльному делу. Правда, последние шесть месяцев он мало говорил с обеих сторон; но, из-за отсутствия каких-либо споров между ним и ее матерью, Барбара полагала, что их политические взгляды гармоничны.

Она не ответила на замечание отца, но продолжала в своей маленькой головке размышлять столько, что у нее пропал аппетит к десерту. Миссис Динвидди вошла до того, как стол был убран. Затем раздался звонок в дверь. Это был почтальон. Неро принес письмо. Динвидди посмотрел на адрес.

«Это письмо для Энджи, — сказал он. — Почерк похож на почерк Калпеппера».

Энджи, или Анджелина, была старой черной кухаркой, одной из немногих выживших представительниц исчезнувшей славы старого поместья Калпепперов. Она проявляла живой интерес к курсу Мэриленда на свободу; и когда, наконец, этот благородный Содружество сбросил последние оковы со своих конечностей и растоптал их под ногами, Энджи была самой громкой среди цветных людей со своими «Аллилуйя». Она больше не была рабыней, слава Господу! Будущее справедливости, самоуважения, свободы теперь занималось над ее угнетенной расой.

Поскольку Энджи не умела читать, Барбара была должным образом уполномочена открывать все ее письма. Она сделала это по этому случаю, прочитала, побледнела и воскликнула: —

«Ужасно! О, негодяй!»

«Что случилось?» — спросил ее отец.

Письмо было от его сына, Калпеппера, к старой семейной служанке и было написано такими словами: —

«Дорогая Энджи, — у меня очень неприятные новости для тебя. Твой сын Тони был застрелен своим хозяином, полковником Пеграмом, за отказ сражаться против янки и попытку бежать. Тони был во многом виноват. Он был хорошим мальчиком, пока какие-то проклятые аболиционисты не вбили ему в голову, что янки-отбросы сражаются за дело черного человека; тогда как, как ты хорошо знаешь, Энджи, истинные друзья черного человека — это те, кто намерен сохранить его в том состоянии рабства, для которого Господь явно его предназначил. Но Тони вбил себе в голову эту глупую идею аболиционистов и однажды прямо сказал полковнику, что не будет стрелять из ружья в янки, чтобы спасти свою собственную жизнь; после чего полковник очень правильно приказал его выпороть, и довольно сильно. На следующий день Тони поймали при попытке бежать к линиям янки. Его привели к полковнику, который сказал ему, что ради тебя, Энджи, он простит его, если тот поклянется на Библии больше так не делать. Тони отказался клясться, начал бредить о своих правах и, наконец, заявил, что он свободен, сначала по закону Божьему, затем по законам Соединенных Штатов и, наконец, по законам Мэриленда. Рядом были другие негры, рабы офицеров, слушавшие всю эту злую чушь, и Пеграм почувствовал важность того, чтобы создать пример; поэтому он вытащил свой револьвер и выстрелил Тони прямо в сердце. Как он мог поступить иначе, Энджи? Ты не должна винить полковника. Мы все чувствовали, что он не мог поступить иначе. Я видел Тони через минуту после того, как в него выстрелили. Он умер легко. Я опустошил его карманы. В них не было ничего, кроме твоей фотографии, Энджи, напечатанной прокламации жалкого янки-тирана Эйба Линкольна и носового платка с напечатанным американским флагом. Мне очень жаль, что так вышло; но ты должна искать утешения в религии и молиться, чтобы твоему бедному заблудшему мальчику простили его неверность и плохое поведение. С любовью,

«Калпеппер».

Это письмо было прочитано вслух — не Барбарой и не ее отцом, а миссис Динвидди, которая воскликнула, закончив его: —

«Вот результат твоих янки-учений, мистер Динвидди! Не было мальчика лучше Тони во всем Мэриленде, пока аболиционисты не добрались до него. Пеграм поступил с ним как раз правильно — точно так же, как поступила бы я».

Динвидди встал, бледный, дрожащий, все его черты лица исказились. Барбара закрыла лицо руками и застонала. Никогда раньше она не видела такого выражения на лице отца. Повернувшись к жене, он сказал хриплым голосом, который с большим усилием, казалось, сделал слышимым: —

«Пеграм был убийцей; и вы, мадам, если одобряете его поступок, имеете в себе тот материал, из которого делаются убийцы. А теперь слушайте меня — вы и мисс Барбара здесь. Здесь я отрекаюсь от рабства и от каждого мужчины, женщины или ребенка, кто помогает словом или делом поддерживать такое дьявольство, о котором вы только что прочитали. Достаточно долго, мадам, я позволял своей совести быть одураченной, обманутой и ослепленной вашей властной волей и абсурдной семейной гордостью. С этим покончено. В этот день я жертвую десять тысяч долларов на помощь освобожденным рабам Джорджии, сделанным свободными Шерманом. Произнесите хоть один слог против этого, и, да поможет мне Бог, я сделаю это двадцатью тысячами. Далее: если кто-либо из вас, вы или ваша дочь, осмелится после этого предупреждения поднять иглу в пользу этого восстания — если я услышу, что кто-либо из вас причастен к контрабанде почты мятежников или оказывает помощь любого рода эмиссарам мятежников — в тот же момент я передам вас регулярным властям и отрекусь от вас навсегда. Вы знаете, что я человек немногословных угроз; но вы также знаете, что то, что я говорю, я имею в виду».

Динвидди подождал целую минуту ответа на этот беспрецедентный взрыв, а затем покинул комнату с видом достоинства, которого ни Барбара, ни ее мать никогда раньше не видели.

Мать первой нарушила молчание. Она начала с истерического смеха, а затем сказала: —

«Если он думает вовлечь меня в свою трусливую измену Югу, он обнаружит, что ошибается. Не выгляди такой бледной и испуганной, глупая девчонка! Иди и надень свои вещи для Пчелы».

«Пчела» была обществом модных дам с ярко выраженной нелояльностью, которые собирались раз в неделю, чтобы шить одежду для офицеров-мятежников.

«Я больше не пойду на Пчелу, мама, — сказала Барбара; — к тому же, я дала обещание оставаться в доме, пока не получу разрешение покинуть его».

«И ты осмеливаешься ставить приказы своего отца выше моих, ты самонадеянная девчонка? Ты тоже собираешься предать дело Юга?»

Ответ Барбары был прерван входом старой Энджи. Сцена, которая только что произошла, была верно передана памяти слушающего и наблюдательного Неро, который сообщил обо всем главной заинтересованной стороне.

Миссис Динвидди немного съежилась, встретив взгляд Энджи; но Барбара встала, обняла верное старое существо за шею и, разрыдавшись, воскликнула: —

«О, Энджи! Это был поступок дьявола! Я ненавижу его за это!»

«Следи за тем, что говоришь, Барбара!» — сказала миссис Динвидди.

Барбара убрала руки и, сложив их, посмотрела матери прямо в лицо и сказала: —

«Мой отец не слишком сурово отозвался об этом. Это было гнусное и трусливое убийство».

«О!» — вскричала миссис Динвидди, снова угрожая впасть в истерику.

«Моя дорогая, дорогая Энджи, — сказала Барбара, ее слезы лились с новой силой, — пойдем ко мне в комнату, и я прочитаю тебе твое письмо».

С лицом без слез и непреклонным, Энджи позволила увести себя из обеденного зала наверх, в комнату Барбары. Они оставались там пару часов, не обращая внимания на все призывы выйти.

II.

В семнадцать лет процесс обращения к новым взглядам обычно протекает стремительно. Барбара почти всю ночь пролежала без сна, размышляя, молясь и плача. К внезапной ненависти к Пеграму примешивалось личное соображение: он знал, что Тони был сыном её любимой Энджи — подруги её детства.

«Если бы во мне была хоть искра истинного уважения, — думала Барбара, — он не стал бы стрелять в сына Энджи, даже чтобы спасти всю Южную Конфедерацию. Пеграм — жестокий негодяй, и рабство сделало его таким».

Энджи помогала процессу обращения своими страданиями и торжественными увещеваниями. Старуха набралась доводов, как моральных, так и экономических, достаточных, чтобы поставить в тупик даже самого мистера Александра Г. Стивенса, философского апостола того нового учения, чьё божество было порождено хлопкоочистительной машиной и зачато дьяволом Алчностью.

Барбара встала и позавтракала поздно. В одиннадцать часов у неё был урок музыки. Оставим её на несколько минут и перенесёмся в другую часть города, где в одном из кабинетов канцелярии военного коменданта просматривали почту мятежников. Вошёл капитан Пенроуз, и детектив Уилкинс передал ему только что вскрытое письмо. Оно было адресовано полковнику Пеграму и подписано миссис Дэниел Динвидди. Мы позволим себе процитировать его часть.

«Я знаю, мой дорогой Чарли, что ты был вынужден значительно истощить свои финансовые ресурсы ради великого дела независимости Юга, и я не удивлена, что ты оказался в столь стеснённом положении. В прошлый раз я отправила тебе пятьсот долларов гринбеками — это сбережения Барбары и мои. Надеюсь отправить столько же со следующей почтой. С сожалением должна сказать, что последние полгода мой муж наотрез отказывается давать мне хоть цент на то, что он называет нелояльными целями. Поэтому мне приходится проявлять некоторую изворотливость, чтобы добыть деньги. Всё, что он даёт нам на платья и благотворительность, откладывается для тебя; кроме того, мне удаётся завышать счета нашего бакалейщика и мясника вдвое против настоящих, и таким образом я пополняю наши накопления. Унизительно прибегать к таким уловкам, но когда я думаю, ради чего всё это, я чувствую себя полностью оправданной. Доход мистера Динвидди за последние два года был огромен. Его облагают налогом с суммы свыше миллиона. Значительная часть этих денег, мой дорогой Чарли, станет твоей, как только ты сменишь титул друга на более близкий — зятя. Ты жалуешься, что Барбара не дала согласия на помолвку при вашей последней встрече. Её отказ был лишь проявлением девичьей кокетливости и означал лишь: "Я хочу, чтобы меня завоевали, но не слишком легко". Она ни с кем не встречается, и я внимательно слежу за ней, ибо полна решимости сделать всё, чтобы твои интересы были защищены так же хорошо, как если бы ты был здесь лично».

Как только капитан Пенроуз закончил читать письмо, вошёл мистер Динвидди, и документ передали ему для ознакомления. Достойный купец быстро пробежал его глазами, и суровая улыбка озарила его лицо. «Посмотрим, мадам», — сказал он, складывая письмо и передавая его детективу Уилкинсу для подшивки в дело. Затем, повернувшись к капитану, он заметил:

«Вы из штата Мэн, полагаю, капитан Пенроуз?»

«Да, мистер Динвидди, — из самой глубинки Янкиленда».

«Что ж, капитан, сегодня утром я видел одного вашего отца друга, который просил передать вам, что он пробудет в городе день или два и надеется увидеться с вами перед отъездом».

«О ком вы говорите?»

«О мистере Кэлвине Карвере из Монреаля».

«О да, я часто слышал, как отец отзывался о нём как об одном из лучших людей на свете».

«Человек, капитан Пенроуз, о котором можно с полным правом сказать: "Его слово твёрже его подписи". Я никогда не знал, чтобы он преувеличивал факты, а для делового человека это много значит. Я не видел его с самого дня своей свадьбы».

«Я при первой же возможности навещу его, мистер Динвидди».

«Он рассказал мне, капитан, о вашем доблестном поведении на днях под Нэшвиллом, во время атаки Худа. Он сказал, что я должен не давать покоя Стэнтону, пока он не присвоит вам звание полковника».

«Всему своё время, мистер Динвидди. Есть сотни храбрых парней, у которых больше прав на это. А теперь, сэр, позвольте сказать, что я проконсультировался с военным комендантом, и мой служебный долг требует, чтобы я навестил вашу жену и дочь и уведомил их, что они вольны ехать, куда пожелают».

Капитан мог бы добавить, если бы счёл это благоразумным, что полицейские власти пришли к выводу, что они скорее узнают секреты мятежников, позволив мадам свободно передвигаться, чем держа её взаперти.

Динвидди нервно вертел в руках ключ от часов. Ему пришла в голову идея — блестящая, восхитительная идея, — идея, которая, будучи успешно воплощена в жизнь, позволит ему триумфально отомстить жене за уловки, раскрытые в только что прочитанном письме.

«Капитан, — сказал он, — если вы собираетесь к нам домой, не будете ли вы против того, чтобы передать письмо моей дочери?»

«Я с удовольствием это сделаю», — ответил капитан; но в его ответе было бы больше теплоты, если бы не некоторые холодные сомнения относительно того, занято ли сердце Барбары.

Мистер Динвидди сел за стол и написал следующие строки:

«Барбара, капитан Артур Пенроуз из штата Мэн посетит тебя во исполнение своего вчерашнего обещания. Если у тебя есть хоть какое-то уважение к твоему бедному, измученному отцу, если ты хочешь спасти меня от глубочайшего, ужаснейшего унижения, приложи все силы, чтобы расположить к себе капитана Пенроуза и задержать его, пока я не вернусь домой и не сменю тебя. Я всё объясню тебе позже. Моё душевное спокойствие во многом зависит от того, сможешь ли ты это сделать. Убеди его зайти снова. В спешке, твой отец».

Капитан принял это послание, поклонился и направился в сторону дома Динвидди.

Дверь открыл Неро.

«Миссис Динвидди дома?»

«Нет, кэп, но мисс Барбара дома», — сказал заговорщически настроенный Неро ободряющим тоном.

Следует заметить, что мадам отправилась наносить визиты нескольким ведущим дамам-симпатизанткам; но она не заметила, что, куда бы она ни шла, за ней следовал маленький человек в чёрном с большой почтальонской сумкой в руках, делая вид, что занят разноской писем.

Капитан Пенроуз передал свою визитную карточку вместе с посланием, которое ему было поручено доставить. Неро вернулся через минуту и проводил его в гостиную, с избыточной любезностью заверяя, что мисс Барбара сейчас спустится. С глубоким волнением молодая леди прочитала записку отца. Что могло случиться?

Она посмотрела в зеркало, зачесала назад свои густые льняные волосы, чтобы открыть светлые виски в самой модной на тот момент манере, взяла маленькую чайную розу из серебряной вазы на комоде и затем, с бьющимся сердцем, спустилась по широкой низкой лестнице в гостиную.

Капитан Пенроуз рассматривал изысканную картину с изображением айсберга, висевшую на стене над пианино. Он повернулся к Барбаре, серьёзно поклонился и сказал:

«Я пришёл лишь для того, чтобы сказать, мисс Динвидди, что ваши передвижения больше не ограничены. Вы вольны ехать, куда пожелаете. Ваша мать, как я узнал, уже воспользовалась этим разрешением для себя. Можете передать ей, что в её случае запрет также снят. Желаю вам доброго утра».

Он поклонился и почти дошёл до двери, прежде чем Барбара смогла достаточно овладеть собой, чтобы сказать:

«Сэр, капитан Пенроуз, умоляю вас, не уходите так внезапно. Прошу, присядьте».

Капитан, будучи архилицемером, посмотрел на часы, как будто был сильно ограничен во времени, и ответил:

«Мои служебные обязанности, мисс Динвидди, настолько неотложны, настолько...»

«Но мне нужно сказать вам нечто важное», — произнесла Барбара, доведённая до отчаяния.

«В самом деле? Тогда я к вашим услугам».

Барбара указала на кресло, но капитан пододвинул его к ней, а сам придвинул пуфик. Как только леди села, он тоже сел.

Наступила пауза, довольно долгая.

«Теперь, мисс Динвидди, я буду рад выслушать ваше сообщение».

«Гм! Я заметила, сэр, когда вошла, что вы смотрели на вон ту картину».

«Да, разве она не восхитительна? Вижу, это бостонский художник, Кёртис».

«Действительно! Эту картину мой отец купил только на прошлой неделе. Её порекомендовал ему мистер Карвер, ибо отец не претендует на роль знатока. Вы считаете её хорошей?»

«Хорошей? Она изысканна! Посмотрите на атмосферу над этой водой. В жаркий день можно почувствовать, как от неё исходит прохлада. Туманная свежесть, сходящая с неё и освещённая весёлым солнечным светом, — это сама природа. Она уносит меня — далеко-далеко — снова на побережье Лабрадора, где я провёл летний месяц в юности. Но, мисс Динвидди, как же так вышло, что вы снизошли в такие времена до того, чтобы покровительствовать художнику-янки? Когда придёт полковник Пеграм, вам придётся снять эту картину и спрятать её».

Барбара вздрогнула и покраснела.

«Что вам известно, сэр, о полковнике Пеграме?»

«Ничего, кроме того, что он удачливый человек, если только молва не лжёт о нём».

«Если вы имеете в виду, сэр, тот глупый слух обо мне, который ходил прошлой зимой, спешу заверить вас, что в нём нет ни слова правды».

«Возможно, не сейчас».

«Этого не будет никогда!» — воскликнула Барбара, вскакивая и начиная мерить комнату шагами.

«Прошу прощения, — сказал капитан, также поднимаясь, — прошу прощения, если я был дерзок при столь коротком знакомстве».

Он взял шляпу в руку и направился к двери.

«Чёрт возьми этого парня! Неужели он не может спокойно посидеть здесь пять минут?» — подумала Барбара. Она уронила розу, которую держала в руках. Капитан поднял её и предложил ей.

«Оставьте её себе, сэр, если считаете, что она того стоит», — сказала Барбара, доведённая до этой невольной неловкости смутными опасениями, вызванными письмом отца.

«Благодарю», — ответил капитан, настолько застигнутый врасплох, что забыл о своих военных лаврах и выдал своё смущение румянцем.

Барбара сочла это очень милым признаком; и когда капитан своей единственной нераненной рукой попытался довольно неуклюже приколоть цветок к петлице жилета, она подошла со словами: «Позвольте мне помочь вам», — и, вынув из своего платья булавку, аккуратно приколола розу как можно ближе к бьющемуся сердцу солдата, попавшего в переплёт. Увы! Если бы его мысли были облечены в слова, он бы пробормотал: «Слушай, капитан, боюсь, ты ведёшь себя как полный простак. Соберись, парень!»

«Вот! Уверена, это очень идёт», — игриво заметила Барбара.

«Видите, как удобно иметь две руки, — ответил капитан. — А то, что у вас две руки, мисс Динвидди, напоминает мне, что ваше пианино стоит открытым, обнажив свои клавиши, словно улыбаясь и желая сказать: "Приди, поиграй на мне"».

«Какая удачная мысль! — подумала Барбара. — Теперь он у меня в руках, и я его не отпущу. Он получит своё сполна. Интересно, когда придёт папа? Вы любите музыку, капитан Пенроуз?»

«Да, я был исполнителем, пока не получил ранение».

«Но ваш голос не ранен. Вы поёте?»

«Немного, но я вышел из практики».

«Неважно. Давайте! Вот маршевая пьеса, подходящая для нынешних времён: "Греции мы вручаем наши сверкающие клинки"».

Это была одна из любимых песен капитана; и когда два голоса, звучные и пронзительные, слились в припеве в идеальном согласии, певцы подумали, что никогда раньше не пели так хорошо, и каждый приписал это отличному чувству ритма другого. Неро и ещё один человек слушали у щели в двустворчатых дверях: Неро, который был музыкален, изображал бурный восторг и метался так, что сделал бы себе состояние в качестве исполнителя негритянских песен.

Затем последовали другие песни; и когда капитан спел «Энни Лори» con espressione, аккомпанируя себе на пианино одной рукой, Барбара воскликнула с искренним порывом подлинного восхищения:

«О, но вы спели это великолепно!»

Она совсем забыла о своём беспокойстве по поводу возвращения отца.

Затем они говорили о популярных композиторах; от музыки их разговор перешёл к литературе, а от литературы капитан рискнул ступить на опасную почву политики.

«Вы неисправимая мятежница?» — спросил он.

Барбара опустила глаза. Она боялась, что любое признание в изменении своих взглядов покажется слишком похожим на неискренность.

«Теперь я собираюсь прочитать вам лекцию, — продолжил он. — Разве вы не радуетесь, что Мэриленд — свободный штат? Что больше на этой земле ни один человек не имеет власти грабить ближнего своего и застрелить его, если тот поднимет руку в знак протеста против жестокого угнетения? Разве ваше великодушное сердце не говорит вам, что система, при которой организована такая несправедливость, порочна, нехристианская, дьявольская? Разве мы не избавились от этого проклятия?»

Барбара подняла глаза и ответила сердечным, решительным: «Да».

«Но, — добавила она, — моё обращение произошло недавно. И как вы думаете, кто меня обратил?»

«Не могу себе представить».

В этот момент распахнулась дверь и вошёл мистер Динвидди. Этот вероломный человек подслушивал. Капитан Пенроуз виновато взглянул на часы и с ужасом обнаружил, что два часа пролетели незаметно.

«Я задержался, как видите, мистер Динвидди, — сказал он, — но вина лежит на вашей дочери. Теперь я откланяюсь».

«Мы будем рады видеть вас снова», — сказала Барбара, кивком отвечая на знак отца.

«Да, капитан Пенроуз, — сказал Динвидди, — надеюсь, вы не прервёте наше знакомство, несмотря на обстоятельства, при которых оно состоялось».

«Я буду считать любые обстоятельства счастливыми, — ответил капитан, — которые подарили мне столь приятный визит», — и, поклонившись, он вышел из комнаты, а Барбара позвонила Неро, чтобы тот открыл входную дверь.

«Спасён! Спасён!» — воскликнул Динвидди, опускаясь в кресло и закрывая лицо платком.

«Спасён? Как спасён?» — спросила встревоженная Барбара.

«Но нет, — воскликнул Динвидди, вскакивая с очень трагическим выражением лица. — Возможно, это была лишь мимолётная си-си-сила, которую ты проявила над ним. Барбара, если вы встретитесь снова, пусти в ход все свои чары, чтобы, чтобы, чтобы связать его, как заклятием, чтобы он хранил мой роковой секрет».

«Какой секрет, отец?»

«Тсс-сс-сс!» — сказал Динвидди, на цыпочках подходя к одной двери, затем к другой, а потом с осторожным видом заглядывая под диван. Он поманил дочь. Она подошла ближе. Он снова тревожно оглядел комнату, а затем прошептал ей на ухо хриплым, низким голосом: «Ты узнаешь всё в своё время».

Маленькая Барбара глубоко вздохнула и решила, что не по её вине капитан не будет очарован. В этот момент раздался звонок в дверь; и вошла миссис Динвидди после важного совещания с избранным кругом модных дам, которые всё ещё с патетическим упорством цеплялись за угасающую судьбу рабства и сецессии.

III.

В течение двух недель дела, казалось, шли как по маслу. Динвидди, как он полагал, сумел сделать так, чтобы молодые люди неоднократно встречались без ведома его жены, которая не подозревала, что происходит; и когда капитан Пенроуз зашёл к нему в контору и спросил, может ли он ухаживать за Барбарой, Динвидди развернулся на своём стуле, спрыгнул вниз и сердечно обнял молодого солдата.

«Конечно, мой дорогой мальчик! Завоюй её. Ты ей нравишься. Ты мне нравишься. Ты всем нравишься. Действуй».

«Считаю своим долгом сообщить вам, сэр, — сказал капитан, — что мой доход составляет всего двенадцать сотен в год; но...»

«Тьфу! Какое мне дело до твоего дохода? Вот! Иди и договорись с Барбарой. Думаю, ты застанешь её одну. Миссис Динвидди последнюю неделю была занята, как... как... не будем говорить кто... в штормовую погоду. Помни: "Смелым сопутствует удача". Я вынужден уехать в Филадельфию сегодня днём. Прощай».

В восторге капитан выскочил из конторы, взял экипаж и поехал к Динвидди.

«Да, мисс Барбара дома. Поднимайтесь, капитан».

«Что может быть благоприятнее? Поэты не всегда правы. Разве моя любовь — не истинная любовь, и разве она не течёт гладко?»

Подожди немного, мой капитан! Возможно, Шекспир был не так уж неправ в конце концов.

Глаза Барбары ясно выражали её удовольствие от встречи. Рядом с гостиной был маленький будуар, наполненный солнечным светом и цветами. Туда она его и повела. Они сели на одну из тех уютных конструкций для tête-à-tête, выполненных в форме заглавной буквы S. Аромат весны наполнял комнату из открытой двери оранжереи, а канарейка поблизости распевалась для песни.

«Барбара, ты знаешь, что мы знакомы уже целых две недели?»

Она вопросительно посмотрела на него, ибо это был уже третий раз, когда он назвал её по имени. Он продолжил:

«Барбара, у меня был приятный разговор с твоим отцом сегодня утром, и как ты думаешь, что я ему сказал?»